15752

СЕМИОТИЧЕСКИЕ МЕХАНИЗМЫ ИНТЕРТЕКСТУАЛЬНОСТИ

Научная статья

Литература и библиотековедение

А.В. БОРИСЕНКО Тверь СЕМИОТИЧЕСКИЕ МЕХАНИЗМЫ ИНТЕРТЕКСТУАЛЬНОСТИ Интерес к работам Ч. Пирса обострившийся в последнее время в значительной мере связан с тем что его концепция знака оказалась в большей степени адекватна современным представлениям о природе комм...

Русский

2013-06-18

49.5 KB

0 чел.

А.В. БОРИСЕНКО

Тверь

СЕМИОТИЧЕСКИЕ МЕХАНИЗМЫ ИНТЕРТЕКСТУАЛЬНОСТИ

Интерес к работам Ч. Пирса, обострившийся в последнее время, в значительной мере связан с тем, что его концепция знака оказалась в большей степени адекватна современным представлениям о природе коммуникации, чем концепция Ф. де Соссюра и его последователей. Последние много сделали для развития структуралистской парадигмы, в то время как пирсовская теория знака в большей степени соотносится с постструктуралистским (или антиструктуралистским) форматом современной филологии и семиотики.

Это становится очевидным именно сейчас, когда на смену объективистским концепциям текста как статического объекта приходит интер-персоналистская концепция дискурса как динамической системы. Концепция Пирса отличается от соссюровско-ельмслевской только одним моментом, на первый взгляд незначительным1 – введением в структуру знака такого параметра как Интерпретант2, что разом динамизирует представление о семиозисе, превращает знак в знаковую операцию, в генеративный и интерпретационный процесс, в диалог – не подразумеваемый, как у Бахтина, а реальный, продуктивность и само протекание которого невозможно без агентов – двух «языковых личностей». При этом один и тот же Репрезентамен (иначе – текст или, если быть более точным, «тело текста»), попадая в разные креативно-интерпретационные контексты, может менять свою сущность и функцию, демонстрируя известную динамику. Данная методология может быть продуктивной особенно в изучении динамческих речевых и художественных систем, к последним из которых относится феномен интертекстуальности.

Кстати, независимо от Пирса к мысли о том, что наиболее адекватным предметом исследования для филолога является «...не структура, а структурообразующий процесс...»3, и что текст <а по сути, дискурс. – А.Б.> это «не статический объект, а работа и игра»4, пришел Р. Барт и, вместе с Ю. Кристевой, весь кружок «Тель Кель».

Вместе с тем, несмотря на то, что пирсовский Интерпретант стал еще одной, и как поначалу кажется, надежной, ступенькой на пути к пониманию творческого процесса, связывающего посредством текста того, кто этот текст «сделал», и того, кто этот текст прочитал, семиология и филология в лице постструктурализма (или антиструктурализма) ровно на шаг придвинулась к моменту, когда обе эти дисциплины, вкупе с прочими, интересующимися проблемами коммуникации, распишутся в своей полной несостоятельности: пока ни психолингвистические, ни герменевтические штудии, из всех прочих филологических школ наиболее смело заглянувшие в пресловутый «черный ящик»5 преобразования превербального в вербальный аспект дискурса, так и не увидели, что же там скрыто (кстати – загадка сродни загадке Сфинкса, и с таким же ответом).

Что остается – во всяком случае пока? Вновь и вновь искать подходы к «черному ящику», причем филологам – с той стороны, где филология уже достаточно продвинулась в изучении последнего, а именно – со стороны детальной (и все более детальной) разработки проблематики плана выражения вербального знака (точнее – знаковой операции).

Теория интертекстуальности дает в этом отношении неплохой материал для анализа, поскольку:

а) материал, на котором она строится, соположен прежде всего постструктурализму,

б) диалогически-дискурсивный характер художественной коммуникации может быть раскрыт наиболее полно именно на данном материале,

в) именно данный материал позволяет заглянуть в «черный ящик», о котором шла речь чуть выше.

Забегая вперед, заявим: хотя «ящик» этот на поверку оказался абсолютно пустым (что, правда, мы приписываем исключительно нашему случаю и нашему специфическому материалу), данная, на наш взгляд, вполне успешная попытка сама по себе может рассматриваться как несомненная удача!

Не будем вспоминать всем известную контроверсию, касающуюся проблемы интертекста (что такое интертекст – собрание цитат или генеративный процесс?). Конечно, это генеративный процесс (точнее, генеративным процессом можно назвать интертекстуальность), а теория интертекстуальности есть его порождающая грамматика или, как было замечено современным исследователем, нормативная поэтика6. Не будем также давать свое, оригинальное определение того, что есть интертекстуальность. Рассмотрим лишь несколько текстов, чтобы попытаться понять – как работает этот динамический механизм, как разворачивается «генеративный процесс»7, лежащий в основе порождения интертекста, и как можно описать его с применением семиотического инструментария.

И еще одно предварительное замечание: под текстом мы понимаем, вслед за рядом исследователей, результат «затвердевания» креативного дискурса, его «осадок» или – «материально зафиксированный след дискурса»8, в свою очередь, становящийся полем развертывания дискурса рецептивного.

Наш материал – небольшая «нарезка» из «Двадцати сонетов к Марии Стюарт» И. Бродского, который, не будучи «чистым» постмодернистом, близок к ним по ряду базовых поэтических стратегий; во всяком случае, многие поэтические эффекты в творчестве поэта связаны с семантизацией структурного начала или, если пользоваться терминологией И. Чередниченко, с иконизацией индексальных знаков9, что свойственно и искусству постмодерна в целом.

1. В конце большой войны не на живот,

2. Когда что было, жарили без сала...,

3. Я вас любил. Любовь еще (возможно,

4. что просто боль) сверлит мои мозги.

5. Все разлетелось к черту на куски...

Если следовать Ч. Пирсу, то любой текст (а он, как известно, изоморфен слову), является знаком-символом: «Все слова, предложения, тексты книг и другие конвенциональные знаки суть Символы»10, – пишет Пирс. Оставим на последующее изложение соотнесение пирсовской концепции символа и той, что устоялась в более позднее время, например, в трудах А.Ф. Лосева11.

Иной род знаков, индексальные знаки, призваны «указывать»: «Все, что фокусирует внимание на чем-либо, представляет собой индекс»12.

В стихе (1) эллипсису подвергается архаизированно-героическое «не на живот, а на смерть». Эллипсис разрушает конвенцию, на которой основывается символическая специфика знака, превращая его в знак иной природы, в метку, отсылающую читателя в внеположенному тексту контексту,

В стихе (2) исходная разговорно-бытовая конструкция «А что было, то и жарили» становится объектом и эллипсиса, и синтаксической трансформации, что уничтожает и фразеологизм (разрушается текст или, если угодно, прецедентный текст), и, как следствие, – возможности символической интерпретации.

В стихе (3) прецедентный текст подвергается двойной деформации: меняется синтаксическая структура, маркированная знаками препинания, и, кроме того, вступает в действие механизм эллипсиса (правда, только на лексико-семантическом уровне) – этого также вполне достаточно, чтобы разрушить или, во всяком случае, редуцировать символическую природу прецедентного текста.

О том, что символическая полнозначность текста-цитанта для Бродского факультативна, говорит и то, что в английском варианте второго сонета к Марии Стюарт вместо русского патриотического клише звучит не менее патриотическое, но – англо-саксонское, и тоже деформированное:

6. The war to end all wars produced ground zero...

Работа эллипсиса и прочих форм редуцирования символической природы прецедентных текстов в процессе интертекстуализации стихотворения у Бродского показывает: полномасштабные символы (то есть, те, что в самих себе несут основания своего Интерпретанта) поэту не нужны – хватит и минимально-достаточной метки, иначе – индекса, чтобы «указать» на соответствующий социолект, который в процессе текстуального развертывания столкнется с меткой, индексом другого социолекта, конфликтующе с ним сопряженного.

При этом, естественно, уже нельзя говорить ни о каком семиотическом равенстве текста-источника и того фрагмента, который волей «скриптора» переносится в создаваемый им текст, тем более о «подключении» прецедентного текста в его авторском объеме к тексту-цитатору.

Такова в общих чертах трансформация знаковой природы в интертексте и интертекстуальной практике: тексты-цитанты (прецедентные тексты) в результате действия механизма редукции (иногда очень грубой, как в случае с эллипсисом, иногда деликатной, когда цитируемый фрагмент в синтаксическом и семантическом плане не деформируются) лишаются присущей им символической (по Пирсу) природы и трансформируются в (по Пирсу же) индексы. Интертекстуальность в таком случае есть «индексализация» прецедентных текстов и конструирование из особым образом взаимодействующих индексов текста нового, оригинального.

Принцпиальный вопрос: если возникающий в процессе интертекстуальной «игры индексами» продукт есть текст, то в чем состоит его символическая (по Пирсу) природа?

Интертекст как «осадочный материал» интертекстуальной практики становится символом онтологически иного порядка, чем текст, условно говоря, классический. «Сотканный» из индексов, «указывающих» на разнообразные и конфликтующие социолекты, он – уже как метазнак – «символизирует» не что иное как полное остутствие единого Объекта и единого Основания Репрезентамена13 – при множественности Интерпретантов. И это – принципиальный шаг в процессе «де-монологизации» художественного дискурса – от полифонизма Достоевского и «портретированию» культур в литературе «Серебряного века» к новой, нового порядка и нового уровня монологизации, предметом которой становится если не хаос, то сознание в состоянии диалога с хаосом14.

Последний тезис исходит из следующих оснований. Говоря об индексальных знаках, в качестве таковых Пирс упоминает и разного рода «упаковочный» материал языка: относительные местоимения, окончания во флексивных языках (сюда бы мы присоединили – уже для аналитических языков – систему предлогов и наречий) и прочие так называемые «служебные»15 элементы, которые, как показывают современные исследования есть элементы «структурные», исключительно на основании которых можно моделировать основные параметры художественного мира автора16. «Сотканный» из индексальных знаков, интертекст представляет собой, таким образом, «обнаженную» структуру авторского мира, модель, которая непосредственно дана в тексте и практически не нуждается в иных, кроме филологических, средствах анализа, так как, обнажая «сцену письма», автор дает нам понять: никакого «черного ящика» в основании его дискурсивной практики нет.

Хотя, может быть, эта стратегия и делает «черный ящик» постструктурализма по-настоящему черным?

1 Это отличие, что симптоматично, прошло мимо внимания даже Р. Якобсона. См.: Якобсон Р. В поисках сущности языка // Семиотика. М., 1983. С. 94–115.

2 См.: Пирс Ч. Логические основания теории знаков: В 2 т. СПб., 2000. Т. 2. С. 48.

3 Барт Р. Семиология как приключение // Arbor Mundi. М., 1993. С. 82.

4 Там же.

5 Заглянуть в этот «ящик» страшатся и представители прочих направлений в лингвистике. См. в этой связи: Анисимова Н.П. Современные французские семантические теории. Тверь, 2002. С. 136.

6 Впервые подобный взгляд на теорию интертекста был высказан А. Лоскутовой. См.: Лоскутова А.А. Поэтика протоинтертекстуальности // Литературный текст: проблемы и методы исследования: «Свое» и «чужое» слово в художественном тексте. Тверь, 1999. Вып. 5.

7 Смирнов И.П. Порождение интертекста. СПб., 1995, С. 5.

8 Богатырев А.А. Схемы и форматы индивидуации интенционального начала беллетристического текста. Тверь, 2001. С. 53.

9 См.: Чередниченко И. Структурно-семиотический метод тартуской школы. СПб., 2001. С. 21 и др.

10 Пирс Ч.С. Указ. соч. С. 88.

11 См.: Лосев А.Ф. Проблема символа и реалистическое искусство. М., 1976. С. 65.

12 Пирс Ч. Указ. соч. С. 81.

13 См.: там же. С. 48.

14 Ср.: Липовецкий М. Русский постмодернизм. Екатеринбург, 1996. С. 33–44.

15 Пирс Ч. Указ соч. С. 83–84.

16 См.: Фоменко И.В. Частотный словарь как основа интерпретации романа Л. Добычина «Город Эн» // Добычинский сборник – 3. Даугавпилс, 2001. С. 98–107.


 

А также другие работы, которые могут Вас заинтересовать

61043. Формирование понятия «культура» на уроке японского языка 266 KB
  Существующая в современном обществе тенденция к возрастающей роли иностранного языка во всех сферах жизнедеятельности человека диктует новый подход к обучению иностранным языкам суть которого заключается не только в пересмотре методики преподавания отдельных аспектов...
61044. Київська Русь за князювання Ольги та Святослава 47.5 KB
  Очікувані результати : після цього уроку учні зможуть: характеризувати княгиню Ольгу та князя Святслава як особистостей та державних діячів використовуючи джерела інформації; аналізувати літописні легенди; визначати наслідки внутрішньої т зовнішньої політики Ольги та Святослава для розвитку Київської Русі; наводити приклади зростання військової могутності та авторитету Київської Русі; порівнювати діяльність перших князів. Ким же вона була насправді: мудрим державотворцем чи самовпевненою...
61046. Число і цифра 1. Орієнтування в часі 203 KB
  Мета і задачі уроку: формувати аналітико синтетичне сприймання співвідношення числа і цифри зорове тактильне сприймання кількості поняття про число 1 ознайомити із цифрою 1 яка позначає число 1...
61049. Моделирование брюк 1.06 MB
  Урок Моделирование брюк в 8 классе спланирован согласно УМК под редакцией В. Это разработка первого урока Моделирование брюк бананы модуля Моделирование и конструирование поясного изделия.