13790

А.И. СОЛОВЬЕВ ПОЛИТОЛОГИЯ, ПОЛИТИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ, ПОЛИТИЧЕСКИЕ ТЕХНОЛОГИИ

Книга

Политология и государственное регулирование

А.И. СОЛОВЬЕВ политология ПОЛИТИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ ПОЛИТИЧЕСКИЕ ТЕХНОЛОГИИ В данном издании освещаются важнейшие проблемы политической науки традиционно включаемые в фундаментальные курсы зарубежных и отечественных университетов. Наряду с этим в книге раскрывают...

Русский

2013-06-06

3.41 MB

27 чел.

А.И.СОЛОВЬЕВ

политология

ПОЛИТИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ 

ПОЛИТИЧЕСКИЕ ТЕХНОЛОГИИ

В данном издании освещаются важнейшие проблемы политической науки, традиционно включаемые в фундаментальные курсы зарубежных и отечественных университетов. Наряду с этим в книге раскрываются основные технологии, используемые при проведении выборов организации информационных кампаний и обеспечении других задач в реальном политическом процессе

Для студентов высших учебных заведений.

УДК 32.001 

ББК 66.0

© «Аспект Пресс», 2000

ISBN 5 – 7567 – 0133 – 8

CОДЕРЖАНИЕ


ВВЕДЕНИЕ

С незапамятных времен политика была и остается важнейшим источником и механизмом организации совместной жизни людей, мощным орудием целенаправленных преобразований как в отдельных странах, так и жизни человеческого сообщества в целом. Вместе с тем она и поныне является едва ли не самым таинственным и многоликим явлением, многие парадоксы и противоречия которого человек так и не смог расколдовать за многие тысячелетия своей истории.

Еще древнегреческие мыслители говорили об «обреченности» человека жить в политическом пространстве. В справедливости этих мыслей приходится убеждаться и сегодня, поскольку в современном мире ни один из живущих на земле людей не может прямо или косвенно не включаться в сложные и противоречивые процессы перераспределения общественных ресурсов или изменения социального положения различных слоев населения, совершаемые государственной властью. Но, по-своему регулируя социальные процессы, политика демонстрирует обществу не только свой гуманизм, облик власти, заботящейся о своих гражданах и судьбах отечества. Нередко она предстает и как весьма жесткий механизм борения и конкуренции людей за жизненные ресурсы, не брезгующий при этом ни принуждением, ни насилием.

Люди всегда пытались рассекретить историческое движение политики, разобраться в ее хитросплетениях и противоречиях, изучить законы ее развития и на этой основе понять собственные возможности управления этой социальной материей. Пройдя долгий путь развития, наука накопила множество бесценных наблюдений, открыла важнейшие зависимости в сфере формирования государственной власти. Этот корпус научных знаний, бесценный опыт человечества, запечатленный в учениях и доктринах, не раз становился основой множества социальных и политических преобразований.

Современная политическая наука – вечно развивающееся знание, процесс бесконечного обновления и уточнения тех представлений, которые человек обрел, изучая мир власти. Здесь нет заскорузлых истин, справедливых для всех времен и народов, сконструированных раз и навсегда, отныне и до веку. Политология – это сложный и подвижный корпус представлений, где накопленный опыт переплетается с поисковым и опережающим знанием, выводами экспериментального характера. В ней постоянно сосуществуют множественные подходы, с разных сторон описывающие политическую динамику. Пытаясь глубже высветить ее закономерности, наука постоянно обновляет теоретические образы власти, способы объяснения поведения людей в сфере распределения государственных ресурсов и полномочий. От описания жизни царей, правителей, героев и иных лиц, многие века находившихся на авансцене политической жизни, политическая мысль постепенно сосредоточилась на изучении поведения групповых субъектов, норм и институтов власти, своеобразии политических культур, психологических настроений и поведения людей. Благодаря усложнению своего научного инструментария, эта отрасль научного знания стала столь же сложной и одновременно такой же подвижной, как и сама политика.

Но постоянное обновление корпуса научных знаний – не самоцель политологии. Без научных представлений о политическом мире и сам человек не может не только приспособиться к жизни в сложноорганизованном мире, но и лучше понять свои гражданские права и свободы, осознать свою ответственность перед государством, увидеть возможности использования силы государственной власти для реализации собственных интересов, умножения и обогащения потребностей. Поэтому политическую науку мы вправе рассматривать и как необходимое условие политической социализации личности, средство ее включения в сложный мир властных отношений.

Не случайно в развитых демократических странах политическая наука давно стала не просто органической частью научного знания как такового, но и неотъемлемым элементом организации всей духовной жизни общества. Она является не только авторитетной научной дисциплиной, которая читается практически во всех сколько-нибудь крупных университетах, но и мощным орудием формирования гражданского общества.

В России политическая мысль долгое время развивалась, как и в остальном мире. В XIX – начале XX в. многие имена российских ученых стояли вровень с выдающимися умами того времени. Но советская власть надолго устранила политическую власть из предметной области научного знания. Идеологемы, социальные миражи коммунизма, обелявшие диктатуру большевиков и корыстных правителей, заняли это место. И сегодня еще немало тех, кто желает под видом реформ лишить людей и особенно молодежь возможности систематически изучать законы обустройства власти в современном обществе, разбираться в механизмах принятия решений, больше узнавать о своих гражданских правах и средствах их обеспечения.

Сегодня российская политология интенсивно развивается, преодолевает традиции, унаследованные ею от тоталитарного прошлого, органично включается в мировую науку. Уточняется ее предмет, отношения с философией, социологией, юриспруденцией, другими гуманитарными науками. Политическая наука и учебная дисциплина неуклонно сближаются, кристаллизуя в своих выводах самые ценные и значимые выводы и наблюдения.

Данный учебник ориентирован на студентов университетов и других высших учебных заведений. В нем автор использовал наиболее распространенные идеи и подходы, употребляемые при построении учебных курсов в западных университетах, а также в МГУ им. М. В. Ломоносова. В подготовке книги принял участие ряд специалистов, работающих в разных областях политической науки. Так, гл. 25 написана кандидатом философских наук Г. В. Пушкаревой, а § 2 гл. 21 и § 3 гл. 24 кандидатом политических наук С. Г. Туронком.

Автор выражает благодарность коллегам с кафедры политической социологии Института государственного управления МГУ им. М. В. Ломоносова. Автор благодарен также профессорам А. Ю. Мельвилю и В. И. Коваленко за ценные замечания, высказанные при обсуждении данной работы.

РАЗДЕЛ 1. ТЕОРЕТИКО-МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ПОЛИТИЧЕСКОЙ НАУКИ 

Глава  1. ОБЪЕКТ И ПРЕДМЕТ ПОЛИТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ

1. Процесс формирования политической науки

Структура политического  знания.    

Люди издавна интересовались политикой, не одно тысячелетие постигая устройство государства и партий, поведение правителей и масс, проведение выборов и многие другие аспекты и проявления этого сложнейшего общественного феномена. Даже в трудах древних китайцев, индийцев и греков, отдаленных от нас более чем 2,5 тыс. лет, можно найти рассуждения о проблемах, сходных по существу с теми, которые занимают умы наших современников: о способах организации публичной власти, условиях достижения общественной стабильности, признаках совершенного способа правления, поведении ответственных управляющих и т.д.

Однако в зависимости от уровня развития общества, характера собственных потребностей, а также уровня развития знаний люди отображали политический мир с разной степенью глубины и в разных формах, в частности в форме мифов, идеологий, религиозных и научных воззрений. Многовековая история человечества выкристаллизовала три основных способа (формы) постижения человеком мира политики.

На обыденном уровне познания рядовой гражданин, «человек с улицы» создает тот первичный, фоновый облик политики, который позволяет ему приспосабливаться к политически организованному сообществу, находить совместимые с собственными целями способы взаимоотношения с властью и государством. Формирующийся на этом уровне сознания образ политики по существу есть результат ее фактографического созерцания, не претендующего на какое-либо специализированное отношение к ней или использование приемов отражения, выходящих за рамки обычных наблюдений за действительностью. Обыденное сознание рисует «естественную» картину политики на основе индивидуального эмпирического опыта и традиционно сложившихся идей, обычаев, стереотипов.

По сути такой тип политического созерцания представляет собой разновидность не логического, а интуитивно-образного мышления, в котором преобладают чувства и эмоции, выраженные в разного рода символах, ассоциациях, метафорах и других простейших способах выражения человеческой мысли. Наряду с рациональными оценками здесь в достатке присутствуют и различные неотрефлексированные, иррациональные представления. Именно этот тип мышления порождает всевозможные мифы, утопии, вероучения и иные аналогичные формы мысли о политике.

Что касается смысла такого суммативного образа политики, то он чаще всего связывается с явлениями власти, государства, руководства, управления, какой-то целенаправленной активности. Нередко люди привносят в этот образ и оттенки определенной хитрости, коварства, нечистоплотности. Такой образ «политического» объясняется в значительной степени тем, что в его основе лежит восприятие человеком отдельного фрагмента политики, с которым он непосредственно сталкивается и который к тому же вполне устраивает его как отражение внешних черт политического взаимодействия людей.

Высшая форма специализированного отражения политики научно-теоретическая. Специфика научно-теоретического познания, отображения мира политики состоит в рационально-критическом осмыслении политической действительности и создании такой картины политики, которая описывала бы и объясняла данное явление в целом. По сути – это форма абстрактного мышления, с помощью которой человек выстраивает в своем сознании представления о внешних и внутренних связях политики на основе обобщения и систематизации не индивидуального, а интергруппового и универсального опыта.

Наука призвана давать целостную и достоверную систему представлений о политике. Основным внутренним механизмом выработки ею таких представлений является теоретическое познание, стремящееся схематически отобразить источники и формы развития политической жизни человека и общества. Как внутренняя форма науки теория стремится прежде всего построить определенную логическую (описательную, нормативную, типологическую, прогностическую и т.д.) модель политики, увязывающую ее основные параметры с представлениями об обществе и мире в целом.

Придавая значения терминам, используемым для моделирования политики как объекта исследования, научно-теоретическое знание формирует собственный аналитический инструментарий. В этом смысле используемые категории и понятия выступают результатами своеобразного обобщения различных фактов, взятых из различных картин политического мира. Учитывая, что теория может создавать бесконечное количество трактовок политики, понятия всегда обладают определенной конвенциональностью, предполагающей согласие ученых на их использование в конкретном значении и смысле. Именно поэтому известный американский ученый Дж. Ганнел считает, что «все политическое относится к сфере конвенции».*

*Gannel J. In Search of the Political Object Beyond Methodology and Transcendentalism//Ed. byJ. Nelson. N.Y., 1983. P. 43.

Благодаря своим неограниченным способностям формировать, интеллектуальные картины политики, теория может даже отрываться и «отлетать» от действительности, превращаться в способ ее беспредметной идеализации, создания метафизических, умозрительных образов, которые не объясняют, а маркируют политику знаком оригинального подхода того или иного ученого. Политическая теория способна превратиться в «вербальный произвол» исследователя (И. Хеттих), утратив какую-либо смысловую связь с реальностью. Так что усложнение схем политического анализа не всегда ведет к усилению эвристических свойств научных концепций.

Механизмом, препятствующим такой альтернативе, выступает процедура научной верификации (соотнесения теоретических оценок с практикой). Упрощенно ситуацию можно представить так: теория разнообразит представления о политике, наука придает ее схемам убедительность и достоверность, отсекая те теоретические риск-рефлексии, в которых гипотетическое знание превалирует над здравым смыслом и доказательствами правомерности данной трактовки политических процессов.

Третьей специфической формой отображения политики является технологическое отражение. В определенном смысле оно служит качественной разновидностью научного сознания, формирующейся для решения конкретной политической задачи и представляющей науку как особое «искусство», «ремесло», «мастерство». Это существенно влияет на методы формирования и развития такого рода знаний, способы их организации и формы воплощения (подробнее об этом см. разд. 2).

Общее и особенное в развитии научно-теоретического знания

Все три названные формы отображении политики имеют общие и отличительные черты. Так, все они зависят от развития самой политической сферы, обладают определенными возможностями взаимодействовать с обществом и друг с другом. Например, научные выводы влияют на обыденные представления о политике, способствуя рационализации и повышению массовых стандартов оценивания политической жизни, обогащению повседневного языка и т.д. С другой стороны, и наука подвергается «агрессии» со стороны обыденности, которая проникает в политический анализ за счет расхожих и банальных суждений о тех или иных явлениях, морализаторских оценок и т.д.

Научные и обыденные представления обладают – хотя и в разной степени – нормативным и оценочным характером. Правда, если у обывателя это проявляется в вынесении им морально-этических оценок тем или иным политическим событиям (номинировании их «хорошими» или «плохими»), то у исследователя нормативным значением обладают ведущие установки его концептуального подхода к политическим явлениям.

Научные, технологические и обыденные воззрения обладают (не вполне одинаковой, но все же однотипной) особенностью: они могут воплощаться в действительности, служить основой для принятия решений, урегулирования конфликтов и т.д. Политика же, формируемая в результате воплощения как обыденных, так и научных воззрений, обретает характер артефакта, т.е. социального явления, принципиально открытого для сознательного построения и переустройства своих институтов, ролей, отношений.

Однако при определенной схожести отдельных элементов указанных способов отображения политики каждый из них создает собственную интеллектуальную сферу. Как заметил Н. Луман, теория представляет собой «самореферентную» систему, способную к «самоограничению» (от других способов отражения) и «самоописыванию». Она не только отражает, но и обладает собственной жизнеспособностью (viability). Поэтому в науке складываются и действуют особый язык, способы коммуникации с внешним миром, формируются собственные ценности, приоритеты и другие атрибуты. В конечном счете все это задает особую логику развития каждой области политического знания.

Так, для научно-теоретического знания она складывается прежде всего под воздействием исторического процесса эволюции политики, усложнения форм организации публичной власти (т.е. развития объекта познания). К факторам, влияющим на ее динамику, непременно относится и развитие способов, средств познавательного процесса, динамика которых зависит и от особенностей познания политических явлений, и от эволюции соответствующих возможностей науки, как таковой, и обществознания в целом. Имеют значение и организационные формы накопления и передачи знаний, свидетельствующие о роли и месте науки как социального института в том или ином обществе. Ведь одно дело, когда политика описывается в условиях диктата властей, гонений на ученых (например, в тоталитарном обществе), а другое, когда познание осуществляется и стимулируется в свободном демократическом обществе. Наконец, принципиальное значение для развития политической науки имеет и характер познающего субъекта, всегда действующего в определенной социальной среде, обладающего собственным мировоззренческим отношением к фактам политики и потому способного изменять как цели, так и способы отражения политических процессов и явлений.

Функции политической науки

Функционирование и развитие политической науки в общественной жизни сочетается с выполнением ею целого ряда определенных функций, связанных не только с познанием политики, но и с реальной практической деятельностью в сфере публичной власти. Это прежде всего дескриптивная функция, предполагающая необходимость всестороннего и полного описания внутренних и внешних связей политических явлений, их характерных признаков. Осуществление данной функции неразрывно связано с изменением и обогащением способов и приемов познания, требования к которым определяются состоянием объекта, потребностями общества в получении достоверных знаний о политических изменениях, наличием профессиональных исполнителей и некоторых других условий.

Политическая наука выполняет и оценочную функцию, предполагающую вынесение суждений о политических объектах (и их свойствах) с точки зрения их приемлемости или неприемлемости для того или иного общественного субъекта. Иначе говоря, политические явления подвергаются со стороны ученых обязательной ценностной оценке, являющейся непременной составляющей научного анализа. И это не «пристрастность», а особенность процедуры познания, проявляющаяся в виде приписывания событиям тех или иных субъективных значений, которое и превращает событие в политический факт. Не случайно ученые, придерживающиеся, к примеру, демократических воззрений, видят в фашистском путче содержание, противоположное тому, которое видят в нем сторонники такого рода действий.

Политическая наука выполняет также сравнительную функцию, предполагающую обязательное сопоставление различных политических явлений (систем власти, режимов правления, типов политической культуры и т.п.), прежде чем будут сформированы выводы и оценки относительно тех или иных явлений, тенденций их развития, типологий, закономерностей и т.д.

Весьма важна и преобразовательная функция политической науки. Она вызвана потребностью общества в формировании таких знаний, которые, будучи включенными в практическую деятельность в сфере власти, смогут снизить издержки государственного управления, способствовать достижению большего соответствия результатов намеченным целям и т.д. Таким образом, политическая наука в той или иной степени связана с практическими преобразованиями в сфере власти, вплетена в целенаправленные действия разнообразных политических сил.

Составной, но весьма специфической частью решения указанной задачи является прогностическая функция политической науки. Она выражает потребность в разработке вероятностного знания, предвосхищающего возможные последствия предпринимаемых действий и пытающегося гипотетически определить изменения, сопутствующие достижению целей. Благодаря реализации данной функции политического знания формируется некий первичный облик политики будущего, способный скорректировать актуальные действия сил, борющихся за власть.

Функция социализации направлена на формирование политического сознания у людей, включающихся в сферу властных отношений. Сопровождая жизнедеятельность индивидов, чью жизнь в той или иной мере затрагивают политические процессы, наука способствует рационализации их политических представлений, повышению уровня их компетентности при выполнении различных ролей в сфере власти, уточнению собственных возможностей при использовании политической власти для защиты своих интересов.

Давая логический перечень основных функций политической науки, мы не касаемся вопроса о реальном весе каждой из них в конкретном государстве и обществе. Скажем, в советские времена сторонники марксизма, исповедующие кредо основателя этого научного направления (а К. Маркс полагал, что задача ученых состоит не в объяснении, а изменении мира), рассматривали в качестве ведущей преобразовательную функцию. В то же время многие консервативно мыслящие ученые, напротив, негативно относятся к преобразовательным свойствам научного знания, отдавая предпочтение его описательным функциям. Таким образом, следует признать, что значение и роль тех или иных функций могут меняться в зависимости от конкретных политических условий, уровня развития научных знаний, чуткости правящей элиты к рекомендациям ученых, приоритетов ведущей группы политических исследователей и ряда других факторов.

Этапы развития научно-теоретического знания        

Исторически политическая наука формировалась в процессе постепенного перехода от способов обыденного восприятия политики к методам ее систематического специализированного изучения и получения на этой основе все более упорядоченных представлений о ней. С самого зарождения политическая наука формировалась как междисциплинарная отрасль знания. Ее становление и развитие тесно переплетались с философскими, этическими, историческими, а впоследствии социологическими и правовыми исследованиями. К изучению политики постоянно привлекались и методы, характерные для естественных наук. В процессе исторического развития она не раз меняла свои наименования (политика, научная политика, политология, политическая наука, political science, science politique и т.д.).

Развиваясь как органическая составная часть гуманитарного знания и в более широком понимании – духовной культуры общества, политическое знание постоянно стремилось к влиянию на механизмы руководства и управления обществом. Сегодня уже невозможно представить себе политическое развитие мирового сообщества без наложивших на него неизгладимый отпечаток идей Н. Макиавелли, Дж. Локка, М. Вебера, И. Бентама и многих других политических мыслителей. Причем судьбы многих государств существенно изменялись под влиянием не только макрополитических концепций (например, марксизма), но и частных технологических теорий типа «разделения властей» и др.

Решающее воздействие на эволюцию научного знания оказало развитие политики как самостоятельной социальной сферы с присущими ей механизмами поддержания интеграции общества, институтами, способами властного общения людей. В конечном счете, именно эта эволюция предопределила превращение совокупности накопленных о политике знаний в самостоятельную академическую дисциплину с собственными предметом и средствами познания. Сегодня она занимает почетное место в системе обществознания.

Американский ученый Р. Даль полагал, что с логической точки зрения становление политической науки прошло три основных этапа: философский (на нем превалировали нормативно-дедуктивные подходы в толковании политической жизни), эмпирический (на этом этапе непосредственный анализ данных превратился в основной источник пополнения знаний и доминирующий способ анализа политических реалий) и этап ревизии эмпирического знания (этап критического переосмысления источников развития теории, обусловивший разнообразие методов исследования). Однако исторически этот процесс занял не одно столетие. Если ретроспективно посмотреть на него, то можно выделить три самых общих этапа эволюции политической науки.

Первые формы специализированного (протонаучного) отображения и осмысления мира политики сформировались 2,5 тыс. лет назад и существовали преимущественно в религиозно-мифологической форме. Их основу составляли идеи о божественном происхождении и организации власти. Позже, примерно в середине I тысячелетия, обнаружилась тенденция к большей рационализации политических представлений, появлению отдельных систематизированных учений. Так, в цивилизациях Древнего Востока доминировали идеи об устройстве отдельных государств, искусстве управления людьми. Например, Конфуций (551-479 до н.э.) разрабатывал учение о «гуманном управлении»; в нем государство трактовалось как средство перевоплощения идеальных семейных отношений и насаждения таким способом в обществе справедливости, любви к людям, благодарности к старшим. Наиболее видные представители древнегреческой мысли Платон (427-347 до н.э.) и Аристотель (384-322 до н.э.) в качестве основного объекта познания рассматривали конкретные государства, формы господства отдельных правителей, наиболее отчетливые проявления публичной власти. Они пытались более целостно и систематично представить себе мир политики. Так, Аристотель, развивая представления об идеальном государстве и политике как высшей форме социального общения, рассматривал политическую форму существования в соотнесении с основами человеческой жизни в целом.

Такие идеи основывались на практическом отождествлении политики и государства, нерасчлененном восприятии государства и общества, предполагая интегрированность организации человеческой жизни и публичной власти. Это оставляло теоретические трактовки политики в русле философии и даже частично естествознания. Однако нарастание рационального описания все усложнявшихся политических явлений привело в XIII в. к созданию на основе схоластики уже специфической политической науки, именуемой то «ars politica», что означает «политическое искусство» (Альберт Великий), то «scientia politica» – «политическая наука» (Аквинат), то «doctrina politica» – «политическое учение» (Л. Гвирини) и даже «sanctissima civilis scientia» – «божественная гражданская наука» (С. Брент). Несмотря на достаточно идеалистическую трактовку политики, она символизировала коренной поворот в сторону формирования специализированных знаний об этой области жизни. Причем данная совокупность представлений стала и непременной составной частью гуманитарного образования того времени.

Новое время (XVI-XIX вв.), положившее начало второму этапу развития политической науки, существенно изменило и формы, и темпы формирования политической теории. Усложнение политической сферы, постепенно выявлявшее зависимость государственной власти от области частной жизни человека, способствовало пониманию ее как определенной социальной сферы со своими специфическими основами и механизмами. Итальянский мыслитель Н. Макиавелли первым совершил этот прорыв, разделив представления о политике и обществе. Введя в научный лексикон термин stato, он трактовал его не как отображение конкретного государства, а как особым образом организованную форму власти. В духе такого подхода Ж. Боден поставил вопрос о разработке методических оснований особой политической науки. Громадный вклад в развитие этой отрасли знания внесли Т. Гоббс, Дж. Локк, Ж. Ж. Руссо, Ш. Монтескье, Д. Милль, И. Бентам, А. Токвиль, К. Маркс и ряд других выдающихся мыслителей, разрабатывавших идеи рационализма, свободы, равенства граждан.

В конце XIX – начале XX в. появилось множество специализированных теорий, посвященных исследованию демократии, систем политического представительства интересов, элит, партий, неформальных, психологических процессов. Эта эпоха дала миру имена А. Бентли, Г. Моски, В. Парето, Р. Михельса, М. Вебера, В. Вильсона, Ч. Мерриама и других выдающихся теоретиков. Конечно, в разных странах развитие научного знания о политике шло неравномерно.  Однако и в России труды Б. Н. Чичерина, П. А. Новгородцева, А. И. Строгина, М. М. Ковалевского, М. Я. Острогорского, Г. В. Плеханова и других ученых явились достойным вкладом в процесс формирования политической науки.

Мощный теоретический подъем на рубеже веков привел и к конституциализации политической науки в качестве самостоятельной дисциплины в учебных заведениях США (1857), а впоследствии в Германии и Франции. В 1903 г. была создана первая Американская ассоциация политических наук, объединившая в своих рядах ученых, профессионально исследовавших сферу политики. Все это позволяло говорить о становлении политической науки в качестве особой отрасли знания, занявшей свое место в структуре гуманитаристики.

С первой четверти XX в. начинается современный, продолжающийся и поныне, этап развития политической науки. Теперь ее развитие идет на основе все более усложняющихся политических связей, дальнейшей политизации социальной жизни в целом, на фоне развития всего обществознания, способствующего постоянному обогащению методов политических исследований. Неуклонное усложнение социального мира привело некоторых теоретиков к идее о том, что «политическая теория современности должна сфокусировать внимание на фрагментированности общества».* Мир стал еще более политизированным, а число субдисциплин, изучающих грани политического, стало неуклонно расти, демонстрируя громадное разнообразие специализированных исследований, методов и приемов анализа политики. Расширение областей, подвергающихся специализированным и систематическим исследованиям, привело Г. Лассуэлла в 1951 г. к мысли о необходимости введения термина «политические науки» (political science).

*Веуте К. von. Politische Theorie//Staat und Politik. Neue Hagen, 1995. S. 546.

Основной вклад в развитие современной политической науки внесли западные теоретики: Т. Парсонс, Д. Истон, Р. Дарендорф, М. Дюверже, Р. Даль, Б. Мур, Э. Даунс, Ч. Линдблом, Г. Алмонд, С. Верба, Э. Кэмпбелл и др. Современная политическая наука – авторитетнейшая академическая дисциплина; соответствующие курсы читаются во всех сколько-нибудь крупных университетах мира. В мире действует Международная ассоциация политологов (IPSA), систематически проводятся научные конференции, симпозиумы. Мнение профессиональных политологов-аналитиков является постоянным компонентом разработки и принятия важнейших решений в национальных государствах и в международных организациях.

2. Особенности и структура политической науки

Особенности политической науки    

Ход исторического развития, фундаментальные свойства политики, а также особенности процесса познания в этой сфере придают политической науке целый ряд специфических черт.

Прежде всего политическая наука представляет собой открытую систему знаний, развивающуюся на основе постоянного уточнения и обновления теоретических образов политики, расширения исследований ее социального пространства. Процесс политических изменений непрерывно дополняется появлением новых частных и общих определений, интерпретаций явлений политики в русле новых теоретических координат. Именно поэтому в современной науке нет единого теоретического направления, которое сформировало бы однозначные подходы и общепризнанные оценки мира политики. Наверное, ни в одной другой отрасли научного знания не привлекаются на постоянной основе методы познания из других – в том числе естественных – дисциплин, как в политологии. Потому-то в ней сравнительно невелика область общепринятых понятий и категорий. И хотя динамика политологических исследований способствует постоянному обновлению понятийно-категориального аппарата (использованию, к примеру, таких понятий, как «поле политики», «политоид», «политический дизайн», «политоценоз», «политический ландшафт» и т.д.), все же отношение к ним со стороны профессионалов-политологов не всегда едино.

Сложность политического объекта обусловливает и сложность строения научного знания. Политическую науку характеризует многоуровневый характер организации ее знаний. Она включает в себя: общую (фундаментальную) политологию, изучающую глубинные сущностные связи и отношения в мире политики, механизмы формирования и развития данной сферы во взаимосвязи с общей картиной мира; теории среднего уровня, формулирующие принципы и установки, рассчитанные на ограниченную сферу применения и исследование отдельных областей политики (например, теории малых групп, бюрократии, организаций, государственного управления, политической элиты и др.); а также прикладные теории, которые формируются в связи с необходимостью решения типовых проблем, обеспечивающих практические изменения в текущем политическом процессе (например, в области принятия политических решений, партийного строительства, урегулирования конфликтов, переговорном процессе и т.д.).

Высокий динамизм изменений в политике, разнообразие действующих в ареале публичной власти субъектов обусловливают неоднозначность теоретических выводов и оценок. В силу этого политические истины больше привязаны к конкретной ситуации, не всегда обладают всеобщностью и потому весьма подвижны и релятивны. Более того, в некоторых случаях, в сравнительных (компаративистских) теориях, они исключительно быстро становятся банальными. Так что многие выводы политической науки зачастую недолговечны и значительно менее универсальны, чем в других областях знания. Однако недолговечность выводов политической науки компенсируется ее высокой чувствительностью к реальным изменениям, интенсивностью проводимых исследований, постоянным обновлением теоретических подходов. В настоящее время область политических исследований простирается от изучения неформальных отношений лидеров в процессе принятия решений до глобальных проблем современности.

Проблема предмета политической науки          

Особую сложность политической науке придает специфический предмет ее исследования. В первом приближении можно сказать, что общественная наука в самом широком плане может изучать как тенденции и закономерности развития той или иной области жизни, так и ее отдельные институты, проблемы, факты, формы явлений.

Традиционно ценность общественных наук, в том числе политической науки, определялась их способностью вскрыть причинно-следственные связи в социуме и на этой основе уловить повторяемость событий, в результате определив некие «объективные», постоянно воспроизводящиеся формы взаимной зависимости политики с другими областями жизни, типы человеческого поведения в этой области жизни, способы организации государства и т.д. Сторонники такого подхода считают, что найденные наукой закономерности дают возможность получить истинное знание и сформировать строгую систему универсальной политической науки.

В то же время многие ученые придерживаются противоположной точки зрения, полагая, что нет особых оснований для открытия «вечных» истин и «неизменных» политических законов. В принципе они не отрицают, что в отдельных областях политического пространства могут складываться относительно устойчивые зависимости. Однако этого явно недостаточно для того, чтобы признавать существование закономерностей функционирования и развития политического мира в целом

Многовековая практика действительно демонстрирует относительно устойчивые и повторяющиеся зависимости между различными компонентами политического, что отражено, к примеру, в так называемом железном законе олигархии Р. Михельса (фиксирующем тенденции к олигархиизации массовых партий); некоторых взаимозависимостях избирательной и партийной систем, описанных М. Дюверже; в открытых К. Марксом «законах классовой борьбы», характеризующих известную зависимость политических позиций крупных социальных групп от их материального (экономического) положения; в прослеживаемых транзитологами зависимостях реформации эпохи модерна от типа национальной политической культуры; в отмечаемых связях государственного правления с контролируемой им территорией (Ш. Монтескье) и т.д. Правда, и эти зависимости в силу исключительной динамичности и сложности политической деятельности имеют характер скорее относительно жестких связей (генерализаций), нежели универсальных законов.

Сторонники поиска политических законов не учитывают главного – того, что политические явления в принципе не могут быть подвержены однозначному толкованию и оценке. То, что один теоретик рассматривает как «прогресс», для другого оказывается «регрессом». По справедливому замечанию С. Липсета, «при многовариантности любой причинно-следственной связи любые политические переменные неизбежно будут давать противоречивые результаты».* В силу этого невозможно объяснить все «конечные» факторы, которые определяют повторяемость человеческих действий, лежащих в основе закономерностей. И это тем более невозможно, поскольку политическое поведение граждан формируется в сложнейших сочетаниях причинно-следственной и функциональной зависимостей, круговых и линейных, волновых и циркуляционных типов политических изменений. Все это существенно снижает возможности формирования устойчивых зависимостей и тем более открытие универсальных закономерностей в политике.

*Lipset S.M. The Social Requisites of Democracy Revisited//American Sociological Review. 1994. Vol. 59. P. 12.

Конечно, на практике сформировались отдельные локальные зависимости, демонстрирующие, к примеру, наиболее оптимальные пути строительства партий или организации избирательных кампаний, достижения успехов на переговорах или в разрешении конфликтов и т.д. Но даже эти не столько закономерности, сколько правила оптимальной деятельности складываются в ограниченных сегментах политического пространства, причем тогда и постольку, когда и поскольку там удается обеспечить рациональное поведение и взаимодействие субъектов. А обеспечить это, как мы увидим далее, не всегда удается.

Статус политической науки          

По существу, отмеченные особенности предмета политической науки свидетельствуют об особом, промежуточном характере ее статуса как отрасли обществознания. Так, В. Виндельбанд и Г. Риккерт, классифицируя научное знание как таковое, разделяли так называемые идеографические, изучающие единичные явления, и номотетические науки, ищущие общие законы отдельных классов явлений, среди которых выделяются чистые науки – математика и символическая логика и науки, имеющие целью подтвердить свои законы эмпирическим путем.

Политология по своим возможностям относится к классу номотетических наук, к их второй разновидности. Однако сфера политики, в которой поступки человека в значительной степени зависят от таких факторов, как приверженность долгу, следованию традициям, групповой идентичности, подверженности неосознанным соображениям и т.п., нередко разрушает рациональные основания его поведения, тем самым увеличивая непрогнозируемость его действий. В силу этого даже действия, осуществляемые людьми в типичных условиях, могут существенно отклоняться от типичных стандартов, изменяться без видимых на то причин. Такая ситуация превращает политическую науку в систему научных знаний, которая вечно стремится обрести определенность номотетического статуса, но каждый раз дает повод сомневаться в основательности подобных претензий.

Система политической науки          

Как известно, большинство социальных наук исходит из различения объекта исследований, т.е. области изучаемых явлений, и предмета исследований, т.е. особой содержательной черты, того или иного аспекта соответствующего типа явлений. В политической же науке подобное традиционное разделение имеет существенные особенности, что, в свою очередь, отражается на структуре данной области научных знаний.

Так, политика, представляя собой определенную область соответствующих явлений, вместе с тем обладает способностью «проникновения» в иные сферы социальной жизни, включения в свои границы разнообразных фрагментов различных сфер общественной жизни – экономической, правовой и др. Таким образом, в содержание политики как объекта политической науки наряду с устойчивыми явлениями (формирующимися вокруг процессов распределения власти, управления государством, отношений государства и гражданского общества и т.д.) всегда включаются и те явления, которые лишь эпизодически приобретают политическое значение. Вот почему в качестве ее предмета могут рассматриваться как разнообразные внутренние грани (отношения, механизмы, компоненты и т.п.) политики, так и ее внешние связи с другими сферами общества и мира.

В силу этого приобретающие политический характер социальные институты и отношения включаются в содержание объекта политических исследований, что объясняет необходимость одновременно привлекать и «смежные» дисциплины. Так, например, политические аспекты экономических отношений, становясь составной частью политики, в то же время придают политэкономии статус «смежной» политической дисциплины. Подобным образом складывается широкий круг самых разнообразных, причем не только гуманитарных дисциплин, несущих на себе отпечаток политического знания.

Все это позволяет рассматривать политическую науку как интегративную область знаний, собирающую под свои знамена все дисциплины, которые в той или иной мере исследуют разнообразные предметные грани политического мира. В таком случае она выступает в качестве совокупности различных (гуманитарных и естественных) дисциплин, некой меганауки, объединяющей и одновременно создающей возможность для расширения класса политических объектов.

Принимая во внимание связи, определяющие место политики в системе мироздания у целом (а также рассматривая их в качестве наиболее важных предметных линий разграничения политических субдисциплин), можно представить систему политической науки. Эта система демонстрирует как ее внутреннее разнообразие, так и внешние отличия от философии, социологии, юриспруденции и других гуманитарных наук, частично исследующих политическую сферу.

На рис. 1 политика представлена как составная часть всего мироздания. Взаимодействуя с космосом, природой, обществом и различными сферами последнего, политика тем самым обозначает те свои важнейшие внешние связи, которые являются основанием для возникновения специфических форм научного отображения ее определенных черт и граней.

Так, политика, рассмотренная в качестве органической составной части всей совокупности социальных, природных и космических (символизирующих специфическую часть природных) явлений, изучается политической философией. Эта и сопутствующие ей дисциплины (политическая глобалистика, политическая гуманистика, политическая антропология и др.) раскрывают наиболее общие и глубинные связи политически организованного сообщества с различными сферами и уровнями жизни человека, выявляя значение политики для его существования и развития.

Связи политики со сферой космоса изучаются и описываются политической астрологией, пытающейся установить зависимость политических явлений и изменений (в поведении масс, стиле лидерства и др.) от расположения небесных светил, изменения солнечной активности, звездных катастроф, галактических трансформаций.

Политика в ее взаимоотношениях с природой описывается целой группой наук – политической географией, политической экологией, биополитикой, электоральной географией, геоурбанистикой и др. Политику как составную часть социума, разновидность общественных отношений исследует политическая социология, которая изучает воздействия разнообразных социальных структур на политическую жизнь, а также обратное влияние норм и институтов власти на общественные отношения. Взаимосвязи политики с отдельными сферами социального – экономикой, правом, моралью и др. – изучаются соответствующими дисциплинами: политической экономией, политико-правовой теорией, политической этикой и др. Отдельные социальные явления (язык, средства массовой информации, реклама и т.д.) в своих отношениях с политикой порождают целый круг субдисциплин: политическую лингвистику, политическую информатику и др.


Рис. 1. Место политики в мире как основа систематизации политических наук.

1 – космос; 2 – природа; 3 – общество; 4 – отдельные сферы общества (экономика, право, мораль и др.); 5 – отдельные общественные явления; 6 – политика.

Внутренние связи и отношения, механизмы и институты политической жизни изучаются политологией, или политической наукой в узком смысле слова. В ее рамках формируется целый круг дисциплин, занятых сравнительным исследованием политических систем (сравнительная политология), механизмов формирования политики (теория государственного управления, принятия решений) и политических изменений (политическая конфликтология, транзитология), неинституциональных аспектов политической жизни (теория политической культуры, политической идеологии, теория международной политики и т.д.). Взятая же в своем временном протяжении и рассматриваемая в качестве хронологической последовательности событий, политика является уже предметом политической истории.

Это системное понимание политической науки позволяет увидеть возможности постоянного расширения теоретических представлений о политике, а также зафиксировать внутренние демаркации между ее отдельными дисциплинами.

Такой подход помогает увидеть и то, что политические субдисциплины помимо предметных особенностей имеют и только им присущие специфические концептуальные подходы (парадигмы) к изучению политики, используемые ими методы исследований, а также сложившийся понятийно-категориальный аппарат и некоторые другие, более частные особенности присущего им познавательного процесса. Все эти особенности позволяют отличить не только политические субдисциплины друг от друга, но и политическую науку от социологии, юриспруденции, философии и других обществоведческих дисциплин.

Конечно, в этом спектре политических знаний явным приоритетом обладает политология, которая не только изучает внутреннее строение политики, но и дает ее целостную интерпретацию, интегрируя все наиболее значимые результаты исследований других субдисциплин. Именно поэтому она была и является неразмываемым ядром этой глобальной и постоянно меняющей свой облик широкой системы научных знаний о мире политики. Для того чтобы подчеркнуть ее особое значение, обычно различают политическую науку в широком смысле слова, как объединяющую все политологические субдисциплины, и политическую науку в узком смысле, т.е. как отрасль знаний, интегрирующую сведения об этой сфере жизни и изучающую ее внутренние характеристики. Не случайно известный американский теоретик Дж. Ганнел полагает, что следует различать политическую теорию как «особую отрасль политической науки» и политическую теорию в качестве «более общего междисциплинарного образования».*

*Ганнел Дж. Г. Политическая теория: эволюция отрасли//Вестник МГУ. Серия 12.1993. № l.C. 66.

Широкое видение политической науки дает возможность оценить степень развитости отдельных субдисциплин, зафиксировать удельный вес, реальное влияние тех или иных дисциплин на всю структуру научного политического знания. Сегодня, к примеру, наибольшим влиянием и весом обладают группы политико-философских и социологических наук; в рамках политологии интенсивно развиваются сравнительные исследования, теория государственного управления, феминистские теории, теории постмодерна, новых политических движений и т.д. В свою очередь, узкое понимание политической науки позволяет разграничивать дисциплины на «прямые» и «смежные», подчеркивая при этом автономность политической науки как теоретической дисциплины, стоящей в одном ряду с другими отраслями обществоведения.

Наблюдаемое в настоящее время расширение сферы политики вызывает тенденцию к неуклонному увеличению объема научных знаний. Причем в расширяющемся потоке политических знаний кроется не только увеличение числа «смежных» дисциплин, познающих тайны политики, но и сближение многих субдисциплин по методам познания. Это не ведет к превращению политологии в «мать всех наук» и не порождает синкретизированное обществознание, что наблюдалось на заре ее социального формирования. И прежде всего потому, что в обществе существуют механизмы, предотвращающие поглощение политикой общества. Однако интенсивное развитие политических наук уже сегодня, буквально на глазах изменяет структуру и форму общественной науки.

3. Методы политических исследований

Сущность и основные этапы эволюции методов изучения политики

Основным средством построения теоретических моделей, объясняющих сущностные черты политических процессов, является метод. «Теория без метода, контролирующего и расширяющего ее, – писал К. Бойме, – бесполезна, а метод без теории, которая приводит к его осмысленному использованию, бесплоден».* В принципе не существует строгого соответствия теории и Метода. Так, один и тот же метод может лежать в основе множества теорий, а одна теоретическая конструкция способна использовать множество методов описания и анализа политических явлений. В то же время существуют теории, формирующиеся по преимуществу на основе какого-то определенного метода.

*Веуте К. von. Politische Theorie//Staat und Politik. S. 542.

Понимаемый в самом общем виде как способ познания, метод чаще всего включает в себя две переменные: определенные принципы, выражающие то или иное понимание политики и тем самым обусловливающие основные подходы к постановке и решению политических проблем, а также сумму определенных приемов, техник и процедур познания, применение которых зависит от уровня и характера изучаемых явлений, от стоящих перед учеными задач и условий текущего исследования. В силу сложности и многомерности политических объектов при их изучении, как правило, применяется не какой-то один, а определенное сочетание, комбинация различного рода методов, которые совпадают друг с другом лишь в самом общем толковании природы политики. В свою очередь, способы и приемы, используемые при описании и изучении политических явлений, служат одним из важнейших показателей развития политической науки в целом.

Несколько упрощая положение вещей, можно сказать, что история становления политической науки продемонстрировала вполне определенную эволюцию методов познания, выявив широкие исторические этапы, на каждом из которых доминировали определенные способы политического анализа. С этой логико-исторической точки зрения хорошо видно, как политические исследования постепенно переходили от одного этапа своего развития к другому. Так, безраздельно господствовавшие на протяжении I тысячелетия философско-нормативные и теологические способы познания, основанные на метафизических и априорно-дедуктивных подходах, постепенно утратили свою лидирующую роль к наступлению Нового времени, уступив место более рационализированным формально-юридическим, институциональным и историко-сравнительным приемам познания политики. Последние со второй половины XIX столетия стали активно использоваться наряду или вместе с социологическими приемами изучения политической жизни, в основе которых лежали разнообразные правила и принципы индуктивной логики. В конце прошлого столетия это инициировало так называемую «бихевиоральную революцию», возвестившую ориентацию политических исследований на исключительно эмпирические методики, занимавшие практически монопольные позиции в науке с 20-х по 60-е гг. XX в. Во второй половине XX столетия, ознаменовавшей наступление постбихевиорального периода, было предложено более сложное сочетание традиционных и новых, количественных и качественных способов исследования политики.

Конечно, с содержательной точки зрения динамика методов никогда не была прямолинейной. Так, еще Аристотель наряду с этико-философскими способами познания политики использовал и элементы сравнительного (компаративного) анализа, который стал одним из ведущих исследовательских принципов во второй половине XX столетия. В то же время и современные исследователи постоянно используют аристотелевскую методику дистрибутивного (ценностного) анализа.

Противоречивость методов изучения политики           

Нелинейный характер эволюции способов познания политики сформировал в современной политической науке несколько точек внутреннего напряжения, свидетельствующих о взаимном оппонировании самых разнообразных методов познания политики. Эти методы таковы:

количественные (эмпирико-аналитические, сциентистские) и качественные (нормативно-онтологические, делающие акцент на феноменологической природе политических явлений);

рациональные (рассматривающие рациональные мотивы в качестве единственного источника поведения человека) и те, что настаивают на доминировании подсознательных мотивов в человеческом поведении;

персоналистские (их сторонники рассматривают политику как отношения личности и государства)* и институциональные (рассматривающие институты и нормы в качестве основных единиц политической деятельности человека);

социально ориентированные (утверждающие социальную природу фактов политики) и технократически ориентированные (рассматривающие технику как основу создания институтов власти).

*Как считает, к примеру, Г. Тиндер, «политическая теория должна быть формой активности, которая фокусируется на взаимоотношении «я» и «политической жизни»» (What Should Political Theory be now ?//Ed. by J. Nelson. N.Y.. 1983. P.338).

Среди многих причин, лежащих в основе противоречивости методов, прежде всего необходимо выделить изменение научной картины мира, произошедшее в последние полтора столетия. Так, многие методы, сформировавшиеся в прошлом веке, были неразрывно связаны с идеей прогресса, линейного развития государства и общества в истории. Сегодня же преобладают более сложные картины социального и политического миров, которые однозначно отрицают понятия какого-то определенного вектора в политической эволюции человека и общества и утверждают понимание политики как сложно организуемого социального равновесия.

В научном процессе многие способы толкования и изучения политической сферы, вытекающие из того или иного понимания мира, не только конкурировали между собой, но и пытались занять доминирующие позиции в научных исследованиях. Желание создать теоретические концепты, претендующие на монопольные позиции в науке, заметно прежде всего в столкновении двух, возможно, ведущих тенденций в современной политической науке: позитивистской (технико-рационалистской, в конечном счете ориентирующей исследование политики на количественные методы и стремящейся превратить политологию в точную науку) и политико-философской в широком смысле слова (теоретической, ориентирующейся на разнообразные исторические, социокультурные, психологические, антропологические и иные аналогичные подходы и методы исследований).

Бихевиоризм                 

В этом смысле крайне показательна борьба указанных тенденций в XX столетии, первые два десятилетия которого знаменовали бурный натиск бихевиоризма, пришедшего в политическую науку из психологии. А. Бентли, Э. Торндайк, Ч. Мериам, Г. Лассуэлл и их единомышленники пытались на этой основе вытеснить господствовавший до того времени теоретический формализм, институционально-юридические ограничения исследований политики. Их «научный метод» предполагал необходимость эмпирического подтверждения данных в качестве единственного основания конституциализации науки. Главным объектом исследования объявлялось поведение человека, а в качестве условий превращения теоретических исследований в научные предлагались приемы верификации (интерсубъективной, т.е. доступной для других ученых, проверки полученных выводов), квантификации (количественного измерения) и обеспечения операциональности исследований (соблюдения последовательности в применении познавательных операций).

С методологической точки зрения в основе такой теоретической заявки по сути дела лежало стремление не просто минимизировать пристрастность и субъективность анализа, а элиминировать (исключить) фигуру ученого из процедуры научных исследований. Иными словами, признавалось, что ценностные суждения ученого, его философско-мировоззренческая позиция так или иначе влияют на получаемые им выводы, препятствуя получению объективной, научной оценки явления. Таким образом, жестко разделялись политические факты и ценности.

Оценочные суждения легче всего вытеснялись из научных исследований при изучении тех областей политики, в которых можно было дать количественную интерпретацию событиям. Поэтому основным предметом исследований сторонников бихевиоральной методологии стали выборы, деятельность партий или – в более широком смысле – индивидуальное и микрогрупповое поведение политических субъектов (акторов). Однако основополагающая формула сторонников бихевиоризма «S (стимул) – R (реакция)», утверждавшая жесткую зависимость между побуждением и характером действия индивида, оказалась слишком упрощенной для того, чтобы разгадать загадки человеческого, чрезвычайно субъективного поведения в сфере политики. Более того, данная методология была неспособна объяснить механизмы взаимодействия крупных социальных групп, дать концептуальную оценку политики в мире в целом. Возникнув как антитеза чистому теоретизированию и умозрению, бихевиоризм породил новые трудности познания, одновременно продемонстрировав и ограниченность сугубо количественных измерений политического.

Стремление подвергнуть все проявления политического количественному измерению П. А. Сорокин называл «квантофренией», которая отвлекала теорию от решения важнейших проблем и создавала методологический тупик. «Квантификация, – писали американские ученые Г. Алмонд и С. Генсо, – несомненно внесла вклад в крупные достижения в политической науке и других социальных науках. Но она также породила значительное количество псевдонаучных опытов, выпячивающих форму, а не содержание исследования».*

*Almond G., Genco S. Clouds, clocks and the Study of Politics//World Politics. 1977. Vol. XXIX, № 4. P. 506.

Основные современные методы изучения политики

Уже в 30-х гг. американский теоретик Т. Парсонс, критически оценивая возможности бихевиоризма, выступил против чрезмерного эмпиризма данного метода и направления исследований политики, настаивая на том, что наука прежде всего должна руководствоваться определенной теоретической мыслью, способной объяснить совокупность фактов на основе каузальной (причинной) и нормативной зависимостей. Другой видный американский ученый Д. Истон считал, что в силу чрезвычайной сложности политики теоретическое описание событий должно базироваться на предварительных гипотезах, опирающихся на общее видение ситуации. Он подчеркивал также, что для ученого крайне важно истолковывать факты, наблюдая их в широком социальном контексте.

В этих условиях была востребована и философско-нормативная традиция, дававшая критику ценностно нейтрального отношения к политике. В рамках данной традиции были заново осмыслены идеи Р. Михельса и М. Острогорского, утверждавших, что деятельность политических институтов невозможно исследовать без анализа их неформальных связей; представления Дж. Уоллеса, Дж. Коуэлла и Г. Лассуэлла о принципиальности психологических компонентов для понимания политического поведения; мысли У. Эллиота и Ч. Бирда о наличии «идеальных целей» в государственном управлении; посттехнократические идеи Б. Турнера, настаивающего на дополнении техиицистских подходов нравственными соображениями, и т.д.

Такая методологическая установка, ориентированная на формирование новых способов объяснения политики, объективно стимулировала массовый приток в политическую теорию разнообразных способов и приемов познания не только из общественных, но и естественных наук – географии, математики, системной теории, кибернетики, герменевтики и др.

В русле этой же традиции во второй половине XX столетия были концептуализированы важнейшие, лежащие теперь в основе политического анализа методы структурно-функционального анализа (Т. Парсонс, М. Леви, Р. Мертон), системного (Д. Истон), информационно-кибернетического (К. Дойч), коммуникативного (Ю. Хабермас) и политико-культурного (Г. Алмонд) исследования политики.

Совокупность приемов исследования политики чрезвычайно усложнилась. Так, ученые, использовавшие структурно-функциональный метод, рассматривали политику как скоординированное взаимодействие элементов, составляющих ее сложную структуру и обусловливающих выполнение ею определенных функций в рамках общественного целого. Признавалось, что на характер ролей, позиций, стилей поведения политических субъектов существенное воздействие оказывает назначение каждого из элементов. Изменения и развитие политических явлений интерпретировались как результат усложнения структурно-функциональных элементов, расщепления старых и возникновение новых, более адаптированных к вновь возникшим условиям. Системный метод ориентировал исследователей на рассмотрение политики в качестве определенной саморегулирующейся социальной целостности, постоянно взаимодействующей с внешней средой. Ее точки контакта с внешней средой, так называемые подсистемы «входа» и «выхода», фиксировали качественные особенности поведения граждан при выражении ими требований к власти, а также при выполнении ее решений. Политико-культурные методы заложили в основание исследований политики субъективные ориентации элитарных и массовых субъектов на политические объекты, которые в соответствии с ними видоизменяли формы своего поведения, характер деятельности политических институтов и другие параметры функционирования власти.

Благодаря кибернетическим методам политика анализировалась через призму информационных потоков, построенных на принципе обратной связи, и сети целенаправленных коммуникативных действий и механизмов, обеспечивающих отношения управляющих и управляемых на всех уровнях взаимоотношений внутри общества и с внешней средой. Методы коммуникативного подхода требовали раскрывать свойства политики через изучение складывающихся в политическом пространстве способов общения людей, формирующихся между ними смыслозначимых контактов и т.д.

Наряду с указанными методами, способами изучения политики важное значение имеют также социологические (объясняющие политические действия людей с точки зрения различных параметров их общественного положения – социальных ролей, статуса и т.п.), антропологические (интерпретирующие политические события в качестве разнообразных проявлений человеческой природы), психологические (абсолютизирующие эмоционально-чувственную детерминацию политических действий человека), институциональные (квалифицирующие организационные структуры как основные звенья политики) и некоторые другие методы.

Особенности современного этапа исследования политики

Современный период еще более усложнил сочетания и комбинации использования всех этих методов анализа политики, введя новые единицы их измерения, способы обобщения сведений. Но в целом все же можно выделить две главные тенденции в развитии современных методов изучения политики. Что касается первой из них, то необходимо иметь в виду следующее.

Во-первых, в видоизмененном виде продолжают действовать основные тенденции и подходы к исследованию политических явлений, сложившиеся в предшествующий период. В частности, в русле обновления теоретических образов политики продолжилось развитие «техницистского», утилитаристского направления в виде методологии Public Choice (общественного выбора), и прежде всего в виде теории «рационального выбора». Утверждая постоянство ориентации человека в политической сфере на сугубо рациональные соображения, ее сторонники свели всю политику к взаимодействию материальных интересов людей, осознанно преследующих свои эгоистические цели и постоянно стремящихся к выгоде. По сути дела такое откровенное пренебрежение духовными ценностями, личными привязанностями, традициями и убеждениями человека претендовало на совершение не менее крупной революции, чем бихевиоризм. Однако интерпретация политики как совокупности исключительно разумных (рациональных) и эгоистических форм человеческого поведения не способствовала получению существенно новых результатов об этой сфере человеческой жизни. Правда, отдельные ученые пытаются более гибко использовать данную методологию, рассматривая, к примеру, рациональность применительно к анализу массового сознания как минимально значимую величину, зато применительно к поведению элитарных кругов – как фактор, способный принести достоверные результаты.*

*Fiorma М. Р. Congress: Keystone of Washington Establishment. New Haven (Conn.): Yale University Press, 1989.

Наряду с совершенствованием различных подходов в русле утилитаристской тенденции идет и чисто техническое совершенствование способов познания мира политики; в частности разрабатываются: методики многомерного статистического анализа, способы имитационно-математического моделирования, стохастические методы, пат-исследования (изучающие альтернативы деятельности в рамках статического равновесия), векторный анализ, методика социальной экологии, динамические и стохастические модели политики, техники искусственного интеллекта, когнитивной психологии, составляются политические экспертные системы и базы данных и др.

Во-вторых, неспособность сугубо рациональных воззрений раскрыть значение чисто человеческих, неинституциональных факторов политической жизни усиливает потребность в привлечении разнообразных аксиологических подходов, которые пытаются проинтерпретировать политическую жизнь через матрицу человека. Иными словами, наряду с утилитаристскими методами совершенствуются и методы, способные вложить в понятие «цель политической деятельности» смысл, убеждение, ценность, отразив тем самым чисто человеческие свойства политического взаимодействия, не постигаемые количественными методами. Качественные методы не отрывают ценность от факта, а интегрируют его в рамках исследовательской парадигмы, обобщают на ее основе добытую эмпирическим путем информацию. Причем в постмодернистских теориях сегодня, как правило, абсолютизируются не общесоциальные стандарты, а групповые ценности и приоритеты, которые становятся точкой отсчета для рассмотрения и оценки всей политики. Таким образом, ценностные основания исследования политики расширяются и реляционизируются.

Наиболее показательным примером качественного обновления исследовательских программ и методов в этом направлении изучения политики является формирование так называемого нового институционализма, который «сочетает прежний институционализм с теориями развития».* Его основная установка такова: разум, интеллект представляют собой ограниченный ресурс в политической сфере, а следовательно, политическая эволюция не укладывается в эволюцию только институтов власти. Новые институционалисты понимают политические институты как не тесно связанные группы, пронизанные собственными неформальными традициями и обладающие локальной солидарностью. Поэтому характер их функционирования принципиально зависит от национального характера личности, действующих в обществе традиций, реально сложившегося порядка вещей. Но, инициируя девиантное (отклоняющееся от ролевых стандартов) поведение людей, институты, тем не менее, не в состоянии урегулировать его. Признается и то, что сферой главного интереса человека являются не глобальные, а местные проблемы.

*Аптер Д. И. Сравнительная политология: вчера и сегодня//Политическая наука. Новые направления/Под ред. Р. Гудина, Х. Д. Клингемана. М., 1999. С. 374.

Показательно, что формирование методики «нового институционализма» демонстрирует и вторую важнейшую тенденцию в развитии современных методов исследования политики, а именно тенденцию к синтезу исследовательских методик и техник, способствующему снятию антагонизма интересов и ценностей, акторов и институтов, поведенческих и организационных схем, идеализма и материализма. При  этом идет как бы разделение сфер применения методов: одни из них больше приспосабливаются к объяснению локальных ситуаций, другие – к концептуальному изучению политики. Одни исследователи используют по преимуществу константные величины, другие – переменные. Но в целом большинство современных ученых уже не ведет споров о том, что первично – рациональность или иррациональность, и не мыслит по принципу «или-или». Меняется сама атмосфера, дух научных исследований.

В то же время следует учитывать, что объединение методологического инструментария и достигаемое на этом пути согласие между учеными в объяснении явлений не ведет к согласию сторонников различных теоретических представлений во взглядах на политику, на методы ее исследования. Согласие относительно методов имеет ситуативный характер: оно достигается на основе объяснения группы явлений, отдельных событий. Иными словами, методы универсализируются, а концепции дифференцируются. Интеграция политической науки осуществляется на базе дифференциации разного рода теорий.

Роль традиций в изучении политики

Эволюция теоретических представлений и методов изучения политики самым непосредственным образом определяется условиями, в которых идет накопление научных знаний. Проще говоря, политическая наука формировалась и формируется прежде всего как способ саморефлексии конкретного общества, переживающего и описывающего свои конкретные конфликты, сталкивающегося с теми или иными проблемами. Даже современные информационные возможности, качественно новый уровень международного сотрудничества, все более и более проявляющиеся зависимости взаимосвязанного мира не меняют страновых, национальных приоритетов в политической науке.

Так, в государствах Европы, в США, Индии и ряде других стран политическая наука сделала (после Второй мировой войны) качественный скачок в своем развитии. В то же время в России, других бывших социалистических странах власти длительное время не только не поощряли политические исследования, но и всячески препятствовали беспристрастному анализу властных отношений. Не удивительно, что в нашей стране прервалась традиция развития политической науки, заложенная исследованиями Ю. Крижанича, учеными «государственной школы», русскими анархистами во главе с П. Кропоткиным, а также И. Ильиным, Н. Бердяевым и другими выдающимися философами, правоведами, социологами. Только со второй половины 80-х гг. XX в. политология стала утверждаться в России в качестве самостоятельной дисциплины.

Специфические условия, задачи, стоящие на пути демократизации нашей страны, заставляют отечественных ученых уделять большее внимание проблемам организации власти, формирования политической системы, а также механизмам обеспечения перехода к демократии. В то же время страны, уже совершившие переход к таким политическим порядкам, сегодня в большей степени сосредоточены на изучении политического поведения личности, отношений между различными группами, становления нового мирового порядка.

Тот факт, что в основе теоретических исследований всегда лежит уникальный страновой опыт, говорит и о том, что выводы и оценки, полученные в одной стране и в одно политическое время, нельзя механически транслировать в совершенно иные социальные и политические, культурные и экономические условия. Например, для успешной демократизации российского общества подходит не все не только из политического наследия древнегреческих республик, но и из современного опыта преобразований в ряде западных и восточноевропейских стран.

Традиционно в странах Континентальной Европы, чьи общенаучные, познавательные устои опирались на философские и исторические исследования, развитие политической науки в большей степени ориентировалось на формирование разнообразных теоретических, политико-философских конструкций. В то же время в США, где сложились традиции психологических и социологических исследований, приоритет остался за поведенческими методиками. Как считал, например, один из выдающихся американских теоретиков Ч. Мерриам, «статистическое наблюдение» и более точное измерение «фактов и сил» является главным направлением в развитии политической теории.* В России большое значение до сих пор уделяется качественным методам анализа, философским, социокультурным, этическим методам исследования, нацеленным на более концептуальное отображение политики, выявление ее скрытых интериорных (внутренне присущих) оснований.

Mernam Ch. The Present State of the Study ofPolitics//American Political Science Review. 1921. № 15. P. 174

Специфика и традиции политических исследований в разных странах проявляются и на семантическом уровне. Так, в лексиконе науки некоторых стран существуют особые термины, которые сохраняют свою уникальность и не имеют синонимов в других научных языках. Например, русский термин «соборность» не имеет аналогов в языках народов других стран. Или, скажем, в русском языке существует одно слово «политика», в английском же – несколько терминов, раскрывающих область политики как сферу, политический строй и политическое поведение.

Соответственно в американской науке сформировалось, а впоследствии получило широкое распространение изучение политических явлений в рамках трех функциональных направлений: polity изучает строение власти, ее институты, структуру, нормы, организацию; policy делает акцент на характере функционирования этих институтов, типе изменений, динамике политического процесса; politics раскрывает политическое поведение различных акторов, их мотивацию, установки, субъективный контекст политики, механизмы ее формирования.

При всем этом общемировой процесс формирования политической науки неизбежно приводит к постоянному заимствованию учеными одних стран терминов из научного лексикона других стран. Так, в мировой науке, где по-прежнему основной вклад в ее развитие принадлежит западным странам, довольно много понятий, вошедших в научную лексику в англоязычной форме. Например, «актор», «маркетинг», «менеджмент» и др. Даже при наличии аналогов в русском языке они постоянно используются в политическом анализе. В некоторых странах, как, например, во Франции, пытаются запретительными мерами бороться с иноязычными терминами, но это не останавливает такие заимствования и словоприменения.

Объективную основу данного процесса составляют универсализация научного знания, стремление к расширению конвенциональности понятийного аппарата, т.е. те тенденции, которые свойственны развитию политологии как мировой науки. В этом процессе просто неизбежны семантические заимствования, позволяющие профессионалам лучше понимать друг друга. Такая солидарность в использовании языковых структур особенно сильна среди сторонников тех или иных научных школ и направлений: она стирает национальные границы и упрощает внутринаучную коммуникацию. Однако этот процесс нельзя форсировать искусственно, памятуя о том, что развитие науки в каждой отдельной стране опирается прежде всего на семантические структуры родного языка.

Глава 2. ОСНОВНЫЕ ПАРАДИГМЫ ПОЛИТИЧЕСКОЙ НАУКИ

1. Теологическая парадигма

Природа парадигмального мышления

Несмотря на развитие научного знания содержание «политики» постоянно остается открытым, подвергаясь изменениям и дополнениям по мере возникновения новых теоретических моделей. Оно демонстрирует тщетность однозначных интерпретаций феномена политики, стремления поймать ее вечно ускользающую специфику в границах единожды найденной логики, без доопределения уже имеющихся дефиниций альтернативными суждениями. Множественность складывающихся образов политики – неоспоримое свидетельство полисубстанциональности политического, как такового. Политическая наука не терпит претензий на выражение «единственной» истины в знаниях о политике.

Термин «политика» возник еще в Древней Греции (от греч. polis – город) и первоначально означал различные формы государственного правления. Так, название одного из первых произведений, посвященных изучению политики, трактат Аристотеля «La politika» дословно так и переводится: «То, что относится к государству». Впоследствии за политикой закрепилось множество смыслов: сфера, линия поведения и действий, способ урегулирования, характер человеческих отношений и т.д. По мере накопления представлений о свойствах и сущности политики, полученных с помощью разных областей знания, по мере составления ее многочисленных типологизаций, классификаций и оценок, подготавливалась почва для того «информационного шока», который не только разнообразит понимание политической действительности, но и нередко блокирует саму возможность выделить в ней нечто главное.

В то же время во всей совокупности научных представлений о политике существуют и такие теоретические конструкции, которые концептуализируют всю гамму идей, оценок, чувств, представлений. Эти основополагающие по своему характеру представления о природе и сущности политики выступают своеобразным теоретическим фундаментом, на котором выстраивается вся совокупность наблюдений и выводов о разнообразных, описываемых на протяжении веков, формах государственного устройства, отношений между элитарными и неэлитарными слоями общества, деятельности структур институтов власти и т.д. Выражая те или иные принципы понимания политики, эти основополагающие воззрения задают направленность исследованию данной области действительности, служат критерием выбора методов ее исследования и отбора фактов, выступают основанием для соответствующих обобщений и классификаций политических явлений.

Для того чтобы подчеркнуть специфику такого рода теоретических построений в общественной науке в целом, в 20-х гг. XX столетия американский историк науки Т. Кун ввел в научный оборот понятие «парадигма». В целом он дал более двадцати определений этого понятия, связывая их с этапами развития научного знания и определения статуса науки. Однако в наиболее общем смысле он трактовал парадигму как своеобразную логическую модель постановки и решения познавательной проблемы. Правда, при таком подходе парадигмальным характером могли обладать любые целенаправленные исследования, в том числе и посвященные изучению отдельных сторон и компонентов политической жизни (например, поведения элит, деятельности партийных и государственных институтов и т.д.).

Вместе с тем фундаментальное значение для политической науки в целом имеют те парадигмы, которые истолковывают ее природу и сущность, источники формирования и развития, масштабы распространения, наиболее важные черты и свойства этой области действительности. Задавая основные единицы измерения политики, подобные теоретические конструкты формируют целостные, концептуально оформленные представления о политической сфере, одновременно давая возможность вписать сформированный теоретический образ политики в более широкие идейные рамки, раскрывающие сложившиеся у той или иной группы исследователей представления о картине мира. Все это придает таким парадигматическим представлениям статус и значение основополагающих теоретических конструкций, которые организуют все политическое знание и дают начало целым классам доктрин, развивающих их основные идеи.

Организуя мощнейший интеллектуальный поток познания политики и одновременно воплощая различные способы объяснения ее природы и сущности, такие концептуальные конструкты превращают политологию в мультипарадигматическую науку, в отрасль знания, допускающую различные способы теоретической интерпретации политических явлений. Как мы увидим далее, не все парадигмы обладают одним и тем же значением в общей картине научного знания. Однако, обладая разными познавательными достоинствами, в своей совокупности они способствуют необычайно богатому и всестороннему описанию данного общественного явления.

Фундаментальный характер политологических парадигм проявляется и в том, что соответствующие подходы к пониманию политики служат концептуальным основанием не только для сугубо теоретических, но и для прикладных исследований. Иначе говоря, раскрывая ее внутренние и внешние связи политики с другими сферами общественной жизни, указанные парадигмы используются и для разрешения конкретных политических проблем.

С высот нынешнего дня можно увидеть, как в течение веков откристаллизовывались теоретические концепты, обладающие четко сформировавшейся способностью к целостному и специфическому описанию природы и сущности политики. Предельно обобщая основания классификации подобных основополагающих для политологии парадигм, можно отметить попытки объяснения сущностных характеристик политики действием самых разных – сверхъестественных, природных и социальных – факторов. В силу этого можно условно выделить соответственно теологическую, натуралистическую и социоцентристскую парадигмы.

Такая классификация имеет не только логический характер, исчерпывающий все варианты толкования политики. В самом главном и основном она демонстрирует, что и в настоящее время не прекращаются попытки вывести природу политики за рамки социального, объяснить источники и механизмы ее развития, не прибегая к помощи общественных факторов.

Теологическая парадигма     

Как известно, на ранних этапах существования общества источники социальных связей и поведения людей объяснялись по преимуществу в рамках учения о божественном происхождении человеческой жизни: Бог (демиург, абсолют) полностью определяет земные порядки, источая власть и повелевая человеком. В рамках заданных им отношений «царь» и «народ» полностью зависели от божественного промысла, ни в малейшей степени не претендуя на какую-либо самостоятельность в сфере власти. Их роль заключалась лишь в передаче, воплощении небесной воли. Такое сверхъестественное объяснение природы власти, полностью исключавшее человека из числа творцов политики (государства) свидетельствовало о неспособности политической мысли того времени дать рациональное истолкование этого вида реальности, выявить его внешние и внутренние связи.

Это положение сохранялось вплоть до появления трудов Фомы Аквинского, утвердивших иную интерпретацию теологического подхода. Средневековый мыслитель исходил из наличия трех основных элементов власти: принципа, способа и существования. Первый исходит от Бога, второй и третий являются производными от человеческого права. Таким образом, и власть, и субъекты власти определялись не только сверхъестественным проявлением божественной воли, но и волей Человека. Власть выступала как некая комбинация невидимого, провиденциального управления и человеческих усилий. Божественный промысел формировал самые общие установления власти, а ее реальное, земное пространство и формы наполнялись действиями услышавших глас Божий людей, обладавших собственной волей и имевших собственные интересы.

Конечно, удельный вес или авторитет человеческого права не играл решающей роли в объяснении перепитий политической жизни. Могущество власти исходило от Бога, а роль и назначение человека состояли в необходимости точного и полного отражения в своем поведении предначертаний Всевышнего. Признание властных полномочий Божества означало также внутреннюю ограниченность, несвободу властных притязаний людей, которые вынуждены были ограничивать свои интересы соображениями высшей и непререкаемой воли.

В эпоху господства тоталитарных режимов весьма точно копировалась логика политических взаимоотношений людей и власти, предложенных средневековым философом, – строгую иерархичность, наличие высших авторитетов, способных «правильно» истолковать все политические и властные коллизии, недоступные для понимания непосвященных, и т.д. Однако некоторые важные черты политики и власти, сформулированные теологическим подходом, проявились не только в деспотиях XX в.

По существу история политики продемонстрировала определенную неподвластность человеку многих политических связей и отношений, которую теологи связывали с невидимым влиянием Божества. Даже мыслители, совершенно иначе трактовавшие природу политики и власти, также отмечали наличие какой-то необъяснимой загадки, тайны человеческого существования в этой сфере, вечной недосказанности, недоговоренности в действиях реализующего здесь свои интересы человека.

Как можно заметить, в основе такого подхода лежат не присущие научному знанию логические и рациональные подходы, а принципы веры, необъяснимой с точки зрения разума убежденности в потусторонних источниках творения мира. В современных условиях в основном лишь богословские философы исповедуют подобные постулаты, однако надо признать, что данная парадигма зафиксировала некоторые важные характеристики феномена политики. Ряд ученых полагают, что, не получив сегодня широкого распространения в интеллектуальной среде в силу своей чувственной и потусторонней заостренности, этот подход сможет проявить себя на следующих ступенях развития научного знания, накопления новых данных о строении мира.

2. Натуралистическая парадигма

Сущность натуралистического подхода к политике

С помощью натуралистической парадигмы ученые пытаются объяснить природу политики, исходя из доминирующего значения факторов внесоциального характера. В отличие от принципов теологического подхода в основе этой группы идей лежат воззрения рационального толка. В своей совокупности они открывают возможности для попыток обоснования приоритетности природных источников политической жизни, выступающих либо в виде физико-географической среды, либо различных свойств живой природы, включая биологические характеристики самого человека. Учитывая разнообразие подобного рода факторов и предпосылок, действующих в рамках этого широкого круга явлений, можно говорить и о различных ответвлениях внутри натуралистической парадигмы.

Так, если в качестве основных детерминант, определяющих формирование и развитие политической жизни, рассматриваются территориальные, экономико-географические, физико-климатические и другие аналогичные явления, то можно признать наличие географического подхода. Концепции, авторы которых объясняют природу политического поведения как одну из форм эволюции и адаптации организма к условиям его существования, сложившуюся под влиянием естественного отбора, как результат действия его физиологических механизмов, образуют так называемый биополитический подход. Те же концепции, где в качестве исходного начала, объясняющего природу политики, рассматриваются врожденные психические свойства человека, его эмоциогенные, инстинктивно-рефлекторные черты и механизмы поведения, составляют психологизаторский подход. Рассмотрим эти подходы и соответствующие им идеи более подробно.

Географическая парадигма

В целом идеи о влиянии географической среды на политику высказывали еще Гиппократ, Платон, Аристотель и другие античные мыслители. Но, видимо, основателем доктрины, объясняющей природу политики воздействием географических факторов, можно считать французских мыслителей Ж. Бодена (XVI в.), сформулировавшего теорию влияния климата на политическое поведение людей, и Ш. Монтескье (XVII в.), первым связавшего форму государственного устройства с размером занимаемой им территории.

Так, Ж. Боден в одном из своих трудов писал, что народы умеренных областей более сильны и менее хитры, чем народы Юга. Они умнее и сильнее, чем народы Севера, и более подходят для управления государством. Поэтому великие армии пришли с севера, тогда как оккультизм, философия, математика и прочие созерцательные науки были порождением южных народов. Политические науки, законы, юриспруденция, искусство красноречия и спора ведут свое начало от срединных народов, и у них же возникли все великие империи: империи ассирийцев, мидийцев, персов, парфян, греков, римлян, кельтов. Сформулированные Боденом представления о фатальной связи общества со средой были развиты впоследствии Ш. Монтескье, который писал: «Если небольшие государства по своей природе должны быть республиками, государства средней величины – подчиняться монарху, а обширные империи – состоять под властью деспота, то отсюда следует, что для сохранения принципов правления государство должно сохранять свои размеры и что дух этого государства будет изменяться в зависимости от расширения и сужения пределов его территории».*

Монтескье Ш. Е. Избранные произведения. М., 1955. С. 266.

Впоследствии, особенно на рубеже XIX-XX вв., эти идеи и представления получили интеллектуальную поддержку ученых, которые выдвинули идею сопоставления истории человечества с историей природы (К. Риттер), сформулировали антропогеографические принципы политических исследований (Ф. Ратцель, Г. Маккиндер) и электоральной географии (А. Зигфрид), обосновали самые разные сценарии международной стратегии государств (К. Хаусхофер, А. Мэхэн и др.), оформив таким образом относительно самостоятельные научные направления – геополитику и политическую географию.

За долгие годы эволюции географической парадигмы как формы политической мысли решающее значение в объяснении природы политики придавалось разным факторам, к примеру, «хартленду» – срединному «сердцу» земли, включающему районы Евразии (Г. Маккиндер), «римленду» – освещающему мощь океанических держав (Н. Спайкман), элементам «почвы», характеризующим: положение страны, пространство и границы (Ф. Ратцель), либо определенным тенденциям в развитии географической среды, в частности идущему с Востока на Северо-Запад «иссушению Земли» (Э. Хантингтон), и т.д. Тем не менее суть подхода, географической парадигмы оставалась прежней: политические процессы неизменно признавались зависимыми от географической среды в целом или ее отдельных компонентов. Смысл данной парадигмы А. Тойнби сформулировал так: все стимулы к развитию цивилизаций растут строго пропорционально враждебности среды. Потому-то и политическое искусство коренится в борении с этими силами и является специфическим ответом на вызовы среды.

В ряде теорий однозначность геодетерминизма значительно смягчалась. Например, представители так называемой школы «человеческой географии» (Ж. Брюн) утверждали, что географическая среда представляет собой лишь канву человеческой деятельности, давая человеку возможность «вышивать по ней свой рисунок». Идеи этого географического поссибилизма (фр. possibilite – возможность) значительно оживили и усилили теоретическую аргументацию географической парадигмы, позволяя более гибко и реалистично объяснять влияние природной среды на политические процессы.

Неразрывная связь данного концептуального подхода с практическими проблемами, т.е. возможность объяснить с его помощью те или иные стороны поведения государств или других политических акторов, способствовала формированию особой отрасли политологических знаний – геополитики. Впервые данный термин выдвинул шведский ученый Р. Челлен в конце XIX в. Первоначально задача геополитики виделась в анализе географического влияния на силовые отношения в мировой политике, связанной с сохранением территориальной целостности, суверенитета и безопасности государства. Впоследствии представители геополитики стали более широко трактовать отношения политически организованного сообщества и территориального пространства, пытаясь выявить особую логику властных взаимодействий, формируемую государствами (институтами) в зависимости от физико-географических факторов (наличия сухопутных или морских границ, протяженности территорий и т.д.).

В целом геополитика трактует территорию, географическое положение страны как уникальный политический ресурс, определяющий возможности государства в деле своего жизнеобеспечения, развития торговых, финансовых и других отношений. Соответственно геополитика породила целый ряд частных теорий, объясняющих необходимость проведения той или иной политики в сфере международных отношений (например, теории «естественных границ» Р. Хартшорна, «окраинных зон» С. Коэна, теория «домино» и др.) или сохранения целостности страны во внутриполитическом плане (разнообразные теории федерализма).

В настоящее время геополитические методы политического регулирования способны оказывать серьезное влияние на решение правящими режимами многих внешне- и внутриполитических проблем, например, в разрешении конфликтов между центром и периферией; в организации административно-государственного устройства нацменьшинств; в проведении избирательных кампаний, выработке новых геостратегий в связи с окончанием «холодной войны» и т.д. Вместе с тем очевидно, что детерминирующее влияние природной среды на политику не может объяснить все другие факторы ее формирования и развития, а следовательно, и сформировать достоверный концептуальный образ политики.

Биополитическая парадигма

Биополитика как самостоятельная методология изучения политики сложилась в основном в 70-х гг. XX в. в американской науке. Ее сторонники рассматривают в качестве ведущего источника политического поведения человека чувственные, физиологические, инстинктивные факторы, или так называемые ультимативные (первичные) причины, отражающие видовое своеобразие человека как живого существа и играющие решающую роль в его адаптации к условиям существования. Эта первичная причинность создает у человека различного рода «склонности», «влечения», «предрасположенности», которые впоследствии опосредуются разнообразными вторичными (проксиматичными) причинами – культурными обычаями, традициями, моральными нормами и др., но при этом они ничуть не теряют своей ведущей роли.

Такого рода теоретические установки опираются на ряд естественно-научных положений, в частности, на теорию естественного отбора Ч. Дарвина, теорию «смешанного поведения» Н. Тинбергена, на исследования агрессивности животных К. Лоренца, доктрину итальянских ученых Ц. Ламброзо и М. Нордау о биологической природе господствующего класса, на биологизаторские тенденции в позитивистской философии, натурализм и некоторые другие идеи.

В современном виде биологическая парадигма представляет собой сознательно сконструированную теорию, базирующуюся на синтезе физиологии, генетики, биологии поведения, экологии и эволюционистской философии. Если, к примеру, Э. Дюркгейм считал, что биологизация культурных норм, связывающих субъектов политики, приводит к аномии (распаду ценностных основ), а впоследствии и к разрушению самой политической жизни, то сторонники биологической парадигмы придерживаются прямо противоположных подходов. С их точки зрения, примат инстинктивных, генетически врожденных свойств и качеств людей только и может служить достаточным основанием для существования политической сферы.

В принципе вся биометодология в политической науке строится на признании наличия общих для человека и животного начал и понятий. Для доказательства этого широко используется принцип антропоморфоза, приписывающий животным «человеческие» свойства (которыми они не обладают или обладают частично), а затем снова транслирующий их на человеческое поведение. Считается, например, что людей и животных роднит генетическая приспособляемость к внешней среде, альтруизм (способность уменьшать индивидуальную приспособляемость в пользу другой особи), агрессивность, способность к взаимодействию и др. Таким образом, признается, что существует единая для живых существ основа их поведения. И хотя сторонники биополитических подходов далеки от признания схожести всех физиологических признаков животного и человека, все же органическую предопределенность политического поведения людей и политики в целом они под сомнение не ставят.

Основным объектом изучения биополитиков является человеческое поведение, а исследовательской задачей – обоснование условий сохранения его биологической первоосновы. При этом универсальной, объясняющей загадки социальной и политической активности людей является формула-триада австрийского этолога К. Лоренца «стимул-организм-реакция», которая задает жесткую связь человеческих поступков с особенностями его генетической реакции. Логично, что при таком подходе акцент делается на изучении политических чувств человека (например, «политического здоровья», которое испытывает подчиненный вблизи своего вождя, или чувство «обреченности» лидера, лишенного ожидаемой им массовой поддержки, и т.д.). В силу этого главный источник политических изменений (конфликтов, революций) видится в механизмах «передачи настроений» от одного политического субъекта к другому.

Надо признать, что не все приверженцы биологического подхода категоричны в признании односторонней зависимости политической жизни от физиологически врожденных свойств человека. Так, немецкий ученый П. Майер выдвинула концепцию двухуровневой модели человеческого поведения. По ее мнению, аффекты и генетические качества человека регулируют его поведение только на низшем уровне. На высшем же его активность направляется разумом, символами и культурными нормами. Ведущим является высший уровень регуляции. В то же время стремление упорядочить социальную и политическую деятельность человека на низшем уровне за счет норм высшего уровня не может привести к успеху.

На Западе модели и установки биополитики широко используются при изучении особенностей женского (В. Рудал, Е. Михан, А. Руш) или возрастного стилей политического поведения, описания расовых и этнических архетипов политического мышления и т.д. Для отечественного обществоведения восприятие подобных теоретических установок, уяснение их рациональных начал крайне затруднительны. Марксизм, долгие десятилетия царивший в духовной жизни страны и задававший направленность не только теоретическому, но и обыденному мышлению, по существу отрицал непосредственное влияние биологических свойств и качеств людей на их политическое поведение. Маркс и его последователи полагали, что биологическое начало может оказывать какое-либо влияние на политические процессы только в «снятом», преобразованном на социальном уровне, виде. Роль таких биологических факторов, как пол, возраст, темперамент человека, не только не изучалась, но и не осознавалась в качестве политически значимой. Не удивительно поэтому, что в стране, где лидеры-геронтократы (Л. Брежнев, К. Черненко) нанесли обществу немалый ущерб, сама проблема влияния возраста и других подобных качеств людей на исполнение политических ролей до недавнего времени попросту не существовала.

Оценивая значение биополитического подхода в целом, можно сказать, что эвристически он не вправе претендовать более чем на статус частной методики изучения политической жизни, поскольку всю гамму мотивов и стимулов человеческого поведения в политической сфере невозможно редуцировать к его биологическим основаниям. Тем не менее, хотя теоретическая дискуссия, ведущаяся в науке относительно роли биополитики, еще далека от завершения, многие ее положения можно с успехом использовать в прикладных исследованиях уже сегодня.

Психологизаторская парадигма 

В специфических формах доминирование натуралистических факторов при объяснении природы политики выражено и в психологизаторском течении, сложившемся в основном в XVIII-XIX вв. на фоне кризисных событий в европейской общественной мысли. С одной стороны, эти подходы явились острой реакцией на ряд социологических теорий (прежде всего позитивизм О. Конта), отрицавших право психологии на собственное существование, а с другой – они представляли попытку объяснения (альтернативного учению Маркса) развития социальных систем.

У истоков этих поначалу весьма своеобразных учений стояли такие ученые, как Г. Тард, Г. Лебон, Л. Гумплович, А. Дильтей, Э. Дюркгейм и др. С их точки зрения, источником и фактором, объясняющим социальное и политическое развитие, являются психологические свойства людей. Как писал, например, Г. Тард, все общественные движения можно однозначно свести «к первичным психологическим элементам, возникающим под влиянием примера и в результате подражания».* Если оставить за скобками особенности различных школ и направлений, разделявших психологизаторскую парадигму, то следует признать, что и сегодня, как и на заре ее появления, основной идеей психологизаторских теорий служит сведение (редуцирование) всех политических явлений к преобладающему влиянию психологических качеств человека. Причем в качестве таких доминирующих свойств выступают, как правило, психологические качества индивида или малой группы, которая, по мнению американского ученого Г. Самнера, «представляется человеку центром всего, и все остальное шкалируется и оценивается по отношению к ней».**

Тард Г. Законы подражания. СПб., 1982. С. 38.

** Цит. по: Овчаренко В., Грицанов А. Социальный психологизм, Минск, 1990. С. 67.

Подобные установки психологизаторская парадигма пытается распространить и на изучение политической жизни в целом, в частности, интерпретируя таким образом всю политическую историю. В этом смысле вся политическая жизнь в ее временном протяжении объясняется скрытыми мотивами поведения индивидов и широких социальных слоев. Иными словами, психологические факторы рассматриваются не как звено, опосредующее влияние внешних и внутренних факторов политического поведения, а как его самостоятельный и приоритетный источник. Особый характер психологического доминирования – только не любых, а лишь подсознательно накопленных чувств и эмоций – рассматривают в качестве начала, объясняющего природу политического поведения, представители такого специфического проявления данного направления, как психоанализ.

Однако, независимо от частных различий тех или иных школ и направлений, можно констатировать, что редукционизм таких исследовательских подходов явно недостаточен для создания непротиворечивого и доказательного общеконцептуального образа политики. В то же время недостатки психологизма как макротеоретической модели политики отнюдь не свидетельствуют о низком статусе данного подхода на прикладном уровне. Напротив, такие методы получили самое широкое распространение в поведенческих (бихевиористских) науках, изучающих микрофакторы политического участия и адаптации граждан к внешней среде, компоненты внутренней структуры и мотивации действий акторов и т.д.

В этом смысле психологизм, как и все названные разновидности натуралистической парадигмы, довольно популярен в исследованиях различных фрагментов поля политики. Обладая известной доказательной базой, они позволяют весьма зорко рассматривать политические явления, обращая внимание на такие их стороны и аспекты, которые не удается в полной мере отразить с помощью иных теоретических конструкций.

3. Социоцентристская парадигма

Сущность  социоцентристской парадигмы

Социоцентристская парадигма объединяет самую широкую группу теоретических представлений, авторы которых при всем различии толкований и объяснений ими феномена политики, тем не менее, единодушно признают ее общественное происхождение и природу. Таким образом, во всех этих теоретических концептах политика рассматривается как та или иная форма социальной организации жизни человека, определенная сторона жизни общества.

В самом широком плане сторонники этих подходов пытаются объяснить природу политики двумя основными способами. Одни из них исходным моментом признают определяющее воздействие на политику тех или иных собственно социальных элементов (отдельных сфер общественной жизни, ее институтов, механизмов, структур). Иными словами, в данном случае ученые оперируют внешними по отношению к ней факторами. Другая группа теоретиков пытается объяснить сущностные свойства политики как типа социальности, опираясь на внутренние, присущие самой политике источники самодвижения и формы саморазвития. И в том, и в другом направлении сложилось множество специфических логик теоретического объяснения, породивших немало противоречивых суждений и оценок, которых мало что объединяет кроме самого общего видения природы политики.

Хронологически социоцентристский подход сформировался еще в Древней Греции. Сложившаяся там нерасчлененность государства и общества в форме единого «города-полиса», не обладавшего еще развитыми механизмами и институтами властвования, побуждала древних мыслителей описывать сферу политики через субстанцию государственности. В силу этого политика рассматривалась по преимуществу как особая форма управления и способ интеграции общества, совокупность определенных норм и институтов, механизм правления разнообразных групп и индивидов, обладавших собственными интересами и целями.

Позднее существенное влияние на данный тип представлений оказали представления, связывавшие сущность политики с отношениями власти. Так, М. Вебер считал, что понятие «политика» означает стремление к участию во власти или оказанию влияния на распределение власти между государствами или внутри государства между группами людей, которые оно в себе заключает. «Кто занимается политикой, – писал Вебер, – тот стремится к власти: либо к власти как средству, подчиненному другим целям (идеальным или эгоистическим), либо к власти ради нее самой», чтобы «наслаждаться чувством престижа, которое она дает».* Потому-то Вебер и говорил о политике не только как о специализированной управленческой деятельности государства, но и как о любой деятельности, связанной с руководством и регулированием, включая даже политику «умной жены» по отношению к своему мужу. В русле такого подхода политика уже представала в качестве способа обеспечения господства и доминирования определенных социальных сил, макросоциального механизма регулирования общественными процессами и отношениями.

Вебер At. Избранные произведения. М., 1990. С. 646.

Впоследствии в ряде теорий, развивавших эти две наиболее значимые традиции в толковании политики, политику стали объяснять и даже отождествлять с более широким кругом таких явлений, как авторитет (Ж. Мейно), управление (П. Дюкло), влияние (Р. Даль), контроль (Ж. Бержерон), целенаправленные и общественные действия (Т. Парсонс, А. Этциони), борьба за организацию человеческих возможностей (Д. Хелд), классовые отношения (А. Миронов), организация (Ю. Аверьянов) и т.д. В данном русле основаниями концептуализации политики служили элементарный поведенческий акт, поступок, деятельность, различные формы человеческого взаимовлияния. Но в результате политика оценивалась с точки зрения не того, что ее отличает от иных проявлений социального мира, а того, что объединяет ее с ними. Таким образом, она не просто признавалась неотъемлемой частью человеческой жизни, но как бы растворялась в социальном пространстве, приобретая черты универсального общественного явления. В результате политический процесс рассматривался как целиком и полностью совпадающий с историческим процессом. Такое социальное растворение и, следовательно, исчезновение политики как самостоятельного явления в наиболее ярком виде выразилось в позиции немецкого ученого М. Хеттиха, утверждавшего, что политика, не имея «самостоятельной экзистенции» (существования), представляет собой лишь определенную форму мышления и говорения.

К подобного рода универсалистскому подходу непосредственно примыкает и стремление ряда ученых отождествить политику с теми или иными сферами общественной жизни. В связи с этим можно вспомнить позицию Аристотеля, рассматривавшего политику как «публичную мораль», или Платона, расценивавшего ее в качестве формы умножения блага или управления в соответствии с познанной справедливостью. Например, сторонник такого подхода русский мыслитель В. Соловьев писал, что «здравая политика есть лишь искусство наилучшим образом осуществлять нравственные цели в делах праведных».*

Соловьев B.C. Соч.: В 2т. М., 1989. Т. 1. С. 260.

Таких же по сути концептуальных подходов придерживался и К. Маркс, объяснявший природу и происхождение политики детерминирующим воздействием отношений производства, обмена и потребления. Таким образом, политика (политическая надстройка) полностью подчинялась тенденциям, господствовавшим в материальной сфере, обладая лишь некоторой степенью самостоятельности.

Известное распространение получили и попытки представить право в качестве порождающей политику причины. Со времен Дж. Локка, И. Канта и некоторых других провозвестников такого подхода именно право расценивается целым рядом зарубежных ученых (Р. Моором, Дж. Гудменом, Г. Макдональдом и др.) как системообразующая сфера общества, обеспечивающая равновесие властных институтов, контроль за их деятельностью и, в конечном счете, предотвращающая все, в том числе политические, конфликты. С их точки зрения, не политика, а право должно формировать общую властную волю общества, которой должны руководствоваться как государство, так и отдельные индивиды.

Одним из решающих аргументов в данном случае является ссылка на конституцию как основную форму высшего права, ограничивающую власть своими установлениями. Особенно сильна привязанность к подобного рода аргументам у представителей классического западного консерватизма, усматривающих в конституции наличие высших, чуть ли ни божественных начал, обусловливающих содержание всех политических процессов.

Теория К. Шмитта            

К такого рода подходам непосредственно примыкают и идеи немецкого теоретика К. Шмитта, который также считал, что существование политики предполагается наличием государства, но при этом политика не имеет собственной основы, черпая свою энергию из всех других областей жизни. Не составляя специфической сферы, политика формируется как результат нарастания человеческих противоречий, повышения их интенсивности до стадии отношений «врагов» и «друзей». Такой характер взаимодействия заставляет рассматривать политику как результат разъединения (диссоциации) людей и как орудие осознания и отражения угрозы со стороны «чужаков».

«Враг» – это борющаяся совокупность людей, противостоящая такой же совокупности, т.е. образ «чужого» означает не личного противника, облик которого складывается под влиянием симпатий или антипатий, а именно общественного противника, борьба с которым может предполагать и формы его физического уничтожения. По мнению Шмитта, «политическая противоположность – это противоположность самая интенсивная, самая крайняя, и всякая конкретная противоположность есть противоположность политическая тем больше чем больше она приближается к разделению на группы «друг/ враг»».* Вместе с тем политика выступает и как средство объединения (ассоциации) и интеграции «своих». Таким образом, Шмитт, подчеркнув способность политики вырастать из различного рода отношений, по сути обосновал механизм политизации социального мира.

Шмитт К. Понятие политического//Вопросы социологии. 1992. № 1. Т. 1. С. 41.

Культурологическая парадигма

Особый взгляд на природу политики предлагают творцы культурологической парадигмы. Они исходят из того, что целостность политики и ее единство с обществом определяются целостностью человека, как такового. В силу этого приверженцы подобного подхода (М. Шеллер, Ф. Боас, Э. Канетти, X. Арендт и др.) рассматривают политику как продукт смыслополагающей деятельности людей, а ее главным назначением признают осуществление творческой функции человека.

Представляя личность в качестве источника и ядра политической жизни, ученые, работающие в русле культурной антропологии, делают акцент на признании неизменности природы человека, наличии в его внутренней структуре некоего инварианта – совокупности качеств, не изменяющихся с течением времени. Данные свойства человека, не зависящие от общества и групповой среды, воплощаются в его социокультурных чертах и свойствах. Культурные качества индивидуализированы, через них человек воспринимает окружающий мир, реакция на который строго персональна и оттого непредсказуема. Именно путем приращения индивидуальной культурной оснащенности происходит развитие и человека, и политики. В конечном счете все это означает, что человек может быть понят только из самого себя, а динамика социальных и политических изменений диктуется его социокультурными свойствами.

С позиций такого подхода к интерпретации отношений общества (государства) и личности политика рассматривается не как сфера реализации социальных интересов или, например, регулирования межгрупповых конфликтов, а как область свободного самовоплощения и самоосуществления человека. По мысли X. Арендт, человеческая «свобода и политика совпадают и соответствуют друг другу как две стороны одного и того же предмета».* При этом политическая сфера жизни обладает комплексом весьма принципиальных черт, на которые раньше представители других подходов не обращали столь пристального внимания.

Arendt H. What is Freedom?//Between Past and Future: Eight Exercises in Political Thought. N.Y., 1993. P. 149.

Так, поскольку человек самостоятельно, суверенно выбирает конкретные цели и средства их достижения, постольку политика выступает областью не запрограммированного (экономикой, правом, моралью и т.д.), а вероятностного, поливариативного развития, постоянно сохраняющего возможность изменения человеком своих целей и методов действий. Но коль скоро человек не имеет при этом гарантий осуществимости намеченного, то и политическая форма его самореализации приобретает свойства рисковости (венчурности), необеспеченности желаемого результата. А учитывая, что через культурную сферу человека в политику проникает множество разнообразнейших внешних влияний, нетрудно догадаться, что и данную сферу невозможно редуцировать к влиянию какой-либо одной группы факторов – психологических, природных, экономических и т.д.

Важные характеристики политики вытекают и из понимания сторонниками данной позиции общего интереса людей в этой сфере. Поскольку предполагается, что человек включается в сферу политики, только испытывая реальные влечения, постольку политика обретает свойство парциальности (т.е. действий, совершаемых по принципу «здесь и сейчас»), отрицающее наличие в политике интересов, которые или не осознаются человеком, или навязываются ему кем-то со стороны. В силу этого и общий, совместный интерес людей в политической жизни может быть лишь результатом сбалансированных частных интересов людей, а не искусственно смоделированной, гипотетической целью, исходящей, к примеру, от власть предержащих. Такой подход отвергает саму возможность какой-то организации или группы лиц трактовать и навязывать людям потребности и цели, которых они не осознают.

Важно, что договорной характер общегруппового интереса рассматривается при таком подходе в качестве главного механизма достижения политических целей – консенсуса и компромисса. При этом люди могут ошибаться в выборе политической позиции, но одновременно имеют возможность перерешить, переиначить свой выбор. Это и превращает политику из напряженной, перенасыщенной конфликтами сферы отношений в «радостную» для человека «игру», прибежище «счастья» и самоудовлетворения.

Как видно из сказанного, культурологическая парадигма не только весьма тонко характеризует чисто человеческие основания политики, но и разрушает традиционные представления об этой сфере. Рассматривая человека, его культурную оснащенность как главный источник развития, сторонники данной парадигмы преодолевают логику линейной детерминации политического, демонстрируя ее внутреннюю альтернативность и непредсказуемость реакции на социальные конфликты. Перенесение акцентов политического исследования на изучение особенностей менталитета общества, его культурных норм и традиций позволяет точнее «расколдовать» ту загадку человеческого поведения, которая вечно преследует нас в этой сфере жизни. И хотя так нарисованная картина политики имеет весьма нормативный и романтический характер, тем не менее она не дает забыть, что и в политике человек должен оставаться самим собой и следовать хорошо известному принципу «homo homini homo» («человек человеку человек»).

Рационально-критические подходы

Несколько иные подходы к пониманию основополагающих черт политики характерны для авторов теорий, объединенных стремлением объяснить природу политического взаимодействия не внешними по отношению к политике факторами, а действием ее внутренних структур, отношений, институтов и механизмов. Такого рода идеи связаны с анализом взаимосвязи государства и гражданского общества (Б. Спиноза), межгрупповых отношений (А. Бентли), деятельности элит (Г. Моска), механизма межгрупповой интеграции (Б. Крик), разворачивающихся на политическом поле конфликтов (М. Крозье) или консенсуса (Э. Дюркгейм). В данном смысле можно отметить и разнообразные функциональные трактовки политики. Сторонники такого рода подходов, как правило, рассматривают ее как определенный вид рационально организованной деятельности, в принципе не рефлексируя значения макросоциальных факторов, обусловливающих его формирование и развитие.

Наиболее ярко логика, по которой политика возникает и развивается, подчиняясь собственным законам и механизмам, выражена Гегелем. Правда, у него форма существования такого внутренне мотивированного развития политики весьма мистифицирована, ибо политика он понимал как определенную стадию «развертывания мирового духа», хотя сама попытка отыскать внутренние источники формирования политики является вполне конструктивной. Плодотворность этой идеи подтверждается исключительным разнообразием выражающих ее подходов. В зависимости от выбранного аспекта или компонента политики, положенного в основание ее объяснения, складываются самые разные теоретические подходы. Мы же, прежде всего, коротко познакомимся с теориями, ставящими во главу угла основные внутренние источники формирования политики – конфликт и консенсус.

Парадигма конфликта

Идея внутренней противоречивости, конфликтности политической жизни получила признание еще в XIX в. Г. Зиммель, К. Маркс, А. Бентли, К. Боулдинг, Л. Козер и др. теоретики расходились разве что в понимании присхождения, роли отдельных конфликтов и методах их урегулирования, но отнюдь не в признании их первичности для политической жизни. Современные ученые, придерживающиеся подобных подходов (Р. Дарендорф, Дж. Бертон, К. Ледерер и др.), также полагают, что конфликт отражает глубинную суть общества в целом и политической жизни в частности. Тем самым наличие конфликтов не рассматривается как угроза политическому развитию общества, ибо конкуренция по поводу ресурсов власти, социального дефицита или позиций престижа (что традиционно расценивалось сторонниками этих подходов в качестве источников противоречий) трактуется как источник самодвижения и эволюции политических организмов.

По мнению большинства сторонников данного подхода, конфликты не обладают антагонистическим, непримиримым характером. Например, противоречия между противостоящими друг другу прежде всего в экономической сфере классами, которые Маркс характеризовал как антагонистические, Р. Дарендорф относит к политическому контексту XIX в. Нынешняя же эпоха, по его мнению, не создает ситуаций, когда бы собственность выступала в качестве основания непримиримого противоборства граждан. Да и вообще знамением нашего времени немецкий ученый считает постепенный переход от групповых к индивидуальным ценностям.

Признание неизбежности конфликта сочетается с признанием его позитивности, которая прежде всего заключается в вынесении на поверхность тех скрытых причин напряженности, которые изнутри способны разрушить политически организованное сообщество. Более того, ситуация спора между отдельными сторонами, определение сторонников и противников тех или иных сил, идеологий и позиций на деле структурирует политическое пространство, давая возможность совершенствовать механизмы представительства социальных интересов. В свою очередь, неискоренимость конфликтов предполагает их непрерывное выявление и урегулирование, что также приучает людей к сотрудничеству, прививает им умение защищать свои интересы, учит координировать свои публичные действия.

Таким образом, влияние конфликтов на политическую жизнь рассматривается как исключительно конструктивное. Ненужную напряженность могут принести лишь скрытые (латентные), неурегулированные или сознательно инициируемые конфликты. Так что все основные проблемы сторонники такой позиции сводят по преимуществу к поиску наиболее эффективных технологий управления и контроля за конфликтами. Однако у такой точки зрения существует немало авторитетных противников.

Парадигма консенсуса

В противовес парадигме конфликта в науке сложилось направление, сделавшее концептуальным методом интерпретации политики консенсус. Конечно, ученые, работающие в рамках данного направления, не отвергали наличия конфликта. Однако А. Дюркгейм, М. Вебер, Д. Дьюи, Т. Парсонс и некоторые другие ученые исходили из признания вторичной роли конфликта, его подчиненности тем ценностям и идеям, которые разделяет большинство населения и по которым в обществе достигнут полный консенсус. Вот он-то и конституирует политику как целостное и качественно определенное явление.

С точки зрения сторонников рассматриваемого подхода, единство идеалов, основных социокультурных ориентиров населения позволяет осознанно регулировать отношения между людьми, разрешать конфликты, поддерживать стабильность и функциональность норм правления. Таким образом, революции, острое политическое противоборство не могут рассматриваться, с точки зрения сторонников данной парадигмы, иначе, нежели в качестве аномалий политической жизни, выходящих за пределы норм и принципов организации общества. Поэтому для своего органичного существования политика должна препятствовать конфликтам и кризисам, поддерживать состояние «социальной солидарности» (А. Дюркгейм), оказывать постоянное «педагогическое» воздействие на граждан общества (Д. Дьюи) и т.д.

Признание верховенства норм и ценностей свидетельствовало о гуманизме этих мыслителей и их уверенности в возможностях человека осознанно распоряжаться своими индивидуальными и общественными ресурсами. В самом общем виде такое возвышение политической значимости консенсуальных начал политики основывалось на преодолении Западом ценностных расколов противоборствующих классов и резком возрастании роли средних слоев. Тем не менее усложнение политических связей и отношений дало в 70-80-х гг. толчок теоретическому сближению парадигм конфликта и консенсуса. Правда, и в этом случае, хотя сторонники данного направления и стали в большей степени учитывать значение конфликта, главный упор делался или на их вторичность (Э. Шиле), или на ведущую роль «интегрированной политической культуры», пронизанной едиными фундаментальными ценностями (Э. Таллос), либо на умеренный конфликт, существующий в рамках консенсуса (Л. Дивайн) и т.д.

В то же время столкновения сил, формирующих свои властные притязания на различных – и в ценностном, и в идеологическом отношении – программах, острота борьбы за властные ресурсы в обществах различного типа заставили ученых предложить более гибкие, акцентирующие внимание не на двух основных, а на множестве факторов, определяющих формирование политического пространства и внутренние источники политики.

Своеобразную позицию в истолковании политики занимают ученые, которые исходят из принципиальной неразрешимости вопроса о ее истинной сущности. Сторонники такой позиции в объяснении политики абстрагируются от детерминирующего влияния тех или иных «внешних» (природных, социальных и т.д.) по отношению к ней факторов, оперируя в основном категориями, соответствующими теориям среднего уровня. Так, один из видных современных социологов П. Бурдье рассматривает политику как определенное социальное пространство («поле политики»), которое одновременно и детерминирует разнообразные виды политических практик (событий, способов бытия) разнообразных акторов, и вбирает в себя относительно автономный ансамбль политических отношений. Под влиянием практик, воплощающих разнообразные статусы, пространственные «позиции» («топосы») и «капиталы» (контролируемые ресурсы) акторов, это политическое пространство динамично изменяется.

В результате политика предстает как постоянный процесс взаимодействия предшествующих и актуальных, воплощенных и субъективных, институциональных и символических элементов. При этом «практики» представляют собой не форму «рациональных» или как-то иначе определенных по характеру действий акторов, а некий итог воплощения реального сознания, формирующегося при активном взаимодействии личности со средой и рождающего как осознанные, так и неосознанные мотивации. Поэтому практики нельзя однозначно объяснить ни прошлым, ни будущим, ни рациональным, ни иррациональным образом.

Такой характер толкования политических практик снимает не столько односторонность, сколько определенность в объяснении сущности политики. Будучи понята таким образом, политика становится открытой самым широким истолкованиям ее источников, причин, форм и способов существования.

На современном этапе развития политики, когда чрезвычайно разнообразились цели и способы взаимодействия людей в этой области социальной жизни, на свет появилось немало модернистских и постмодернистских теорий политики. Например, сформировались «игровые» модели политики, представляющие ее как результат поддержания сложного межгруппового и межличностного баланса, разнообразных форм и способов взаимодействий людей. Это «игра», но в нее «играют» серьезные люди, поведение которых подчинено правилам, составляющим основу для стабильной жизни. Возникли и попытки рассматривать политику в качестве требующего особого прочтения «социального текста» или глобального «турбулентного процесса» (Д. Розенау) и т.д.

Если попытаться рационально использовать социоцентристские подходы, то процесс формирования и развития политики можно описать с помощью двух важнейших субстанций – государства и власти, соединение которых и создает этот особый тип социальности.

РАЗДЕЛ II.  ПОЛИТИКА И ЕЕ СУБСТАНЦИОНАЛЬНЫЕ СВОЙСТВА

Глава 3. ПОЛИТИКА КАК ОБЩЕСТВЕННОЕ ЯВЛЕНИЕ

1. Происхождение политики

Причины возникновения политики

В практической жизни человека никакие исторически устойчивые формы и способы его существования не  возникают в результате произвольного желания отдельных лиц или групп. Все они являются своеобразными ответами на вызовы времени, изменение обстоятельств и условий человеческой жизнедеятельности. Так произошло и с политикой, сформировавшейся в результате пересечения целого ряда тенденций в развитии общества, востребовавших этот способ обеспечения людских интересов и решения назревших проблем.

Вся социальная жизнь представляет собой процесс постоянного взаимодействия людей и их объединений, преследующих свои интересы и цели, а потому неизбежно конкурирующих друг с другом. На начальных стадиях развития человечества такая конкуренция поддерживалась в основном механизмами общественной самоорганизации. Их ведущими элементами, обеспечивавшими порядок и распределение важных для жизни человека ресурсов, выступали обычаи и традиции, нравы, религиозные догматы и другие простейшие нормы и способы общежития. Вследствие же усложнения и интенсификации социальных взаимосвязей, нарастания демографической, территориальной, религиозной и иных форм дифференциации населения эти механизмы оказались неспособными регулировать совместную жизнь людей и обеспечивать удовлетворение многих групповых потребностей.

Кроме того, со временем среди групповых потребностей выявился блок непримиримых интересов, реализация которых грозила резким нарастанием социальной напряженности и дезинтеграцией человеческого сообщества. Так сформировалась мощная общественная потребность в новых, более эффективных способах регулирования во многом изменившихся человеческих взаимоотношений.

Эта потребность реализовывалась по мере становления государства как специфического общественного института, оказавшегося способным создать общеобязательные формы социального поведения для всех слоев населения. Принудительная сила публичной власти – нового механизма обеспечения групповых интересов – выводила общество на качественно иной уровень регулирования социальных связей и отношений, где каждый их участник неизменно ощущал доминирующее влияние этой силы.

Возникновение новой системы регуляции социальных контактов групп высветило полную несостоятельность человеческих нравов, религиозных обычаев и традиций в качестве механизмов упорядочения социальных конфликтов. Только государственная власть явилась той силой, которая могла не только обеспечить реализацию разнообразных групповых интересов, но и сохранить целостность, обеспечить порядок и стабильность социальной жизни. Таким образом, деятельность государства имела целью примирение противоборствующих сторон и обеспечение условий для выживания всего общества в целом. Одновременно возможность осуществлять контроль за государством, а также использовать силу его структур для обеспечения своих интересов стала выступать в качестве наиболее притягательной цели деятельности для разных социальных групп.

Политика и возникла в связи с необходимостью реализации таких интересов групп, которые затрагивали их общественное положение и не поддавались удовлетворению без вмешательства институтов публичной власти, предполагая использование методов принуждения. Таким образом, политика стала регулировать не все групповые интересы, а лишь те из них, которые затрагивали их властно значимые потребности и предполагали вовлечение в конфликт «третьей» силы в лице государства. Из-за стихийного характера такой конкуренции К. Мангейм называл политику «самостийной» величиной, т.е. явлением, не способным возникнуть в результате искусственной реконструкции.

Понятно, что интересы, заставляющие человека переступать грань политической жизни, в основном имеют не индивидуальный, а надперсональный, групповой характер. Они приобретают определенное значение для человека как представителя конкретного класса, нации, той или иной части населения. Поэтому импульсы политической жизни исходят оттуда, где различные общности, стремясь к реализации собственных целей, влияют на положение (цели, статусы, интересы) других слоев, вовлекая государство как посредника в урегулирование этих споров.

Учитывая сказанное, политику можно было бы определить как совокупность отношений, складывающихся в результате целенаправленного взаимодействия групп по поводу завоевания, удержания и использования государственной власти в целях реализации своих общественно значимых интересов. В этом смысле политика понимается как результат столкновения разнонаправленных действий групп, соперничающих и друг с другом, и с правительством, которое тоже являет собой особую группу и потому защищает не только общесоциальные, но и собственные интересы.

Как глобальный механизм регулирования социальных отношений политика есть способ рационализации межгрупповых конфликтов и институциализации межгруппового диалога, придания процессу конкуренции за власть в основном цивилизованных и мирных форм. При этом структура и строение политического взаимодействия не дают возможности какой-то одной стороне, достигая своей цели, игнорировать наличие и противодействие конкурентов. В противном случае политика вырождается в монополизацию власти, превращающую политическую «игру» за власть в форму административного диктата.

С момента своего зарождения государство служит тем центром силы, который способен принудительными методами организовать должное распределение ресурсов, статусов, ценностей. Вот почему даже там, где между собой конкурируют партии или иные участники политики, борьба внутренне нацелена на овладение той или иной частью полномочий этого института. Правда, в сфере международной политики не существует какого-то единого государства, но и там политические отношения складываются по поводу оспаривания прав того центра и источника силы, который де-факто временно обладает такими реальными возможностями и полномочиями (например, ООН, олицетворяющая действенность системы международного права, или НАТО, обладающее силовыми ресурсами, позволяющими ему в то или иное время выступать от лица международного сообщества).

По своему характеру политическое регулирование означает использование государством принудительных способов урегулирования, как бы «поверх» находящихся в распоряжении сторон ресурсов. Например, не зависимо от экономической обоснованности использования материальных ресурсов государство может перераспределить их в пользу наиболее нуждающихся членов общества или в силу политической целесообразности поддерживать убыточные предприятия, строить и разрушать рыночные связи и т.д. С этой точки зрения политика представляет собой способ упрощения конфликтов, когда все их многообразное содержание подводится под общий знаменатель государственной воли. Вместе с тем она возникает тогда, когда деятельность государства становится объектом заинтересованности различных групп, общим для активной части населения делом.

Политика как социальная сфера     

Возникновение политического способа обеспечения межгрупповой конкуренции сопровождалось формированием особого слоя управляющих государством, которые стали профессионально заниматься регулированием социальных отношений, выработкой и поддержанием соответствующих норм и правил социальной деятельности. Появление же государства как нового центра социального притяжения качественно изменило и статусы конкурирующих сторон, для которых возможности удовлетворения их нужд и запросов стали зависеть не столько от имеющихся у них способностей или ресурсов, сколько от степени их близости или удаленности от центра публичной власти.

Этот качественно новый тип зависимости давал группам шанс за счет одной лишь помощи государства существенно расширить набор социальных благ для своих членов. Для поддержания постоянных контактов с государством эти группы вынуждены были создавать особые ассоциации, защищающие их властно значимые интересы и цели: партии, лобби, группы интересов и др. Стали меняться способы и формы включения людей в сферу публичной власти, механизмы социализации, содержание ролевых и функциональных нагрузок человека, а также другие параметры его поведения в этой социальной области.

Совокупность такого рода изменений, связанных с процессом становления и укрепления государства, свидетельствовала о возникновении в обществе особой сферы социальных отношений, в которой группы конкурируют между собой за влияние и контроль над публичной властью. Иными словами, процесс оспаривания государственных полномочий со стороны групповых субъектов породил особый политический уровень общественных отношений, или новый вид социальности, который «уводил» общество от тех форм социальной организации жизни, что поддерживали целостность и интеграцию человеческих связей на основе структур локальной солидарности, «местечковых» нравов и физического превосходства одной части населения над другой. Политика дала людям новые, дополнительные возможности для овладения общественными ресурсами, породив при этом соответствующие способы и приемы их распределения и перераспределения.

Таким образом, политика формировалась как особая система связей, сохраняющая объединенность жизни людей и скрепляющая их социальные узы посредством публичной власти. Она стала средством приведения разрушающих общество конфликтов к необходимой для выживания общества форме и его продвижения вперед за счет повышения уровня межгруппового согласия. Политика сформировалась как механизм перераспределения важнейших материальных, информационных, духовных и иных ресурсов, находящихся в распоряжении не только государства, но и всего общества в целом. Она преобразовала разрушительные последствия межгрупповых противоречий в созидательные импульсы общественного развития. Благодаря политике общество освободилось от варварского способа удовлетворения групповых интересов – борьбы на уничтожение. С политикой люди обрели возможность вести конкурентную борьбу по правилам, согласовывая свои интересы с интересами социального целого.

Однако, совмещая потребности и цели человеческих объединений, политика неизбежно подвергает их селекции, создавая дополнительные возможности наиболее перспективным и жизнеспособным с точки зрения общества группам. Политика как глобальный механизм социальной регуляции способна изменять и «перевертывать» статусы групп, создавая для тех или иных слоев населения условия жизни, более адекватные обще-коллективным и межгрупповым интересам. Конечно, здесь коренится постоянная возможность ошибки, возможность неверного определения и интересов общества, и возможностей отдельных групп. Позже мы увидим, как политика компенсирует свои генетические слабости, сейчас же важно подчеркнуть, что политика как способ постоянного выбора приоритетов, поиска и сознательного определения наиболее перспективных направлений общественных изменений и развития является своеобразным искусством налаживания и поддержания социального диалога.

Как особая социальная сфера политика демонстрирует различную степень концентрации усилий власти в налаживании межгрупповых отношений. Если процессы формирования органов государственной власти и принятия ими политических решений составляют как бы эпицентр политики, ее ядро, то за его границами, на периферии этих процессов могут решаться задачи, только приближающие те или иные силы к реальной конкуренции за власть. Например, группы, не способные на очередных выборах выиграть спор за власть, используют их не для борьбы за голоса избирателей, а для «обкатки» своего имиджа в глазах общественного мнения, апробирования программ, т.е. для позитивного закрепления своего курса в сознании избирателей в надежде использовать эту память на следующих выборах.

По мере развития государства и общества, формирования традиций демократического и гуманистического использования принудительных методов для конструирования социальной жизни неизбежно видоизменяются возможности и характер политического регулирования. Если в период складывания государства политика использовалась как способ жесткого подавления социального протеста различных слоев населения, то в современных демократических государствах она последовательно обретает черты механизма поддержки социального и культурного экспериментирования групп и личности, поддержки индивидуальных жизненных проектов.

В то же время невероятная сложность формирования политики, постоянно существующая внутренняя возможность использования ее конструктивных возможностей в узкоэгоистических интересах правящей группы порождают противоречивые и даже противоположные оценки этого регулятивного механизма. Например, У. Бек делает упор на «творческую, самовыражающуюся» сущность политики, которая извлекает из группового противопоставления «новые содержания, формы, коалиции», что дает основание рассматривать ее не как «политику политиков», а как «политику общественности», ищущую новые социальные возможности для «самосогласования» интересов и развития социума. В то же время другой немецкий ученый Т. Майер считает, что современная политика «парализует общество», ставя свои возможности на службу не людям, а интересам политиков в области их карьерного продвижения, повышения служебного и общественного статуса, увеличения индивидуальных доходов и т.д.

Функции политики            

Формируясь в процессе регулирования межгрупповых противоречий, поддержания целостности социума и сохранения общественной стабильности, политика в своем развитии получила статус важнейшего социального механизма, без которого ни одно сложноорганизованное общество не способно воспроизводить и развивать свои социальные порядки. В настоящее время роль и значение политики зависят от выполнения ею следующих функций:

выражения и реализации властно значимых интересов групп и слоев общества;

рационализации конфликтов, придания межгрупповым отношениям цивилизованного характера, умиротворяющего противоборствующие стороны;

распределения и перераспределения общественных благ с учетом групповых приоритетов для жизнедеятельности общества в целом;

управления и руководства общественными процессами как главного метода согласования групповых интересов посредством выдвижения наиболее общих целей социального развития;

интеграции общества и обеспечения целостности общественной системы;

социализации личности, включения ее в жизнь сложноорганизованного государства и общества. Через политику человек приобретает качества, необходимые ему для реалистического восприятия действительности, преодоления разрушающих последствий подсознательных реакций на политические процессы, препятствующих рациональному отношению к жизни. Конституируя личность как самостоятельное, активное существо, политика способна осуществлять и человекотворческие задачи;

обеспечения коммуникации. Политика создает особые формы общения между конфликтующими по поводу власти группами населения, формируя или используя для этого специфические институты (СМИ), способы поддержания контактов между властью и населением (политическую рекламу), стратегии информирования населения и борьбы с конкурентами (пропаганду, агитацию, политический паблик рилейшнз – особые техники связи с общественностью);

созидания действительности (проективная функция). Политика способна формировать новые отношения между людьми и государствами, преобразовывать действительность в соответствии с планами различных политических субъектов, создавать новые формы организации социальной жизни, формировать возможности для новых отношений между человеком и природой.

Более частные, разнообразные функции политики складываются при взаимодействии ее с отдельными конкретными сферами жизни (например, со сферой формирования общественного мнения, создания органов власти и т.д.). Политика может обладать как явными, так и скрытыми (латентными) функциями, например, при согласовании интересов в сфере принятия государственных решений.

В целом же функции политики могут трансформироваться в зависимости от времени, места и субъектов политической деятельности. Это говорит не только о том, что отдельные функции способны осуществляться в более или менее развитых формах, но и о том, что в ряде случаев они могут приобретать противоположный своему назначению характер (когда, к примеру, жесткость конкуренции за власть может десоциализировать человека, оттолкнув его от активной политической жизни). Далее мы увидим, какие качественные изменения происходят с функциями политики в рамках тоталитарных обществ, на поздних стадиях развития современных индустриальных государств, в переходных процессах, острых кризисах государственной власти.

Структура политики           

Выполнение политикой столь специфических функций предполагает и наличие у нее соответствующей внутренней структуры, которая, собственно, и предопределяет возможность исполнения ею перечисленных задач. Эти структурные элементы в своей совокупности обеспечивают формирование политики как целостной и качественно определенной области социальной жизни.

К несущим опорам политики относится прежде всего ее политическая организация, которая представляет собой совокупность институтов, транслирующих властно значимые групповые интересы в сферу полномочий государства и поддерживающих конкуренцию их субъектов в борьбе за власть. Партии, лобби, разнообразные политические движения, средства массовой информации, профсоюзы и другие политические ассоциации и объединения вкупе с представительными и исполнительными органами государства составляют этот организационный фундамент политики.

Важнейшим элементом структуры политики является и политическое сознание. В самом общем виде оно характеризует зависимость политического регулирования от разнообразных программ, идеологий, утопий, мифов и других идеальных образов и целей, которыми руководствуются субъекты борьбы за власть. С этой точки зрения политика предстает как общественный механизм, специально приспособленный для реализации разнообразных идейных проектов.

Воплощенная (объективированная) часть человеческих замыслов и представлений существует в формах практической деятельности людей, институтах, механизмах и процедурах борьбы за власть, даже в архитектуре государственных учреждений и прочих материализованных формах. В то же время не выявленный мир политического сознания «живет» в поле публичной власти в виде ценностей, идеальных побуждений, оценок, мотивов поведения и т.д. С точки зрения зависимости от политического сознания политика может быть представлена как постоянный переход, преобразование различных способов мышления из духовной формы в материальную, и наоборот.

Еще одним структурным элементом выступают политические отношения. Они фиксируют специфические особенности деятельности, направленной на государственную власть, а также устойчивый характер взаимосвязей общественных групп между собой и с институтами власти. В этом смысле политические отношения раскрывают специфические особенности конкурентных связей, складывающихся между всеми участниками «игры» за власть и определяющих внутренний ритм существования политики, как таковой. Например, политические процессы могут формироваться в рамках обостренной борьбы сторонников противоположных целей или свидетельствовать об установлении в обществе прочного консенсуса по основным целям общественного развития. Не случайно Дж. Сартори считал, что политика может существовать либо в виде «войны», в которой стороны не считаются со средствами достижения целей и ведут борьбу на уничтожение, либо в виде «торга», где свои позиции в государственной власти конфликтующие стороны укрепляют на основе сделок и договоров.

Уровни организации политики

Политика как особая сфера жизнедеятельности человека обладает способностью организовывать свои порядки на различных уровнях социального пространства. Так, регулируя межгосударственные отношения или связи национальных государств с международными институтами (ООН, Евросоюзом, НАТО и др.), политика выполняет роль своеобразного глобально-планетарного механизма регулирования мировых конфликтов и противоречий. Здесь ее субъектами и агентами выступают национальные государства, различные региональные объединения и коалиции, международные организации. В этом случае политика выступает в качестве наиболее высокого по уровню способа регулирования мировых и внешнеполитических отношений, или как мегаполитика.

Конфликтные взаимоотношения внутри отдельных государств формируют уровень макрополитики. Это наиболее распространенный и типичный уровень организации межгруппового диалога. Мезополитика характеризует связи и отношения группового характера, протекающие на уровне отдельных регионов, локальных структур, институтов и организаций. И наконец, властно значимые отношения индивидов могут воплощаться в микрополитике, представляющей наиболее низкий (но отнюдь не самый простой) уровень межличностных или внутригрупповых отношений, регулируемых институтами государства.

На каждом уровне своего протекания политические процессы формируют специфические институты, отношения, механизмы и технологии рационализации конфликтов и регулирования споров. Причем каждый уровень обладает известной самостоятельностью, и его особые механизмы не могут «автоматически» использоваться для разрешения конфликтов на ниже- или вышестоящем уровне. Поэтому, например, международные институты зачастую не способны урегулировать политические конфликты внутри страны. А действия федеральных властей нередко бессильны для разрешения какого-нибудь регионального (в частности, межэтнического) конфликта.

Соответственно, каждый из этих уровней организации политики предполагает и особые способы изучения соответствующих процессов, создавая возможности даже для концептуализации отдельных отраслей и субдисциплин в политической науке (теории международных отношений, политическая регионалистика и т.д.).

2. Свойства политики

Структура политических свойств

Определенность политики как особой сферы человеческой жизнедеятельности непосредственно выражается в наличии у нее соответствующих, специфицирующих черт и характеристик. В своей совокупности они позволяют отличить политику от иных сфер общества, увидеть границы ее существования. Прежде всего следует отметить онтологические, морфологические и процессуальные свойства политики.

Так, к онтологическим (раскрывающим сущностные черты данного типа человеческой активности) относится свойство конкурентности, демонстрирующее, что политическое взаимодействие является результатом столкновения различных групповых интересов и сопутствующих им норм и правил, ценностей и традиций, одним словом, самых разных компонентов властного противоборства. Данное свойство показывает и то, что политика, как таковая, складывается из постоянного борения ориентирующихся на доминирование разных по происхождению стандартов, ценностей, институтов. Поэтому в ряде случаев методы политического урегулирования могут быть направлены не на примирение, а на разжигание конфликтов, не на диалог между группами, а на воспрепятствование ему.

Важным свойством политики является и ее асимметричность, которая выражает не столько временный характер достигнутого между участниками политической игры баланса сил, сколько невозможность его постоянного поддержания, а следовательно, и подвижность отношений за политическую власть. В силу этого политика предстает как внутренне обратимое, принципиально неравновесное явление, в котором переплетены сознательные и стихийные действия, организация и дезорганизация, порядок и хаос, баланс и дисбаланс, стабильность и нестабильность, устойчивость и неустойчивость. Целенаправленные действия по руководству обществом подрываются стихийными протестами неудовлетворенной этой линией части населения; законы и нормы стабилизации -политической жизни сталкиваются с противоречащими им обычаями и привычками (как верхов, так и низов); упорядоченность и рационализм политических отношений опрокидываются иррациональными, непредсказуемыми реакциями населения и т.д. На практике часто можно наблюдать, как тот или иной режим быстро переориентируется с защиты одних интересов и ценностей на поддержку и защиту противоположных, переходит от методов убеждения и внушения к использованию силовых, принудительных средств, утрачивает и вновь обретает легитимность.

Нельзя не отметить, что политика формируется и осуществляет свои функции по преимуществу в рациональной форме. Это стоит подчеркнуть, поскольку история постоянно предоставляет множество фактов неадекватной реакции человека, его несоизмеримых с внешними условиями действий, следования суевериям, предрассудкам, ритуалам. Не случайно целый ряд мыслителей и даже отдельные научные школы исходили из того, что бездна политики скрывает исключительно темные, присущие человеку начала, Г. Лассуэлл, например, полагал, что политика представляет собой «процесс, через который открывается иррациональный базис общества».* Однако история все же показывает, что политика, создавая механизмы paционального выстраивания институтов, вырабатывая механизмы согласования частных и общих позиций, не утрачивает при этом и своего иррационального компонента, хотя по преимуществу выступает формой рационализации социальных отношений.               

Цит. по: Edelman M. Constructing the Political Spectacle. Chicago, 1988. P. 108.

Учитывая неизменно острое соперничество в зоне публичной власти, чреватое самыми непредсказуемыми последствиями, нельзя не признать, что политика представляет собой крайне рисковый (венчурный) вид социальной деятельности. Здесь как ни в какой другой сфере общества вложения сил, капиталов, человеческой энергии могут не дать никакой компенсации затраченных усилий. Неожиданный проигрыш на выборах, внезапная отставка до того благополучного министра, падение правительства и кризис, вызвавший всеобщую дестабилизацию социальных и экономических порядков, и прочие хорошо известные и постоянно встречающиеся факты заставляют относиться к политике как к области действий, обладающей повышенной опасностью для реализации намеченных человеком планов. Вместе с тем это предполагает и поиск особых средств, компенсирующих такие ее моменты, как беспринципность политиков, готовых защищать любые идеи, лишь бы остаться у власти, взяточничество, физическое устранение конкурентов и т.д.

Свойство проникновения

Политика, как уже говорилось, способна проникать в различные сферы социальной жизни, придавая тем или иным проблемам подлинно государственный масштаб. Это свойство инклюзивности свидетельствует о непостоянстве и подвижности круга тех проблем, которые рассматриваются государственной властью в качестве политически значимых. Ведь как писал Ф. Брауд, «ничто по своей природе не является политическим и все им может стать».* По этой причине, полагает Н. Фразер, «политизация социального» – неотъемлемый процесс в сложноорганизованных обществах.**

BraudPh. La science politique. Paris,1992. P. 11.

** Fraser N. Unruly Practices. University of Minnesota Press, 1989.

Иными словами, наряду с признанием проблем, требующих постоянного участия государства в регулировании социальных процессов (обеспечение безопасности общества, поддержание международных связей и др.), у политики в каждый данный момент существуют проблемные вопросы, которые периодически включаются в поле власти или выключаются из него. Поэтому политика в принципе способна изменять свой объем, вследствие чего ее границы имеют в определенной степени условный характер и зависят от исторического контекста, а также умения государства увидеть те групповые конфликты, которые требует его непременного вмешательства.

Данное свойство политики превращает искусство руководителей государства в главный источник формирования политического пространства. От характера осознания политически значимых интересов непосредственно зависит объем объектов государственно-властного регулирования, а следовательно, и объем политической сферы. Если несколько перефразировать М. Вебера, то можно сказать, что качество явления, позволяющее считать его «политическим», «обусловлено направленностью интереса», которую придает государство «тому или иному событию в каждом отдельном случае».*

См.: Вебер М. Избранные произведения. С. 360.

В придании событиям политического значения заложена принципиальная возможность произвола субъекта в оценке характера групповых интересов и конфликтов. По мнению Р. Даля, политика представляет собой обширное поле для ошибок, преувеличения одних интересов и преуменьшения других, для принятия одних решений и непринятия других. В произвольном выборе объектов политического регулирования либо в использовании неадекватных средств и методов регулирования кроется огромный потенциал напряженности. Как верно заметил французский ученый Г. Эрме, «лучший правитель это тот, кто наилучшим образом защищает интересы граждан от поползновений государства, которое хотело бы против воли граждан осуществлять то, что оно неоправданно считает интересами общества».*

Hermet G. Le peuple centre la democratie. Paris, 1989. P. 20.

Следствием отражения такой трудности является то, что некоторые теоретические направления обосновывают мысль о неприемлемости властно-политического регулирования общественной жизни, как таковой. Так, анархисты полагают, что исходящая от государства власть в основном имеет негативные следствия. Технократически ориентированные мыслители вообще сомневаются в возможности добиться результатов с помощью социальных методов.

Показательно также, что различные идеи, ограничивающие роль политических методов регулирования, не только распространялись на теоретическую сферу, но и активно воздействовали на реально функционирующие системы власти. В частности, это касается западных демократических государств, в значительной мере унаследовавших идеи либеральных мыслителей (А. Смита, А. Бентама, Дж. Милля и др.), которые считали основной проблемой политики строительство общества, где политика была бы ограничена сравнительно небольшой сферой жизни. Поэтому государства либерального типа заранее ограничивают область применения политического регулирования интересами и прерогативами независимого от государства гражданского общества. Коль скоро сфера гражданского общества развивается на принципах самоорганизации и самоуправления и при этом руководствуется нравственными и правовыми нормами человеческого общежития, то государство должно существовать в строго определенных целях и границах. В частности, такими целями могут быть поддержание общественного порядка, соблюдение гарантий личных прав и свобод граждан. В связи с этим оно не может вмешиваться в личную жизнь индивида. И все же такие принципиальные ограничения политического регулирования в последние годы приобретают больше нормативный характер, поскольку многие социальные конфликты гражданского общества в современных либерально-демократических государствах так или иначе регулируются политическими методами.

В отличие от либеральных ограничений на политические регуляторы, тоталитарные системы власти вообще лишают государство (как механизм формирования политики) необходимой гибкости и тем самым преобразуют политику в иное средство регулирования конфликтов. Например, в государствах этого типа все групповые отношения регулируются силовыми и принудительными способами со стороны властвующих структур. В результате силовые и принудительные действия государства становятся единственным средством регуляции общественных и даже межличностных отношений. Иначе говоря, государственное вмешательство в этом случае становится средством, уничтожающим всякую конкуренцию в борьбе за государственную власть. В таком случае политическая власть вырождается в административный произвол властей, а политика как специфическая сфера жизни растворяется во всем социальном пространстве, утрачивая свою специфику и назначение.


Пространственные свойства политики

Неотъемлемым онтологическим свойством политики является ее пространственность (топологичность). Эта черта характеризует политику как объемно-пространственную среду, в которой деятельность борющихся за власть сил локализована в определенных точках, местах, участках территории. Причем в каждом политическом локалитете существуют собственные возможности для политического участия и волеизъявления населения, а следовательно, складываются свои практики, конкретные политические институты и структуры, способы их функционирования и другие параметры организации политической жизни. Реальное взаимодействие этих территориально разделенных очагов политической жизни и составляет политическую сферу.

Иными словами, с этой точки зрения политика представляет собой разновидность физического пространства, в одних частях которого складываются, предположим, интенсивные политические отношения, а в других конкуренция за власть существенно ослаблена. Например, в Москве могут приниматься важные политические решения, сталкиваться позиции правящей и оппозиционной партий, и в то же время где-нибудь в сельских районах Сибири, являющихся неотъемлемой частью российского государства, политическая активность населения проявляется спорадически, от случая к случаю и по сути никак не влияет на расстановку сил, конкурирующих между собой за влияние на Кремль. Или, предположим, в одном месте столицы могут идти митинги оппозиции, а в других – люди будут лишь смотреть телерепортажи об этих событиях.

Таким образом, политика, понимаемая как пространственно организованная сфера, будет функционировать в виде совокупности различных позиций политических субъектов (топосов), совершающих те или иные действия в определенных локальных точках этой среды. То есть политика будет представлять собой совокупность конкретных местосвершений, формирующихся там и тогда, где и когда люди и их объединения предпринимают действия, направленные на захват и использование государственной власти.

В силу этого политика обладает такими характеристиками, как глубина, ширина и длина, которые фиксируют географические пределы и параметры политического пространства, предоставляющего людям возможность бороться за власть. В рамках такой географически протяженной территории и возникают реальные конкурентные процессы, центры влияния и оппонирования. Таким образом, точки реального политического напряжения могут не совпадать с официальными центрами власти, могут находиться по отношению к ним на разном удалении, обладать тем или иным влиянием на государственные решения.

В том случае, если точки политической активности будут сильно разнесены с официальными центрами государственной власти и при этом не будут иметь достаточной информационной связи, то политическое пространство такой страны может стать «рыхлым», подверженным воздействию других государств и центров политического влияния. Вот почему при всех прочих условиях государства с большой территорией, для того чтобы снизить возможности сепаратизма и развала страны, должны уделять особое внимание проблемам (способам, путям) компенсации территориальной разорванности политики. В данном случае показательно, что древнегреческие полисы формировались таким образом, чтобы гражданин мог принять участие в собрании, не тратя для этого времени больше, чем день пути.

Пространственная характеристика политики показывает и то, что люди, находясь в отдалении или вблизи от центра власти, как правило, формируют и вполне определенный угол зрения на власть. Иначе говоря, в зависимости от определенной территориальной диспозиции люди приобретают и соответствующую политическую оптику. Скажем, человек, следящий из провинции за осуществляющейся в столице властью, и человек, наблюдающий данные процессы из точки их совершения, чаще всего имеют несовпадающие представления и оценки о дееспособности и эффективности правления. В целом можно сказать, что, как правило, чем шире такая территориальная разнесенность взглядов, тем больше возможностей для роста политической напряженности. Следовательно, одним из резервов усиления компромиссности политической жизни является обеспечение территориальной равномерности воззрений на власть.

Одним из механизмов такого умиротворения политики выступает изменение местоположения акторов, обозрение ими политических процессов из разных точек пространства. К слову сказать, не случайно руководители государства постоянно совершают поездки по различным районам страны. Помимо прочего, это дает и возможность понять специфику отношения к власти со стороны населения, проживающего на разном удалении от центра.

Темпоральные свойства политики

Способность политики разворачивать свои процессы во времени объясняется ее свойством темпоральности.

Это временное измерение политики демонстрирует особый тип протяженности существования ее институтов, взаимоотношений правящей и оппозиционной элит, индивидуальных и групповых акторов, государственных и международных организаций.

С одной стороны, политическое время качественно отличается от физического, астрономического времени. Ведь люди существуют в политике не только в более жестком, регламентированном режиме жизнедеятельности (например, лицам, избранным в парламент или выдвинутым в правительство, полномочия даются на строго определенный срок; граждане исполняют электоральные функции опять-таки в строго установленное время и т.д.). Помимо своей функциональной «жесткости» политическое время обладает способностью внезапно заканчиваться, «умирать моментальной смертью». Крах правящего режима, внезапная отставка министра, политическое убийство лидера – эти и подобные им факты говорят о чрезвычайной непредсказуемости временного завершения политических событий. Иначе говоря, у каждого субъекта существует собственный срок и ритм жизни в политике. А это ставит акторов перед необходимостью точнее соразмерять свои цели с предоставленными на время условиями, мобилизовывать и концентрировать для этого ресурсы, усилия, энергию.

С другой стороны, время в политике поистине многолико. Реальные политические процессы осуществляются сразу в нескольких временных диапазонах:

в рамках реального времени (в них политические события воспринимаются непосредственно с точки зрения их актуальной завершенности);

в рамках исторического времени (предполагающего более укрупненную оценку происходящего в его взаимосвязи с прошлыми событиями, т.е. требующего обобщения фактов, определенной логики истолкования эволюции группы политических фактов);

в рамках эпохального времени (оперирующего значительно более масштабными критериями оценки событий, приспособленными для оценки больших этапов политической истории не только отдельных государств, но и континентов).

Таким образом, одно и то же политическое событие может иметь различные временные координаты, если его измеряют то мгновениями, то состояниями целых политических систем, эволюционирующих в истории человечества. Это свидетельствует о том, что политическая реальность существует одновременно в разных временных, хрональных (от греч. hronos – время) полях, различающихся собственными диапазонами, а следовательно, и специфическими критериями оценки событий, фазами и циклами внутреннего развития. Реальная политика есть пересечение временных полей, предполагающих разную степень интенсивности изменений.

Каждый временной диапазон имеет свои точки отсчета, обладает своими возможностями «сжатия» и «переноса» событий. Так, в кризисных процессах, в истории тех или иных государств (организаций) можно выделять различные этапы их формирования и развития. «Судьбоносные» события в масштабе повседневности, будучи помещены в иное измерение, меняют свое значение. Временные ритмы, соединяя значимое и незначимое, зачастую скрадывают от современника подлинное значение происходящего. Не случайно сказал поэт: «пораженье от победы ты сам не должен отличать». Одни события со временем мельчают, меняют значение, другие высвечивают масштабность произошедшего.

Например, большевистскую революцию 1917 г. в России современники называли «октябрьским переворотом», рассматривая его как эпизод в борьбе за власть. Впоследствии приверженцы марксизма, героизировав это событие, стали рассматривать его как «величайшее событие XX века». В то же время многие противники советского режима оценивали его в более широком историческом масштабе как пролог становления столь характерного для России очередного деспотического режима.

Дать точную оценку происходящему (и произошедшему), прибавив достоверности собственным ощущениям, можно, лишь корректно соединяя масштабы представлений. По сути дела, только осваивая научную логику, человек способен отделить основное от наносного, рационально и непредвзято представить череду важнейших событий и тем самым прозреть будущее. Выявить событие и придать ему должный хронополитический масштаб – в этом и состоит искусство ученого. Самый эффективный прием рациональной трактовки временных противоречий – укрупнение масштабов видения, которое дает возможность точнее оценить значение и смысл перемен. Максимально обобщенное видение дает возможность теоретического конструирования политических изменений, выявления целостной планетарной логики, позволяющей точнее оценивать мелкомасштабные явления.

Морфологические свойства политики

Морфологические свойства отражают базовые особенности строения и источники формообразования политики. В этом смысле наиболее важным свойством является наличие элитарных и неэлитарных кругов как основных субъектов политики, чьи акции (поступки) и интеракции (взаимодействия) в сфере публичной власти и формируют сферу политической жизни.

Каждая из указанных групп населения выполняет специализированные функции: элиты – по представлению интересов населения и осуществлению управления государством и обществом; неэлитарные группы – по влиянию на отбор элит, контролю за их деятельностью, по воздействию на коррекцию проводимого государством курса.

В силу этого политика формируется как результат взаимодействия властвующих и подвластных, как плод соучастия управляющих и управляемых, итог контактирования профессионалов и непрофессионалов. Причем на разных стадиях и фазах политического процесса (например, при принятии решений или смене политического режима посредством выборов) может меняться характер и степень согласования их действий, набор выполняемых ими функций, их удельный вес и значение.

Как будет показано далее, многие представители различных школ и теоретических направлений в политической мысли нередко абсолютизируют значение одного из двух субъектов политики. Элитисты, к примеру, настаивают на том, что массовые слои населения не нужны для производства политики. Эгалитаристы же, напротив, полагают, что массы способны самостоятельно формировать поле политики, не прибегая к услугам групп, осуществляющих специальные функции управления обществом. Однако практика дает более убедительные аргументы в пользу необходимости и элитарных, и неэлитарных слоев для осуществления политики.

Одним из таких подтверждений является тот факт, что элитарные и неэлитарные слои соединяет система представительства социальных интересов, наличие которых также характеризует базовые свойства политики. Последняя, представляя собой слой специализированных ассоциаций (партий, групп давления и т.п.) и их отношений, показывает, что реализация политических целей не осуществляется непосредственно широкими социальными слоями, а предполагает наличие особых объединений и лиц, призванных профессионально выражать и защищать интересы населения.

Таким образом, необходимость и неизбежность постоянного выявления и реализации интересов населения превращает политику в глобальный механизм представления социальных запросов и потребностей групп. При этом реально сложившиеся технологические приемы и способы такого представления интересов нередко влияют на степень их реализации больше, чем сами конкретные требования людей.

Процессуальные свойства политики     

Данная группа свойств характеризует политику как особый тип человеческой деятельности. Сложность, а временами и неясность взаимоотношений элиты и неэлиты, непредсказуемость последствий рационально предпринимаемых действий, наличие разнонаправленных движений и многие другие аналогичные факты, свидетельствующие об остроте и интенсивности конкуренции за государственную власть, – все эти факторы придают политике характер динамичного явления, обусловливают исключительную быстроту политических перемен, делают ее исключительно изменчивой. Политика представляет собой наиболее интенсивно меняющуюся, внутренне подвижную область общественной жизни, где постоянно сталкиваются энтузиазм и апатия, подъем и упадок, возбуждение и депрессия. Подобные переломы создают возможность исключительно быстрого, а то и внезапного крушения статусов субъектов, изменения норм и правил политической игры, сужения или расширения объемов политических явлений.

Можно привести немало примеров того, как в одночасье рушились казавшиеся вечными империи и режимы, как круто менялись судьбы отдельных стран и политиков. Даже в новейшей политической истории России можно увидеть, как внезапно и непредсказуемо для населения страны, росчерком пера трех руководителей прекратил свое существование СССР; как летом 1991 г. в столице внезапно появились танки ГКЧП и как через короткое время на обломках советской империи возник новый, ориентированный на демократические ценности режим и т.д.

В то же время важно отметить, что все, даже самые стремительные, политические изменения, как правило, являются следствием реализации определенных целей и ценностей, программ и концептов, учений и настроений действующих в политике сил. Иными словами, политика органически связана с опосредованием любых действий институтов, групп, структур, органов власти, оппозиции и других субъектов теми или иными идейными целями, дающими качественную оценку настоящему и будущему, предполагающими ту или иную направленность в проектировании общественных отношений.

Задача политического способа целеполагания, собственно, и состоит в выработке широких социальных целей, которые впоследствии становятся ориентирами действий конкретных участников политических процессов. Таким образом, с процессуальной точки зрения политика представляет собой совокупность идейно ориентированных действий разнообразных субъектов. Наиболее отчетливо это свойство проявляется в столкновениях целей и программ правящих и оппозиционных партий; курса властей, не пользующегося поддержкой населения, и народных ожиданий; противоположности поляризованных политических культур и идеологий и т.д.

3. Взаимоотношения политики с другими сферами общества

Характер политики с другими сферами общественной жизни         

Понимание природы и специфических свойств политики неизбежно предполагает осознание ее связей и отношений с другими сферами общественной жизни. Испытывая влияние экономики, морали, права, художественной культуры, политика и сама оказывает на них определенное воздействие, обретая при этом новые свойства и качества.

Как уже отмечалось, в политической мысли далеко не сразу удалось отличить политику от иных форм организации социальной жизни. Со времен Древней Греции вплоть до XVII столетия господствовали взгляды, интерпретировавшие политику как всеобъемлющую форму человеческой активности, включающую в себя все формы взаимоотношения человека и общества. Только разделение политики и гражданского общества, которое произвели Н. Макиавелли, Дж. Локк, Т. Гоббс и ряд других мыслителей Нового времени, положило начало более точному пониманию ее отношений с другими областями жизни. Благодаря этим и более поздним теоретическим разработкам политика предстала как одна из областей человеческой жизнедеятельности, обладающая специфическими внутренними особенностями, возможностями влияния на другие сферы человеческой жизни.

Однако и в настоящее время в политической науке предпринимается немало попыток утвердить одностороннюю зависимость политики от иных сфер общественной жизни или данных сфер от политики. При сохранении случаев морализации политики, утверждения ее исключительной зависимости от права, культуры, религии или экономики все же в большинстве своем ученые предпочитают учитывать двойственный характер ее взаимоотношений с другими областями жизни – причинно-следственный и функциональный.

В частности, причинно-следственные отношения раскрывают степень детерминированности политики (как в целом, так и ее отдельных сторон и аспектов) экономическими, правовыми, нравственными или иными факторами. Эти каузальные (от лат. causa – причина) зависимости были подмечены еще со времен Аристотеля, который говорил об обусловленности политических явлений экономическими формами жизни. На протяжении веков подобные идеи развивали и другие ученые, например, А. Смит, настаивавший на соответствии политических отношений экономическому строю, Т. Гоббс, констатировавший существенные зависимости политики от права, и т.д.

Действительно, практика дает множество примеров того, как рост экономического уровня жизни населения стабилизирует политические порядки, как установление правового государства по сути исключает радикальные формы политического протеста и т.д. Однако, как уже говорилось, нередко такие связи абсолютизировались. Так, например, И. Кант и следующие его установкам современные теоретики О. Хеффе, Дж. Роулс и др. утверждают, что политика должна «всегда применяться к праву».* А фундаменталистски настроенные приверженцы К. Маркса доводят его идею об обусловленности политического процесса способом производства материальной жизни до одностороннего экономического детерминизма, считая тем самым, что политика целиком и полностью определяется материально-хозяйственными факторами.

Кант И. Трактаты и письма. М., 1990. С. 294.

Характерно, однако, что, наряду с такой гиперболизацией причинных связей политики, в научной мысли сформировались и идеи ее самодетерминированности, т.е. практической независимости от других областей жизни. Такие подходы присущи, в частности, ряду эли-таристских концепций, авторы которых видят в «правящем классе» самодостаточный источник формирования политических отношений.

В свою очередь, функциональные связи и отношения политики с другими сферами жизни отражают их взаимозависимость как определенных регулятивных подсистем общества, обладающих собственными средствами разрешения конфликтов, стабилизации социальных порядков, интеграции общества. Иначе говоря, политика, наряду с другими общественными подсистемами, рассматривается как специфический способ решения социальных проблем, предлагающий для этого собственные приемы, техники, процедуры. Например, решение тех или иных конфликтов возможно не только военными средствами, но и путем применения политических методов; при этом поиск компромисса, который способен устранить острые формы противоборства, может осуществляться и под влиянием экономических факторов и осуждения противоборствующих сторон общественным мнением и т.д.

Эти политические, правовые и прочие регулятивные системы в зависимости от конкретной ситуации, характера той или иной проблемы или других причин могут иметь разную эффективность применения норм, санкций, форм стимуляции требуемого поведения и т.д. Преимущественное же использование обществом то моральных, то экономических, то политических методов регулирования общественных противоречий как бы задает известные приоритеты в отношениях между сферами общественной жизни. Этот временно установленный характер связей между ними и свидетельствует об усилении или ослаблении социальной роли той или иной сферы.

В целом в стабильных демократических государствах формируется тенденция к снижению роли политических методов регулирования социальных конфликтов и преобладанию правовых способов стабилизации общественных порядков, усилению авторитета моральных норм, методов самоуправления и самоорганизации жизни. В то же время в переходных политических процессах или при усилении авторитарных тенденций роль политических методов регулирования социальных проблем, как правило, существенно возрастает. В самых же крайних случаях, в частности, в государствах тоталитарного типа, политика вытесняет все иные способы урегулирования общественных противоречий. Такая практическая абсолютизация функциональных связей между сферами общества приводит к серьезнейшим деформациям и политики, и социальной жизни в целом.

Политика и экономика

Политика, как уже сказано, формируется на пересечении ряда исторических тенденций, и потому сущностные причины ее возникновения не могут быть объяснены исключительно экономическими причинами. В целом экономические процессы не являются «прародителями» политической сферы. Зависимость от них сказывается на содержании деятельности конкретных политических систем и режимов правления. Так, слабо развитая экономика, как правило, предполагает централизацию власти и усиливает авторитарные тенденции. Экономический же рост, повышение доходов на душу населения в целом способствуют развитию демократических тенденций.

В основном экономика оказывает то или иное воздействие на политику через социальную сферу, т.е. определяя материальное положение разных социальных групп и обусловливая тем самым дифференциацию социальных статусов их членов. Таким образом, люди, в зависимости от экономического содержания своих интересов, вытекающих из занимаемого ими общественного положения, могут обращаться к различным политическим формам их удовлетворения: выдвижению требований к государственной власти, формированию политических движений и партий, выражению своего мнения на выборах и т.д.

В свою очередь, политика, сформировавшаяся значительно позже возникновения производственных и обменных процессов, тоже не может рассматриваться как основополагающий фактор развития экономики. В то же время как разновидность властно-государственного принуждения политика сохраняет значительные регулятивные способности воздействия на экономические процессы. И прежде всего в тех ситуациях, когда та или иная хозяйственная проблема приобретает значительный социальный масштаб и начинает затрагивать интересы значительной части населения или всего государства. В этом смысле характер политического влияния на экономику может быть трояким: позитивным, негативным или нейтральным.

Так, в настоящее время в России без целенаправленной помощи государства в принципе невозможно сформировать прочный рыночный сектор в экономической жизни страны, сделать его системообразующим сегментом всей экономической сферы. Вместе с тем политическое влияние определенных оппозиционных сил направлено на придание противоположного характера деятельности государства, которое, по их мнению, призвано заниматься преимущественно непосредственным регулированием экономических связей, вытесняя тем самым рыночные структуры на периферию экономических отношений.

Потребности современного общественного развития, необходимость демонополизации и демилитаризации российской экономики, борьба с коррупцией и теневой экономикой однозначно требуют повышения роли политических методов регулирования этих сторон экономических процессов. В то же время в зоне мелкого и семейного бизнеса, в сфере развития предпринимательства и других секторах экономики, где сегодня можно руководствоваться внутриэкономическими стимулами, принципами самоорганизации, государственно-политические методы должны уступать свое место иным формам социального регулирования. В любом случае политические методы регулирования должны использоваться лишь в тех секторах экономики, где не хватает внутренних источников самодвижения или требуются серьезные трансформации сложившихся порядков.

Политика и право

Как относительно самостоятельные сферы общественной жизни политика и право формируются на основе влияния множества общественных факторов и не могут зависеть лишь от взаимного воздействия друг на друга. По сути дела, их взаимоотношения определяются особенностями присущих им способов регулирования социального порядка и технологий применения государственной власти.

Так, политика генетически сориентирована на обеспечение групповых приоритетов в организации государственной власти. То есть тех интересов, которые ни при каких условиях не могут быть проигнорированы, даже при соединении их с общесоциальными запросами населения на государственном уровне. Ведь политика по существу «работает» на согласование и продвижение интересов наиболее жизнеспособных социальных (национальных, территориальных и др.) групп с общеколлективными целями. Поэтому государство как политический институт прежде всего заинтересовано в укреплении позиций группы, контролирующей власть, предполагая использование для этого всех имеющихся у него ресурсов. Следуя данной цели, государство может практически выходить за рамки действующих законов (особенно в кризисных условиях) и даже имитировать соблюдение Конституции страны (как это делал сталинский режим, осуществлявший репрессии под покровом самой демократической и гуманной конституции того времени).

По существу политика как средство упрочения публичной власти по природе своей рассчитана на некое превышение законодательных полномочий субъектов, выступающих от лица государства. Эта способность политики поддерживается возможностью ее структур и институтов опираться не только на правовые механизмы, но и на непосредственную поддержку населения, его отдельных слоев, способных собственными средствами поддерживать правительство, партии, лидеров и т.д. Подобная неформальная поддержка населения, являясь показателем соотношения политических сил, и заставляет власти зачастую считаться с ней больше, чем с нормами законов.

Такое положение свидетельствует о том, что политика всегда учитывает влияние реальных, а не формальных социальных центров, тех сил, которые способны практически воздействовать на перераспределение ресурсов и принятие решений. Иными словами, политика прежде всего ориентирована на реальные ресурсы и силу участников, оспаривающих власть, а не на их формальные статусы. Поэтому, например, находившиеся в «розыске» чеченские авторитеты в свое время признавались почти что официальными партнерами федерального Центра, а регионы, нарушающие российскую Конституцию, не испытывают правовых последствий таких действий, обладая должным весом при принятии важных для Кремля решений, и т.д. Соответственно и политический контроль распространяется не на все социальное пространство, находящееся под юрисдикцией государства, а лишь на его наиболее острые и проблемные зоны, способные изменить соотношение участвующих в отправлении власти сил.

Коль скоро множество групп, претендующих на контроль за государственной властью, помимо общепринятых норм предлагают собственные цели и правила использования власти, то политическое пространство переполняется различными идеологическими целями, программами и прогнозами, авторы и сторонники которых пытаются идейными средствами и способами подчинить себе большинство населения, расширить базу своей политической поддержки. В силу этого в политике всегда складывается множество логик властного взаимодействия, подразумевающих столкновения разных целей и ценностей, норм и стандартов. И, как следствие, конкуренция между неравновеликими претендентами на власть придает политическому процессу крайне неравномерный, а порой даже скачкообразный характер.

В свою очередь, система правового регулирования изначально сориентирована на регулирование всего социального пространства в целом, без выделения каких-либо групповых приоритетов. Право «снимает» групповую заостренность политической конкуренции, предъявляя однозначные требования всем гражданам общества, независимо от их партийной принадлежности, симпатий и антипатий. За счет этого право фиксирует тот нижний предел взаимных требований групп к установлению общественного порядка, который необходим для их совместного проживания и осуществления власти. Не случайно главной регулятивной установкой в правовой сфере выступает равенство всех слоев населения и граждан перед законом. В этом смысле для права ничего не значат ни групповая солидарность, ни статусные интересы, ни локальные ценности, ни реальное влияние того или иного субъекта на власть. Право избегает каких-либо теневых форм регулирования общественных отношений; именно публичность, открытость, демонстративность применяемых им средств регулирования является подлинной протоматерией правового поля власти.

Для права главным принципом деятельности является диспозиция «закон – отклонение от закона» (а не «формальное – реальное влияние», как в политике), поэтому его регуляторы редко действуют в режиме предупреждения (переубеждения субъектов), полагаясь в основном на технику санкционирования. В силу этого государство как правовой институт регулирования и контроля закрепляет применение всеобщих стандартов оценки общественных целей и противоречий. На страже этого порядка стоят специальные органы (конституционный суд и др.), снимающие все недомолвки, иносказания и подтексты в толковании конфликтных ситуаций, добиваясь тем самым полной и однозначной интерпретации правовых норм и санкций в процессе их использования.

Таким образом, можно видеть, что политика – это отнюдь не «конструирование публичного права для свободного действия человека», как считают некоторые ученые, в частности, X. Арендт.* Политика ориентируется на закрепление приоритетов общественного развития, соответствующих интересам групп, и потому зачастую пренебрегает правовыми средствами, мешающими достижению цели. В свою очередь, право, утверждая режим власти, легализует положение доминирующей в обществе силы.

Цит. по: Косич И.В., Мишкелене Ю.Б. X. Арендт: философия и политика// Вестник МГУ. Сер. 7. 1991. № 6. С. 84.

Это объясняет, почему, по мере закрепления тех или иных политических целей, а следовательно, и оппонирования уже сложившегося социального порядка с новыми, предлагаемыми политикой приоритетами, две регулятивные системы – право и политика -постоянно оказывают противоречивые влияния друг на друга. Так, право сужает поле политики, накладывая ограничения на деятельность политических акторов: запрещает партии, ориентированные на антиконституционные способы захвата власти, ограничивает деятельность экстремистских организаций, определяет процедуры использования властных полномочий государственными структурами и т.д. В свою очередь, политические инициативы стимулируют изменение отдельных законодательных актов, вступая в противоречие с уже сложившимся порядком. При этом отдельные законодательные нормы используются в качестве определенного ресурса борьбы с соперниками.

Опыт многих стран показывает, что правящие круги не только не подчиняются законам, но и активно используют их для борьбы с политическими соперниками. Например, в нашей стране политические противники сталинского и брежневского режимов объявлялись уголовными преступниками, испытывая на себе всю мощь репрессивного аппарата. И лишь в правовых государствах, где существуют мощные механизмы предотвращения произвола правящих кругов, исключена монополизация власти той или иной группой населения, в них сложились традиции гражданской активности, право выступает основным ориентиром политической деятельности, фактором, накладывающим ограничения на неприемлемые для большинства общества приемы политического противоборства, борьбы за власть.

Политика – это своеобразный поисковый механизм социального развития, разрабатывающий его проекты, а право – механизм придания таким проектам общезначимого характера. В целом добиться соответствия этих двух сфер и механизмов общественного регулирования – значит сформировать законодательную базу, закрепляющую основные цели и ценности политически лидирующих групп. В результате такого соединения регулятивных возможностей обеих сфер государственная власть приобретает необходимую стабильность, предотвращая общество от крайностей политической конкуренции.

Политика и мораль           

Проблема соотношения политики и морали занимала и занимает умы мыслителей на протяжении не одного тысячелетия. Данная проблема ставилась еще легистами в Древнем Китае, Платоном, Н. Макиавелли, Т. Гоббсом и другими учеными. В центре проблемы всегда стояли вопросы нравственного воздействия на власть, способности общества к одухотворению политической конкуренции. В процессе эволюции политической мысли выкристаллизовались три крайних позиции по этим вопросам.

Так, одна часть теоретиков (Н. Макиавелли, Г. Моска, Р. Михельс, А. Бентли, Г. Кан и др.) стояла на позиции отрицания возможностей сколько-нибудь серьезного влияния морали на политику. Вторая часть ученых (Платон, Аристотель, Э. Фромм,  Л. Мэмфорд, Дж. Хаксли и др.), напротив, практически растворяли политические подходы в морально-этических оценках, считая последние ведущими ориентирами для любой, в том числе политической, деятельности. Третья группа ученых (А. Швейцер, М. Ганди, А. Эпштейн и др.) настаивала на необходимости облагораживания политики моралью, соединения тех и других стандартов при осуществлении государственной власти. Как же в действительности решается эта проблема?

Практический опыт показал, что в политике, как и в любой другой сфере общественной жизни, понимание и реализация человеческих интересов изначально связаны с этико-мировоззренческим выбором человека, с определением им собственных позиций относительно справедливости своих притязаний на власть, допустимого и запретного в отношениях с государством, политическими партнерами и противниками. Таким образом, в осознании политической реальности у человека всегда присутствуют этические ориентиры. Потому-то в мотивации его поведения в сфере государственной власти, как правило, всегда переплетаются две системы координат, оценок и ориентации – нравственная и политическая.

Несмотря на то что и моральное, и политическое сознание имеют в принципе групповое происхождение, тем не менее они представляют собой два различных способа понимания людьми своей групповой принадлежности (идентификации), которые базируются на различных способах чувствования, оценивания и ориентации в социальном пространстве. Так, политическое сознание в целом имеет логико-рациональный и целенаправленный характер. При этом оно неразрывно связано с оценкой конкретной проблемы, а также той ситуации, которая сопутствует ее достижению. В отличие от такого способа отражения действительности моральное сознание представляет собой форму дологического мышления, базирующегося на недоказуемых принципах веры, оно перемещает жизнь человека в мир идеальных сущностей. Как писал С.Франк, не существует никакого единого постулата, «исходя из которого можно было бы развить логическую систему нравственности чтобы она охватывала все без исключения суждения, подводящие под категории «добра» и «зла»».*

Франк С. Соч. М., 1990. С. 11.

Мораль представляет собой дихотомический тип мышления, которое побуждает рассмотрение всех социальных явлений сквозь призму двоичных, взаимоисключающих оценок: благородство-низость, верность-предательство, сострадание-равнодушие и т.д. В конечном счете эти противоположные образы ценности концентрируются в понятиях «добро» и «зло» – конечных для человеческого сознания представлениях о положительных и отрицательных ограничениях возможного поведения людей. Человек неизменно стремится к положительным самооценкам своих действий, поэтому моральное сознание максимизирует его внутренние требования к исполнению целей. С одной стороны, это превращает моральное сознание в мощный источник самосовершенствования индивидуального и группового поведения, а с другой – делает его безотносительным к ситуациям, в которых действует человек, и к содержанию конкретных целей в сфере власти.

Таким образом, если политика подчиняет человека приземленным целям и понятиям, то мораль ориентирует на возвышенные смыслозначимые идеи и представления. В то время как политическое сознание заставляет человека оценивать события и поступки с точки зрения вреда или пользы, выгоды или убытка, которое принесет то или иное действие, моральное сознание помещает эти же вопросы в плоскость взаимоотношений абстрактного Добра и Зла, сущего и должного.

Взаимодействие этих двух разных способов отношения к жизни приобретает в политике неоднозначное выражение. Так, при рутинных действиях, связанных с осуществлением повседневных гражданских обязанностей, не требующих обостренных размышлений о сути происходящего, нравственные критерии не являются серьезным внутренним оппонентом политических стандартов. Но данные противоречия существенно обостряются, когда люди принимают принципиальные решения, связанные, к примеру, с выбором перспектив социального развития, применением или неприменением насилия. Это говорит о том, что не все процессы использования государственной власти в равной степени испытывают на себе сложность соотношения морального и политического выбора, а следовательно, конфликт политики и морали проявляется не во всех, а лишь в некоторых зонах формирования и перераспределения государственной власти.

Нельзя забывать и о том, что в отдельные периоды жизни, например, во время длительных политических кризисов, люди могут утрачивать способность к нравственной рефлексии, становясь безразличными к различению Добра и Зла (но не утрачивая при этом способности формально проводить различия между ними). В таком случае нравственная деградация, помешательство, затмение разума расчищают дорогу режимам, превращающим личные и узкогрупповые интересы правителей в цели, в мерило нравственности, возводя цинизм и человеконенавистничество в ранг норм и правил государственной деятельности. Политика в подобных ситуациях становится проводником антиобщественных целей, способствуя криминализации управления государством, разжиганию ненависти между людьми, поощрению насилия и произвола.

Вместе с тем качество используемых в политике моральных требований также бывает различным. Например, значительные слои населения руководствуются в сфере государственной власти только общеморальными оценками происходящего или, как говорил М. Вебер, являются носителями «этики убеждения», рассматривающей политику в качестве пространства воплощения неизменных принципов и идеалов.

Такой гиперморализм может придать колоссальную силу политическим движениям или решениям власти. Но чаще всего он вытесняет политические критерии оценки проблем, заменяя их абстрактными, оторванными от жизни идеями, желая подчинить веления государственной власти неосуществимым целям, способствовать нерациональной растрате ресурсов. Наслаивающиеся же на эти требования наблюдения разнообразных конфликтов, расходящихся с их идеалами интересов, множественных злоупотреблений и других несовместимых с возвышенными идеями фактов порождают массовые представления о политике как о «грязном» и недостойном деле. В элитарной же среде данное противоречие между «этикой убеждения» и политической реальностью нередко вырождается в демагогию лиц, умеющих только критиковать власть, но не решать практические проблемы.

В то же время в политике создаются условия для формирования иной разновидности морального сознания, или (опять пользуясь веберовской терминологией) «этики ответственности». Содержание этих моральных оценок и требований во многом предопределяется осознанием того, что достижение «хороших» целей во множестве случаев связано с необходимостью их примирения с использованием «нравственно сомнительных или по меньшей мере опасных средств и с вероятностью скверных побочных последствий».* Поэтому перед политиками, руководствующимися этой формой моральных требований, стоит проблема выбора «меньшего зла», т.е. достижения целей средствами, смягчающими неизбежные издержки регулирования конфликтных ситуаций. Формирование данной формы политической этики символизирует потребность общества в людях, чувствующих последствия своих действий, в руководителях с «чистыми руками», приспособленных для «нечистых дел» (Н. Лосский). Реальные, а не вымышленные добродетели таких политических деятелей – это умеренность и осторожность в обращении с властью, желание действовать так, чтобы причиняемое ими зло не было больше зла исправляемого.

Вебер М. Избранные сочинения. С. 697.

Таким образом, люди, руководствующиеся «этикой ответственности», делают свой политический и моральный выбор, перенося акценты с оправдания целей на оправдание методов их достижения. Более того, носители такого рода этических воззрений интерпретируют моральную оценку, соотнося ее и с целями, и с ситуацией. Например, даже насилие получает здесь моральное оправдание, если применяется в ответ на действия агрессора или связано с пресечением деятельности режимов, открыто попирающих общечеловеческие принципы морали.

Возможна ли нравственная политика?

Как видим, характер противоречий политики и морали зависит от содержания конкретных процессов осуществления государственной власти, а также типов нравственного и политического сознания. В то же время возможность совпадения моральных критериев с основаниями деятельности органов государственной власти не исчерпывается этими условиями.

Ведь благодаря тому, что по сути дела любая социальная группа руководствуется собственными нравственно-этическими стандартами, оправдывающими и направляющими деятельность ее членов, в политике складывается несколько центров нравственной энергетики. Прежде всего можно говорить о политической этике различных социальных групп: интеллигенции, молодежи, рабочего класса и других, которая характеризует степень усвоения личностью коллективно выработанных ценностей. Кроме того, в государстве складываются нормы общественной морали, признаваемые большинством населения в качестве ведущих ориентиров его жизни и деятельности. В свою очередь, и они могут в той или иной степени соответствовать общечеловеческим нравственным принципам, которые воплощают в себе высшие принципы гуманизма и объединяют людей, несмотря на их социальные, национальные, религиозные и прочие различия. Эти принципы – не убий, не укради и др.

С политической точки зрения проблема заключается в соотношении этих типов нравственной рефлексии, оказывающих приоритетное влияние на поведение людей в сфере власти. И самая, пожалуй, острая проблема связана с ролью различных моральных групповых норм, поскольку высшие для группы этические идеалы могут претендовать на замещение общественных моральных норм. При этом отдельные группы могут признавать право представителей других групп на собственные идеалы, а могут и не признавать. В последнем случае представители таких групп могут руководствоваться убеждениями о возможности принуждения людей «для их же блага» (поскольку они-де невежественны, слепы и не понимают истинных целей) или могут расценивать любые контакты и компромиссы с политическими оппонентами как проявление недопустимой слабости и предательства и т.д.

Иными словами, крайне опасным для общества оказывается возведение групповых ценностей в ранг общественной морали. Это приводит к нравственной дегенерации и дегуманизации политики. Так, российские большевики, полагая нравственным «лишь то, что служит [делу] пролетариата, созидающего общество коммунистов»,* открыто пренебрегли общечеловеческими ценностями, спровоцировав кровавую вакханалию гражданской войны. В сталинские годы доносительство на друзей, родственников открыто поощрялось советскими властями. Вспомним и крайне жестокое, бесчеловечное обращение с конкурентами в полпотовской Кампучии, в маоистском Китае и некоторых других странах. Как справедливо сказал священник А. Мень, релятивизация морали, претенциозность и непроницаемость групповых стандартов для более общих нравственных ценностей неминуемо ведет к насилию и «плюрализму из черепов».

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 41. С. 311.

Однако когда групповые нравственные ориентиры совпадают с принципами общечеловеческой морали, тогда создаются иные возможности для формирования нравственной политики. В случае если нравственные убеждения правящих кругов соответствуют основным этическим нормам общества, можно говорить о форме соучастия  общественного мнения и власти. Такая политическая этика будет сохранять положительные предписания общественного мнения, делать акцент на приемлемых для населения способах реализации политических целей. Выбор наилучшего из того, что позволяет ситуация для достижения цели, будет щадящим для общественных нравов, позволяя одновременно гуманизировать политику и рационализировать мораль. Таким образом достигается минимальный компромисс между объективной необходимостью в политическом принуждении и его положительным общественным восприятием. Это превращает политику в этически одухотворенную деятельность, снимает основные, самые глубокие противоречия морали и политики.

Антиподом такому характеру отношений является состояние, когда политическая этика элиты отрицает доминирующие в обществе моральные нормы в качестве элемента властной мотивации. В принципе подобные нравственно-политические идеи могут даже опережать состояние общественного сознания, превосходя их по своей гуманистической силе (учение М. Ганди). Но чаще всего в политической практике встречаются примеры противоположного характера, когда оторванные от народных принципов нравственные мотивы политического управления углубляют разрыв между населением и властью, способствуя нарастанию напряженности. Вслед за Н. Макиавелли можно сказать, что на основе стяжательства и вероломства нечестивая власть может приобрести все что угодно, но только не авторитет и славу у своего народа.*

Макиавелли Н. Государь. М., 1990. С. 26.

Итак, пока существуют политика и мораль, окончательно разрешить их противоречия, определив оптимальные способы их взаимовлияния, попросту невозможно. Нельзя поставить политику по ту сторону Добра и Зла, как нельзя лишить мораль возможности воздействовать на политическое поведение людей. В то же время их вековечному конфликту можно придать цивилизованную форму, поощряя гуманизацию политических отношений и способствуя рационализации моральных суждений. Резервы такой стратегии действий находятся прежде всего в русле формирования государственного курса, исключающего привилегированное положение правящих элит или какой-нибудь иной социальной (национальной, расовой, конфессиональной и т.д.) группы, постоянного поиска консенсуса между политическими конкурентами. Усиление позитивного влияния моральных требований на политику возможно и за счет их институциализации, закрепления основных нравственных принципов в системе правового регулирования, а также создания специальных структур, контролирующих в государственном аппарате этическое поведение публичных политиков и чиновников (например, вводящие ограничения на подарки, предупреждающие проявления семейственности во власти и т.д.). Громадным влиянием обладает и организация контроля за деятельностью властей со стороны общественности (в лице СМИ, обнародующих факты коррупции, уличающих политиков во лжи) и т.д.

Обеспечение такой политической линии должно сопрягаться и с формированием в стране морального климата, при котором ни лидер, ни рядовой гражданин не должны перекладывать груз моральной оценки на какие-то коллективные структуры (семью, партию, организации). Только нравственная самостоятельность личности может служить фундаментом для формирования политически ответственных граждан, поддерживать мораль как гуманизирующий источник политического управления, формирования и использования государственной власти.

Глава 4. ПОЛИТИЧЕСКАЯ ВЛАСТЬ

1. Природа и сущность политической власти

Власть и ее исторические формы

Вся жизнь людей неразрывно связана с властью, которая является наиболее мощным средством защиты человеческих интересов, воплощения планов людей, урегулирования их противоречий и конфликтов. Ключевая разновидность власти – власть политическая – обладает колоссальными конструирующими способностями, представляет самый мощный источник развития общества, орудие социальных преобразований и трансформаций. Однако, наряду с созидательными возможностями, политическая форма власти может не только созидать или объединять общество, но и разрушать те или иные социальные порядки, дезинтегрировать человеческие сообщества. Она может быть жестокой и несправедливой силой, этаким злым демоном общества, потрясающим его устои и обрывающим судьбы стран и народов.

По своей природе и происхождению власть, как таковая, – явление социальное. Складываясь и существуя в различных областях человеческой жизни, она способна проявляться в самых различных сферах общественной жизни и в разных формах: то в качестве морального авторитета, то в виде экономического или информационного господства, то в форме правового принуждения и т.д. При это власть может различаться и по объему (семейная, международная и др.), и по объекту (личная, партийная, общественная и т.д.), и по характеру применения (демократическая, бюрократическая, деспотическая и т.д.), и по другим признакам.

Будучи неотъемлемой стороной социальной жизни, власть развивается в процессе эволюции человеческого сообщества, приобретая те или иные формы в зависимости от различных этапов исторической эволюции и общественных изменений. Как непременный спутник развития общества власть возникла задолго до появления государства и его политической сферы. Приблизительно 40 тыс. лет она существовала в догосударственных и дополитических формах, выступая в качестве способа поддержания баланса внутриклановых отношений в виде господства вождей, шаманов и других лидеров первобытных обществ.

С момента образования государства, т.е. в течение последних 5 тыс. лет, власть существует и в своей политической, публичной форме. Причем начальные, патриархальные (традиционные) формы политической власти серьезно отличались от ее современных форм. В частности, в политическом пространстве того времени отсутствовали какие-либо посредники между населением и государственными структурами, институт разделения властей или какие-либо иные элементы организации сложной межгрупповой конкуренции. По сути дела власть, механизмы принуждения в значительной мере основывались на примитивных отношениях «дарообмена» (М. Мосс), кумовства, протекционизма и других аналогичных связях, которые и заложили традиции взяточничества и коррупции в развитии государства.

В настоящее время в обществе складываются формы надгосударственной политической власти, сосуществующие с аналогичными способами регулирования социальных отношений отдельными (национальными) государствами. Так, ООН формирует всемирную систему международных, а Евросоюз – региональную систему властных отношений, в рамках которых отдельные государства несут определенную ответственность за соблюдение ими прав человека, выполнение межгосударственных договоренностей, за охрану природы и т.д. Их соответствующие институты – Совет Безопасности и Европарламент – контролируют исполнение отдельными государствами и частными организациями обязательных для них решений, применяя для этого систему конкретных мер воздействия: от торговых санкций и приостановки членства в международных организациях до экономической блокады и проведения военных акций в отношении отдельных государств.

Сложный и даже таинственный характер властного принуждения превратил власть в один из самых притягательных для человека объектов изучения. С древнейших времен и в доступных им формах люди пытались осознать загадки и закономерности этого явления. Так, еще в древнеиндийском эпосе (в кн. «Архашастры») власть описывалась в простейших метафорических образах: «большая рыба ест маленькую». В Древней Греции и Древнем Риме власть в основном трактовалась в рамках универсалистских концепций «архэ»-«анархэ» (порядок-беспорядок), связывавших ее природу с упорядочением и регулированием социальных связей и отношений, установлением согласия между людьми, обменом и распределением благ в рамках конкретного государства. Так, в 5-й книге «Никомаховой этики» Аристотель трактовал власть как «распределение почестей, имущества и всего прочего, что может быть поделено между согражданами определенного государственного устройства».*

Аристотель Соч.: В 4 т. М., 1983. С. 150.

Парадоксально, но несмотря на громадный интерес к власти люди долгое время не задумывались над ее источниками, соотношением различных форм, социальных возможностях и пределах, удовлетворяясь метафорическими и мифологическими представлениями об этом феномене. Практически только с XVI в. в социальной теории стали дискутироваться вопросы о том, кто имеет, а кто не имеет право на власть, каковы ее источники, пределы, атрибуты и признаки. Наряду с безраздельно господствовавшими в то время теологическими подходами стали высказываться идеи, согласно которым источники власти следует искать в живой и неорганической природе. Природа власти стала непосредственно связываться с врожденными чувствами, стремлениями людей к доминированию и агрессии. И хотя сегодня нет достоверных научных данных, подтверждающих наличие такого рода чувств, тем не менее в категориях власти достаточно широко интерпретируются асимметричные отношения в живой природе или биологизируются человеческие связи в политической сфере. Проникают в науку и аллегорические представления о «власти природы над человеком» или «власти человека над природой».

Однако, относясь к власти как к сугубо социальному по происхождению явлению, многие ученые тем не менее длительное время рассматривали ее не как самостоятельный феномен, а как один из элементов государства (наряду с населением и территорией) или средство доминирования в межличностных отношениях. И только со временем к власти стали относиться как к самостоятельному, качественно определенному явлению общественной жизни. В последнее время стали даже предприниматься попытки создания единой науки о власти – кратологии. В сфере политической науки власть превратилась в тот концептуальный фокус, через который стали изучаться и описываться практически все политические процессы и явления: деятельность элит, организация системы правления, принятие решений и т.д.

Современные теоретические трактовки политической власти         

В настоящее время в научной литературе можно насчитать более 300 определений власти. Большинство из них, трактуя ее как явление социальное, тем самым раскрывают и природу политической власти. Многообразные теоретические представления о власти делают акцент на ее разнообразных сторонах и аспектах, то представляя ее как особый тип поведения (бихевиоральные концепции) или способ организации целенаправленной деятельности (структурно-функциональные подходы), то подчеркивая психологические свойства ее носителей, то указывая на функциональное значение принуждения, то выделяя способности власти к силовому воздействию на объект и контролю над ресурсами и т.д. Если попытаться систематизировать все более-менее значимые представления о природе власти с точки зрения ее основополагающих источников, то можно выделить два наиболее общих класса теорий, на основе которых удается объяснить все ее атрибуты: основания, объем, интенсивность, формы и методы принуждения, а также другие основные параметры.

Первое из этих направлений можно условно назвать атрибутивно-реляционистским. Его сторонники связывают сущность власти с различными свойствами человека и сторонами его индивидуальной (микрогрупповой) деятельности. По своей сути такой теоретический подход развивает своеобразную «философию человека», заставляя его приверженцев усматривать сущность власти в волевых (Гегель), силовых (Т. Гоббс), психологических (Л. Петражицкий) и прочих свойствах и способностях индивида или в использовании им определенных средств принуждения (инструменталистские теории) и поведенческого взаимодействия (Г. Лассуэлл).

В качестве типичных примеров такого подхода можно назвать теорию «сопротивления» (Д. Картрайт, Б. Рейвен, К. Леви), согласно которой власть возникает в результате преодоления одним субъектом сопротивления другого. Такова же по существу и «теория обмена ресурсов» (П. Блау, Д. Хиксон), авторы которой предполагают, что власть формируется в результате обмена одним субъектом своих (дефицитных для контрагента) ресурсов на необходимое ему поведение другого. Показательна и теория «раздела зон влияния» (Дж. Ронг), интерпретирующая власть в качестве следствия контакта социальных зон, которые находятся под контролем разных субъектов. В это же направление вписывается и телеологическая концепция Б. Рассела (в которой власть рассматривается как форма целенаправленной деятельности человека), и идеи школы «политического реализма», делающие акцент на силовом воздействии контролирующего ресурсы субъекта (Г. Моргентау), и некоторые другие.

Различаясь в деталях, все теории этого типа интерпретируют власть в качестве асимметричного социального отношения, которое складывается и развивается на основе обмена деятельностью между различными субъектами, в результате чего один из них изменяет поведение другого. Представая в качестве определенной формы реализации человеческих свойств и устремлений, формы воплощения интересов (намерений, целей, установок и т.д.) индивидуальных или групповых субъектов, с присущими им разнообразными средствами, ресурсами и институтами властеотношений, политическая власть выявляет свою способность к существованию лишь в определенных точках социального пространства. При этом формируемые ею связи и зависимости господства и подчинения всегда дают возможность ответить на вопрос: кому принадлежит политическая власть, «для кого», в чьих интересах используются полномочия и возможности субъекта власти?

Вместе с тем указанным позициям противостоит точка зрения, трактующая власть в качестве анонимного, надперсонального, безличного свойства социальной системы, обезличенной воли обстоятельств, принципиально несводимой к характеристикам индивидуального или группового субъекта. И это направление (обозначим его как системное) также представлено многочисленными теоретическими конструкциями.

Например, представитель структурно-функционального подхода Т. Парсонс трактовал власть в качестве «обобщенного посредника» в социальном (политическом) процессе, а К. Дойч видел в ней аналог денег в экономической жизни или «платежного средства» в политике, который срабатывает там, где отсутствует добровольное согласование действий. Для относящихся к этому направлению марксистских взглядов характерно представлять политическую власть в качестве функции социального аппарата того или иного класса, формирующего общественные отношения, предопределяющие его способность навязывать свою волю другому классу (или обществу в целом) и тем самым обеспечивающие его социальное господство. К данному направлению относятся и информационно-коммуникативные трактовки власти (Ю. Хабермас), рассматривающие ее как глобальный процесс многократно опосредованного и иерархиизированного социального общения, регулирующего общественные конфликты и интегрирующего человеческое сообщество.

Но наиболее ярко суть системного подхода выражена в постструктуралистских теориях (М. Фуко, П. Бурдье). В крайних вариантах они интерпретируют власть как некую модальность общения, «отношение отношений», изначально присущее всему социальному, не локализуемое в пространстве и не способное принадлежать кому-либо из конкретных общественных субъектов. Как пишет, к примеру, М. Фуко, «власть везде не потому, что она охватывает все, а потому, что она исходит отовсюду».* При таком подходе политическая власть по сути отождествляется не только со всеми политическими, но и со всеми социальными отношениями в целом. Ни в обществе, ни в политике не признается ничего такого, что могло бы выйти за рамки власти. И при этом выходит, что не люди обладают способностью присваивать власть, а сама власть присваивает на время того или иного субъекта (президента, судью, полицейского) для осуществления принуждения.

Foucaut М. The History of Sexuality: An Introduction. Harmondsworth, Penjuin, 1980. P. 94.

                                    

В рамках системных теорий власть объявляется имманентным свойством любых социальных систем (общества, группы, организации, семьи), внимание сосредоточивается на сложившихся в каждой из систем политических статусах и ролях, механизмах принуждения, применяемых позитивных и негативных санкциях. Поэтому авторы и сторонники этих теорий легко дают ответы на вопросы «как?» и «над кем?» осуществляется властное доминирование, но затушевывают или вовсе скрывают источники его происхождения.

Сущность политической власти

Представители двух указанных крупных теоретических подходов, делая упор на реально существующих сторонах и аспектах власти как общественного явления, исходят из противоположных принципов в объяснениях ее сущности. Признание реальности тех аспектов власти, которые используются в качестве основания для ее концептуальной интерпретации, не устраняет необходимости выбора между этими подходами.

При определении сущности политической власти в качестве исходного начала наиболее правомерной следует признать ее инструментальную трактовку, раскрывающую отношение к ней как к определенному средству, которое использует человек в тех или иных ситуациях для достижения собственных целей. В принципе власть вполне можно рассматривать и в качестве цели индивидуальной (групповой) активности. Но в таком случае нужны особые, пока еще отсутствующие доказательства, что такое стремление присутствует если не у всех, то у большинства людей. Именно в этом смысле власть может быть признана функционально необходимым в обществе явлением, которое порождено отношениями социальной зависимости и обмена деятельностью (П. Блау, X. Келли, Р. Эмерсон) и служит разновидностью асимметричной связи субъектов (Д. Картрайт, Р. Даль, Э. Каплан).

В качестве средства регулирования социальных взаимоотношений власть может возникнуть лишь в тех типах человеческой коммуникации, которые исключают сотрудничество, партнерство и аналогичные способы общения, обесценивающие самою установку на превосходство одного субъекта над другим. Более того, в условиях конкуренции власть также может возникнуть лишь в тех случаях, когда действующие субъекты связаны между собой жесткой взаимозависимостью, которая не дает одной стороне достичь поставленных целей без другой. Эта жесткая функциональная взаимозависимость сторон есть непосредственная предпосылка формирования власти. В противном случае, когда в политике, скажем, взаимодействуют слабо зависящие друг от друга субъекты (например, партии различных государств), между ними складываются не властные, а другие асимметричные отношения, раскрывающие дисбаланс их материальных ресурсов, не позволяющий обеспечить доминирование одной из них.

Когда же из взаимной конкуренции начинает вырастать доминирование одного из субъектов за счет навязывания им своих целей и интересов другому субъекту, тогда и возникает новый тип взаимодействия, при котором господствует одна сторона и ей подчиняется другая. Иными словами, власть возникает в результате превращения влияния одной стороны в форму преобладания над другой. Поэтому когда той или иной стороне удается навязать конкуренту собственные намерения, цели и желания, и формируется власть, знаменующая собой ту асимметричность положения, при которой господствующая сторона приобретает дополнительные возможности для достижения собственных целей.

Таким образом, власть может рассматриваться как разновидность каузальных отношений или, по мысли Т. Гоббса, отношений, в которых «один выступает причиной изменения действий другого». Поэтому власть выражает позицию субъективного доминирования, возникающую при реальном преобладании тех или иных свойств (целей, способов деятельности) субъекта. Следовательно, власть основывается не на потенциальных возможностях того или иного субъекта или его формальных статусах, а на реальном использовании им средств и ресурсов, которые обеспечивают его практическое доминирование над другой стороной. В политике подчиняются не тому, у кого более высокий формальный статус, а тому, кто может использовать свои ресурсы для практического подчинения. Не случайно М. Вебер считал, что власть означает «любую возможность проводить собственную волю даже вопреки сопротивлению, вне зависимости от того, на чем такая возможность основана».*

Weber M. Economy and Society: An autline of interpretive sociology. Vol. 1. N.Y., 1968. P.53.

При этом способы принуждения подвластной стороны могут быть весьма различными, это – убеждение, контроль, поощрение, санкционирование, насилие, материальное стимулирование и т.д. Особое место среди них занимает насилие, которое, по мнению Ф. Нойманна, «есть самый эффективный в краткосрочной перспективе метод, однако он малоэффективен в течение длительного периода, поскольку принуждает (особенно в современных условиях) к ужесточению приемов властвования и к их все более широкому распространению». Поэтому «самым эффективным методом остается убеждение».*

Neumann F.L. Approashes to the Study of Political Power//The Political Science Quarterly. 06.1950.

Таким образом, власть исходит из практического умения субъекта реализовывать свой потенциал. Поэтому сущность власти неразрывно связывается с волей субъекта, способствующей перенесению намерений из сферы сознания в область практики, и его силой, обеспечивающей необходимое для доминирования навязывание своих позиций или подчинение. И сила, и воля субъекта в равной мере являются ее неизменными атрибутами.                             

Поэтому, даже заняв выгодную позицию, субъект должен уметь использовать свой шанс, реализовать новые возможности. Таким образом политическая власть как относительно устойчивое в социальном плане явление обязательно предполагает наличие субъекта, наделенного не формальными статусными прерогативами, а умениями и реальными способностями к установлению и поддержанию отношений своего властного доминирования (со стороны партии, лобби, корпорации и др.) в условиях непрерывной конкуренции.

В зависимости от того, насколько эффективны применяемые субъектом средства поддержания своего доминирования, его власть может сохраниться, усилиться или, уравновесившись активностью другой стороны, достичь равновесия взаимных влияний (состояние безвластия). Достижение такого баланса сил (эквилибр) будет стимулировать к тому, чтобы заново ставить вопрос либо о переходе сторон к формам сотрудничества, кооперации, либо о вовлечении их в новый виток конкуренции для завоевания новых позиций доминирования.

Чтобы удержание власти было более длительным и стабильным, доминирующая сторона, как правило, пытается институпиализировать свою позицию доминирования и превосходства, превратить ее в систему господства. Как самостоятельное и устойчивое политическое явление власть есть система взаимосвязанных и (частично или полностью) институциализированных связей и отношений, ролевых структур, функций и стилей поведения. Поэтому она не может отождествляться ни с отдельными институтами (государством), ни с конкретными средствами (насилием), ни с определенными действиями доминирующего субъекта (руководством).

Согласно такой интерпретации власти, она не способна распространяться по всему социальному (политическому) пространству. Власть – это некий сгусток социальности, формирующийся лишь в определенных частях общества (политического пространства) и используемый людьми наряду с другими средствами достижения своих целей лишь для регулирования специфических конфликтов и противоречий. Ее источником является человек с присущими ему умениями и свойствами, конкурирующий с другими людьми и использующий различные средства для обеспечения своего доминирования над другими.

Учитывая, что в политической сфере главным субъектом власти является группа, политическую власть можно определить как систему институционально (нормативно) закрепленных социальных отношений, сложившихся на основе реального доминирования той или иной группы в использовании ею прерогатив государства для распределения разнообразных общественных ресурсов в интересах и по воле своих членов.

Процесс властвования

В политической жизни отношения властвования представляют собой сложный процесс взаимодействия вовлеченных в них разнообразных структур, лиц, механизмов, которые выражают различный характер доминирования / подчинения всевозможных социальных групп. При этом властные взаимосвязи независимо от типа политической системы всегда обладают некими способностями воздействия на поведение граждан. В политической науке их принято называть «ликами власти».

«Первое лицо» власти означает ее способность побуждать людей к определенным действиям, заставлять их совершать поступки в русле тех интересов и целей, которые исходят от господствующего субъекта. Так, правящие партии, контролируя основные государственные структуры, побуждают граждан придерживаться установленных ими законов и правил, заставляют их действовать в направлении решения поставленных задач.

«Второе лицо» власти демонстрирует ее умение предотвращать нежелательные действия людей. В частности, правящие круги могут запретить экстремистские и радикальные организации, вытеснить нежелательные партии на периферию политической жизни, предотвратить контакты граждан с населением других государств. Власти способны искусственно ограничить поле политических дискуссий, запретив контролируемым ими СМИ обращаться к определенной тематике или введя строгую цензуру для прессы и телевидения. Особенно ярко запретительный характер власти проявляется в условиях чрезвычайного положения или ведения страной военных действий, а также при тоталитарных и деспотических режимах.

«Третье лицо» власти характеризует ее возможность осуществлять господство определенных сил при отсутствии видимого и даже смыслового контакта властвующих и подвластных. Например, авторитет политического лидера может стимулировать действия его сторонников в духе определенных заветов и после его смерти или тогда, когда он находится в заключении и его никто не видит.

Невидимое воздействие власти имеет место и при манипулировании общественным (групповым) мнением. Это происходит тогда, когда люди становятся участниками инициируемых властями процессов, не осознавая ясно истинных целей и замыслов правящих кругов. Например, власти могут проводить определенные эксперименты над группами военнослужащих или жителей страны, не ставя их в известность об опасности этих действий для здоровья людей. Иначе говоря, манипулирование есть кратковременная форма властвования, которая заканчивается, как только объект власти приобретает нужную ему информацию.

«Четвертое лицо» власти демонстрирует ее тотальность, т.е. способность существовать в виде повсеместного принуждения, исходящего отовсюду и не сводящегося к действиям какого-либо конкретного лица. Власть выступает здесь как некая предписывающая поведение людей матрица и даже демоническая сила, которая «никогда не находится в чьих-то руках, никогда не присваивается».* В этом случае власть не осознается людьми как чье-то персональное господство. Чаще всего такая форма принуждения отображает господство действующих в стране законов, норм, правил, традиций. Здесь очень распространены методы символического принуждения, привычки, стереотипы, предрассудки и проч.

Foucou M Disciplinary Power and Subjection//Power. Ed. by S.Likes, Oxford: Blac Kwell, 1986. P. 234.

Показательно, что русские анархисты М. Бакунин, А. Гордин и др. полагали, что власть политических норм и законов есть особая власть, требующая специфических способов отображения и обращения с нею. Если эти нормы исходят от верхов и не учитывают интересы рядовых граждан, то такая власть должна уничтожаться. Однако если эти порядки и правила инициируются самим населением, то такая устанавливаемая власть, напротив, должна последовательно укрепляться и развиваться.

2. Свойства политической власти

Универсальные черты политической власти

Как относительно самостоятельное и качественно определенное явление политическая власть обладает целым набором присущих ей свойств и характеристик. Среди них можно выделить ряд универсальных черт, объединяющих политическую власть с другими разновидностями социальной власти – экономической, нравственной, правовой, информационной и др., а также специфические черты, присущие исключительно ей как собственно политическому явлению.

Среди универсальных, базовых, первичных свойств политической власти следует отметить прежде всего свойство асимметричности, которое не просто характеризует доминирование воли властителя и неравенство его статуса со статусами подвластных ему, но и отражает качественные различия их возможностей, ресурсов, прав, полномочий и других параметров жизнедеятельности. По сути дела это свойство показывает, что в политике борьба за обладание властью и удержание ее мотивируется не столько соображениями престижа, идеями, ценностями и другими идеальными сущностями, сколько стремлением конкретных людей к обладанию необходимыми им ресурсами и правами, которые расширяют их социальные возможности.

Такая изначальная несбалансированность отношений доминирования-подчинения превращает политическую власть во внутренне неравновесное явление. В этом смысле политическая власть обладает свойством инверсионности, которое свидетельствует о том, что положение властвующих постоянно подрывается активностью подвластных, в результате чего их статусы могут динамично изменяться и даже превращаться в противоположные. Это значит, что при сопротивлении подвластных более интенсивно, нежели влияние властвующих, субъект и объект власти могут поменяться местами.

Эта постоянно существующая возможность обратимости власти показывает, что властное взаимодействие имеет комбинированный характер, т.е. власть формируется на пересечении усилий, воль не только доминирующей, но и подчиненной стороны. Отношения властвующих и подвластных простираются в широком диапазоне: от ожесточенного сопротивления и готовности умереть, но не сдаться на милость победителя, до добровольного, с радостью воспринимаемого повиновения. Однако при всем том власть всегда представляет собой некое среднеарифметическое сочетание влияния субъекта и силы сопротивления объекта власти.

Принципиально важным свойством власти является и ее ресурсность. В самом общем виде ресурс – это определенное основание власти или все те средства, которые позволяют субъекту добиться доминирования. В качестве таких ресурсов могут выступать знания и информация, материальные ценности (деньги, земля, техника и др.), утилитарные средства (социальные блага, используемые для обеспечения текущих нужд человека), правовые нормы и законы (предполагающие судебные санкции, меры административного характера и т.п.), организационные, принудительные средства (военная и физическая силы или угроза их применения), территориальные (определенные территории, находящиеся в распоряжении субъекта власти), демографические (люди с их определенными качествами) средства и др.

В зависимости от характера политической системы или сложившейся ситуации те или иные ресурсы становятся либо эффективными, либо дисфункциональными. Например, сегодня в демократических государствах одной только силой невозможно заставить население подчиняться власти или, скажем, государству, располагающему большими территориями, решить в свою пользу конфликт с соседней страной, обладающей значительным экономическим превосходством. Американский футуролог О. Тоффлер предсказывает, что в начале XXI в. важнейшим ресурсом станет информация. Она приведет к «смещению власти», которое предопределит формирование «мозаичной демократии», где главным субъектом будет «свободный и автономный индивид».

Власть обладает также свойством кумулятивности, означающим, что в сфере властных отношений любой субъект ориентируется прежде всего на собственные интересы (а не на потребности партнера), пытаясь расширить зону собственного влияния и контроля. Это доказывает не только остроту и конфликтность властных отношений, но и то, что изнутри, т.е. со стороны действующего субъекта (и при условии неизменности его устремлений), власть по существу не имеет никаких ограничений. Поэтому она стремится к постоянному расширению зоны своего распространения, к тому, чтобы вовлечь в отношения господства / подчинения все имеющиеся в политике субъекты и связи.

С сугубо практической точки зрения признание такого рода свойства показывает, что властные претензии и амбиции тех или иных лиц (групп) можно предотвратить только извне. Иначе говоря, власти может быть поставлен предел только с внешней стороны – со стороны объекта. Вот почему, например, гражданам, голосующим за очаровавшего их претендента на какой-либо государственный пост, следует больше рассчитывать не на достоинства лидера, а на создание системы сдержек и противовесов, способных контролировать, а в известных случаях и предотвращать его действия, направленные на превышение данных ему полномочий.

Власть обладает и конструирующими способностями. Иными словами, она является источником (если не всех, то большинства) социальных преобразований, осознанного проектирования и корректировки общественных отношений. В этом смысле власть является не просто регулятором, но и конструктором социальности, средством преобразования социального (политического) пространства.

Специфические черты политической власти

Специфические свойства политической власти раскрывают ее особое измерение. В этом смысле прежде всего следует принять во внимание, что политическая власть формируется в условиях конкуренции групповых субъектов. Правда, сторонники постструктуралистских подходов полагают, что нет принципиальных различий между тем, как взаимодействуют индивиды, и тем, как взаимодействуют группы (М. Фуко). Однако вряд ли это положение можно признать правомерным, учитывая, что группы не могут, как отдельные личности, непосредственно осуществлять свое политическое господство или, так же как они, конкурировать друг с другом.

Группа не может стать участником конкуренции за власть, если не сумеет организовать систему представительства интересов принадлежащих к ней граждан. Ее доминирование неразрывно связано с созданием определенных структур и институтов, с формированием известной системы законов, норм и правил действий, предъявляемых обществу. При этом в структуре группового субъекта выделяются лица, которые интерпретируют социально значимые категории (например, «интересы народа»), публично озвучивают их, формулируют оценки явлений и отношений, обеспечивают выбор необходимых средств политической борьбы, одним словом, выступают от имени группы.

В целом же доминирование группы выражается в создании системы отношений, закрепленных соответствующими структурами и институтами. Эти последние в совокупности являются для отдельного человека той объективно сложившейся системой власти, которая господствует над ним. Таким образом, политическое властвование группы неизбежно приобретает форму надперсонального давления, за которой с трудом удается различить интересы реально доминирующего субъекта. Поэтому данное свойство политической власти характеризует определенное отстранение системы установленного господства от конкретного группового субъекта, внешний «отрыв» нормативной системы от ее творцов, что создает трудности для установления конкретных властвующих сил.

Политическая власть есть система отношений, которые формируются на основе претензий групповых сообществ на полномочия самого мощного социального института – государства. В этом смысле у различных групп (представляющих их интересы партий, движений, групп давления, политических объединений) может хватить собственных возможностей на контроль за высшими органами государственного управления (например, в форме политического господства) или за его отдельными (центральными, региональными или же местными) структурами, распоряжающимися частичными (материальными, информационными, организационными и др.) ресурсами. В результате в обществе выстраиваются многомерные иерархии властных политических отношений, которые особенно усложняются в рамках переходных процессов, способствующих появлению различных центров влияния и власти.

Именно государство придает политической власти легальность использования силы на определенной территории, придает ей публичный и всеобщий характер, давая возможность победившим группам выступать от лица всего общества. Государство олицетворяет моноцентричность политической власти, т.е. наличие того центра принятия решений, который формирует цели для всего населения.

Однако политическая власть ни в коем случае не тождественна государственной власти, которая представляет собой пусть самую мощную, но тем не менее лишь одну из ее форм. Дело в том, что не все действия государства и не все принимаемые на государственном уровне решения могут иметь политический характер. Существуют и другие формы политической власти, например, партийная власть, фиксирующая доминирование партийного аппарата и лидеров над членами партии, и т.д.

Политическая власть обладает также свойством полиресурсности, которое свидетельствует о том, что политические структуры, и прежде всего государство, обладают доступом практически ко всем ресурсам, имеющимся в распоряжении общества. Так, государство может использовать не только экономическое стимулирование, например, с целью создания нетипичных для традиционного общества рыночных отношений, но и силу принуждения, информационного давления и иные способы поддержки собственных решений.

Политическая власть обладает также дополнительным источником социальной энергетики, заложенным в амбициозных устремлениях элитарных кругов. Как показывает практика, именно им органически присуще врожденное, иссушающее человека стремление к власти, тот «властический инстинкт» (М. Бакунин), который присутствует у этой группы лиц. То, чего нельзя было утверждать относительно всех людей и социальной власти в целом, а именно съедающее людей желание властвовать, в полной мере применимо к ее политической сфере. Если, например, в каком-нибудь коллективе властью может обладать вполне случайный человек, волею случая поставленный на место лидера, то в политике функции политической элиты (может быть, за исключением известной доли чиновников, по долгу службы исполняющих ряд высших функций государственного управления), как правило, исполняют люди, желающие и добивающиеся власти. Политическая история изобилует примерами того, как эгоизм, амбиции, неуемное честолюбие лидеров становились причинами крупных политических событий, оказавших влияние на историю целых государств и народов.

Принципиальное значение для атрибутивной характеристики политической власти имеет и идеология. Она по сути символизирует роль всех информационно-духовных компонентов политической власти, превращая все используемые в ней идейные соображения, эмоциональные реакции, героизацию или циничную конъюнктуру в форму систематического обоснования того или иного способа принуждения. Таким образом, символизируя свободный выбор человека, идеология превращает власть и политику во внутренне непредопределенные явления, в тот способ действий субъектов, который не запрограммирован их статусами, оставляя место и полету фантазии, и сугубо человеческой алогичности действий.

В целом значение идеологического компонента власти двояко: с одной стороны, ее наличие придает позициям и целям участвующих в борьбе за власть групп целенаправленный и идейно концептуализированный характер. Разрозненные потребности собираются в единую качественно определенную систему требований, а отдельные цели освящаются наиболее общими перспективами политического движения. Таким образом, идеология идейно обосновывает цели и характер принуждения, которое применяется для достижения тех или иных групповых целей.

С другой стороны, сама политическая власть используется для того, чтобы обеспечить тем или иным идеологическим воззрениям, созданной той или иной группой системе политического мировосприятия наибольшее распространение в обществе. Тем самым идеология выступает и как средство расширения властных прерогатив группы, и как самоцель применения власти в политике.

Явные и теневые формы политической власти

В реальном политическом пространстве власть выражается в различных формах обеспечения группового доминирования. В связи с этим итальянский ученый Н. Боббио выделил три формы политической власти, которые в той или иной степени присущи всем политическим режимам.

Так, власть в виде видимого, явного правления представляет собой форму деятельности структур и институтов, ориентированных на публичное взаимодействие с населением или другими политическими субъектами. Власть в этой форме осуществляется в виде действий государственных органов, которые вырабатывают и на виду у всего общества применяют определенные процедуры принятия и согласования решений; политических лидеров, которые обсуждают с общественностью принятые меры; оппозиционных партий и СМИ, которые критикуют действия правительства, и т.д. Таким образом, политическая власть публично демонстрирует свою заинтересованность в общественной поддержке собственных решений, она принципиально повертывается к обществу, демонстрируя, что политические решения принимаются во имя интересов населения и под его контролем. Публичная форма властвования характеризует политику как взаимодействие властвующих (управляющих) и подвластных (управляемых), наличие у них определенных взаимных обязательств, действие взаимно выработанных норм и правил соучастия элит и неэлит в управлении государством и обществом.

Наряду с этим в политическом пространстве складываются и формы полускрытого (теневого) правления. Они характеризуют или приоритетное влияние на формирование политических целей каких-либо структур (отдельных органов государства, лобби), формально не обладающих такими правами и привилегиями, или доминирование в процессе принятия решений различных неформальных элитарных группировок. Наличие такого рода властных процессов показывает не только то, что толкование государственных задач или выработка правительственных решений на деле является процессом значительно менее формализованным, чем это объявляется официально или видится со стороны. Теневой характер данного профессионального процесса демонстрирует и то, что он открыт влиянию разнообразных центров силы (ресурсов) и зачастую в принципе ориентируется на отстранение общественности от обсуждения тонких и деликатных проблем, которые не нуждаются в широкой огласке.

Третья форма политической власти обозначается итальянским ученым Боббио как скрытое правление, или криптоправление. Оно демонстрирует те способы властвования, которые практикуются либо органами тайной политической полиции, либо армейскими группировками и другими аналогичными структурами, которые де-факто доминируют в определении политических целей отдельных государств. К этому же типу властвования можно отнести и деятельность криминальных сообществ, поставивших себе на службу государственные институты и превративших их в разновидность мафиозных объединений. Эти примеры показывают, что в структуру политической власти отдельных государств могут входить институты и центры влияния, которые действуют против самого государства.

3. Легитимность политической власти

Понятие легитимности политической власти

Одним из основных специфических свойств политической власти является легитимность. Она представляет собой форму поддержки, оправдания правомерности применения власти и осуществления (конкретной формы) правления либо государством в целом, либо его отдельными структурами и институтами.

Этимологически слово «легитимность» ведет свое начало от латинского legalis – законность. Однако легитимность и законность не являются синонимами. Поскольку политическая власть не всегда основывается на праве и законах, но всегда пользуется той или иной поддержкой хотя бы части населения, легитимность, характеризующая опору и поддержку власти реальными субъектами политики, отличается от легальности, свидетельствующей о юридическом, законодательно обоснованном типе правления, т.е. о признании его правомочности всем населением в целом. В одних политических системах власть может быть легальной и нелегитимной, как, например, при правлении метрополий в колониальных государствах, в других – легитимной, но нелегальной, как, скажем, после свершения революционного переворота, поддержанного большинством населения, в третьих – и легальной, и легитимной, как, к примеру, после победы определенных сил на выборах.

В истории политической мысли высказывалось немало разноречивых взглядов относительно самой возможности легитимации власти. Так, ученые, стоящие на антропологических позициях и платформе естественного права, исходят из того, что легитимность возможна и реальна, поскольку в человеческом обществе наличествуют некие абсолютные, общие для всех ценности и идеалы. Это и дает гражданам возможность поддерживать власть.

В то же время немало ученых полагает, что как раз отсутствие таких общих для всех идей в сегментированном обществе является причиной невозможности возникновения легитимности. Так, по мнению австрийского ученого Г. Кельсена, человеческое знание и интересы крайне релятивны, а потому все свободны и в конструировании своей жизни, и в отношении к власти. Вместе с тем сторонники договорных теорий утверждают, что поддержка власти возможна до тех пор, пока существует совместная договоренность граждан относительно ее целей и ценностей. Поэтому «любой тип легитимности предполагает существование минимального социального консенсуса относительно тех ценностей, которые приемлет большинство общества и которые лежат в основе функционирования политического режима».*

Легитимность и легитимация власти в России / Под ред. С.А. Ланцова. СПб., 1995.С. 19.

Иной подход еще в XVIII в. предложил английский мыслитель Э. Берк, который разделил теоретические и практические аспекты легитимности. Легитимность он анализировал не саму по себе, а связывал ее только с конкретным режимом, с конкретными гражданами. По его мнению, только положительный опыт и привычка населения могут привести к построению такой модели власти, при которой она удовлетворяла бы интересы граждан и, следовательно, могла бы пользоваться их поддержкой. Причем этот опыт и соответствующие условия должны формироваться, накапливаться эволюционно, препятствуя сознательному конструированию легитимности.

Источники легитимности

В настоящее время в политической науке принято более конкретно подходить к понятию легитимности, фиксируя значительно более широкий круг ее источников и форм. Так, в качестве основных источников легитимности, как правило, рассматриваются три субъекта: население, правительство и внешнеполитические структуры.

Легитимность, которая означает поддержку власти со стороны широких слоев населения, является самой заветной целью всех политических режимов. Именно она в первую очередь обеспечивает стабильность и устойчивость власти. Положительное отношение населения к политике властей и признание им правомочности правящей элиты формируются по любым проблемам, оказывающимся в фокусе общественного мнения. Одобрение и поддержка населением властей связаны с разнообразными политическими и гражданскими традициями, механизмами распространения идеологий, процессами формирования авторитета разделяемых «верхами» и «низами» ценностей, определенной организацией государства и общества. Это заставляет относиться к легитимности как к политико-культурной характеристике властных отношений.

Население, как уже отмечалось, может поддерживать правителей и тогда, когда они плохо управляют государством. В силу этого такая легитимность может формироваться даже в условиях снижения эффективности правления. Поэтому при такой форме легитимности во главу угла ставится не зависящая от формально-правовых установлений реальная расположенность и комплиментарность граждан к существующему режиму.

В то же время легитимность может инициироваться и формироваться не населением, а самим государством (правительством) и политическими структурами (проправительственными партиями), побуждающими массовое сознание воспроизводить положительные оценки деятельности правящего режима. Такая легитимность базируется уже на праве граждан выполнять свои обязанности по поддержанию определенного порядка и отношений с государством. Она непосредственно зависит от способности властей, элитарных структур создавать и поддерживать убеждения людей в справедливости и оптимальности сложившихся политических институтов и проводимой ими линии поведения.

Для формирования такой легитимности громадное значение приобретают институциональные и коммуникативные ресурсы государства. Правда, подобные формы легитимности нередко оборачиваются излишней юридизацией, позволяющей в конечном счете считать любое институционально и законодательно оформленное правление узаконенным правом властей на применение принуждения. Таким образом легитимность по сути отождествляется с легальностью, законностью, юридической обоснованностью государственной власти и закрепленностью ее существования в обществе.

Легитимность может формироваться и внешними политическими центрами – дружественными государствами, международными организациями. Такая разновидность политической поддержки часто используется при выборах руководителей государства, в условиях международных конфликтов.

Категория легитимности применима и для характеристики самих политиков, различных институтов, норм и отдельных органов государства. Иными словами, и внутри государства различные политические субъекты могут обладать разным характером и иметь разный уровень поддержки общественным или международным мнением. Например, институт президента в Югославии пользуется широкой поддержкой внутри страны, но решительно осуждается на международной арене, где многие страны признают Милошевича военным преступником. Или наоборот, отдельные политики или партии на родине могут подвергаться остракизму, а за рубежом пользоваться поддержкой как представители демократического движения. Так, население может поддерживать парламент и протестовать против деятельности правительства, а может поддерживать президента и негативно относиться к деятельности представительных органов. Таким образом, легитимность может обладать различной интенсивностью, давая возможность устанавливать иерархические связи между отдельными политиками и органами власти.

Типы легитимности

Многообразие возможностей различных политических субъектов поддерживать систему правления предполагает столь же разнообразные типы легитимности. В политической науке наиболее популярна классификация, составленная М. Вебером, который с точки зрения мотивации подчинения выделял следующие ее типы:

- традиционная легитимность, формирующаяся на основе веры людей в необходимость и неизбежность подчинения власти, которая получает в обществе (группе) статус традиции, обычая, привычки к повиновению тем или иным лицам или политическим институтам. Данная разновидность легитимности особенно часто встречается при наследственном типе правления, в частности, в монархических государствах. Длительная привычка к оправданию той или иной формы правления создает эффект ее справедливости и законности, что придает власти высокую стабильность и устойчивость;

- рациональная (демократическая) легитимность, возникающая в результате признания людьми справедливости тех рациональных и демократических процедур, на основе которых формируется система власти. Данный тип поддержки складывается благодаря пониманию человеком наличия сторонних интересов, что предполагает необходимость выработки правил общего поведения, следование которым и создает возможность для реализации его собственных целей. Иначе говоря, рациональный тип легитимности имеет по сути дела нормативную основу, характерную для организации власти в сложно организованных обществах. Люди здесь подчиняются не столько олицетворяющим власть личностям, сколько правилам, законам, процедурам, а, следовательно, и сформированным на их основе политическим структурам и институтам. При этом содержание правил и институтов может динамично меняться в зависимости от изменения взаимных интересов и условий жизни;

- харизматическая легитимность, складывающаяся в результате веры людей в признаваемые ими выдающимися качества политического лидера. Этот образ непогрешимого, наделенного исключительными качествами человека (харизма) переносится общественным мнением на всю систему власти. Безоговорочно веря всем действиям и замыслам харизматического лидера, люди некритически воспринимают стиль и методы его правления. Эмоциональный восторг населения, формирующий этот высший авторитет, чаще всего возникает в период революционных перемен, когда рушатся привычные для человека социальные порядки и идеалы и люди не могут опереться ни на бывшие нормы и ценности, ни на только еще формирующиеся правила политической игры. Поэтому харизма лидера воплощает веру и надежду людей на лучшее будущее в смутное время. Но такая безоговорочная поддержка властителя населением нередко оборачивается цезаризмом, вождизмом и культом личности.

Помимо указанных способов поддержки власти ряд ученых выделяют и другие, придавая легитимности более универсальный и динамичный характер. Так, английский исследователь Д. Хелд наряду с уже известными нам типами легитимности предлагает говорить о таких ее видах, как: «согласие под угрозой насилия», когда люди поддерживают власть, опасаясь угроз с ее стороны вплоть до угрозы их безопасности; легитимность, основанная на апатии населения, свидетельствующей о его безразличии к сложившемуся стилю и формам правления; прагматическая (инструментальная) поддержка, при которой оказываемое властям доверие осуществляется в обмен на данные ею обещания тех или иных социальных благ; нормативная поддержка, предполагающая совпадение политических принципов, разделяемых населением и властью; и наконец, высшая нормативная поддержка, означающая полное совпадение такого рода принципов.

Некоторые ученые выделяют также идеологический тип легитимности, провоцирующий поддержку властей со стороны общественного мнения в результате активных агитационно-пропагандистских мероприятий, осуществляемых правящими кругами. Выделяют и патриотический тип легитимности, при котором высшим критерием поддержки властей признается гордость человека за свою страну, за проводимую ею внутреннюю и внешнюю политику.

Кризисы легитимности и способы их урегулирования

Легитимность обладает свойством изменять свою интенсивность, т.е. характер и степень поддержки власти (и ее институтов), поэтому можно говорить о кризисах легитимности. Под кризисами понимается такое падение реальной поддержки органов государственной власти или правящего режима в целом, которое влияет на качественное изменение их ролей и функций.

В настоящее время не существует однозначного ответа на вопрос: есть ли абсолютные показатели кризиса легитимности или это сугубо ситуативная характеристика политических процессов? Так, ученые, связывающие кризис легитимности режима с дестабилизацией политической власти и правления, называют в качестве таких критериев следующие факторы:

- невозможность органов власти осуществлять свои функции или присутствие в политическом пространстве нелегитимного насилия (Ф. Били);

- отсутствие военных конфликтов и гражданских войн (Д. Яворски);

- невозможность правительства адаптироваться к изменяющимся условиям (Э. Циммерман);

- разрушение конституционного порядка (С. Хантингтон);

- отсутствие серьезных структурных изменений или снижение эффективности выполнения правительством своих главных задач – составления бюджета и распределения политических функций среди элиты.* Американский ученый Д. Сиринг считает: чем выше уровень политического участия в стране, тем сильнее поддержка политических структур и лидеров обществом; указывает он и на поддержание социально-экономического статус-кво.** Широко распространены и расчеты социально-экономических показателей, достижение которых свидетельствует о выходе системы власти за рамки ее критических значений.

New Direction in Comparative Politics. San Francisco, Oxford, 1991. P.111.

** Searing D. Theory of Political Socialization Institutional Support and Deradicalization in Britain//British Journal of Political Science. 1996. Vol. 16. Part. 3.

Сторонники ситуативного рассмотрения причин кризисов легитимности чаще всего связывают их с характеристикой социокультурных черт населения, ролью стереотипов и традиций, действующих как среди элиты, так и среди населения, попытками установления количественной границы легитимной поддержки (оперируя при этом цифрами в 20-25% электората). Возможно, такие подходы в определенной степени опираются на идеи Л. С. Франка, который писал: «Всякий строй возникает из веры в него и держится до тех пор, пока хотя бы в меньшинстве его участников сохраняется эта вера, пока есть хотя бы относительно небольшое число «праведников» (в субъективном смысле этого слова), которые бескорыстно в него веруют и самоотверженно ему служат».*

Франк С.Л. Из размышлений о русской революции//Новый мир. 1990. № 4.

Обобщая наиболее значимые подходы, можно сказать, что в качестве основных источников кризиса легитимности правящего режима, как такового, можно назвать уровень политического протеста населения, направленного на свержение режима, а также свидетельствующие о недоверии режиму результаты выборов, референдумов, плебисцитов. Эти показатели свидетельствуют о «нижней» границе легитимности, за которой следует распад действующего режима и даже полной смены конституционного порядка. К факторам, определяющим ее «верхнюю» границу, т.е. текущее, динамичное изменение симпатий и антипатий к властям, можно отнести: функциональную перегруженность государства и ограниченность ресурсов властей, резкое усиление деятельности оппозиционных сил, постоянное нарушение режимом установленных правил политической игры, неумение властей объяснить населению суть проводимой им политики, широкое распространение таких социальных болезней, как рост преступности, падение уровня жизни и т.д.

В целом же урегулирование кризисов легитимности должно строиться с учетом конкретных причин снижения поддержки политического режима в целом или его конкретного института, а также типа и источника поддержки. В качестве основных путей и средств выхода из кризисных ситуаций для государства, где ценится мнение общественности, можно назвать следующие:

- поддержание постоянных контактов с населением;

- проведение разъяснительной работы относительно своих целей;

- усиление роли правовых методов достижения целей и постоянного обновления законодательства;

- уравновешенность ветвей власти;

- соблюдение правил политической игры без ущемления интересов участвующих в ней сил;

- организация контроля со стороны организованной общественности за различными уровнями государственной власти;

- укрепление демократических ценностей в обществе;

- преодоление правового нигилизма населения и т.д.

РАЗДЕЛ III. ПОЛИТИЧЕСКАЯ СТРАТИФИКАЦИЯ

Глава 5. ИНДИВИД КАК СУБЪЕКТ ПОЛИТИКИ

1. Человек и власть

Понятие и структура основных субъектов политики

В своем реальном, повседневном выражении политика всегда представляет собой совокупность различного рода действий (акций) и взаимодействий (интеракций) конкретных субъектов (акторов) в сфере их конкурентной борьбы за государственную власть. Чаще всего в качестве критериев выделения политических субъектов называются либо их конкретные действия в данной сфере, либо степень их реального влияния на принятие политических решений и их реализацию и государственную политику в целом, либо степень их организационной оформленности. Если же руководствоваться наиболее широким и прагматичным подходом, то под субъектами (акторами) политики можно понимать всех тех, кто принимает реальное участие во властном взаимодействии с государством, независимо от степени влияния на принимаемые им решения и характер реализации государственной политики.

Каждый из действующих субъектов способен применять специфические способы и методы воздействия на центры принятия политических решений, а следовательно, обладает и собственными возможностями влияния на власть и относительно самостоятельной ролью в формировании и развитии самых разных политических процессов. Как известно, в политике действует множество всевозможных субъектов. Однако к основным можно отнести лишь субъекты трех типов: индивидуального (микроактора), группового (макроактора) и институционального (организационного актора).

Субъекты всех трех типов внутренне структурированы, их содержание отличается большим разнообразием. Так, к группам относятся различные общности и коллективы (от неформальных до официальных, от временных до устойчивых, от локальных до транснациональных объединений). Институты также включают в себя целый круг организаций, выполняющих представительские и исполнительские функции в политической системе (партии, движения, лобби, международные организации и т.п.). К числу индивидуальных субъектов некоторые ученые, например, Д. Розенау, причисляют три вида акторов: рядового гражданина, чье участие в политике обусловлено групповыми интересами; профессионального деятеля, выполняющего в государстве функции управления и контроля, а также частного индивида, действующего независимо от групповых целей и не выполняющего при этом каких-либо профессиональных обязанностей.

Все основные субъекты политики находятся друг с другом в определенных иерархических отношениях. Например, сторонники формально-правовых подходов в качестве основополагающего субъекта рассматривают институт и, соответственно, поддерживаемую им систему нормативного регулирования. В то же время приверженцы бихевиоральной методологии и теории рационального выбора считают, что основополагающим значением обладает все же индивидуальный субъект, из совокупности действий которого строится вся политическая реальность и для формирования которой принадлежность индивида к группе не имеет решающего влияния.

Поскольку уже говорилось об основаниях подхода, авторы которого интерпретируют политику как сферу межгрупповой конкуренции за власть (и что, естественно, заставляет рассматривать в качестве основополагающего политического субъекта группу), то в данном случае мы не будем повторять критику в адрес противоположных воззрений. Отметим лишь, что пафос выдвижения индивида на первый план при объяснении политики имеет безусловные основания, которые свидетельствуют о его особом статусе в этой сфере общественной жизни.

Особенности индивида как субъекта политики

Роль индивида в политике крайне специфична. Конечно, он не может затмить значение групповых объединений для формирования политического пространства в целом. Однако он может повлиять на характер развития абсолютно любой политической системы. Потому-то и недостаточно рассматривать индивида лишь в качестве одного из специфических субъектов политической сферы.

Будучи исходными социальными атомами, из совокупности действий и отношений которых складывается самое общество, индивиды способны выступать особой целью деятельности любой системы правления и власти. По сути дела, олицетворяя статус человека как относительно самостоятельного и свободного существа, чьи интересы и возможности так или иначе противостоят обществу и государству, индивид (личность) символизирует смысл и ценность любой коллективной деятельности. В этом плане отношения государства и индивида выражают отношения власти и человека – этих двух противоположных начал социальной жизни и двух самостоятельных источников общественной власти.

Организуя совместную жизнь людей, государство тем не менее всегда выступает как начало подавления и принуждения людей к поддержанию определенных политических порядков и форм поведения. Государство – это символ повиновения и принуждения человека к обязательному для него поведению и в этом смысле является агентом неизбежного ограничения его свободы и прав. Со своей стороны, индивид выступает как начало свободного и естественного волеизъявления. Имея определенные притязания к государству, связывая с ним возможности реализации своих интересов и перспективы, человек все же остается тем существом, которое обладает собственной программой жизнеутверждения и самовыражения. И если государство способно избрать любой путь своей эволюции, то человек всегда будет стремиться к защите собственного достоинства и свободы, счастья и жизни.

Наличие этих неистребимых человеческих стремлений, неизменность жизнеутверждающих потребностей личности к свободе и счастью составляют стержень гуманизма. Приобретая характер высших моральных принципов, данные требования становятся источником гуманности законов, поднимаясь по своему значению выше социальных отношений в конкретной стране, выше потребностей различных групп. Они не меняются в зависимости от этапов и типов развития общества, становясь мерой человечности всех социальных образований, критерием, используемым при оценке всех социальных явлений, в том числе универсальной мерой оценки человечности любой политической системы. Так что, оценивая человека как «меру всех вещей» (Протагор), эти гуманистические принципы способны задать совершенно определенные цели и принципы государственной политике, выступив гуманистическим ориентиром саморазвития власти.

Иными словами, государство и индивид взаимодействуют между собой как два взаимосвязанных и одновременно в известной степени взаимооппозиционных начала социальной жизни. Каждый из них не только обладает различными правами и возможностями, но и олицетворяет два различных источника и принципа организации власти в обществе. Конечно, человек и власть меняются, меняются и их интересы, а главное – возможности в преобразовании социума. И все же сложившаяся практика говорит о том, что принципиальные отношения между ними сохраняются. Государство остается внешней для индивидуальной жизни силой, обладающей по отношению к личности важнейшими принудительными прерогативами, правами и полномочиями. Однако и человек в ряде демократических стран становится высшей социальной ценностью политических отношений, направляя государственную политику. Как же в целом соотносятся возможности государства и личности?

Исторические модели взаимоотношений власти и человека

В истории политической мысли в основном представлены три основные модели взаимоотношений государства и личности. Первая из них в основном представлена патерналистскими (Конфуций) и этатистскими (Платон, Аристотель, Заратустра) теориями, обосновывающими системы власти, в которых государство обладает неоспоримым приоритетом и преимуществом перед человеком.

Так, еще легисты (IV-II вв. до н.э.) говорили о необходимости сильного деспотического государства, которое контролировало бы все стороны человеческой жизни и опиралось на жестокие законы, призванные регулировать неизбежную и постоянную войну между правителями и подданными. Конфуций, также отстаивавший доминирование государства, предпочитал трактовать его как большую патриархальную семью, в которой аристократия, чиновничество и тем более простой люд обязаны безропотно повиноваться властителю. Индивид же рассматривался как подданный, не имеющий особых прав. По сути такие же принципы отстаивал и Платон, идеализировавший общесоциальные функции государства и оправдывавший его верховенство над индивидом. Аристотель тоже едва ли не обожествлял государство, считая его высшей (после общения в семье) формой социального общения.

Характерно, что комплиментарность в отношении государства у Платона и Аристотеля подкреплялась идеями его очищения от неугодных, т.е. тех, кто мог подорвать мощь и нарушить спокойствие государства, от тех «варваров», которые не достойны «государственной жизни». Понятно, что утверждение главной идеи – полного доминирования государства – исключало возможность постановки вопроса о политических правах и свободах человека, признании индивида в качестве гражданина и полноправного партнера государства. Государство, как утверждалось, должно полностью определять статус и права человека, каналы его политической активности.

В дальнейшем такого рода идеи воплотились в понимании государства как реального воплощения общественного разума, источника и гаранта прав человека. Законы государства объявлялись высшим проявлением мудрости и силы, выражением народных интересов. Со средних веков утвердились представления о государстве как единственном источнике человеческих прав и обязанностей. Свою лепту в обоснование государственного доминирования внес и марксизм, рассматривавший человека в качестве элемента системы господства класса чей внутренний мир и права обусловливаются, определяются интересами целого. Обоснование всевластия господствующего класса дополнил образ одномерного (экономического) человека, чья личность растворена в группе, а его права целиком и полностью зависят от коллективных пожеланий.

В политической истории такие теоретические конструкции наиболее ярко подтвердились в практике деспотических и тоталитарных государств, где были полностью подавлены права и свободы личности. Причем до сих пор многие, например, азиатские страны подвергают критике любые попытки признания внегосударственного происхождения прав человека и утверждения их универсалистской природы.

Другая модель отношений государства и человека основывается на признании того, что в основе государства и его политики должны лежать права и природа человека. Либеральные мыслители (Дж. Локк, Т. Джеферсон, Дж. Мэдисон и др.) настаивали на том, что высшей социальной ценностью является личность, на основе потребностей которой и должна строиться вся государственная система власти. Государственному господству противопоставлялись свободные граждане. Признавалось, что совместная и индивидуальная жизнь человека не должна строиться на политическом принуждении со стороны центров власти. Эти ученые и их единомышленники развивали возникшие еще в афинском полисе и римском праве идеи суверенитета личности. И хотя они говорили о взаимной ответственности индивида и государства, все же главный упор делали на ограничении и обуздании политической власти, на утверждении ее зависимости от личности. Провозгласив политическое равенство, либералы считали необходимым, чтобы люди получали гражданские права независимо от происхождения, владения и других статусных и социальных характеристик.

Таким образом, государство объявлялось результатом соглашения свободных индивидуумов, граждан, которые ограничивают его возможности вмешательства в их частную жизнь. В силу этого, выполняя лишь те функции, которыми наделяют его граждане, государство становилось подконтрольным народу, гражданскому обществу. Главной же сферой реализации человека считалось гражданское общество, т.е. область независимых от государства горизонтальных связей индивидуумов, межличностного общения, деятельности общественных объединений. Иначе говоря, либералы признавали личность скорее источником, чем участником власти.

В различных модификциях такая модель взаимоотношений государства и личности установилась в ряде современных стран Запада. И хотя до идеальной модели демократии там еще далеко, тем не менее эти государства показали, что личность может реально стать источником и целью государственной политики.

Третья, срединная модель отношений человека и власти также имеет древнее происхождение. Еще семь греческих мудрецов (VII-VI вв. до н.э.) отстаивали идею компромисса и меры в отношении прав того и другого субъекта власти. Свой вклад в развитие идеи срединности внесли и некоторые другие древнегреческие мыслители – сторонники правила «золотой середины» во взаимоотношениях этих полюсов, т.е. все те кто призывал к установлению гармоничных отношений между государством и личностью. По-своему решали данный вопрос и русские философы, один из которых, Н.Ф. Федоров, говорил, что человеку «нужно жить не для себя и не для других, а со всеми и для всех».*

Федоров Н.Ф. Соч. М., 1982. С. 400

Наиболее ярко эта позиция проявилась в христианско-демократической идеологии, которая критикует не только патернализм, но и либерализм за его излишний индивидуализм и преувеличение прав личности по сравнению с правами государства. Эта теория исходит из того, что жизнь человека как творение Божие духовна и уникальна но ее духовность и уникальность не могут изменить такой политический институт, как государство. Индивид – главный источник его деятельности, объект защиты гражданского достоинства и опекунства. Но и государство – не столько источник принуждения, сколько орган, действующий в интересах всеобщего блага, сглаживания социальных контрастов, поддержания слабых. Государство есть средство совершенствования совместной жизни, согласования интересов и упрочения справедливости.

В силу этого государство и индивид должны действовать в соответствии с принципами солидарности и субсидарности. Первый принцип предполагает, что благо (и горе) каждого неразрывно связано с процветанием (или ослаблением) целого, с заботой каждого друг о друге и о государстве как воплощении гражданских уз. Второй принцип означает, что государство обязано оказывать помощь тем, кто не в состоянии самостоятельно организовать достойную жизнь, у кого нет для этого необходимых средств и духовных сил. Но такая помощь должна иметь избирательный и адресный характер, не вырождаясь в поддержку иждивенчества.

Иными словами, не отвергая приоритета индивида и его прав, сторонники такого подхода настаивают на сохранении серьезных социальных функций государства. Причем его социальный облик ставится ими в большую зависимость от уровня политической культуры граждан.

2. Права человека

Понятие прав человека

Конкретным выражением значимости для политических систем гуманистических принципов и ценностей применения власти являются права человека. Права человека представляют собой совокупность норм и принципов, которые закрепляют систему политических отношений, гарантирующих предоставление индивиду определенных свобод и социальных благ.

Права человека имеют нормативное и институциональное (реальное) содержание. В первом своем качестве они выступают в виде универсальных требований к организации любой политической системы, которые могут применяться как критерии оценки международных и внутриполитических отношений. С этой точки зрения права человека существуют как система универсальных политических норм и стандартов, которые действуют независимо от характера режима правления и конституционной системы конкретной страны. Это некая планка требований, к которым должна приспосабливаться каждая система власти. Особенно показательно действие этой нормативной системы в международных отношениях. Например, в документах ОБСЕ соблюдение прав человека рассматривается выше принципа невмешательства во внутренние дела отдельных государств. Это заставляет все страны, стремящиеся быть членами Евросоюза, соответствующим образом изменять свои конституционные и политические порядки, стиль деятельности на международной арене. В целях защиты данных принципов Европейское сообщество осуществляет коллективные (в том числе вооруженные) акции против стран, где имеют место массовые нарушения прав человека. В частности, на этой политико-правовой норме была разработана стратегия «гуманитарной агрессии» стран НАТО при вторжении в югославскую провинцию Косово для прекращения «этнических чисток» режимом Милошевича.

Несмотря на стремление западных демократических государств утвердить универсальный характер прав человека, в ряде таких стран, как Китай, Сингапур, Иран, Бангладеш, Сирия и Малайзия, отрицают существование абсолютных прав и свобод личности, за исключением тех, которые предписаны и действуют в рамках законодательства отдельных государств. Нередко для обоснования этого положения политики ссылаются на неприменимость «индивидуализированных» прав человека к странам, где господствуют коллективистские ценности или наличествуют острые политические конфликты, распространены социальные болезни.

Однако к таким заявлениям следует относиться как к сугубо политическим позициям. Ведь личность всегда есть порождение конкретного общества, и потому стремление ограничить ее права и свободы по преимуществу говорит о недостаточной демократичности этих стран. В настоящее время появляется все больше оснований утверждать, что формирование отношения людей к себе как к полноценным гражданам, требующим уважения их прав и достоинства, является поистине общемировым процессом. Об этом же свидетельствует и нарастание демократических настроений и движений в названных странах, что указывает на расширение и усиление потребности людей в свободе, уважении человеческого достоинства и личном самовыражении. Все это говорит о том, что национальные особенности не являются препятствием для реализации прав человека.

Вместе с тем права человека фиксируют реальную защищенность и гарантированность прав и свобод в конкретном государстве. Таким образом, выступая как реальный политический институт, права человека свидетельствуют о наличии в конкретном  государстве конституционных и законодательных норм, специальных учреждений по охране прав и свобод, ресурсов, идущих на обеспечение данных целей, и т.д. Иными словами, в качестве политического института права человека фиксируют ту или иную степень реализации универсальных требований в конкретной стране. В целом институциональное содержание прав человека зависит от уровня демократичности существующих политических порядков, сложившихся традиций и обычаев населения, от наличия материальных ресурсов страны, степени ее вовлеченности в систему мировых хозяйственных и политических отношений. Например, даже в некоторых демократических странах Запада равные права женщин были признаны лишь после Второй мировой войны (в Японии и Франции – в 1940 г., в Швеции – в 1974-м, а в графстве Лихтенштейн – в 1981 г.).

В настоящее время в отдельных странах этот институт власти все еще не укоренен, в некоторых странах он способен обеспечить выполнение лишь определенной части прав человека. Например, в Российской Федерации права человека закреплены в виде конституционной нормы, существует должность постоянного представителя Президента по правам человека, полномочия которого дают ему возможность применять санкции к любым политическим структурам и лицам в случае нарушения ими соответствующих норм и законов. Но, несмотря на наличие таких политических инструментов, в России имеются многочисленные факты преследования и дискриминации людей по этническим мотивам, в тюрьмах и отделениях милиции применяются пытки и т.д.

Трудности исторического развития прав человека как реального политического института в значительной степени определялись тем, что идеи и практика утверждения равноправия граждан складывались на фоне фактического неравенства людей в области владения материальными и духовными ресурсами. В силу этого борьба за гражданские и политические, социальные и культурные права, за равноправие рас и народов, мужчин и женщин, людей разных национальностей была неразрывно связана с противоречивым воплощением принципа социальной справедливости. Революции XX в. показали, что государственной политике нельзя чрезмерно разводить требования равноправия с сохранением фактического равенства, что абстрактные требования равенства перед законом не должны усложнять и обострять реальные отношения людей.

Впервые свое юридическое выражение права человека получили в 1776 г. в Вирджинской Декларации, которая впоследствии была положена в основу Билля о правах (конституции) США и французской Декларации прав человека и гражданина 1789 г. В настоящее время права человека закреплены во Всеобщей Декларации прав и свобод человека и гражданина, принятой Генеральной Ассамблеей ООН (1948), в Европейской конвенции о защите прав и свобод человека (1950), Международном Пакте о гражданских и политических правах (1966), Декларации прав ребенка (1959), Декларации о ликвидации всех форм нетерпимости и дискриминации (1981), Конвенции против пыток и других бесчеловечных видов обращения и наказания (1984) и ряде других международных документов. В статье 2 Конституции Российской Федерации провозглашается, что человек, его права и свободы являются высшей ценностью в нашей стране, а их соблюдение и защита – первостепенная обязанность государства.

Все названные международные и внутриполитические документы исходят из того, что происхождение прав и свобод человека не связано с волей конкретного государства. Их базой являются неотъемлемые свойства людей, лежащие в основании свободы, справедливости и всеобщего мира. Таким образом, человек признается равноправным с государством субъектом власти, при этом его права неразрывно связываются с определенными видами гражданских обязанностей.

Основные теоретические трактовки прав человека

Проблема прав человека как самостоятельная политическая проблема актуализировалась по мере развития общества и усложнения взаимоотношений между обществом, государством и индивидом. Впервые представления о правах человека сформировались в VI-V вв. до н.э. в рамках теорий естественного права, которые развивали китайские мыслители Мао-Цзы, софисты, Аристотель и др. Их основные идеи состояли в признании равенства людей от рождения и справедливости наделения их одинаковыми, обусловленными человеческой природой правами. Такое естественное право утверждалось в качестве основания условного (позитивного, писаного) права, предполагающего его законодательное закрепление. В то же время сторонники этих идей осознавали изменчивость юридических установлений, способных и не утвердить равенства всех людей в конкретном государстве. Поэтому впоследствии свои важнейшие надежды они связывали с договорным характером государственности.

В средние века сложились основы юридически-позитивистского подхода, приверженцы которого отрицали всякое негосударственное происхождение человеческих прав. Они исходили из рациональной природы государства, его неизменности и независимости от социально-экономических предпосылок, не различали право (человека) и закон (государства), а права личности не имели в их глазах никакого приоритета над правами государства. По их глубокому убеждению, права граждан должны были изменяться в зависимости от целесообразности и государственных потребностей.

Творцы либеральных теорий настаивали на том, что естественные, священные для человека права существуют независимо от государства. Более того, сам этот институт власти несет, по их мнению, угрозу социально обретенным качествам и правам личности. В качестве основных они рассматривали политические и гражданские права индивида, не придавая особого значения его социально-экономическим возможностям. Но, видя свою главную задачу в ограждении человека от внешней агрессии со стороны государства, либералы чрезмерно изолировали личность от общества и государства, не замечая, что формальное равенство лишает наименее защищенные слои населения возможности .реально пользоваться его плодами.

В рамках современных концепций прав и свобод человека также утверждается их неотъемлемый и универсальный характер. Однако, несмотря на признание противоречивости отношений индивида и государства, в них допускается частичное изменение его прав и свобод содержания. И все же, даже временно подавляя некоторые из прав, государство не в силах отнять их у человека. Поэтому современные политологи приводят аргументы против чрезмерной концентрации прав «наверху», а тем более против группового диктата правящей элиты в вопросах определения объема и характера предоставляемых человеку прав и свобод. Но и при этом особый упор делается все-таки на взаимную ответственность человека и государства за гарантированность и использование прав.

Вообще считается, что в настоящее время в процессе налаживания отношений индивида с уже зрелым, правовым и социальным государством политические права утрачивают свой былой приоритет. Они становятся вторичными и служат в известной степени предпосылкой осознания гражданами всего спектра прав и форм их реализации. Но наибольшее внимание уделяется нарастающей индивидуализации в понимании и реализации прав человека. Постепенно утверждается идея, что человек волен сам определять формы реализации своих прав и свобод. Государство – лишь средство поддержания индивидуальных инициатив, орудие создания наиболее благоприятных условий для развития личности.

Эволюция теоретических воззрений не всегда коррелирует с наличием конкретных стандартов в предоставлении человеку прав, принятых в конкретных политических системах. Теоретические воззрения могут оставаться сугубо интеллектуальной величиной, а могут постепенно влиять на практику реализации прав человека. В значительной степени такое проникновение зависит от характера правящего режима и присутствия у него определенных материальных ресурсов. Так, в СССР наряду с ресурсным обеспечением ряда социально-экономических прав гражданам длительное время не только не предоставлялись реальные политические права, но и под флагом борьбы с «мещанством» и «обывательской психологией» постоянно снижался авторитет индивидуальных жизненных ценностей, прав на, личную, неподконтрольную государству жизнь. В то же время в современных постиндустриальных, постмодернистских обществах индивидуализация прав и свобод становится центральной политической идеей, на которую работают по сути дела все политические институты. В ряде случаев права и свободы личности даже начинают властвовать над особыми правами государства, порождая дезинтегративные тенденции в обществе и создавая новые, неведомые миру проблемы в отношениях свободного индивида и государства.

Типология прав человека

Длительная борьба человечества за соблюдение прав и свобод личности, динамика представлений о ее месте и роли в политически организованном сообществе, а также многообразие исторических условий породили богатую палитру прав человека. В самом широком понимании права человека распадаются на негативные и позитивные.

К первым из них относятся такие права и свободы, которые основаны на препятствовании необоснованному вмешательству государства и других лиц в суверенные дела индивида, это права, лежащие в основании индивидуальной свободы личности. Они не требуют от государства накопления и распределения материальных и иных ресурсов и вообще каких-либо специальных созидающих действий, кроме исключения несправедливого вмешательства в дела и интересы личности, посягательства на ее свободный выбор. Негативные права ограждают личность от ограничений и принуждения со стороны государства, мешающих ей действовать самостоятельно. К таким правам можно отнести практически все либеральные права человека. Они абсолютны и не зависят от уровня развития конкретной страны, предполагая лишь признание суверенности человеческой личности и уважительное отношение к ее самостоятельному выбору со стороны государства.

В свою очередь, позитивные права основываются на ответственности государства за предоставление личности определенных социальных благ, например, прав на образование, охрану здоровья, доступ к культурным ценностям и т.д. В данном случае гарантированность этих прав непосредственно зависит от уровня социально-экономического развития государства, от заинтересованности правящих кругов в реальном проведении соответствующей государственной политики и, что немаловажно, от профессионализма государственных служащих, способных обеспечить такой характер управления обществом. Ведь понятно, что для обеспечения права человека на охрану здоровья необходимо иметь развитую инфраструктуру лечебных учреждений, страховые компании и соответствующие материальные средства. Вместе с тем, даже имея в наличии подобные ресурсы, провозглашение права на этот вид социальной помощи может остаться формальной декларацией, если в государстве нет заинтересованности правящих слоев или госслужащие не обладают должной компетенцией для проведения такой государственной политики.

В силу ограниченности большинства государств в материальных ресурсах, а также неодинаковой потребности различных слоев населения в тех или иных общественных благах, обеспечение позитивных прав неразрывно связывается с перераспределительной политикой государства. В частности, ее осуществление предполагает первостепенное обеспечение теми или иными благами наиболее нуждающихся слоев населения, предоставление определенных льгот и преимуществ отдельным категориям граждан (например, пенсионерам, матерям-одиночкам и др.), сохранение социальной адресности в предоставлении тех или иных благ, призванной исключить иждивенчество и паразитизм.

С более содержательной точки зрения права и свободы человека разделяются на гражданские, политические, социально-экономические, культурные и экологические.

Гражданские, или личные, права – это тот круг присущих человеку от рождения прав, которые конституируют его автономность и индивидуальность, достоинство и самобытность, предохраняют его от посягательств и произвола власти. К ним, как правило, относят право на жизнь и достоинство личности, свободу и личную неприкосновенность. Обеспечение данных прав государство гарантирует на основе законодательного закрепления презумпции невиновности, публичного и независимого суда, неприкосновенности жилища, тайны переписки, свободы передвижения, выбора места жительства, а также свободы любых действий, не противоречащих закону.

Политические права обеспечивают возможности участия граждан в управлении делами государства и общества. К такого рода правам относятся свобода слова, печати, совести, право на получение информации, право на объединение с единомышленниками (создание политических ассоциаций), свобода избирать и быть избранным в представительные органы государства, свобода союзов, демонстраций и т.д.

Гражданские, а равно и политические права первоначально были основным предметом борьбы человека и власти, государства и общества. Именно благодаря утверждению этих прав «первого поколения» личность постепенно обретала новые возможности в обществе, усиливала свое влияние на государство и проводимую им политику. Вехами на этом историческом пути стали: утверждение всеобщего из бирательного права, конституционные гарантии прав в демократических государствах, включение их в международные документы. Огромный гуманистический заряд несет с собой и отмену в большинстве современных европейских стран смертной казни.

Социально-экономические права – это права и возможности граждан в сфере производства, обмена и потребления материальных ресурсов, в области распоряжения продуктами своего труда и факторами материальной деятельности. Их называют правами «второго поколения», которые стали результатом борьбы за социальные гарантии и защиту личности в сфере производства, активно начатую еще со второй половины XIX в. Во второй половине XX в. под влиянием социалистических партий на Западе, а также стран бывшего социалистического блока, первыми закрепившими в своих конституциях широкий спектр социальных и экономических гарантий населения, эти права получили и международное юридическое признание, войдя в 1948 г. во Всеобщую Декларацию прав и свобод человека и гражданина.

К таким правам относятся право на собственность, свободу экономической деятельности, индивидуальные трудовые права (право на труд, справедливую оплату труда, защиту от безработицы, выбор профессии) и право на коллективные действия по защите трудовых прав, а также право на жилище, охрану здоровья, образование, участие в культурной жизни. В настоящее время наиболее полно эта группа прав обеспечивается в правовых социальных государствах – Швеции, Германии, Канаде, США и некоторых других, где достигнут самый высокий уровень социально-экономического обеспечения населения.

Проблемы общественного развития последней трети XX в., связанные, к примеру, с усилением взаимозависимости государств в современном мире и, как следствие, формированием новой системы международных отношений или экологическим кризисом, вызвали к жизни права «третьего поколения», делающие акцент на отношения между государством и личностью в сфере культуры и экологии. К этим правам можно отнести право человека на мир и социальное развитие, здоровую экологическую внешнюю среду, приобщение к понимаемым как общее достояние человечества культурным ценностям, свободное передвижение по миру и т.д.

Обеспечение этой группы прав затруднено из-за целого ряда обстоятельств, а именно: из-за политики режимов, склонных к деспотизму и не заинтересованных в контактах своего населения с народами других стран, из-за многообразия политических, в том числе вооруженных, конфликтов; вследствие разницы в материальных ресурсах и необходимости колоссальных затрат национальных государств и мирового сообщества в целом на сохранение здоровой окружающей среды и т.д. В значительной мере реализация именно этой группы прав приближает человечество к той цели, которую предрекали его многие величайшие умы, и в частности русский ученый В. И. Вернадский, – к объединению человечества в единый – в экономическом, информационном и других отношениях – организм. Однако на этом пути сегодня еще слишком много противоречий.

Основные нарушения прав человека

В современном мире существует множество различных политических режимов с собственными моделями взаимоотношений государства и личности, своими стандартами соблюдения прав и свобод человека. Демократические режимы соседствуют с авторитарными, либеральные с коммунистическими. Изъятия отдельных прав сочетаются с массовыми нарушениями прав человека. А как писал русский ученый М. Бакунин, всеобщая свобода присутствует лишь там, где «она распространяется на каждого», где свободное общество представлено совокупностью «массовых примеров».

В принципе в определенных условиях государство, в зависимости от своих реальных возможностей, может менять содержание экономических или социальных прав. В чрезвычайных условиях, для защиты конституционного строя оно может даже приостанавливать реализацию определенных гражданских прав, ограничивать свободы, поражать в правах тех или иных лиц (например, лишать лиц, обвиняемых в уголовных преступлениях, права быть избранными в органы власти) или группы (запрещая экстремистские партии и движения). Однако и здесь существуют четкие границы возможностей для государства, ориентированного на соблюдение прав и свобод личности. Например, даже при чрезвычайных обстоятельствах законодательно устанавливаются пределы и сроки действия таких ограничений. И при этом ряд основополагающих прав, к примеру, право на жизнь, свобода совести, свобода вероисповеданий, право на жилище или право на судебную защиту, вообще не подлежат отмене.

Но есть и такие способы действий режимов, которые направлены на ограничение прав как фундаментальных начал в отношениях государства и человека. К таким способам относятся, например, введение неоправданных (возрастных, материальных, территориальных) цензов, ограничивающих возможности граждан на формирование органов власти и на участие в их работе; или закрепление разрешительного вместо регистрационного порядка регулирования политической активности населения, при котором власть берет на себя правоустанавливающие функции, что в конечном счете отрицает фундаментальный характер политических прав.

В целом, с учетом мирового опыта, можно выделить следующие четыре группы нарушений прав человека со стороны государства и отдельных политических сил (в порядке значимости):

- геноцид и этнические «чистки», гражданские войны, политический терроризм;

- апартеид, расовая дискриминация, сегрегация;

- ограничение политических прав гражданина;

- уничтожение окружающей природы, введение ограничений на получение информации, сокращение доступа к культурным ценностям.

Предотвратить нарушения прав человека можно только при должной политической воле правящего режима, а в более широком плане – при установлении в конкретных странах гарантий взаимной ответственности государства и гражданина. Современные демократические государства далеко ушли от принципов регулирования отношений с обществом по принципу Талиона («око за око», «зуб за зуб»), придя к необходимости создания системы, уравновешивающей права и ответственность государства и гражданина. И подобно тому, как конкретный человек несет, к примеру, воинскую повинность, так и должностные лица государства должны отвечать за причиненный личности ущерб. Поэтому историческая траектория современного развития требует сильного демократического государства, которое стояло бы на страже прав и свобод личности.

3. Политическое участие

Понятие политического участия

Участие в политической жизни является непосредственным показателем самоопределения личности, востребованности и осуществимости ею своих прав, выражением понимания человеком своего социального статуса и возможностей. Именно участие индивида в политике в конечном счете показывает, насколько эта сфера жизни способна служить не только интересам крупных социальных групп, но также запросам и чаяниям рядового гражданина, обычного человека.

Как уже говорилось, отдельный индивид способен выполнять функции профессионального политика; лица, действующего в рамках групповых интересов и вместе с тем осуществляющего автономную линию поведения независимо от потребностей той или иной общности. Об особенностях осуществления индивидом элитарных и лидерских функций речь пойдет далее, а сейчас остановимся на характеристике политического участия рядового гражданина.

Известный американский политолог Дж. Нагель определяет политическое участие как действия, посредством которых рядовые члены любой политической системы влияют или пытаются влиять на результаты ее деятельности.* В этом смысле участие в политике понимается в качестве одного из средств, используемых человеком для достижения своих собственных, индивидуально осознанных целей. Причем данная форма реализации личных потребностей формируется в процессе взаимодействия индивида с правительством, органами власти, другими политическими институтами и силами.

Nagel J.N. Participation.N.Y., 1976.P.1-3.

Благодаря такому инструментальному отношению к политике, индивидуальное «участие» характеризует только конкретные формы практических действий человека, независимо от их мотивации или условий осуществления. Иными словами, к «участию» относятся только реально совершаемые в политике действия индивида. Осуществляя такие действия, индивид переступает через порог того умозрительного отношения к политическим событиям, которое выражается в эмоциях, оценках, суждениях и иных сугубо идеальных реакциях. В этом смысле политическое участие предстает как качественно иной, практический уровень включенности индивида в политическую жизнь, заставляющий его совершать там конкретные поступки.

В то же время некоторые формы пассивного отношения индивида к политическим процессам, в частности абсентеизм (неучастие в выборах), неоднозначно, расцениваются политологами. Одни из них, как, например, Р. Хиггинс, называя «политическую инерцию» и пассивность граждан (наряду с перенаселением, голодом, нехваткой ресурсов и некоторыми другими явлениями) «основным врагом» человечества, исключают ее из политического участия. Другие (С. Верба, Л. Пай), в силу массовости такого рода фактов, напротив, расценивают их как одну из форм деятельного отношения индивидов к политике.

Среди практических действий людей политическим участием могут быть признаны только их целенаправленные поступки, т.е. те действия, которые специально и сознательно проектируются и осуществляются ими в политическом пространстве. Иначе говоря, к политическому участию относятся лишь собственно политические действия, а не поступки, которые могут вызывать политические последствия. Например, сознательно спланированный приход на митинг может быть квалифицирован как политическое участие индивида, а его случайное появление там – не может. Или если гражданин специально сообщает управленческую информацию должностному лицу, то это может рассматриваться как форма его политического участия; если же эти сведения он передаст в центр принятия решений косвенным образом, например, в ходе случайного разговора с ответственными лицами, то в таком случае их беседа не может быть отнесена к формам политического участия данного гражданина.

Практические и целенаправленные формы политического участия характеризуются масштабностью и интенсивностью. Например, индивид может участвовать в решении местных или общефедеральных вопросов, заниматься постоянной активной деятельностью по организации избирательных кампаний, а может изредка принимать участие в выборах – и все это будут разные по значимости и интенсивности формы его политического участия.

Непосредственно характеризуя поступки индивида, политическое участие дает косвенную аттестацию и самой политической системе, т.е. той внешней среде, которая сопутствует или препятствует политическим действиям граждан. Так, в одних политических системах индивид имеет возможность практически реагировать на затрагивающие его поступки властей, предпринимать те или иные действия в качестве реакции на сложившуюся в стране (регионе) ситуацию, а в других то же стремление действовать натыкается на жесткость и неприспособленность политических структур к такого рода желаниям индивидов. Например, во многих демократических странах широко распространены судебные процессы, в которых рядовые граждане оспаривают действия правящих структур. В то же время в тоталитарных и деспотических государствах невозможны не только индивидуальные, но и групповые формы политического участия человека (в виде деятельности партий, общественно-политических движений и т.д.). Так что разнообразие форм политического участия неизменно определяется наличием условий и разветвленностью структур, способных воспринимать индивидуальные запросы граждан к власти.

Основные подходы к трактовке политического участия

Факты практического участия индивидов в политической жизни неоднозначно оцениваются представителями различных школ и направлений в политической мысли. Например, сторонники элитистских учений полагают, что участие рядовых граждан – это аномальное явление в политике, ибо основные функции по принятию решений, формированию государственной политики могут выполняться только на профессиональной основе. В этом смысле вовлечение широких социальных слоев, массы индивидов в политику рассматриваются ими как дисфункциональное и нежелательное.

Сторонники же воззрений французского просветителя XVIII в. Ж. Ж. Руссо, приверженцы марксистского учения, партиципаторной демократии и некоторых других течений исходят из того, что единственно оправданной нормой политической жизни является постоянное выполнение всеми гражданами функций по управлению делами государства и общества. В частности, В. И. Ленин писал о необходимости «прямого, обеспеченного законами (конституцией) участия всех граждан в управлении государством».* Правда, повсеместность выполнения таких политических функций населением связывалась марксистами лишь с определенной исторической фазой – переходом от социализма к коммунизму, т.е. с периодом отмирания государства. Однако суть подхода от этого не меняется.

40 Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 2. С. 106-107.

Коротко говоря, в силу того, что каждый не только грамотный и активный гражданин объявлялся участником управления государством, политика трактовалась в качестве неотъемлемой стороны индивидуального существования, обязательного компонента стиля жизни личности. В этом смысле профессиональным управляющим отказывалось в каких-либо преимуществах перед рядовыми гражданами (в том числе в дополнительной ответственности перед населением). Они объявлялись тем политическим субъектом, чьи функции будут постепенно передаваться всем членам общества. Не случайно марксизм негативно оценивал деятельность государственной бюрократии, т.е. чиновников-управленцев.

Другая группа ученых (И. Шумпетер) полагает, что функции управляющих и управляемых в политике неравнозначны: если элитарные круги обязаны обладать должной компетенцией для профессиональной организации управления государством, то рядовые граждане обязаны довольствоваться «символическими» формами участия, и прежде всего голосованием. Как писал С. Пэтман, «единственным способом участия, доступным для граждан... является голосование за лидеров и дискуссии».* Поскольку, по мнению многих сторонников таких взглядов, сложность реальных политических проблем и конфликтов столь высока, что включение в их обсуждение массы неквалифицированных лиц только усугубит и осложнит обстановку, то более оптимально добиваться «поверхностного вовлечения» граждан в политику. В противном случае, с их точки зрения, излишняя активность населения и вовлеченность в процесс принятия решений будет угрожать стабильности системы власти. И самым страшным последствием такой массовой вовлеченности населения в политику может стать установление охлократических режимов, воцарение хаоса и беспорядка.

Pateman С. Participation and Democratic Theory. Cambridge, 1970. P.5.

Практический опыт, являющийся, как известно, лучшим судьей в решении теоретических споров, показал, что для тех, кто не желает делать карьеру политика, вовлечение в эту область жизни требует дополнительных сил, знаний, психологической готовности к соперничеству и других внутренних усилий, которые не являются условиями, сопутствующими приятному времяпрепровождению. Напротив, политика нередко становится сферой выброса негативных эмоций человека, его социального перевозбуждения и духовного кризиса.

В реальной жизни большинство граждан не имеют ни времени, ни средств, ни возможностей для постоянного участия в политике. Политика для них – это область жизни, куда они добровольно вступают лишь в тех случаях, когда не могут иными путями реализовать свои интересы. И это не сфера саморазвития индивида, а область жесткой конкурентной деятельности, где правила поведения нередко противоречат законам и моральным нормам. Постоянные скандальные разоблачения, назойливая реклама лидеров и непредсказуемость их поведения, политический терроризм – все это создает ту напряженность, которая превращает политику в отнюдь не благоприятствующую для жизни форму существования индивида. По сути дела участие в политике есть форма критического социального поведения граждан.

В то же время неразрывная связь политики с жизненно важными для индивида интересами показывает, что и излишняя вовлеченность в данную область жизни, и длительное отчуждение от нее крайне опасны. В частности, это чревато либо искусственной политизацией общественной жизни и ростом напряженности человеческого существования, либо – из-за отсутствия у людей навыков поиска компромиссов, ведения дискуссий о проблемах общества и т.д. – воцарением конфронтационного стиля политической конкуренции, нарастанием экстремизма и радикализма в общественной жизни.

Факторы политического участия

Степень и характер включения личности в политическую жизнь непосредственно определяется значимыми для нее причинами, факторами участия. Последние крайне разнообразны и напрямую связаны с ролями, которые индивиды играют в политической жизни. «Роль», по Г. Алмонду – это разновидность («часть») политической деятельности, свидетельствующая о том, что индивид может быть избирателем, активистом партии, членом парламента и т.д. И при этом каждая политическая роль имеет свою функциональную нагрузку, предполагающую соответствующие возможности и обязательства (ответственность) личности перед государством (партией, обществом).

Понимание факторов политического участия играет принципиально важную роль в толковании его природы и роли индивида в политике. В самом общем плане факторы политического участия традиционно рассматриваются через два его глобальных механизма: принуждение, которое делает упор на действии внешних по отношению к индивиду сил, в том числе на разумность власти и ограниченность необходимых для самостоятельного участия в политике свойств индивида (Т. Гоббс), а также интерес, который, напротив, ориентируется на внутренние структуры действия индивида и сложную структуру личности (А. Смит, Г. Спенсер).

Так, в XIX в. основное внимание уделялось надличностным, объективным факторам, например, наличию институтов, тем или иным социально-экономическим условиям жизни людей, духовной атмосфере общества и другим аналогичным показателям, которые должны были дать исчерпывающий ответ на вопрос о том, что заставляв человека включаться в отношения с публичной властью. В своих крайних формах эта социальная детерминация растворяла личность в общественных отношениях, делала ее безликим исполнителем воли класса, нации, государства.                                      

В нынешнем же столетии, наряду с признанием определенного значения общественных норм и институтов, основной акцент делается главным образом на субъективные факторы, на характеристик индивидуальных воззрений, психологические состояния конкретных лиц, наконец, на культурные традиции и обычаи населения. Сложилась даже парадигма «автономного человека» (А. Горц, О. Дебарль), основывавшаяся на признании несовпадения публичных норм и институтов с мотивациями конкретной личности, что якобы обусловливает принципиальную неспособность науки адекватно раскрывать подлинные причины политического участия личности. Такая гиперболизация индивидуального начала превращает политику в совокупность спорадических, случайных поступков личности.

В современной политической мысли принято различать предпосылки (условия) и факторы (непосредственные причины, обуславливающие действия индивида) политического участия. К первым относятся материальные, политико-правовые, социокультурные и информационные отношения и структуры, которые создают наиболее широкую среду для различных проявлений индивидуальной активности. В границах этой среды складываются те главные причины, к которым можно отнести макро- (способность государства к принуждению, благосостояние, пол, возраст, род занятий) и микрофакторы (культурно-образовательный уровень человека, его религиозная принадлежность, психологический тип и т.д.) политического участия. Каждый фактор способен оказывать решающее влияние на те или иные формы политического участия людей, в зависимости от временных и пространственных условий их жизни. Но наибольшее значение в науке придается психологическим состояниям личности, например, ощущению угрозы своему общественному положению (Г. Лассуэлл); рациональному осознанию своих интересов и завоеванию нового статуса (А. Лэйн); желанию жизненного успеха и общественного признания (А. Доунс); пониманию общественного долга и реализации собственных прав, страху за самосохранение в общественной системе и т.д.

В сочетании различных факторов и предпосылок выявлены определенные зависимости. Например, данные разнообразных и долголетних социологических наблюдений показывают, что чем богаче общество, тем больше оно открыто к демократии и способствует более широкому и активному политическому участию граждан. Более образованные граждане чаще других предрасположены к участию в политической жизни, у них сильнее развито чувство восприятия эффективности своего участия, и чем больше у таких людей доступ к информации, тем больше вероятности, что они будут политически активными (В. Кей).

Вместе с тем анализ политических процессов в демократических странах выявил и то, что неучастие является показателем не только пассивности или убежденности граждан в том, что их голос ничего не изменит, но и уважения и доверия людей к своим представителям. Так, во многих демократических странах Запада широкие возможности контроля общественности за правящими кругами, традиции публичной критики действий властей в СМИ, отбор профессионально подготовленных лиц для руководства и управления снижает степень повседневной вовлеченности граждан в политический процесс. Иными словами, в условиях высокой гарантированности своих политических и гражданских прав люди весьма рационально относятся к формам участия в политике, доверяя правящим кругам осуществлять повседневные функции по управлению государством и обществом и оставляя за собой право контроля и оценки их деятельности на выборах и референдумах.

Одновременно политическая практика XX в. дала и множество примеров «кризиса личности в политике», выражающегося в распространении насилия и террора или таких явлений, как коррупция, неповиновение граждан закону и т.д. Широкое распространение и воспроизводство таких форм политического участия многие ученые связывают с кризисом базовых демократических ценностей, нарастанием интенсивности жизни в крупных городах, негибкостью политических форм для самовыражения все более усложняющейся личности, нарастанием отчужденнности индивида, кризисом прежних форм его договора с государством и т.д.

Формы и типы политического участия

В самом общем виде многообразие форм и разновидностей политического участия зависит от определенных свойств действующего индивида, характера режима правления, а также от конкретной ситуации. Соответственно американские политологи С. Верба и Л. Пай выделяют следующие разновидности политического участия: пассивные формы политического поведения граждан; участие людей только в выборах представительных органов власти или только в решении местных проблем; политические действия активных участников предвыборных кампаний; деятельность политических активистов, распространяющих свою активность на всю сферу политики; профессиональные действия политиков.

Другой американский ученый Милбэрт разделяет формы политического участия на «активные» (руководство государственными и партийными учреждениями, деятельность кандидатов в представительные органы власти, организация предвыборных кампаний и т.п.), промежуточные (участие в политических собраниях, поддержка партий денежными пожертвованиями, контакты с официальными лицами и политическими лидерами и т.д.), наблюдательные (ношение на демонстрациях транспарантов, попытки других граждан вовлечь кого-либо в дискуссии и т.д.) и, наконец, выделяет «апатичное» отношение граждан к политике.

В самом общем виде различают мобилизованное и автономное политическое участие. Первое характеризует те формы вовлечения индивида в политику, которые исходят от власти, государства, органов принуждения, создающих условия для втягивания личности в политические отношения помимо ее воли. Следовательно, политическое участие не является тем инструментом, посредством которого люди хотят повлиять «на правительство таким образом, чтобы оно предпринимало желаемые для них действия».* Итак, индивид включается в политическую жизнь, становясь заложником воли лидеров, властей, их искусства манипулировать людьми.

Verba S.,Nie N. Participation in America.N.Y., 1972. P. 145.

Разновидности автономного политического участия, напротив, демонстрируют действия, которые индивид предпринимает, во-первых, самостоятельно обращаясь к политическим формам защиты своих интересов, а во-вторых, столь же автономно выбирая формы и каналы проявления своей активности. В этом смысле политическое участие наиболее полно отвечает своей природе и сущности как инструменту разрешения индивидуальных проблем.

Политический протест

Особое значение для государства имеют протестные формы политического участия населения. Политический протест представляет собой разновидность негативного воздействия индивида (группы) на сложившуюся в обществе политическую ситуацию или конкретные действия властей, затрагивающие его.

К наиболее распространенным источникам политического протеста, как правило, относятся: слабая приверженность граждан господствующим в обществе ценностям, психологическая неудовлетворенность сложившимся положением вещей, а также отсутствие должной чуткости властей к текущим запросам населения.

Однако политический протест возникает не только там, где имеют место неэффективные действия государства, как такового, но и там, где наличествует тот человеческий «материал», который способен к спонтанным или осознанным оппонирующим власти действиям. Не секрет, что, к примеру, российское население отличается долготерпением, повышенным привыканием даже к невыносимым политическим и социально-экономическим условиям (длительным невыплатам заработной платы, подавлениям демократических свобод и т.д.). В то же время в других странах граждане более активно и целенаправленно пытаются корректировать неудовлетворяющие их аспекты государственной политики.

В государствах любого типа политический протест протекает в конвенциональных (в виде разрешенных властями демонстрациях, пикетах и прочих акциях) и неконвенциональных формах (деятельность подпольных политических партий, запрещенные шествия и т.д.). В этом смысле основная опасность протеста состоит в том, что он способен к нарастанию интенсивности и переходу к неконвенциональным, неконституционным (особенно революционным) формам, связанным с прямым применением силы населением (или его отдельными группами). Для того чтобы придать протесту цивилизованную форму, в демократических государствах обеспечивается свобода слова, формируется институт оппозиции, который представлен деятельностью неправительственных партий и движений. В ряде стран оппозиция даже создает «теневые» правительства, которые постоянно оппонируют правящим структурам по всем важнейшим политическим вопросам, публикуя собственные оценки и прогнозы, планы и программы решения тех или иных проблем.

Крайней формой неконвенционального политического протеста является политический терроризм, цель которого – физическое уничтожение политических деятелей, проведение силовых символических акций возмездия режиму, постоянное провоцирование взрывной ситуации в стране. В современной политической истории известны многочисленные факты убийств президентов, депутатов парламента и кандидатов в представительные органы, представителей различных органов власти, повлекшие массовые жертвы захваты заложников и взрывы в общественных местах.

Помимо террористических организаций (типа палестинской организации У. бен Лабена, итальянских «Красных бригад», организации басков в Испании, ряда формирований чеченских боевиков и др.) такого рода действия систематически практиковали, особенно в годы «холодной войны», и спецслужбы отдельных стран, организуя покушения на глав государств или отдельных недружественных политиков. В настоящее время на международной арене существуют даже отдельные политические режимы (Ливия, Ирак, Иран и др.), которые в определенные периоды своей истории открыто поддерживали (поддерживают) террористические приемы в политических отношениях с другими странами. Борьба с международным и внутренним терроризмом требует громадных ресурсов, отлаженной законодательной базы, решимости властей и скоординированности действий силовых структур.

Глава 6. ПОЛИТИЧЕСКИЕ ЭЛИТЫ И ЛИДЕРЫ

1. Формирование и развитие элитистских подходов

Формирование элитистских представлений

Еще в древности люди заметили, что в обществе существуют две неравновесные группы: относительно самостоятельное и привилегированное меньшинство, которое властвует и управляет, и большинство, которое является объектом власти и управления. Что касается правящего меньшинства, то длительное время оно изучалось по описаниям жизни государей, вождей и других выдающихся личностей, находящихся в политике в центре внимания. И лишь в последние столетия характеристика этого слоя стала концептуально связываться со строением и характером организации политической власти и государства. С этой целью стал использоваться и термин «элита», который еще в XVII в. обозначал товары высшего качества, а впоследствии стал применяться для обозначения высшей знати общества.

Самостоятельные элитистские концепции возникли лишь в конце XIX столетия, в борьбе с, условно говоря, антиэлитистскими теориями и идеями. Например, сторонники французского просветителя Ж.Ж. Руссо, исходя из неделимости народного суверенитета, считали, что сама передача гражданами даже части своих прав представителям во власти ведет к разрушению системы народовластия, отрицая таким образом целесообразность разделения функций управляющих и управляемых.

Серьезными оппонентами элитистов были ученые и мыслители, отказывавшие правящим слоям в каком-либо моральном оправдании их деятельности. Например, сторонники толстовства как социально-этического учения находились в резкой нравственной оппозиции ко всем власть предержащим. Сам Л.Н. Толстой в произведениях «В чем моя вера», «Закон насилия» и некоторых других неоднократно сурово порицал систему светского правления, полагая, что «государственная власть всегда принадлежит худшим и злым», государственные властители «большей частью подкупленные насильники», а сенаторы, монархи и министры – «хуже и гаже палачей», ибо прикрывают зло, наносимое людям, лицемерием.

Несколько иные аргументы в пользу отрицания этических оснований существования правящего класса в России приводил известный правовед и философ И. Ильин. По его мнению, невозможность эффективного осуществления правящим меньшинством своих функций обусловлена нравственным состоянием сознания большинства населения. Эта нравственно и политически неразвитая часть общества – или «чернь» – напрочь лишена должного правосознания и потому «не ищет лучших людей и не хочет передавать им власть», но, даже «посадив свою власть... не умеет ей дать ни уважения, ни доверия, ни поддержки; она начинает подозревать ее, проникается ненавистью к ней». Понятно, что в таких условиях ни власть, ни государство не могут эффективно осуществляться даже профессионалами.

Характерно, что антиэлитистские подходы сохранились в политической мысли и в значительно более поздний период. Так, в первой трети XX в. испанский философ X. Ортега-и-Гасет в работе «Восстание масс» (1930), тоже отмечая идейно-культурное разобщение высших и низших слоев общества, выдвинул идею, согласно которой в формирующемся «массовом обществе» широкие слои населения начинают перехватывать управленческие функции правящих кругов, лишая последних их привычных обязанностей.

Однако наиболее серьезным теоретическим оппонентом элитистов стало марксистское учение, в ответ на ряд положений которого, собственно, и сложились подобного рода концепции. Маркс и его сторонники, признавая, что обществом правит меньшинство (владельцы или представители владельцев средств производства), высказывали уверенность в том, что на определенных этапах истории, в частности, при переходе от социализма к коммунизму, такое положение сменится иной формой управления обществом, при которой каждый человек начнет осуществлять определенные управленческие функции, в результате чего большинство общества возьмет в свои руки функции социальной власти и управления, а государство, как аппарат, стоящий над обществом, постепенно сойдет на нет, «отомрет».

Приверженцы же становящихся элитистских подходов обосновывают свою позицию тем, что история не знает исключений и потому власть меньшинства над большинством постоянна. Причем положение правящих групп отнюдь не всегда связано с их материальным положением. С их точки зрения, исторический опыт всех цивилизаций – от первых до современных – как сложноорганизованных обществ показывает, что правящее меньшинство постоянно концентрирует в своих руках политическую власть, управляя большинством населения и обеспечивая политическое развитие государства и общества. Основоположниками данного теоретического направления стали итальянские экономисты и социологи В. Парето и Г. Моска.

Учения В. Парето и Г. Моски

В. Парето (1848-1923) в своих основных трудах «Социальные системы» (1902) и «Трактат общей социологии» (1916) сформулировал концепцию, согласно которой равновесие и динамика любой социальной системы детерминируются правящим меньшинством – элитой, проходящей определенные циклы своего развития. Элиты – это то лучшее, что создается в недрах общества; они возникают из его низших слоев, в ходе борьбы поднимаются в высшие круги, расцветают там, а впоследствии вырождаются и исчезают. Им на смену приходят так называемые контрэлиты, которые проходят те же фазы развития и упадка, а затем тоже сменяются новыми элитарными образованиями. При этом смена элит, как правило, знаменует собой чередование у власти разных типов элит, в частности, «лис» (изворотливых, хитрых и беспринципных) и «львов» (обладающих чувством преданности государству, консервативно настроенных и не боящихся применять силу), использующих различные методы управления и властвования.

В целом элиты имеют тенденцию к упадку, а приходящие им на смену контрэлиты – к производству потенциально элитарных элементов. Этот кругооборот, циркуляцию элит Парето назвал «универсальным законом истории», который позволяет обществу накапливать и использовать все лучшее, что развилось в нем, ради собственного благополучия. Прекращение циркуляции неизбежно ведет к полному вырождению правящей элиты и накоплению в ней негативных для общества элементов, которые препятствуют переходу в элитарные слои лучших представителей общества, а также развитию последнего.

Формулируя свою концепцию, Парето исходил из того, что самым важным основанием выделения элитарных групп являются принадлежащие ее представителям определенные психологические тенденции, личностные чувства и компоненты («резидуи»), которые, собственно, и отличают их от остальной массы населения. Таким образом, Парето концептуально оформил многочисленные идеи Платона, Ф. Ницше, Т. Карлейля и других мыслителей, которые указывали на наличие определенных человеческих качеств, выражающих (естественное) неравенство людей и разделяющих высшие и низшие слои общества. В этом смысле элита понималась как своеобразная меритократия, т.е. группа лучших людей, обладавших особыми социальными качествами, независимо от того, унаследовали они или приобрели их в процессе своего развития.

Интересно, что этим особым, разделяющим людей свойствам впоследствии стали придавать не только положительное значение. Еще в XVIII столетии русский писатель П. Боборыкин (а впоследствии М. Бакунин) описал особый тип людей – так называемое «отребье», т.е. тех социальных аутсайдеров, которые занимают особую общественную позицию. А в 60-х гг. XX в. французские мыслители Ж.П. Сартр, М. Дебре и особенно Г. Маркузе развили целое учение о лидирующей политической роли в индустриальном обществе представителей «социального дна», которые в силу своего специфического и уникального опыта только и могут считаться подлинной элитой общества.

Таким образом, акцент на индивидуальных качествах лиц, обладающих интеллектуальным, нравственным или любым другим превосходством над остальными и на этом основании принадлежащих к элитарным группам, позволяет считать В. Парето основоположником так называемого аристократического направления в элитологии. Качественно иной подход предложил еще один великий итальянец Г. Моска (1858-1941, заложивший в своих важнейших работах («Теория управления и парламентское правление», 1884 и «Элементы политической науки», 1896) основы, условно говоря, функционального направления, рассматривавшего элиту как группу управляющих, выполняющих определенные социальные обязанности.

Правда, вместо понятия «элита» Моска больше оперировал категорией «правящий класс», которая демонстрировала, что наряду со свойствами, отличавшими его представителей от остальных, в частности, богатством, военной доблестью, происхождением или владением искусством управления, главной причиной его властного могущества являлась высокая степень внутренней организованности и сплоченности данной группы. Именно это свойство и позволяет элите концентрировать в своих руках руководство обществом и государством, объединяя население в процессе перехода от одной исторической эпохи к другой.

Главная задача элиты как особого политического класса состоит прежде всего в укреплении своего господства, и даже не столько de jure, сколько de facto. Организованность правящего меньшинства непосредственно отражает так называемая «политическая формула», означающая совокупность юридических и моральных средств и методов укрепления им своей власти и положения. В то же время основной функцией государства, воплощающего эту формулу, является поддержание баланса как в отношениях управляющих и управляемых, так и внутри правящего класса. Отсутствие такого баланса Моска считал причиной формирования режимов, узурпирующих престиж легитимной власти.

Согласно представлениям итальянского политолога, в силу своей организованности политический класс по сути дела монополизирует власть, контролируя все действия большинства, в том числе избирательные кампании, которые при таких условиях не в состоянии навязать волю населения правящим группам. Вместе с тем ради сохранения искомого политического баланса высшие слои общества вынуждены оправдывать свое господство в глазах общественного мнения с помощью абстрактных и рационально не доказуемых политических образов «народа-суверена», доминирующей общей «воли народа» и т.д.

Пристальное внимание Моска уделил и процессам изменения состава и преемственности в развитии правящего класса. В частности, выделив демократическую и аристократическую тенденции в его развитии, он подчеркнул, что преобладание последней, выражающей стремление группы управляющих так или иначе стать наследственной и несменяемой, ведет к «закрытию и кристаллизации», а затем – к вырождению элиты.

Параллельно с Моской такие же подходы развивал и немецкий ученый Р. Михельс (1876-1936), уделивший главное внимание описанию партийных элит, но сделавший при этом важные обобщающие выводы. Так, по его мнению, господство элиты непосредственно определяется невозможностью прямого участия масс в управленческих процессах и контроля с их стороны. Таким образом, организация политических взаимодействий, включающая механизмы представительства интересов граждан, неизбежно выдвигает меньшинство на руководящие позиции. Причем естественная динамика организационных процессов непременно ведет к вырождению правящих групп в олигархические объединения.

Современные элитистские теории

В современной политической теории предложенные ее основоположниками подходы получили новое развитие. Так, последователи В. Парето П. Блау, Ж. Сорель, Э. Фромм, А. Адлер, Р. Стогдилл и другие ученые составили впечатляющие описания конкретных свойств политических лидеров и элит, раскрыв и уточнив на этой основе связь между индивидуальными свойствами управляющего класса и основаниями господствующего политического порядка. В русле данного направления более четкие очертания обрели ценностные концепции. Так, американский ученый Г. Лассуэлл выдвинул идею, согласно которой к элите могут быть отнесены только те, кто обладает особыми способностями к производству и распространению определенных политических ценностей (например, обеспечения индивидуальной безопасности человека или его общественного уважения, роста доходов и т.д.), к мобилизации активности населения и формированию определенного политического порядка.

В рамках ценностных теорий получила развитие и плюралистическая интерпретация элит, согласно которой во власти действуют несколько элитарных группировок, и каждая из них обладает собственными механизмами и зоной властного влияния, выражает специфические интересы различных групп населения и обладает только ей присущим авторитетом.

Своеобразное теоретическое развитие получили и взгляды Моски. Так, французский исследователь Г. Дорсо обратился к учению о «политическом классе» и предложил рассматривать его как «технический инструмент» «господствующего класса», распадающийся в политическом процессе на «управляющий» и «оппозиционный» сегменты. В силу этого, как считает французский ученый, смена у власти правящего и оппозиционного слоев совершенно не сказывается на интересах и статусе правящего класса.

Оригинальную концепцию предложил Р. Миллс, исследовавший на примере американского общества политическую элиту как совокупность представителей важнейших «институциализированных иерархий», т.е. высших должностных лиц в составе глав корпораций, политических администраторов и военного руководства. При этом, по мнению Миллса, наибольшим влиянием в данном треугольнике власти обладают лица (включая и часть неизбираемой, бюрократической элиты), находящиеся в неформальных отношениях друг с другом и оказывающие основное влияние на весь процесс принятия решений.

Весьма оригинально рассматривал функциональные основания политических элит и Дж. Гэлбрейт, предположивший, что важнейшее влияние на принятие политических решений оказывает так называемая техноструктура, т.е. та анонимная группа лиц, которая контролирует процесс обращения служебной информации и тем самым реально предопределяет характер принимаемых наверху решений. В этом смысле публичные политики только озвучивают решения, подготовленные их экспертами, аналитиками и прочими помощниками. Таким образом, была теоретически легализована роль так называемых серых кардиналов, нередко стоящих за кулисами власти и определяющих ее важнейшие решения.

Существенное развитие заложенные Моской идеи получили и в трудах представителей структурно-функционального направления (Д. Бернхэм, С. Келлер), акцентирующих внимание на анализе институциональных и ролевых особенностей правящих кругов. Свой вклад в развитие этого направления внесли и так называемые неоэлитаристы (X. Зиглер), делающие акцент на политических механизмах, позволяющих элитарным слоям осуществлять свою фактическую власть независимо от результатов волеизъявления общества на выборах, плебисцитах и референдумах.

Бурное развитие элитистских концепций и по сей день не привело к утверждению единых подходов к интерпретации самостоятельности элит, характеристики их отношений с массами, к определению соотношения статусных и личных свойств элитарных кругов при изменении их состава, роли управляющих в развитии демократии. По сути дела каждый исторический период серьезно изменял и обновлял такого рода оценки и идеи. Например, в своих первоначальных вариантах элитистские теории были весьма негативно расположены к демократии. Впоследствии ситуация радикально изменилась, и элитизм стал рассматриваться как элемент политики, полностью совместимый с механизмами представительной демократии. Как утверждал видный политический мыслитель XX в. И. Шумпетер, элиты могут сделать для утверждения демократии значительно больше, чем самые широкие, заинтересованные в этих ценностях слои населения.

В то же время подавляющее большинство представителей современного элитизма рассматривают деятельность высших управляющих структур в отрыве от обусловливающих их социальных и экономических факторов. В данном случае элиты нередко трактуются как самодостаточные группы, полностью контролирующие все политические процессы. В известной степени это предопределяет расширение некоторыми теоретиками (А. Стоун) функционально-ролевых нагрузок правящих групп, рассмотрение их в качестве единственных движителей исторического процесса, массам же при этом отводится роль его пассивных наблюдателей.

2. Сущность, структура и функции политической элиты

Место и роль элит в политическом процессе

Согласуя накопленный теоретический потенциал элитизма с практическим опытом развития сложноорганизованных обществ можно сказать, что политическая элита представляет собой социальную группу, которая прежде всего выполняет специализированные функции в сфере управления государством и обществом. Политическая элита – это группа лиц, профессионально занимающаяся деятельностью в сфере власти и управления государством (партиями, другими политическими институтами). На государственном уровне она концентрирует в своих руках высшие властные и управленческие прерогативы в обществе, предопределяя за счет этого пути и формы его политического развития. В этом смысле у большинства населения власть, понимаемая как процесс реального управления и распоряжения общественными ресурсами, по сути дела отсутствует.

Политическая элита – это лишь определенная часть более широких элитарных слоев общества в целом, в которые входят наиболее видные и авторитетные представители экономических кругов, гуманитарной и технической интеллигенции, других профессиональных образований. Большинство ученых сходится на том, что те немногие люди, которые принадлежат к политически властвующему кругу, не являются типичными представителями общества, формируясь по преимуществу из представителей высших социально-экономических слоев. Практика не подтвердила тезис о том, что деятельность элит непосредственно определяется интересами населения. Эти круги вообще слабо подвержены влиянию со стороны основной части населения, строя свою деятельность согласно правилам и нормам по преимуществу внутриэлитарного характера. Поэтому государственную политику образуют скорее не требования масс, а интересы господствующих элитарных слоев (впрочем, не отрывающиеся абсолютно от потребностей широких социальных слоев). Перемены в политическом курсе в основном осуществляются изнутри этой управляющей подсистемы общества. Таким образом, в любом обществе могут складываться серьезные противоречия между составом и интересами элитарных и неэлитарных групп.

Пополнение или изменение состава политической элиты зависит не только от позиции населения или конкретной ситуации, при которой представители широких социальных слоев начинают принимать определенное участие в принятии решений, но в значительной, степени и от позиции самих элитарных группировок. В этом смысле элита является скорее саморегулирующейся общностью, которая избирательно допускает в свою среду представителей массы. Представители как правящих, так и оппозиционных элит, как правило, едины в своих представлениях относительно властных предпочтений. И их скорее объединяют, чем разъединяют основополагающие подходы к действительности и социально-экономическим ценностям. В то же время расхождения корпоративных интересов и амбиции отдельных лиц неизбежно порождают внутригрупповую конкуренцию, от степени и форм проявления которой непосредственно зависит стабильность политических отношений в обществе. Поэтому стабильность политических порядков обусловливается постепенностью внутриэлитарных изменений и установлением сбалансированных внутригрупповых отношений.

В зависимости от условий деятельности правящих кругов во власти формируются различные типы политических элит, обладающие большей или меньшей закрытостью или открытостью, наличием гегемонистских или демократических, автократических или олигархических черт, той или иной степенью внутригрупповой солидарности или конфронтационности (Э. Гидденс) и т.д. При этом в рамках отдельных политических систем могут действовать уникальные элитарные образования, например, такие, как «номенклатура» в бывшем СССР.

Учитывая сказанное, политическую элиту можно определить как группу лиц, подготовленных для выражения социальных интересов той или иной общности, приспособленных для продуцирования определенных политических ценностей и целей и контролирующих процесс принятия решений. В этом смысле политическая элита представляет собой результат институциализации политического влияния различных социальных групп, структурирующей всю политическую жизнь общества по вертикали.

Основные функции политической элиты

В полном соответствии с занимаемым ею местом в общественной жизни политическая элита выполняет ряд важнейших задач и функций.

Прежде всего к ее социальным задачам относятся принятие и контроль за реализацией решений, раскрывающие ее центральную роль в управлении государством и обществом. В число основных функций включается также формирование и представление (презентация) групповых интересов различных слоев населения. Следует указать и на необходимость продуцирования элитой разнообразных политических ценностей, способных превращать население в активных участников перераспределительных процессов в сфере власти. Формируя различные идеологии, мифы или социальные проекты, политическая элита пытается мобилизовать граждан, взять под контроль их энергию для решения необходимых общественных задач. Как свидетельствует опыт, без активного обновления элитами этих средств своего духовного господства руководящие идеи обращаются в догмы, а политическая власть начинает испытывать стагнацию.

Главным условием эффективного осуществления политической элитой ее главных функций является обладание ею всеми возможными в конкретном обществе способами управления и власти. В этом отношении особое значение имеют ее способность и умение использовать принудительные, методы, оперативно, в зависимости от меняющейся обстановки, переходить к применению силовых ресурсов.

Показателем безусловной крепости положения политической элиты служит и ее способность к манипулированию общественным мнением, такому использованию идеологических и иных духовных инструментов, которые могут обеспечить требуемый уровень легитимности власти, вызвать расположение и поддержку ей со стороны общественного мнения.

В то же время опыт продемонстрировал и ряд факторов, препятствующих укреплению положения элитарных группировок во власти. Так, существенно подрывает позиции политических элит нарастание информационной открытости в работе институтов власти и управления, критика общественностью всяческих злоупотреблений должностных лиц. К таким же ограничителям можно отнести и растущую способность общества к контролю за деятельностью власть предержащих, неразрывно связанную с целенаправленной деятельностью общественных объединений и СМИ, активизацией контрэлит. Снижает возможности волюнтаризма в управлении государством и дифференциация элит, ведущая к росту внутриэлитной конкуренции, а равно и профессионализация аппарата управления государством (партией).

Благодаря своим функциям, политическая элита является ведущим звеном, направляющим развитие общества. Все попытки принизить ее статус и возможности и даже, как это нередко случалось в российской истории, уничтожить, принизить ее общественный авторитет в конечном счете наносят ущерб самому обществу. Накопленный обществом опыт убеждает в том, что элитарные механизмы скорее всего навсегда останутся в структуре общества, сохранив свою лидирующую роль. С течением времени, очевидно, будет меняться лишь степень и характер их соотношения с механизмами самоорганизации общественной жизни. В то же время наиболее продуктивное поведение элитарных слоев, включение их в процесс демократизации общества возможно только при условии снятия всех искусственных границ на пути обновления ее рядов, предотвращения ее загнивания вследствие олигархиизации и закостенелости.

Структура политической элиты

Строение элитарного слоя, осуществляющего в государстве и обществе функции власти и управления, чрезвычайно сложно. Для понимания механизма формирования государственной политики уже недостаточно использовать только категории элиты и контрэлиты. Многие ученые указывают на наличие в правящих кругах общества экономических, административных, военных, интеллектуальных (научных, технических, идеологических), политических сегментов. Каждый из них выстраивает собственные отношения с массами, определяет место и роль в принятии решений, тепень и характер влияния на власть.

Известный польский политолог В. Милановски предложил рассматривать структуру элитарных кругов в зависимости от выполнения их внутренними группировками своеобразных функций в сфере политического управления обществом. Так, прежде всего следует учитывать особое место «селектората», включающего в себя тех лиц, которые потенциально готовы к выполнению профессиональных функций в политической сфере. В «селекторат» входят и те, кто оказывает влияние на выдвижение представителей населения, и те, кто сам готовится к исполнению этих ролей. Иными словами, «селекторат» – это широкий круг политических активистов, который еще не дифференцирован на различные, более специализированные сегменты.

Следующим элитарным образованием выступают «потенциальные элиты», представляющие собой разрозненные элитарные группировки, еще только стремящиеся к власти и соответственно проясняющие свои идеологические приоритеты и позиции, формирующие в связи с этим «команды» отдельных лидеров. В «потенциальных элитах» происходит относительное закрепление конкретных лиц на функциональных позициях (лидер, идеолог, аналитик, член штаба и т.п.), оформляются инструменты и механизмы межэлитарной конкуренции, налаживаются первичные отношения между сторонниками различных (в том числе союзных) направлений.

После выборов судьбы элитарных группировок принципиально расходятся. Те из них, которые проиграли выборы, но при этом остались в поле публичной политики, составляют «самодеятельные элиты». Авторитетные в обществе представители этих кругов могут лишь косвенно влиять на принимаемые в государстве политические решения. В свою очередь, в этом сегменте формируются два основных элитарных образования: оппозиция и сторонники проправительственных сил. Тех и других объединяет стремление укрепить свои позиции во власти, сформировать механизмы постоянного влияния на ее институты, осуществить целенаправленное воздействие на общественное мнение. Однако оппозиция нередко сопровождает свою деятельность попытками поставить под вопрос результаты выборов, посеять сомнения в правомерности проводимого правительством курса, высказать требования смены власти до очередных выборов, призвать население к выражению политического протеста.

Победившая на выборах элита приобретает статус «правящей политической элиты», которая непосредственно осуществляет процесс управления и руководства обществом и государством. В силу сложности данного, крайне многогранного процесса и эта, важнейшая в обществе, группировка также разделяется на ряд составляющих. В нее входят представители центральной и региональной властей, представители высшей (по характеру полномочий), средней и низшей (местной) элиты. Наряду с избираемыми политиками непременным участником этого круга являются и определенные слои государственной бюрократии.

Тот факт, что в правящей политической элите всегда действует несколько функциональных группировок, позволяет отдельным теоретикам уточнить характер ее функционирования. Например, современные сторонники плюралистической концепции считают, что в правящей элите могут складываться строго иерархизированные отношения, когда одна группа четко контролирует деятельность других, а могут взаимодействовать несколько слабо связанных друг с другом группировок (например, контролирующих законодательную и исполнительную ветви власти и имеющих при этом различные интересы и направления деятельности). Такой «фрагментарный элитизм», когда реальная власть становится доступной не всем, неизбежно провоцирует появление «группы вето», от которой зависит окончательное принятие решений. Например, Ш. Линдблом считал, что такие группы оказывают решающее влияние на этот процесс за счет своего контроля за капиталом, а С. Файнер в качестве фактора влияния рассматривал ориентацию на поддержку профсоюзов и т.д.

Особым структурным элементом политической элиты являются «элиты в политике», которые представляют собой разновидность неизбираемой элиты, состоящей из наиболее авторитетных представителей технической и гуманитарной интеллегенции, которые за счет своего авторитета помогают укреплению позиций как правящих, так и самодеятельных элит. Видные писатели, ученые, спортсмены, представители шоу-бизнеса могут помочь не только выиграть выборы тем или иным партиям, но и поддержать их политические требования в условиях кризисов или рутинного течения политических процессов.

Но пожалуй, самой мощной и одновременно таинственной элитарной группировкой в структуре политической элиты является «связанная группа», которая представляет собой неформальное объединение политиков, оказывающее решающее влияние на принятие решений. Это анонимное сообщество может включать и чиновников, и даже лиц, не обладающих никаким формальным статусом в системе власти. Однако ядро данной группы практически всегда составляют обладатели высших властных полномочий в государстве. Они-то и предопределяют те решения, которые впоследствии могут оформлять коллективные органы (правительство или парламент), изменять политику страны, существенно влиять на международные процессы. Иначе говоря, данная группировка действует в рамках полутеневого и теневого правления, зачастую перехватывая функции официальных органов власти.

Способы определения состава правящей политической элиты

Роль и влияние элитарных кругов на политику общества в значительной степени определяется их размером, соотношением с основной частью населения. Общеизвестна идея Н.А. Бердяева о том, что при сокращении элитарных слоев до критических значений (приблизительно 1% населения) политическая система начинает испытывать стагнацию и даже может прекратить свое существование. Таким образом, определение состава правящей политической элиты имеет важное значение.

Несмотря на обилие теоретических схем и нередко кажущуюся простоту задачи, определение состава правящих политических кругов представляет собой весьма непростую проблему. В принципе она может быть решена только при условии применения соответствующих методик. В целом состав группы лиц, контролирующих процесс принятия решений, может определяться с помощью трех основных методов. Первый, статусный метод предполагает, что в состав правящей элиты входят только обладатели и носители ключевых, высших властных полномочий в различных сферах государственного управления: экономической, оборонной, научной и др. Иными словами, к элите могут быть отнесены лишь те, кто, как считал Т. Дай, обладает формальной властью в политических организациях и институтах. Такой метод дает возможность выделить наиболее важные сегменты власти и управления в конкретном обществе, относя к элите вполне конкретных военных, ученых, представителей бизнеса и т.д., т.е. тех, кто обладает необходимыми официальными прерогативами. В то же время само определение этого статусного ряда представляет собой произвольный и субъективный процесс, меняющий свои очертания в зависимости от ситуации в той или иной стране.

Весьма распространенным является и репутационный метод, позволяющий относить к правящим кругам лиц, обладающих наиболее высоким авторитетом и престижем в глазах общественного мнения. Такая методика помогает выделить в сфере государственного управления наиболее популярных политиков, вычленять те связи государства и общества, которые легитимизируют правящий режим. Однако при всех положительных качествах данного метода следует признать, что в круг власть предержащих могут попасть и те, кто хотя и имеет авторитет, но не обладает должностными и другими возможностями влияния на институты политической власти.

Потенциально самым надежным и точным методом отбора правящих кругов является десизиональный (от англ. decision – решение) метод. Его применение позволяет отнести к правящим элитам те лица и группы, которые реально участвуют в принятии конкретных управленческих решений. Но камнем преткновения здесь является часто возникающий информационный дефицит, недостаточность сведений о том, кто же действительно принимал участие в решении вопроса. Следует также иметь в виду и то, что такого рода информация в государственных структурах нередко относится к строго охраняемой, что еще более увеличивает трудности в использовании данного метода при решении поставленной задачи.

На практике, как правило, используются одновременно все указанные методы в их совокупности, позволяющие более или менее точно определить состав правящей политической элиты.

В то же время следует иметь в виду, что на изменение состава элиты существенно влияют и процессы качественного перерождения ее отдельных групп. Как уже отмечалось, Г. Моска и Р. Михельс одними из первых указали на возможность вырождения и олигархиизации правящих структур. Как показывает практика, закостенелость, усиление закрытости элит, их кастовость влекут за собой прекращение осуществления ими многих социальных функций. В этом случае их роль становится по преимуществу негативной, что стимулирует распад общественных связей, падение авторитета власти и т.д. Преодолеть такого рода явления можно путем активного формирования контрэлитарных образований.

Государственная бюрократия как составная часть политической элиты

Как уже говорилось, часть государственной бюрократии неизбежно входит в состав правящей политической элиты. Это определяется той ролью, которую играет высшее и часть среднего чиновничества в управлении государством и обществом.

Исторически бюрократия формировалась как управленческий аппарат государства индустриального типа. В XIX в. складывавшаяся буржуазная государственность послужила основанием для Г. Гегеля и М. Вебера назвать бюрократию основным носителем рациональных форм организации власти. Согласно выработанной ими идеальной модели этот аппарат управления отличается квалифицированностью, дисциплинированностью, ответственностью, следованием букве и духу законов, уважением к чести мундира. Негативные с точки зрения таких нормативных представлений явления бюрократизма (т.е. отступления от этих норм поведения, выражающиеся в нарастании формализма, волокиты, подчинении деятельности государственных структур собственным групповым интересам и иных негативных чертах исполнения чиновниками своих профессиональных обязанностей) рассматривались как аномальные явления, преодоление которых должно обеспечивать усиление общественного и административного контроля за их поведением, более оптимальное распределение их служебных полномочий, повышение ответственности и иерархичности системы управления и т.д.

В то же время с чисто политической точки зрения бюрократия должна была оставаться политически нейтральной и ни при каких условиях не проявлять ангажированность теми или иными властными группировками. Исполнение чиновничеством сугубо административных функций, его невмешательство в политическую борьбу рассматривались как одно из предпосылок сохранения стабильности общественных порядков. Более того, М. Вебер полагал, что перерождение государственной бюрократии в политическую таит в себе угрозу человеческой свободе и независимости.

Марксизм иначе трактовал политическую роль бюрократии, усматривая в ее деятельности разновидность политического господства аппарата управления над государством и обществом, проявление такого стиля правления, который однозначно отчуждает население от власти, не давая гражданам, прежде всего трудящимся, использовать государство в своих корыстных целях.

Динамика развития современных сложноорганизованных государств выявила ряд принципиальных тенденций формирования и развития государственной политики, которые заставили иначе подходить к оценке роли государственной бюрократии. В частности, усиление роли государства в организации социальных процессов неизбежно повысило и роль госбюрократии. Занимаемое чиновниками место в системе государственного управления давало им громадные возможности в деле реального перераспределения ресурсов.

Иначе говоря, само положение высших и части средних чиновников в системе исполнительной власти объективно придавало их должностям политический масштаб, увеличивало их роль и значение в системе принятия решений. Не случайно, в ряде государств после выборов практически весь контингент высших чиновников подлежит замене в соответствии с политическими пристрастиями вновь избранного президента или главы правительства. Например, в США действует система «spoil system», в соответствии с одним из требований которой каждый вновь избранный президент назначает на ключевые посты в правительстве из своих сторонников приблизительно 1200 новых чиновников. Это является условием обеспечения политической целостности исполнительной власти, призванной решать совершенно определенные задачи.

Усиление политических функций госбюрократии связано и с повышением роли профессиональных знаний чиновников, что дает им известное преимущество перед избираемыми на определенный срок политиками. Причем чиновничество имеет преимущество перед расколотым, конкурентным миром политиков и в силу того, что является более сплоченным социальным слоем, обладающим своей корпоративной этикой и традициями.

Несомненным фактором, повышающим политический вес и значение государственной бюрократии, являются и ее тесные связи с различными лоббистскими группировками, представляющими сегодня одну из наиболее мощных структур политического представительства интересов. Нередко происходящее сращивание бюрократических и лоббистских структур становится мощным каналом трансляции групповых интересов и влияния на центры политической власти.

Отмеченные тенденции в эволюции государственной бюрократии характеризуют ее высших и часть средних представителей как вполне определившегося в своем статусе относительно самостоятельного субъекта (актора) политической власти. Эта часть неизбираемой правящей политической элиты неизменно повышает свою роль в современном государстве, оказывая все возрастающее влияние на процесс выработки, принятия, а нередко и реализации политических решений.

3. Политическое лидерство

Основные трактовки политического лидерства

Пожалуй, важнейшим элементом политической элиты является политический лидер. Персонализируя систему власти и управления, он олицетворяет собой эту власть в глазах всего общества или групп граждан.

На протяжении веков фигуры вождей, полководцев, героев, монархов, законодателей не только привлекали к себе пристальное внимание мыслителей, но и служили живым воплощением власти. Независимо от того, поклонялись, боялись или ненавидели люди того или иного правителя, в глазах населения именно он олицетворял сложившуюся систему власти. В XIX в. французский социолог Э. Дюркгейм, как, впрочем, и ряд других ученых, выдвинул идею о том, что со временем роль личностных компонентов власти будет уменьшаться, уступая место структурам и институтам. Прогноз, однако, не оправдался. Оказалось, что и в сложноорганизованном государстве граждане легче доверяют находящимся во власти людям, а не анонимным структурам.

Явный персональный характер политического лидерства побуждал многих ученых ставить во главу угла те или иные личные свойства правителя. Беря свои истоки в трудах выдающихся философов (Конфуция, Платона, Ницше), историков (Геродота, Плутарха), социологов (Н. Михайловского), психологов (Г. Тарда, 3. Фрейда), антропологов (Ф. Гальтона) и других мыслителей, такой способ описания лидерства нашел свое концептуальное воплощение в работах Т. Карлейля, считающегося основоположником «теории черт» – доктрины, рассматривавшей политического лидера как носителя определенных (аристократических) качеств, возвышающих его над остальными людьми и позволяющих ему занимать соответствующее положение во власти. Теория Карлейля является ярчайшим примером широкого круга личностных («волюнтаристских») концепций, ставящих политику государства в зависимость от качеств и намерений лидера. Ее основные положения, предполагающие описание разнообразных, в основном психологических, идеологических и иных качеств лидеров, в XX в. развивались К. Бэрдом, Е. Вятром, Р. Такером, Р. Эмерсоном, К. Стинером, Д. Гоу и другими учеными.

Авторитетным и распространенным способом описания политического лидерства являются ситуационные концепты, усматривающие природу политического лидерства не в личных, а во внешних факторах. Так, Т. Хилтон, В. Дилл и многие другие ученые рассматривали лидера как функцию ситуации, что указывало на доминирующую роль обстоятельств, внешних по отношению к его личным качествам. Не отрицая определенного значения личных качеств лидера, эти ученые ставили их в зависимость от динамики внешней среды. Они признавали, что лидер как величина зависимая вынужден демонстрировать те черты и свойства, которые программировались самой ситуацией, например, войной, экономическим кризисом, периодом благополучного для страны развития и т.д. Причем отдельные ученые (М. Шлезинджер-младший) абсолютизировали такую зависимость, рассматривая лидера не более чем «игрушку» расы, класса, нации, прогресса, всеобщей воли и т.д. Однако в любом случае, в известной степени принижая автономность и индивидуальные качества лидера, сторонники этого подхода выносили источники его активности в сферу отношений с обществом и внешней средой.

В политической теории сложилось и личностно-ситуативное направление в оценке политического лидерства. Сторонники данного направления пытаются найти компромисс в признании роли внешних и внутренних факторов, детерминирующих деятельность лидера (Г. Гертц, Е. Уэсбур, Дж. Браун, К. Кейс и др.). Наиболее характерной концепцией такого типа является «теория конституэнтов», гласящая, что лидер – не кто иной, как выразитель ожиданий внешней по отношению к нему группы последователей. Таким образом, соответствие лидера своему статусу определяется не столько его личными качествами, сколько его способностью удовлетворить интересы тех, кто содействовал его возвышению. В силу преобладающего внешнего влияния лидер превращается в своеобразную «марионетку», «куклу» поддерживающих его кругов, утрачивая необходимые ему как лидеру самостоятельность и инициативу. Такие подходы широко распространены в реальной политике. Например, в США огромным влиянием пользуются кланы Моргана и Рокфеллера, во Франции – наиболее богатые «двести семей», в России – известные группы олигархов (Б. Березовского, Р. Абрамовича и др.). Широко известно высказывание Крупна в 1932 г.: «Мы наняли г-на Гитлера».

Одна из наиболее показательных современных трактовок политического лидерства –  «рыночная теория» (Н. Фролих, Дж. Опенгеймер, О. Янг и др.). С точки зрения этой теории лидер выступает как своеобразный торговец особого рода благами (безопасностью, правосудием и т.п.), а его целью является получение дохода от разницы между мобилизуемыми и реально затраченными на решение определенной задачи ресурсами. Поэтому лидеры должны заботиться прежде всего об экономии средств налогоплательщиков, разумном расходовании государственных запасов, минимизации хозяйственных и политических рисков и т.д.

К влиятельным современным доктринам, объясняющим природу и назначение лидерства, относится и реляционная теория (Дж. Шеннон, Л. Селигмен), в которой доводы и аргументы строятся на основе комплексного, системного учета факторов, относящихся к внешней среде, индивидуальным и личностным качествам властвующего лица, а также особенностям ситуации и иным обстоятельствам, определяющим поведение лидера. В рамках данной теории создаются многочисленные методики эффективного отбора и подготовки лидеров.

Сущность политического лидерства как института власти

Характеристика политического лидерства должна исходить прежде всего из понимания того, что лидерство, как таковое, является универсальным и неотъемлемым механизмом функционирования любой человеческой общности. Благодаря ему, сообщество людей получает дополнительные возможности для усиления внутренней интеграции, повышения степени целостности и, как следствие, укрепления своей жизнестойкости.

Лидерство является способом внутреннего структурирования социальной группы, выделения тех основополагающих элементов, которые способствуют реализации ими своих общих интересов. В этом смысле лидерство характеризует не только персональные качества осуществляющего эти функции лица (группы лиц), но главным образом их отношения с основной частью населения. Лидер – это элемент поддержания отношений «верхов» и «низов», их институциализации в целях самосохранения общности и осуществления ею своих интересов. По сути дела, лидер – это институт, связанный отношением ответственности перед населением.

Учитывая социальную природу таких отношений, лидер наряду со своими статусными характеристиками отражает и наличие особых нравственно-этических отношений с населением, которые могут свидетельствовать о том или ином уровне авторитетности правления. Иными словами, деятельность любого руководящего лица неизбежно опосредована моральными оценками населения, которые отражают тот или иной уровень неформальной поддержки его господствующего положения.

Все названные общие свойства лидерства присущи и его политической форме. Однако для характеристики сущности собственно политического лидерства наиболее важное значение имеют два компонента: статусный и нравственно-этический. Первый предполагает наличие формальных (официальных) возможностей, позволяющих тому или иному лицу (группе лиц) устойчиво влиять на власть, возглавлять реальный процесс принятия решений, осуществлять определенные должностные обязанности и нести в их рамках определенную ответственность. Второй, нравственно-этический компонент, демонстрирует лишь моральную ответственность руководителей перед населением как условие сохранения и стабильности политической власти.

Таким образом, политическое лидерство как институт власти обладает двоякой сущностью, включающей как институциональный, так и моральный аспекты. Со своей статусной стороны политическое лидерство выступает как высший сегмент власти, достраивающий пирамиду управления, как центр принятия решений, который определяет стиль и характер деятельности всех других основных управленческих структур и организаций. В то же время наличие морально-этических связей лидера с населением придает организации власти дополнительные ресурсы для решения политических задач.

Отличительные черты политического лидерства определяются и его масштабностью, органической связью с интересами социальных групп, взаимодействием с таким социальным институтом, как государство. Учитывая это, на деятельность любого политического лидера нельзя механически переносить те особенности поведения, мотивации или иные черты деятельности лидера, которые проявляются в малых группах (например, рассматривать его только как фокус групповых отношений или с точки зрения его искусства вызывать согласие, занимать особую ролевую позицию, оказывать постоянное влияние на власть и т.п.).

Политический лидер, особенно лидер общенационального масштаба, обладает и особым характером общения с населением, опосредуя этот процесс деятельностью особых структур – аппарата управления, специализированных политических организациий, например, партий, СМИ и др., которые создают особые социальные коммуникации власти и общества. Такие «дистанционные» информационные связи порой исключают непосредственные контакты лидеров с населением, побуждая население фетишизировать их фигуры, создавая неадекватный образ верховной власти.

Выражая интересы крупных социальных групп, политический лидер в процессе осуществления власти неизбежно решает различные социальные задачи, играя множественные роли, выполняя многообразные функции. Причем в политическом пространстве многофункциональный характер деятельности лидера, сориентированный на сбалансированность различных интересов, как правило, придает его поведению корпоративно-групповой характер.

Наряду с этими – назовем их общеполитическими – характеристиками политические лидеры обладают также особыми чертами и качествами, которые дают им возможность не только контролировать деятельность аппарата, конкурировать с другими представителями правящего класса, но и завоевывать авторитет у населения. С нормативной точки зрения эти персональные качества должны иметь демонстрационный характер, т.е. показывать гражданам те социальные благодетели, которые он оценивает положительно. Еще Макиавелли писал, что для государя главное – создавать «видимость наличия» тех качеств, которые нравятся его подданным. Только так можно обеспечить власть и «духовное княжение» над народом. Поэтому лукавство, обман населения являются необходимыми для политиков такого уровня качествами, которые позволяют им контролировать политические процессы.

Функции политического лидерства

Наиболее полно функциональные особенности политического лидерства проявляются на общегосударственном уровне. Здесь самая главная задача этого политического института состоит в осуществлении широкого круга организационно-управленческих функций, предполагающих многочисленные действия по выработке, подготовке, принятию и реализации решений; координации действий участвующих в этом процессе структур; согласовании интересов тех или иных звеньев и т.д.

Высшее положение лидера в структуре власти и управления предполагает его целенаправленные усилия по интеграции как общества в целом (объединения масс), так и усилению его солидарности с политическими, прежде всего государственными, структурами и формами организации жизни.

Заинтересованность лидера как представителя власти в усилении своего положения и сохранении стабильности правящего режима побуждает его стремиться к минимизации конфликтов, умиротворению политических дискуссий, снижению напряженности конкуренции за власть. Таким образом, политическое лидерство – это в основном фактор стабильности действующего режима правления.

Как субъект особых нравственно-этических отношений с населением политический лидер выполняет коммуникативную функцию, в рамках осуществления которой он олицетворяет в глазах общества персональную и политическую ответственность за гарантии прав и свобод населения и, как следствие, за совокупную деятельность режима. Следуя этим целям, лидер обязан бережно относиться к традициям и обычаям народа, достигнутому им уровню осознания и понимания политических реалий, быть терпимым к его заблуждениям и недостаткам.

Близким по значению к этой задаче является и такая задача лидера, как мобилизация активности населения на решение тех или иных конкретных проблем в государстве и обществе. В данном отношении первостепенную роль играет его личный авторитет, умение вдохновить население на те или иные солидарные с режимом действия.

Политический лидер, направляя деятельность государственных (политических) структур, сам по сути дела представляет собой тот институт, который обязан творчески отвечать на вызовы сложившейся ситуации, адекватно оценивать существующее положение, инициировать соответствующие проекты, способствовать необходимым изменениям, совершенствованию средств и методов деятельности власти.

Памятуя о том, что лидер является высшим представителем политического класса, следует указать и на его функцию сплочения правящей элиты, укрепления ее внутренней целостности, повышения конкурентной способности в отношениях с другими, например оппозиционными, группировками.

С учетом такого рода функций политическое лидерство можно определить как особый институт власти, позволяющий отдельному лицу (группе лиц) за счет обладания решающими полномочиями в процессе принятия решений в масштабах государства (партии, движения, региона) и наличия авторитета проводить определенную политическую линию.

Политический лидер способен и к изменению своих качественных характеристик, перерождению и вырождению в иные политические ипостаси. Так, в авторитарных и тоталитарных государствах хорошо видно, как лидирующая роль политика неизбежно трансформируется в поведение тирана или диктатора, который руководствуется только собственным видением ситуации и игнорирует влияние общественного мнения на политическую сферу.

Типология политического лидерства

Многообразие выполняемых политическим лидером задач, условий их осуществления, а также иных внешних и внутренних факторов деятельности находит свое отражение в его типологии. Можно сказать, что типология политического лидерства является одним из самых развитых теоретических компонентов. Так, политических лидеров различают по уровню их контроля за властью (правящие и оппозиционные), масштабу деятельности (общенациональные и региональные), стилю поведения (авторитарные и демократические), характеру руководства (формальные и неформальные), отношению к социальным изменениям и реформам (консерваторы, реформисты, догматики, фундаменталисты), ролевым отношениям к целям политического движения (идеологи, идеалисты, прагматики), отношениям к противникам (соглашатели, фанатики) и т.д.

Классическую типологию политического лидерства дал М. Вебер, который, в частности, выделил следующие типы:

- традиционный, он означает, что люди занимают лидерское место в связи с действием определенных традиций и обычаев, господствующих в конкретном (в основном доиндустриальном) обществе;

- рационально-легальный, при котором лидер получает свой статус в связи с действием определенных политических (бюрократических) процедур и механизмов (выборов);

- харизматический, предполагающий наличие у соответствующих лиц большого авторитета среди населения, которое некритически воспринимает этих лиц.

Американский ученый К. Ходжкинстон также выделяет ряд типов политических лидеров, а именно: лидеров-карьеристов, ориентирующихся на достижение личных эгоистических интересов во власти; лидеров-политиков, действующих в сфере власти в интересах представляемых ими граждан; лидеров-техников, умело использующих аппаратные структуры и механизмы в процессе организации власти; и лидеров-поэтов, действующих в политике во имя высоких целей, реализации идеологических целей и ценностей.

Весьма популярна в науке и классификация, предложенная современной американской исследовательницей М. Херманн. В частности, она указывает следующие типы: лидер-знаменосец, обладающий высоким общественным престижем; лидер-торговец, воплощающий стиль поведения, позволяющий ему вести торг по обмену услуг на поддержку; лидер-служитель, успешно действующий в рутинных условиях во имя интересов населения; лидер-пожарник, демонстрирующий умение действовать в условиях кризисов, и, наконец, лидер-марионетка, зависимый от воли и интересов своего ближайшего окружения.

Богатая политическая практика способствует постоянному возникновению в разных странах новых типов политического лидерства. Особенно заметны новые очертания типов лидерства в переходных обществах, где еще только выкристаллизовываются новые связи и отношения в сфере власти.

Способы рекрутирования политических лидеров и элит

Принципиальным вопросом для обеспечения жизнедеятельности любой системы власти является вопрос отбора и формирования состава правящих элит и лидеров. Причем даже закрытые элиты так или иначе обновляются под влиянием социально-экономических сдвигов, формирования новых групп влияния, перемещения богатства из одних рук в другие и т.д. Приход к власти тех или иных людей может изменить характер самой власти, в корне изменить деятельность государственных органов, отношения государства и общества.

Отбор элитарных кругов и лидеров обычно проходит в острой конкурентной борьбе представителей различных сил, стремящихся завоевать поддержку населения. Сбои в этом важнейшем для общества процессе приводят к отбору нерепрезентативных (неадекватно представляющих интересы населения) лиц, временщиков, не подготовленных к осуществлению должных функций и ориентирующихся лишь на узкокорыстные цели в сфере власти.

В целом политическая теория описывает два класса способов рекрутирования (отбора) лидеров и элит. Это – универсальные способы, а также применяемые в отдельных странах в зависимости от характера сложившихся в них политических систем. Среди общих способов исследователи выделяют в основном два принципиально различающихся способа, или метода – гильдийский и антрепренерский.

Первый из них, гильдийский, характеризует систему в основном закрытого от общественности способа отбора руководящих кадров, в которой важнейшую роль играют заранее определенные критерии, правила и процедуры отбора. По сути это бюрократическая система селекции кадров, предполагающая множество институтов фильтрации претендентов на руководящие посты, иерархичность, протекционизм, медленный, эволюционный путь движения наверх. Например, в советской системе весь отбор кадров был именно таким. Там были заранее известны необходимые требования для продвижения во власть: социальное происхождение, необходимость опыта хозяйственной работы, партийное образование, работа в провинции и т.д. При этом в качестве потенциального резерва для элитарного отбора рассматривались в основном члены партии, большое внимание уделялось национальности претендентов, наличию родственников за границей и т.д.

Второй метод, антрепренерский, представляет собой по преимуществу способ демократического отбора элит, при котором оценка качеств претендентов зависит от общественного мнения и выполнения известных процедур (выборов). При этом статусные свойства людей не играют здесь особой роли.

Каждый из названных способов рекрутирования лидеров и элит имеет свои достоинства и недостатки. Даже бюрократизм и закрытость гильдийской модели обладают рядом преимуществ за счет своей легальности, прогнозируемости и формализации. Как подчеркивал французский социолог П. Бурдье, там, где критерии профессионального отбора менее всего формализованы, там возникают предпосылки олигархиизации элиты. Именно они предупреждают отбор в элиту претендентов на принципах землячества, родства, дружбы или клиентелы (В. Рейнхард).

Наряду с этими методами отбора в каждой стране могут складываться и национальные, присущие только ей и соответствующие особым политическим условиям механизмы отбора и выдвижения людей в структуры власти. Например, в конце 80-х – начале 90-х гг. в России действовал целый ряд таких механизмов, одни из которых обеспечивали так называемую «смену волн» партийно-хозяйственной номенклатуры у рычагов власти; другие характеризовали процесс «конвертации» многочисленными носителями партийно-комсомольских статусов в обладание собственностью, таким образом они становились ведущими фигурами в правящем классе; третьи раскрывали особенности действий региональных элит, делегировавших на федеральный уровень своих представителей, и т.д.

В демократических государствах принципы и методы рекрутирования элит должны стараться учитывать как деловые качества людей, их приспособленность к выполнению сложных общественных функций, так и их моральные качества, препятствующие отрыву целей их профессиональной деятельности от интересов рядовых граждан.

Глава 7. СОЦИАЛЬНЫЕ ГРУППЫ КАК СУБЪЕКТЫ ПОЛИТИКИ

1. Система социального представительства

Понятие системы

Группы, будучи основным субъектом политики, обладают сложным и специфическим образом включаются в конкурентные отношения по поводу социального представительства государственной власти. В целом понятие «группа» фиксирует сходство людей как по врожденным, так и по приобретаемым в процессе жизни признакам. При этом, обладая одинаковыми (и в одинаковой степени) чертами и качествами с другими людьми, каждый человек одновременно принадлежит к разным социальным группам (скажем, в одно и то же время является отцом семейства, членом определенной профессиональной, а также национальной группы, жителем того или иного города и т.д.). В то же время для человека характерна какая-либо наиболее существенная групповая принадлежность, выражающая его основные интересы и ценности, отношение к жизни.

Люди, живя и воспринимая действительность в соответствии с этими групповыми нормами и стандартами, вступают в определенные конфликтные отношения с представителями других общностей, групп, имеющих иные потребности, взгляды на жизнь, возможности и ресурсы. Эти межгрупповые отношения, выражая различия между людьми по тем или иным признакам, фиксируют тот уровень общественной дифференциации, которая сложилась в каждом конкретном обществе. Как показывает опыт, именно переплетение интересов групп, их различные связи и взаимоотношения оказывают существенное воздействие на содержание политических процессов.

Однако не все конфликтные отношения между группами могут проявляться в политической сфере и оказывать влияние на институты власти. Далеко не каждая группа стремится использовать политические средства для решения своих проблем, предпочитая строить свои отношения с оппонентами на идеях сотрудничества, взаимопонимания или заключения различного рода договоров и сделок. В ряде случаев стремление включиться в политику для защиты своих интересов сочетается у некоторых групп с неспособностью использовать институты государственной власти для укрепления своей целостности, завоевания новых ресурсов или достижения более высокого общественного положения. А в отдельных, например тоталитарных, системах группы и вовсе лишены возможности претендовать на политическое участие и, как правило, являются объектами, а не субъектами власти.

Таким образом, социальная группа с политической точки зрения – это только потенциальный субъект отношений в сфере государственной власти. Становление ее реальным, действующим субъектом политических отношений, практически использующим свои ресурсы в целях изменения характера функционирования государственной власти и управления, представляет собой длительный и сложный процесс, который зависит от многих внутренних и внешних для группы причин.

Процессы политического оформления и выдвижения (презентации) групповых интересов в сферу публичной власти, обусловливающие формирование особых институтов и механизмов, которые способны оказывать постоянное воздействие на государство в целях соответствующего общеколлективным потребностям перераспределения социальных статусов и ресурсов, составляют содержание системы социального представительства.

Основными элементами такой системы являются: источники и причины политического участия; процесс групповой самоорганизации; формирование представительных структур и их взаимодействие с властью.

Социальная стратификация: сущность и отличительные особенности.                    

Наличие источников и причин политического участия групп обусловлено характером социальной стратификации, которая выражает различия возможностей, прав и обязанностей людей, обусловленных их принадлежностью к конкретным общественным группам.

Термин «страта» характеризует группу в качестве единицы анализа социального положения людей. Под ней может пониматься устойчивая социальная общность, класс или часто складывающаяся структура совместного действия людей. В основании ее выделения лежит тот или иной показатель (общественный ресурс), по которому сравнивается и сопоставляется положение людей в социальном пространстве. Степень обладания группой теми или иными ресурсами, с одной стороны, фиксирует ее положение в обществе (статус), а с другой – позволяет ранжировать статусы групп, т.е. дифференцировать последние в зависимости от обладания конкретными ресурсами. В силу этого стратификация характеризует общественную дистанцию между людьми не только по вертикали (к примеру, между министром и рядовым служащим), но и по горизонтали (между министром и соответствующим ему по рангу генералом). Таким образом, стратификация, фиксируя все реальные отношения равенства и неравенства людей в конкретном обществе, которые вытекают из занимаемого группами социального положения, позволяет сопоставлять групповые статусы, права и возможности людей, выстраивать социальные иерархии.

Социальная стратификация характеризует дифференциацию общества, которая складывается под воздействием социально-экономических и всех других отношений и связей. По мнению В. Парето, социальная стратификация, будучи показателем асимметричности общественных отношений и изменяясь по форме, «существовала во всех обществах» и даже тех, которые «провозглашали равенство людей от рождения».* При этом содержание стратификации всегда определялось и определяется до сих пор во взаимодействии двух основных социальных тенденций: к расслоению населения и к его преодолению. Как писал социолог П. Сорокин, «в любом обществе в любые времена происходит борьба между силами стратификации и силами выравнивания».**

Pareto V. Traite de sociologio rale. P., 1919. Vol. 1. P. 613.

** Сорокин П. Человек, цивилизация, общество. М., 1992. С. 334.

Идеи дифференциации общественного положения людей имеют долгую историю. Так, одним из первых ученых, который «мыслил в терминах классов» (Поппер), был Платон, констатировавший расслоение людей на богатых и бедных и полагавший, что правильное государство должно иметь другую дифференциацию: чиновников, правителей и воинов. В XVII в. А. Смит, Э. Кондильяк и ряд других экономистов и историков ввели в научный оборот понятие «класс», которое К. Маркс и Ф. Энгельс впоследствии жестко связали с производственными отношениями. М. Вебер же, полагая, что только экономические критерии слишком узки для анализа социального положения людей, предложил рассматривать более широкий круг источников неравенства: богатство, определяющее положение социальной группы в зависимости от величины присваиваемых ею благ (в связи с чем он выделял «имущие» и «приобретающие классы»); престиж, выражающий принятые в обществе оценки и стандарты относительно предпочтительного образа жизни того или иного слоя; власть, характеризующую способность различных групп оказывать преимущественное воздействие на сферу управления, сущность общества в усилении разнообразия.

В дальнейшем в соответствии с пониманием неизменного усиления разнообразия общества, повышения его «социальной гетерогенности» (Г. Спенсер) ученые значительно усложнили основания стратификации. Т. Парсонс и другие «интеграционисты» выдвинули идею, согласно которой стратификация представляет собой набор статусов и ролей, обозначающих гибкую, подвижную и временную принадлежность людей к тем или иным группам. Таким образом, жесткая (ригидная) принадлежность к группе стала сочетаться с гибкой, подвижной приобщенностью к ней людей.

Ряд ученых, в частности Р. Парк и Э. Богарадус, интерпретировали стратификационные различия сугубо психологически: чем больше люди испытывают симпатию друг к другу, тем они более социально близки, и наоборот, люди, испытывающие взаимную неприязнь и даже ненависть, социально отдалены. У. Уорнер определял стратификационные различия на основе «репутационного метода», предполагающего самоидентификацию граждан, т.е. отнесение ими себя к определенному слою: высшему слою высшего класса, низшему слою высшего класса, высшему слою среднего класса, низшему слою среднего класса, высшему слою низшего класса и низшему слою низшего класса.

В последние годы исследователи обратили внимание на прогрессирующее значение различий в образовании людей, в религиозной принадлежности, а также различий родственных, этнических и особенно социокультурных характеристик. Под влиянием культурных ориентиров в среде молодежи постоянно формируются группы приверженцев альтернативным, контркультурным ценностям; ряд традиционных социальных различий перестал отражаться на образе жизни отдельных групп (например, многие рабочие в силу повышения материального благосостояния стали вести образ жизни буржуазных слоев); в области семейных отношений появляются формы однополовых связей, ломаются привычные стандарты поведения людей, ослабляется привязанность людей к традиционным нормам и стандартам классов, слоев, семейных групп. Причем такие тенденции устойчиво коррелируют с рядом тенденций политической жизни, например, с расширением форм индивидуального политического участия, ослаблением партийной идентичности, ростом поддержки независимых политических деятелей и т.д.

Обобщая сложившиеся подходы в определении социальных различий, способных приобрести остроту в восприятии группами своих интересов и инициировать их политическое участие, можно выделить следующие типы социальной стратификации:

- территориальную, отражающую различия между жителями отдельных территорий (например, Приморья и Воркуты, Башкирии и Москвы и т.д.);

- демографическую, характеризующую половозрастные особенности различных слоев населения (молодежи и пенсионеров, женщин и мужчин, детей из полных и неполных семей и т.д.);

- этнонациональную, выделяющую различия родственных и этнических общностей (между теми или иными семейными группами, людьми, принадлежащими, скажем, к казахской нации и калмыцкой народности, коренной и некоренной нациям и т.д.);

- конфессиональную, отражающую различия между людьми, которые придерживаются различных религиозных убеждений (между верующими и атеистами, представителями различных вероисповеданий);

- социокультурную, фиксирующую различия в стилях поведения людей, их жизненных ориентациях, доминирующих традициях и иных культурно значимых компонентах их поведения;

- социально-экономическую, обозначающую разницу в доходах, уровне образования, профессиональной компетенции тех или иных групп работников;

- социально-психологическую, отображающую различия между людьми с точки зрения общественного признания важности и значимости их статусов и форм поведения (например, в виде престижа и уважения разнообразных человеческих объединений);

- позиционную, указывающую на различия между людьми по степени их властного могущества, влияния на принятие управленческих решений.

Наличие разных страт непременно включает в себя и субъективное ощущение людьми своей принадлежности к данной конкретной общности (идентификацию). Она означает уровень освоения человеком групповых ценностей, норм, притязаний и потому является показателем и фактором внутренней сплоченности группы, ее целостности и интегрированности. При этом овладение нормами и ценностями группы способно выступать самостоятельным источником активности человека, его продвижения в обществе. Не случайно К. Дэвис и В. Мур видели в социальном расслоении «баланс» затрат (на которые человек идет ради завоевания притязаний) и вознаграждения (получаемого им статуса).

Каждый из перечисленных типов групповых различий свидетельствует о реально существующем расслоении населения и может стать источниками политической активности граждан. Однако отдельные виды социальных различий могут быть преодолены за счет использования группами механизмов самоорганизации, более полного использования внутренних возможностей для роста экономических показателей жизни своих членов, укрепления солидарности с другими социальными общностями и т.д. При этом мотивация к использованию политических форм урегулирования межгрупповых противоречий и, более того, социальная напряженность в поведении людей могут возникать даже при понимании одной только разницы социальных статусов. Как отмечает С. Липсет, «когда люди занимают несовместимые социальные положения, два взаимопротиворечивых статуса могут... даже вызвать к жизни... экстремистскую реакцию».* Как показывает практика, первостепенной причиной политической активности группы выступают ее наиболее существенные, властно значимые интересы, которые она не может реализовать без привлечения механизмов государственного управления. Наличие властно значимых групповых интересов свидетельствует как о дефиците жизненно важных ресурсов, без которых человек не способен достичь своих целей, так и об остроте потребности в этих средствах существования. Как заметил Ф. Бро, задача политологии и состоит в констатации тех или иных различающихся по определенным основаниям объединений людей с целью выявления их специфических интересов по отношению к власти, поняв при этом «политические ресурсы», которыми они располагают, чтобы заставить государство услышать свои требования.**

Липсет С. Политическая социология//Американская социология. М., 1972. С.217.

** См.: Бро Ф. Политология. М., 1992. С. 46-47.

Социальная мобильность и декомпозиция

Социальная стратификация включает в себя и другие источники и причины политического участия групп. К ним относятся разнообразные виды социальной мобильности, означающей процесс изменения общественного положения человека.

В целом преодоление социальной дистанции между группами означает как повышение (восходящая мобильность), так и понижение (нисходящая мобильность) статуса. Оно характеризует при этом изменение положения групп, не только занимающих различные места в общественной иерархии (вертикальная мобильность), но и функционирующих на одном социальном уровне (горизонтальная мобильность).

В принципе любые социальные перемещения могут вызвать обращение групп к государству как главному регулятору статусных отношений. Однако, как показывает практический опыт, наибольший политический потенциал заключен в нисходящей мобильности вертикального типа. Такие процессы, как правило, всегда вызывают рост политической напряженности, поскольку не только ведут к утрате людьми устойчивости их социального положения (маргинализации) или абсолютному понижению социальных возможностей определенных слоев населения (люмпенизации), но нередко связаны и с уничтожением конкурирующих групп (предполагающим как качественное изменение условий существования групп, так и физическое устранение представителей той или иной общности). Это повышает уровень социального сопротивления последних, провоцирует активизацию сил правого и левого экстремизма, вызывает массовое распространение зависти, предубежденности к другим людям и группам.

Обострение политических отношений непременно вызывает и восходящая динамика слоев, находящихся на самых нижних этажах социальной лестницы. Их известная «невстроенность» в общество, отсутствие должных качеств у принадлежащих к ним людей для продвижения «наверх» заставляют их ориентироваться на политические средства как на едва ли ни единственные для улучшения своего общественного положения. Нередкая в таких случаях озлобленность по отношению к высшим, привилегированным слоям дополняет стремление к успеху с устойчивой готовностью к постоянному перевертыванию статусов.

Конечно, в обществе всегда есть группы, чье социальное положение отличается большей устойчивостью, и потому такие группы в основном политически инертны. Однако в условиях экономической конкуренции, преобразований в различных областях жизни, динамики межнациональных отношений, которые способны существенно перестроить иерархические связи в социальной сфере, «ведущее» положение любых групп в любой момент может стать достаточно условным. Как показали исследования, если групповые перемещения в области социально-экономических отношений не превышают привычных для общества показателей, т.е. совершаются в естественных для него пределах неравенства, то это обходится без существенных политических потрясений. Если же экономические изменения приобретают резкий и скачкообразный характер, то политическая стабильность подвергается сильнейшему давлению, а отдельные режимы могут даже рухнуть под тяжестью таких противоречий.

Негативные последствия социальной мобильности усиливаются в государствах, переживающих распад доминирующих социальных ценностей (аномию), особенно в тех случаях, когда социальная стратификация жестко ограничивает возможности овладения символами общественного успеха (Р. Мертон).

Опыт свидетельствует о сильной обратной связи между неравенством в доходах и стабильностью, поэтому любое государство независимо от уровня экономического развития страны обязано последовательно стремиться к постепенному уменьшению неравенства в социальной сфере. Позитивное влияние на динамику стратификации оказывают демократические институты, длительное существование которых, как показала практика, приводит к постепенному уменьшению различий в доходах.

В международной практике сформировалось понятие о минимальных социальных показателях, наличие которых свидетельствует о должной степени политической стабильности в обществе (так называемая «красная линия»). Например, считается, что 4-5-кратное расхождение в доходах основных групп населения служит нижней границей политического протеста и во многом является критическим показателем для существующего режима. Наличие такого расхождения должно послужить предостережением для молодой российской демократии, которая уже давно перешла многие критерии среднестатистической стабильности (сегодня сложился 15-кратный разрыв в доходах между 10% самой обеспеченной части населения и 10% самых бедных слоев общества).

Специфическим источником политического участия является резкое расхождение между различными статусами людей, принадлежащих к различным группам (социальная декомпозиция). Например, люди могут принадлежать к группам, обладающим высоким социальным престижем (в данной стране), но в то же время иметь не соответствующие этой высокой социальной позиции реальные денежные доходы. Такое несоответствие статусов, прав и возможностей стимулирует высокую активность подобных слоев населения, заставляя их оказывать воздействие на государственную власть с целью устранения подобного разрыва.

Исключительно важным фактором, определяющим политический потенциал социальной мобильности, является поддерживаемый государством характер межгрупповых отношений. В данном случае речь идет о степени открытости стратификации, поощряющей или, напротив, затрудняющей перемещения отдельных граждан как внутри групп, так и между ними. Именно открытость социальных перемещений служит показателем соотношения усилий общества, создающего условия для подобных перемещений, субъективных устремлений людей, стремящихся изменить свое общественное положение ввиду ориентации на новые ценности, изменения жизненных планов, повышения образования и т.д.

Так, государство может стремиться к поддержанию непроницаемости, законсервированности социальных статусов, препятствуя свободному переходу из одной группы в другую. Например, в ряде государств власти ограничивают социальные и гражданские права людей по национальному признаку, социальному происхождению, идеологической ориентации и т.д. Отсутствие условий для свободной социальной мобильности может дополняться действиями по искусственному формированию социальной структуры, насильственному изменению социальных иерархий (например, проводившаяся в 20-х гг. в СССР политика раскулачивания). В таких случаях люди лишаются возможности, благодаря собственным индивидуальным усилиям, изменить свое общественное положение, и потому конфликты в этой сфере будут неизменно усиливать политическую напряженность.

Характерно, что приблизительно до середины XIX в. даже в капиталистических странах, как правило, доминировали идеи, оправдывавшие стабильность занимаемого человеком положения и тем самым ратовавшие за сохранение неизменности социальной структуры. В противовес подобным идеям К. Маркс выдвинул мысль о социальной революции, способной сломать неподвижную стратификацию буржуазного общества. Однако его последователи попытались установить на ее месте не менее устойчивую структуру, в которой представители рабочего класса обладали социальными привилегиями перед другими слоями населения.

В противоположность такому характеру социальных отношений открытость стратификации, неограниченность вертикальной и горизонтальной мобильности снимают значительную часть причин для возникновения политических конфликтов между группами. В целом становление подобного типа структурирования общества соответствует основным тенденциям развития индустриального общества, которое резко расширяет возможности преодоления социальных дистанций за счет поощрения государством индивидуальных перемещений людей благодаря их способностям и активности. Такая «идеология» открытости исходит из того, что индивидуальная мобильность является неотъемлемым правом личности, утверждениям политической свободы и важнейшей предпосылкой развития общества.

При государственной поддержке социальной открытости не только «победители» обретают новый общественный статус, но и не сумевшие по какой-либо причине преодолеть социальную дистанцию не остаются «за бортом» жизни. Лишь на время смиряя свои притязания, они сохраняют все возможности для социального роста на основе повышения квалификации, овладения новыми ценностями, оказания помощи со стороны институтов власти в борьбе с безработицей и т.д.

Следовательно, обеспечение государством доступности ресурсов и статусов на основе открытой (групповой и индивидуальной) мобильности служит важнейшей предпосылкой политической стабильности общества. При таком условии в обществе действуют естественные механизмы образования социальных слоев, укореняются демократические ценности и идеалы. Противоположная стратегия неизбежно ведет к нарастанию политической напряженности, чреватой самыми непредвиденными трудностями для правящего режима.

2. Самоорганизация группы как политического субъекта

Процесс артикуляции групповых интересов

Действие причин, побуждающих политическое участие группы, влечет за собой создание необходимых механизмов и институтов, обеспечивающих ее реальное вступление в политическое пространство. Основными составляющими этого сложного и многогранного процесса являются процедуры и технологии артикуляции и агрегирования интересов, а также формирование представительных структур.

Процесс артикуляции представляет собой преобразование исходящих от принадлежащих к группе граждан социальных эмоций и ожиданий в четкие и определенные политические цели и требования. При этом, как считают Г. Алмонд и А. Пауэлл, артикуляции подвергаются не только явные, но и латентные (внешне не выраженные) интересы. Поэтому артикулированы могут быть и рационально понятая солидарность с властями, выражающая, к примеру, удовлетворенность граждан своим уровнем жизни, и смутно ощущаемый людьми социальный дискомфорт, чувства социального одиночества, жизненной неустроенности и т.д.

Артикуляция направлена на то, чтобы донести до принимающих государственные решения лиц пожелания различных частей населения и тем самым включить последних в политический процесс как равноправных носителей властных прав, утвердив их в качестве субъектов политики. За счет артикулирования групповые интересы начинают «снизу» встраиваться в систему сложившихся в стране политических взаимоотношений. В целом, способствуя выдвижению перед правительством массы разнородных, нескоординированных между собой запросов различных групп, процесс артикуляции усложняет и одновременно оптимизирует принятие государственных решений. Это связано с тем, что правящие структуры получают возможность видеть наиболее тревожащие общество проблемы, определять соответствующие приоритеты в разрешении социальных конфликтов, координировать свой курс в соответствии с изменяющейся ситуацией и оценками общественного мнения.

Способностью к артикуляции обладают практически все социальные группы, независимо от уровня их самоорганизации. В качестве субъектов групповой артикуляции могут выступать и представители данного слоя населения, и даже отдельные лица, действующие вне рамок посреднических структур. В литературе обычно выделяют следующих субъектов артикуляции: все население (макросоциальная группа); корпус граждан (особая часть населения); компетентная группа (посредническая структура) и лидер. Каждый из них обладает собственными возможностями в деле политической трансформации групповых потребностей, придания этим интересам той субъективной формы, которая наиболее точно выражает чаяния и замыслы людей.

В основе субъективного оформления групповых требований лежит задача вычленения подлинной проблемы, которая является источником либо политического протеста, либо поддержки властей. Например, в качестве причины падения своего уровня жизни, заставляющего людей обращаться к государству, могут быть признаны следующие факторы: неэффективное управление экономикой со стороны центральных властей, ошибки местного руководства, внешнеполитические причин», предполагающие необходимость несения дополнительных расходов в связи с ведением военных действий за рубежом, и т.д. Понятно, что в зависимости от признания той или иной причины ухудшения своего положения люди будут выдвигать и различные требования к власти, т.е. по-разному трактовать вызвавшую их недовольство проблему.

Политические требования, как правило, связаны с наличием у группы многих нерешенных вопросов, поэтому артикуляция предполагает селекцию ее властно значимых потребностей, которая заканчивается выстраиванием определенных проблемных иерархий и отбором наиболее важных и значимых запросов к власти.

Политически оформленные интересы могут иметь и самые разнообразные формы выражения. Они могут быть представлены не только в виде конкретно выраженных просьб, требований, лозунгов или ясно сформулированных программных целей той или иной партии, но и в виде неопределенных деклараций.

Принципиальным требованием к артикуляции интересов является приведение выдвигаемых к власти требований в соответствие с наиболее общими, принятыми в конкретном обществе «правилами игры». В большинстве случаев такое соответствие предполагает, что требования солидарности или протеста со стороны групп будут иметь конвенциональный характер и не выходить за рамки правового пространства. Однако потребность в соответствии политических требований принятым в данном государстве нормам имеет несколько более широкий характер, поскольку поставленные цели могут исходить от партий, пытающихся осуществить полномасштабный пересмотр конституции и потому не считающих для себя возможным придерживаться установлений прежней правовой системы. В таком же положении могут оказаться и партии, находящиеся на нелегальном положении.

Таким образом, требование соответствия выдвигаемых группой требований правилам политической игры предусматривает поиск и нахождение ею такого способа оформления своих политических претензий, который заставил бы власть реально реагировать на них, а следовательно, признать группу в качестве партнера, оппонента, политического противника и даже врага. Это предполагает установление довольно широких, но вместе с тем весьма определенных критериев оценки групповых требований. С одной стороны, они должны быть достаточно «громко» заявлены, чтобы обратить на себя внимание властей, заставить государственные органы реагировать на выдвигаемые требования. С другой стороны, они не должны переходить границы превращения даже самого радикального протеста в такие формы социального поведения (например, в террористические), которые заставили бы государство обратиться уже не к политическим, а к административно-силовым формам ведения диалога с этой группой.

Процесс агрегирования групповых интересов

Любые группы – это общности, в которых плотность социальных отношений или субъективная приверженность людей к групповым ценностям неравномерна, поэтому внутри них всегда складываются какие-то отдельные микрогруппы. Как правило, эти внутригрупповые объединения занимают специфическое положение в группе и соответственно имеют особое отношение к общеколлективным интересам и понимание общегрупповых целей. В силу этого артикуляция властно значимых интересов чаще всего приводит к возникновению нескольких различающихся позиций, которых придерживаются микрообъединения внутри того или иного социального слоя.

Противоречивость артикулированных интересов, способствуя внутренней раздробленности группы, уменьшает ее возможности в сфере политики, снижает ее политический вес в отношениях с властью. Как показывает практический опыт, та часть населения, которая не может консолидаризироваться в качестве внутренне единой и сплоченной группы, располагает весьма незначительными шансами на политической арене.

Итак, задача усиления внутренней сплоченности, интеграции группы предполагает дополнение артикуляции механизмами и процедурами агрегирования, которое выступает как процесс координации и согласования частных внутригрупповых требований, установления между ними определенной иерархии и выработки на согласованной основе единых общегрупповых целей, обеспечивающих целостность группы и повышение ее политического влияния на власть.

В качестве наиболее характерных для агрегирования способов согласования внутригрупповых целей выступают проведение дискуссий, различных обсуждений по типу направленных на выяснение позиций и поиск компромиссов «круглых столов», применение консенсусных технологий и др. Как правило, агрегирование в основном касается поиска консенсуса относительно понимания первостепенных и второстепенных целей и особенно определения основных средств решения задачи. Это предполагает отбор не только наиболее политически значимых требований, но и таких, которые имеют наибольшие шансы для своего практического воплощения. Таким образом, в процессе агрегирования политические требования проходят дополнительный отбор по их практической целесообразности.

Формирование представительных структур

Особый механизм, обеспечивающий процессы артикуляции и агрегирования, образуют представительные органы и структуры. В принципе эти специальные объединения, формирующиеся на основе выдвижения отдельных представителей граждан, которым передаются дополнительные права на выдвижение и отстаивание общегрудповых требований и целей, создаются в связи и по мере артикуляции интересов.

Последующая институциализация этих представительных структур способствует формированию особых «вторичных ассоциаций» (Токвиль), которые опосредуют отношения власти и населения. Неизбежность возникновения подобных представительных образований свидетельствует о том, что широкие социальные слои как самостоятельно выходящие на политический рынок субъекты не могут непосредственно участвовать в отношениях с властью.

Иными словами, социальные группы как политические субъекты участвуют в отношениях с государственной властью опосредованно, через деятельность особого слоя медиаторов (посредников). В качестве таких посредников выступают многочисленные группы интересов, партии, СМИ и другие аналогичные образования. От их активности зависит эффективность трансляции и реализации групповых интересов. При этом интересы одной социальной группы могут быть представлены как одним, так и несколькими посредниками.

Политические ассоциации подобного типа могут формироваться самостоятельно, за счет последовательной организации действий принадлежащих к группе граждан, например, на основе таких наиболее распространенных процедур отбора и выдвижения представителей, как жребий, голосование, ротация, референдум, плебисцит. В то же время группы могут делегировать право представительства и ранее сформированным объединениям, действующим на политическом-рынке.

В целом деятельность представительных структур способствует повышению самоорганизации группы, социальному сближению ее членов. Но существуют и негативные последствия их деятельности. Скажем, амбициозность разных представителей группы может существенно усложнить процесс ее политической консолидации. Например, среди работников той или иной отрасли производства может быть создано несколько профсоюзов, каждый из которых, претендуя на выражение интересов всех тружеников, будет неизбежно способствовать росту напряженности, усилению противоречивости внутригрупповых отношений. Более того, автономность этих ассоциаций такова, что они могут защищать социальные группы, которые существуют только в пропагандистских лозунгах. В таком случае под прикрытием интересов несуществующих общностей эти объединения реализуют в основном собственные потребности.

Формирование посреднических структур свидетельствует о трансформации социальных источников и причин групповой активности в политическую деятельность, а следовательно, дополняет социальную стратификацию стратификацией политической. Дифференциация внутри политической стратификации определяется следующими различиями между посредниками: степенью их влияния на власть (правящие и оппозиционные партии); различиями в идеологических ориентациях (группы, исповедующие различные – левые, правые, нейтральные и пр. – ценности и цели); функциональными различиями (наличие специфических объединений: заинтересованных групп, лобби, партий и т.д.).

Российский исследователь С. П. Перегудов в связи с характеристикой политической стратификации разделяет структуры, относящиеся, во-первых, к ее функциональной (лобби, корпорации) и, во-вторых, собственно политической (выражающей функционирование партий, их территориальных организаций и т.д.) составляющим системы представительства.

3. Динамика социальной структуры в современном мире

Социальные источники политических изменений в стабильных и переходных обществах

Многообразные тенденции развития социальной структуры в разных странах мира определяют динамику политических отношений, порождают множественные формы организации власти, активно влияют на внешнеполитические связи и контакты государств. Наиболее яркие и принципиальные различия в политических последствиях социальной дифференциации можно видеть в высокоразвитых, стабильных демократических государствах, а также переходных обществах.

Как показывает опыт последних десятилетий, в развитых индустриальных демократических странах социальная стратификация осуществляется прежде всего на основе общего роста материального благосостояния населения, повышения уровня его жизни, усиления ценностных ориентации людей в пользу свободного времени и освоения культурных достижений и ценностей. Существенным показателем социальной динамики, оказывающим самое позитивное влияние на динамику политических отношений в этих странах, является и возрастание уравновешенности межнациональных и расовых отношений.

В то же время на фоне этих общих положительных тенденций усложняется положение «негативно привилегированных» групп (И. Ваккарини), например, молодежи, женщин, неквалифицированных слоев и некоторых других, для которых характерны наибольшие расхождения между ожиданиями, социальными притязаниями и реально достигнутыми в обществе результатами. Такие группы с большим, нежели другие группы, трудом встраиваются в социально-экономические отношения, достигают среднестатистических жизненных стандартов и собственных целей.

При наличии основных циклических тенденций развития капитала, дальнейшего углубления разделения труда и разработки новых производственных и информационных технологий осуществляется определенная переструктуризация и в профессиональной сфере этих стран. В частности, на фоне динамичной перестройки во «вторичном» (промышленном) секторе существенно уменьшается доля населения, занятого в «первичном» (включающем сельское и лесное хозяйство, горнодобывающую промышленность и т.д.) секторе, и качественно возрастает численность работающих в «третичном» (непроизводственном) секторе, где увеличивается доля населения, занятого предоставлением услуг, обслуживанием информационных потоков и коммуникаций, банковскими операциями и т.д.

В результате интернационализации капиталистических отношений, усиления и развития мирохозяйственных связей между странами, формирования региональных и межгосударственных рынков труда практически во всех западных странах образовалась весомая страта иностранных рабочих. С одной стороны, это способствует экономической интеграции и упрочению политических связей и контактов между государствами. Правда, представляя собой, как правило, более дешевую рабочую силу и конкурируя с местным населением на рынке труда, иностранные рабочие способствуют увеличению безработицы, а следовательно, и усилению политической напряженности. С другой стороны, статус иностранных рабочих нередко провоцирует нарушение их прав со стороны работодателей, вызывает дискриминацию по национальному и демографическому признаку. Не случайно, во многих странах действуют экстремистские группировки, требующие ограничения въезда иностранцев, лишения эмигрантов права на работу. Нередко регулирование такого рода конфликтов также выходит на политический уровень и даже вызывает обострение межправительственных отношений соответствующих стран.

С 70-90-х гг. в ряде стран (Канаде, США, Германии, Швеции и некоторых других) неуклонно растет численность дееспособного населения, существующего благодаря социальной помощи со стороны государства (учащиеся, пенсионеры, инвалиды, безработные и т.п.). Такая внутренняя политика, означая расширение перераспределительных функций государства и сочетаясь с ростом затрат на различные социальные программы, реализацию проектов и целей, направленных на повышение народного благосостояния, однозначно способствует упрочению и стабилизации политических порядков в этих странах.

В условиях такой социально направленной политики государства, на основе роста благосостояния населения, расширения возможностей информационных и культурных контактов между населением разных стран, стимулирующих постоянный поиск новых стилей жизни, в этих странах наблюдается значительный рост разнообразия социокультурной специфики в жизнедеятельности групп. Формирование соседских общин, конфессиональных и нонконформистских объединений молодежи, досуговых объединений граждан, непрерывных культурных экспериментов в сфере свободного времяпрепровождения и иные аналогичные процессы влекут за собой образование множества различных устойчивых групп, различающихся по ценностным и стилевым особенностям жизни.

В целом можно говорить о явном доминировании тенденций к формированию более гомогенной социальной структуры, сближению (с экономической точки зрения) положения групп, занятых в разных отраслях хозяйственной жизни, выравниванию различий экономических классов. Но наиболее убедительно подтверждает тенденцию к снижению социальной асимметрии положение и динамика среднего класса, представляющего подавляющее большинство населения данных стран.

Роль среднего класса в индустриально развитых странах

По существу средний класс составляет экономическую основу стран данного типа. Характерно, что его позитивную роль еще в древности  отмечал Платон, который полагал, что «среднее сословие» призвано прежде всего экономически обеспечивать содержание основных классов общества – как управляющих государством, так и воинов.

В настоящее время в состав среднего класса входит часть собственников и хорошо оплачиваемые профессионалы в различных отраслях экономики. Это те экономически независимые, с достаточно высокими стандартами потребления люди, которые относительно свободно выбирают сферу приложения своих сил и не расходуют свою энергию на добывание «куска хлеба». Напротив, это те, кто занимается самостоятельным и во многом творческим трудом, обладающим  для них большим внутренним смыслом.

Таким образом, люди, относящиеся к среднему классу, – это те, которым есть, что терять, а следовательно, и защищать в своей жизни. Поэтому принадлежащие к данной социальной группе люди в основном заинтересованы в укреплении существующего строя и, как правило, придерживаются консервативных политических воззрений. Однако, благодаря стабильности порядков в своих государствах, они нередко политически пассивны и представляют собой то электоральное «болото», за которое идет постоянная борьба соперничающих партий.

Положение среднего класса характеризуется и определенной неравновесностью, промежуточностью, предполагающей, что принадлежащие к нему люди обладают статусом, размещающимся между высшими и низшими слоями населения. Трактуя эту промежуточность статуса средних слоев с точки зрения перехода капитализма к социализму, марксисты исходили из того, что их ждет перспектива слияния или с буржуазией, или рабочим классом либо перспектива социального распада и исчезновения. Но жизнь не подтвердила это предположение К. Маркса. В настоящее время средний класс занимает центральное место в социальной структуре западного индустриального общества. Благодаря своему положению, именно он стабилизирует политические порядки, способствует защите идеалов свободы и прав человека. Менталитет и поведение принадлежащих к данному классу граждан уравновешивают крайности социально-политических противоречий между бедными и богатыми слоями населения. А его социально лидирующая роль демонстрирует, что различия в собственности или других экономических показателях жизни являются временными различиями и не способны инициировать существенные политические потрясения.

Конечно, не все процессы формирования и функционирования среднего класса имеют политически нейтральный характер. Политическим значением обладают и проблемы, связанные с поиском рабочих мест людьми, получившими добротное образование. Вызывает отдельные политические колебания и переток населения из среднего в более низкие слои общества, т.е. судьба людей, которые уже вкусили «хорошую жизнь», но не смогли удержаться на завоеванных позициях. Это нередко сопровождается возникновением массовых стрессов и разочарований, вызывающих определенные изменения в политической атмосфере общества.

Словом, высокоразвитые индустриальные общества отнюдь не бесконфликтны. Социальные противоречия, вызванные безработицей, перестройкой экономических отношений, национальными и расовыми проблемами, способствуют возникновению подчас довольно острых политических противоречий. В то же время наличие такого мощного социального стабилизатора, каким является средний класс, господство разделяемых подавляющим большинством общества идеалов и ценностей, доминирование законов и уважение традиций ограничивают уровень политических притязаний различных групп и слоев отдельными поправками к политическому курсу режимов. Политические требования групп не подрывают стабильности существующего строя, а смены кабинетов министров, парламентов, правящих партий осуществляются при незыблемой власти закона.

В противоположность этой группе стран, в государствах, осуществляющих переходные преобразования, возникающие там социальные противоречия групп вызывают значительно более острые политические последствия.

Социальные факторы политических изменений в переходных обществах

В переходных государствах социальная дифференциация общества складывается под влиянием целого ряда противоречивых, а зачастую и взаимоисключающих тенденций и факторов. В самом общем виде наибольшую роль здесь играют две противоположных тенденции. Одна из них связана с социальными последствиями становления и развития рыночных отношений, появлением нетрадиционных источников роста доходов и завоеванием людьми новых статусов в обществе, структурной перестройкой экономики, дальнейшей урбанизацией, расширением хозяйственных и культурных взаимосвязей с другими странами, а также рядом других аналогичных факторов. В целом их действие способствует усилению вертикальной и горизонтальной социальной мобильности, укреплению открытости социальной структуры, а также распространению и укоренению в общественном сознании либерально-демократических ценностей.

Вместе с тем в переходных общественных системах большое влияние имеют и унаследованные от прошлого тенденции, в частности, к воспроизводству отношений, связанных с функционированием дотационных и неконкурентных секторов экономики, со старой инфраструктурой хозяйствования и разделения труда, прежним привилегированным положением ряда национальных групп и т.д. В основном такие тенденции выражаются в усилении влияния интересов низкодоходных групп общества, в том числе работников неквалифицированного физического труда, части управленческого аппарата, пенсионеров, работников малорентабельных и нерентабельных предприятий и учреждений госсектора, слабо вписывающихся в рыночную экономику, жителей малых городов и сельской местности, где менее всего заметны результаты реформ, некоторых категорий учащейся молодежи и др.

В целом их влияние усиливает требования социальной справедливости и равенства, укрепления порядка и усиления государственного патернализма. В конечном счете оно способствует сохранению закрытости социальной структуры в этих странах, сдерживанию хозяйственной инициативы населения и в конечном счете направлено на усиление перераспределительных процессов в государстве. Неизбежным последствием такого социального влияния выступает и воспроизводство в политическом пространстве консервативных и даже реакционных идей, ценностей, институтов.

В результате взаимодействия этих двух макросоциальных тенденций в переходных обществах формируются три типа стратификационных противоречий, которые вызывают наиболее значимые политические последствия. К ним относятся, прежде всего, социальные конфликты внутри традиционной стратификации, т.е. унаследованные от прежних общественных отношений противоречия между группами внутри дотационной сферы; внутри новой, рыночной стратификации (например, между группами крупного и среднего капитала), а также между этими двумя типами социальности (к примеру, между мелкими торговцами и работниками государственной сферы обслуживания). В контексте взаимодействия этих трех типов противоречий отношения равенства и неравенства одновременно способствуют и усложнению социальной дифференциации, например, за счет возникновения противоречий между работниками, занятыми в разных отраслях и сферах, и упрощению социальной структуры, связанному, в частности, с формированием бедных и богатых слоев.

Наличие противоречивых тенденций ведет к маргинализации общества, образованию множества промежуточных социальных слоев, существующих не как устойчивые общности, а как размытые множества не определившихся со своим положением людей. В силу этого стратификационные процессы сопровождаются множественными кризисами идентификации, освоения людьми новых ценностей и целей. В конечном счете такие социальные процессы неизменно усиливают политизацию общественной жизни, способствуют нарастанию несбалансированности групповых отношений и росту политической нестабильности.

Особенности социальной стратификации в современном российском обществе

В целом в нашей стране, как и в других переходных странах, группы, заинтересованные в рыночных преобразованиях и побуждающие государство к расширению поддержки предпринимательства, соперничают с силами, не заинтересованными в структурной перестройке экономики и стремящимися сохранить политику прямого государственного регулирования и патернализма. Номенклатурные кланы в государственном аппарате, пытающиеся поставить себе на службу ход реформ, сталкиваются с протестом широких социальных слоев, стремящихся утвердить в общес