16000

Виктимология социальные и криминологические проблемы

Книга

Государство и право, юриспруденция и процессуальное право

Туляков Вячеслав Алексеевич ВИКТИМОЛОГИЯ В монографии приведены результаты теоретического анализа основных науковедческих проблем современной виктимологии как перспективного направления социальноправовых исследований обеспечивающего повышение эффективнос...

Русский

2013-06-18

1.47 MB

11 чел.

Туляков Вячеслав Алексеевич

ВИКТИМОЛОГИЯ

 

В монографии приведены результаты теоретического анализа основных науковедческих проблем современной виктимологии как перспективного направления социально-правовых исследований, обеспечивающего повышение эффективности контроля над преступностью. Обоб

щив и проанализировав взгляды современных отечественных и зарубежных ученых по различным аспектам рассматриваемой темы, автор сформулировал ряд новых положений общей теории виктимологии, теории криминальной виктимологии и теории обращения с жертвами

преступлений.

Для научных работников, работников правоохранительных органов и судов, а также для студентов, аспирантов и преподавателей юридических и социологических высших учебных заведений.

Vyacheslav A. Tulyakov Victimology: (social & criminological problems) - Odessa: Juridichna literatura, 2000, 336 p.

The monograph is dedicated to philosophical, social & criminological fundamentals of modern victimology. Analyzing victims behavior as part of deviant activity the author stresses up most important elements of relationships between crime & victimizat

ion, criminal and his victim. These links were analyzed on macro, mezo and micro levels of social interaction and formed the basis for victimological crime prevention strategies in Ukraine.  

Печатается по решению Ученого совета Одесской национальной юридической академии.

Сведения об авторе:

Туляков Вячеслав Алексеевич - кандидат юридических наук, доцент кафедры криминологии и уголовно-исполнительного права Одесской национальной юридической академии. Специалист в области общей теории криминологии и виктимологии. Автор более 60 работ по к

риминологическим проблемам изучения агрессивной преступности и теории виктимологии.

Рецензенты:

Костенко А.Н., доктор юридических наук, профессор

Туркевич И.К., доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист Украины

 

 

 

Т 1203021300-36 Без объяв.

    7694-2000

 

ISBN 966-7694-23-2      c Юридична лiтература, 2000

 

 

 

'':":??:

Противоположности суть дополнительности.

Нильс Бор

История развития человечества свидетельствует, что принятие конкретных мер по борьбе с преступностью зачастую не связано с достаточно взвешенным подходом к ее анализу. Национальная культура, общественное давление и ожидания, административные и полити

ческие процессы, происходящие в стране, - вот отнюдь не полный перечень переменных, влияющих на проводимые кампании по борьбе с преступностью. Грандиозность масштабов и глобальность поставленных задач воодушевляют на немедленное решение проблемы. Едв

а ли, однако, нуждается в доказательстве и то, что далеко не каждая, а точнее, ни одна из глобальных программ профилактики преступности не в состоянии выполнить поставленные перед ней задачи.

Преступность - достаточно сложное и многогранное явление, производное от важнейших социальных характеристик жизни общества. И в этой связи успешная политика в области борьбы с преступностью зависит от множества положительных результатов в малом [1].

К числу подобного рода программ, показавших свою эффективность в деле ограничения преступности, и относится деятельность по созданию системы справедливого и гуманного обращения с жертвами преступлений, по научению потенциальных жертв преступлений осн

овным приемам реагирования на конфликтные ситуации.

И дело здесь в том, что обеспечение общественной безопасности является одной из основных задач  государства. Для этих целей за  деньги налогоплательщиков содержится колоссальный аппарат системы уголовной юстиции, органов, ведающих исполнением наказан

ия. И если государство не смогло защитить гражданина  от преступных посягательств, то оно должно нести ответственность за причиненный ущерб. Подобное положение отражает реальные ожидания населения, заинтересованного в действенной и эффективной защите

своих конституционных прав и свобод.

Именно улучшение доступа жертв преступлений к системе уголовного правосудия, справедливое и гуманное обращение с ними способны в какой-то мере снизить страх граждан перед преступностью, содействуя одновременно их кооперации с органами политической вл

асти, расширению демократических начал управления обществом, снижению уровня преступности.

Указанные обстоятельства подтверждают актуальность научного исследования феномена жертвы преступления в сфере современных социально-правовых исследований, необходимость совершенствования нормативной регламентации положения жертвы преступления в систе

ме уголовной юстиции и разработки соответствующих рекомендаций по практическому применению основ системы знаний о жертве преступления в деятельности по социальному контролю над преступностью.

Выделенная проблема, как правило,  разрешается в отечественной науке в рамках криминальной виктимологии как учения о жертве преступления, являющегося специальной криминологической теорией, обладающей своим специфическим предметом, методом и формами р

еализации [2]. Недаром отмечается, что в юридических науках <виктимология как термин понимается несколько уже. Это учение о жертве, пострадавшем, потерпевшем от правонарушения, в частности от преступления> [3]. Между тем во всем мире мы сталкиваемся

с бурным ростом виктимологии как единой науки о жертве социально опасных проявлений, выступающей частной социологической теорией.

По нашему мнению, виктимология сегодня - это комплексное учение о лицах, находящихся в кризисном состоянии (жертвы преступлений, стихийных бедствий, катастроф, экономического и политического отчуждения, беженцы, социальные организации и пр.), и мерах

помощи таким лицам.

Современная виктимология реализуется в таких своих направлениях, как:

- общая <фундаментальная> теория виктимологии, описывающая феномен жертвы социально опасного проявления, его зависимости от общества и взаимосвязи с иными социальными институтами и процессами;

- частные виктимологические теории среднего уровня (криминальная виктимология, деликтная виктимология, травматическая виктимология и др.);

- прикладная виктимология (эмпирический анализ, разработка и внедрение специальных техник превентивной работы с жертвами, технологий социальной поддержки, механизмов реституции и компенсации, страховых технологий и пр.).  

Такое понимание предмета и системы виктимологии служит осмыслению новых взаимоотношений и динамических связей между жертвами и социально опасными проявлениями среды обитания, интегрируя воедино лучшие достижения традиционных, устоявшихся учений.

Немудрено, что в подобных условиях обучение навыкам организации процесса изучения и анализа поведения потенциальных жертв преступлений и иных правонарушений является жизненной необходимостью для всех правоведов и социологов. Ведь как преступник, так

и его жертва - суть продукты сходных социальных условий, и само преступление есть в большей степени результат определенных социальных воздействий, нежели результат только <злой воли> его исполнителя. Поэтому, анализируя поведение жертвы преступления,

мы с большей уверенностью можем судить о развитии криминальной активности.

Следует отметить, что отечественная юридическая наука и социология отклоняющегося поведения неоднократно обращались к проблеме потерпевшего от преступления, его роли в механизме преступного поведения, к анализу профилактических аспектов виктимности.

Вместе с тем степень научной разработанности проблем криминальной виктимологии в отечественной науке нельзя охарактеризовать однозначно.

Несмотря на обилие добротных исследований, выполненных отечественными криминологами, проблема разработки основ виктимологии как частной теории в рамках общей теории виктимологии, выступающей единым учением о жертвах социально-опасных проявлений (жерт

вы катастроф, преступлений, деликтов, экзогенных и эндогенных инцидентов), далеко не исчерпана. Это касается как определения мировоззренческих, социально-философских основ формирования общей теории виктимологии, так и науковедческих проблем понятия,

содержания и значения предмета криминальной виктимологии, анализа содержания и сущности процессов виктимизации и виктимности в специфических политико-правовых условиях Украины.

Проблема состоит также и в том, что гуманизация политического сознания в Украине предполагает реальный поворот системы уголовной юстиции к проблеме потерпевших от преступлений. К сожалению, необходимость пересмотра основ учения о преступности, возник

шая в связи с крахом официальной криминологической идеологии в СССР, не позволила украинским криминологам достаточно активно заниматься разработкой теоретических и прикладных проблем основ учения о виктимности и ее проявлениях [4]. Жертва преступлени

я вновь осталась относительно забытой фигурой в криминологической политике нашего государства, равно как и в деятельности по индивидуальной профилактике преступлений.

Поэтому задача состоит в углублении и дальнейшем развитии основ теории криминальной виктимологии, в формировании системы научных знаний о жертве преступления с целью оптимизации социального контроля над преступностью, гуманизации криминологической по

литики и приведения украинского национального законодательства в соответствие с международно-правовыми стандартами в области защиты прав жертв преступлений.

Таким образом, актуальность исследования социально-правовых основ учения о жертве преступления обусловлена рядом обстоятельств.

Во-первых, необходимостью гуманизации деятельности по социальному контролю над преступностью, повышением ее эффективности.

Во-вторых, осмыслением философских и науковедческих основ формирования криминальной виктимологии как частной (специальной) теории в рамках общей теории виктимологии;

необходимостью разработки теоретических проблем отечественной виктимологии в русле современных достижений социологии отклоняющегося поведения и мировой виктимологической теории;

потребностью переосмысления достигнутого уровня знания, открытия новых аспектов виктимологической профилактики преступлений с учетом изменений в мировой практике социального контроля над преступностью и компаративистского анализа виктимологического з

аконодательства развитых стран.

В-третьих, необходимостью теоретического обоснования предложений по становлению виктимологического законодательства Украины.

Наконец, в-четвертых, стремлением к практизации виктимологических исследований, к разработке теоретически выверенных рекомендаций по ограничению криминогенной активности жертв преступлений.

Настоящее исследование является попыткой анализа мировоззренческих, социально-правовых и некоторых прикладных основ учения о жертве преступления как частной виктимологической теории.

Автор попытался определить теоретико-методологические основы формирования криминальной виктимологии в Украине, с помощью компаративистского анализа теории мировой виктимологии, виктимологического законодательства развитых стран и профилактических нор

мативных актов ООН рассмотреть особенности виктимизации и виктимности в Украине и определить принципы системы обращения с жертвами преступлений.

Указанные проблемы позволили осуществить в работе:

- сравнительный анализ современного состояния виктимологии в системе социальных знаний;

- исследование философско-методологических основ формирования и развития теории виктимологии в историко-правовом континууме;

- определение с этих позиций как понятия и сущности общей теории виктимологии, так и понятия и предмета криминальной виктимологии;

- системный анализ существующего понятийного аппарата общей теории виктимологии, определение основных конститутивных понятий криминальной виктимологии;

- проведение криминологического анализа виктимизации и виктимности в Украине, выявление особенностей и закономерностей распределения виктимизации в Украине в сравнении с мировыми тенденциями виктимизации;

- разработку системно-правового, компаративистского исследования основ социального контроля и организации справедливого обращения с жертвами преступлений.

Методологической основой исследования явились теории синергетики и социологии отклоняющегося поведения, основанные на диалектическом методе познания социальных явлений в развитии, философская теория деятельности, системотехническая теория конфликта,

общая теория криминологии, теория правоотношений, теория правотворчества. В работе использовались такие общенаучные методы исследования, как диалектический, системно-структурный, синергетический, аксиологический, историко-правовой, сравнительно-право

вой, статистический и др. Наиболее широко в работе применялись сциентистские методы системного и компаративистского анализа социальной формы.

Эмпирическую базу исследования составили прежде всего материалы массового исследования виктимизации в Украине, осуществленного в 1994-1998 годах под руководством автора студентами и сотрудниками кафедры уголовного, уголовно-исполнительного права и кр

иминологии Юридического института Одесского госуниверситета им. И.И. Мечникова и кафедры криминологии и уголовно-исполнительного права Одесской национальной юридической академии.

Автор на основании анализа и обработки 4000 виктимологических опросных листов, разработанных по стандартам Мирового общества виктимологии, представил репрезентативный срез виктимизации населения в Южном регионе Украины.

В работе использованы также материалы криминологических опросов населения, проводившихся автором и с его участием в 1990-1999 годах, данные уголовной статистики, результаты выборочного анализа уголовных дел и опроса лиц, совершивших тяжкие агрессивны

е преступления в 80-е годы, материалы о действующей системе профилактики преступлений, информационные базы данных Верховной Рады Украины, Комиссии по предупреждению преступности ООН, методические разработки Национального института уголовной юстиции С

ША, Отдела жертв преступлений Министерства юстиции США, Национальной ассоциации помощи жертвам преступлений (NOVA, США), Международного Центра предупреждения преступлений (Канада), Американской Ассоциации Юристов, Европейского Института ООН по предуп

реждению преступлений и контролю за правонарушителями (Финляндия), Международного института социологии права (Испания).

Выводы и предложения автора сформулированы с учетом анализа отечественных и зарубежных работ в области социологии отклоняющегося поведения, криминологии, уголовного права и процесса, виктимологии, общей и социальной психологии, других научных дисципл

ин о человеке и его поведении.

Автор, естественно, не ставил перед собой цель осветить и подробно обосновать все многообразие прикладных и теоретических проблем, открывающихся перед учеными и практиками в рамках системного анализа учения о жертве преступления. Однако именно такой

подход в состоянии обеспечить гуманизацию системы профилактики, повысить эффективность и результативность контроля и ограничения преступности.

 

 

 

 

 

??Ш":< 1.   

'':":??: ' '??'???<????

Абсолютная полнота информации

достижима лишь при иссякших

источниках новой информации.

Сирил Н. Паркинсон

1.1. Мировоззренческие предпосылки возникновения виктимологии

1.1.1. Социально-политические основы возникновения виктимологии

Виктимология - сравнительно молодое научное направление. В отличие от классических дисциплин криминального профиля, история формирования которых исчисляется веками, основы виктимологии как системы научных знаний о жертве преступления (а позднее и ины

х социально опасных явлений) начали создаваться только во второй половине двадцатого века.

Развитие новых экономических отношений,  превращение движений в защиту гражданских прав и свобод в реальную политическую силу, изменение вектора политики мирового сообщества от  конфронтации к мирному разрешению конфликтов,  от тоталитаризма к демокр

атии - вот далеко не полный перечень предпосылок повышенного внимания обществоведов к рассмотрению правового положения личности  как стержневого элемента в структуре современных властеотношений [5]. Фраза  <Степень свободы  конкретного общества произ

водна от степени свободы конкретного гражданина> стала банальной в профессиональной среде.  

Естественно, что нейтрализация социального, экономического и политического отчуждения личности как гарантия свободного развития гражданина в демократическом государстве немыслима без оказания помощи лицам, находящимся в кризисном состоянии. Именно по

этому идея усиления правовой защиты жертв преступлений приобрела мировое признание.

Прежде всего отметим, что появлению виктимологии как отдельного направления первоначально в рамках криминологических исследований способствовали следующие факторы:

а) социальные и политические изменения в мире, происшедшие после Второй мировой войны;

б) разрушение традиционных институтов социальной солидарности и взаимопомощи благодаря процессам урбанизации и миграции, подстегнутым Второй мировой войной;

в) изменение роли семьи в послевоенном обществе;

г) сокращение финансирования схем социальной помощи, рост безработицы (как явной, так и скрытой);

д) снижение гарантированных законом возможностей личности для возмещения ущерба от виктимизации;

е) ограниченность классических схем профилактики преступлений, направленных исключительно на пресечение, нейтрализацию криминальной активности преступника.

Указанный процесс перестройки социальных взаимодействий в мире повлек за собой стремительный рост преступности и злоупотреблений властью, который не мог быть понятым и проанализированным только в рамках классических криминологических концепций и иде

й, породив, соответственно, насущную потребность в формировании нового направления, получившего позднее наименование <виктимология>.

После проведения серии междисциплинарных исследований по проблемам изучения последствий преступности и злоупотреблений властью было осознано, что  виктимизация  населения имеет гораздо более широкое влияние на существующую жизнь, чем предполагалось р

анее [6].

В свое время было установлено также, что улучшение доступа жертв преступлений к системе уголовного правосудия и справедливому обращению с ними, а также создание специальных программ помощи, реституции и компенсации потерпевшим от  преступлений способ

ны в какой-то мере снизить страх населения перед преступностью, содействуя одновременно кооперации граждан с системой политической власти, расширению демократических начал управления обществом.

В силу этого  страны, где общественное мнение имеет наибольший вес при осуществлении законотворчества, где уровень страха перед преступностью превышал допустимые мерки, первыми ввели в действие комплекс нормативных актов, направленных на защиту тысяч

жертв преступлений.

Например, согласно данным Национального Центра жертв (неправительственной организации, занимающейся помощью жертвам преступлений и сокращением насилия в США), в 1996 году в США каждые 17 секунд совершалось насильственное преступление. В 1994 году в с

тране было зарегистрировано 23310 убийств, что соответствует одному убийству  каждые 23 минуты. Каждый год в Америке 683000 женщин насилуются. 29 % изнасилований  совершаются в отношении малолетних, в то время как 32 % - в отношении жертв возрастом о

т 11 до 17 лет. Примерно от двух до четырех миллионов американских женщин испытывают физическое насилие от своих партнеров каждый год. По данным ФБР, в 1994 году зарегистрировано 7600 преступлений, совершенных на почве семейных конфликтов. При высоко

й латентности этих деяний указанная тенденция лишь частично отражает существо проблемы: только о 42 % насильственных преступлений  потерпевшие сообщают правоохранительным органам [7].

В результате за последние два десятилетия Конгресс США принял Закон о защите жертв и свидетелей преступлений (Victims and Witness protection act 1982),  Закон о жертвах преступлений (Victims of crime act 1984), Закон о правовой помощи (Justice assist

ance act 1984).

В Великобритании  Национальная ассоциация по оказанию помощи жертвам преступлений разработала и внедрила в жизнь более чем 200 специальных проектов по содействию и компенсации потерпевшим.

Парламенты Австралии, Новой Зеландии, Канады, Японии и большинства европейских стран приняли специальное законодательство, посвященное организации возмещения ущерба потерпевшим от преступлений из общественных и государственных фондов [8].

На региональном уровне важным шагом было принятие Советом Европы Конвенции по компенсации жертвам насильственных преступлений, открытой для подписания 24 ноября 1983 года. Согласно положениям этой Конвенции, для членов Совета был рекомендован минимал

ьный стандартный уровень обеспечения государством процесса компенсации потерпевшим от преступления [9].

Роль и значение виктимологических исследований были признаны и на международном уровне. В сентябре 1985 года Седьмой Конгресс ООН по предупреждению преступности и обращению с правонарушителями утвердил <Декларацию основных принципов правосудия для же

ртв преступления и злоупотребления властью>. 29 ноября 1985 года Генеральная Ассамблея ООН консенсусом приняла вышеназванную Декларацию [10], служащую основой для создания национальных механизмов виктимологической профилактики преступлений.

1.1.2. Теория криминологии и виктимологические исследования

В национальной науке теоретическая база виктимологического законотворчества весьма ограничена. Проблемы виктимологии находят свое частичное отражение в проводимых в стране криминологических исследованиях, анализе криминальных, криминалистических и пр

оцессуальных аспектов деятельности потерпевших [11], в переводных практических пособиях потенциальным потерпевшим [12].

Значительное количество собственно виктимологических, добротных и разносторонних исследований выполнено российскими учеными, учеными иных стран СНГ [13]. К счастью, появившиеся в последние годы в Украине разработки В.В. Голины, А.Н. Джужи, А.Е. Михай

лова, Е.М. Моисеева и других ученых в области теории виктимологии и основ виктимологической профилактики преступлений, изучение виктимности криминальными психологами Харьковского университета внутренних дел, виктимологический анализ проблем насилия в

семье в Одесском институте внутренних дел, развитие и поддержка виктимологической направленности исследований в рамках Координационного бюро по криминологии Академии правовых наук Украины  дают основание сделать вывод о перспективности развития крим

инальной виктимологии в Украине, хотя на пути ее развития и встречаются определенные ограничения.

Краеугольным камнем большинства современных криминологических концепций является утверждение о том, что исследование преступления и преступности невозможно без характеристики и понимания трех основных компонентов, анализируемых на различных уровнях с

оциального и научного обобщения:

- преступления (преступности);

- преступника (преступников);

- его жертвы (жертв) [14].

Операциональные цели криминологии очевидны: определить причины преступления и преступности и разработать сравнительно эффективные для обеспечения личной и общественной безопасности принципы контроля над преступностью[15]. Выявление основных закономер

ностей функционирования и гомеостаза социальных отклонений, определение принципов, лежащих в основе нормального и отклоняющегося поведения, призваны расширить границы социального знания, обеспечить развитие социального прогресса.  

Вместе с тем любой специалист по истории криминологии и виктимологии,  рассматривая проблему становления данных направлений научного поиска, укажет на неоднозначность и концептуальную неоднородность понимания проблемы преступности и контроля над ней,

а равно - места и роли виктимологических факторов и понятий в совокупности криминологических воззрений в процессе исторического развития.

Практически два десятилетия назад стали известными знаменитые слова Л.В. Франка: <Виктимология сегодня - это, может быть, криминология завтрашнего дня> [16]. Однако настороженное или слегка скептическое отношение специалистов к теории виктимологии до

статочно широко известно и сохранилось до сих пор. За исключением профессионалов криминальных виктимологов, в среде научной общественности точка зрения, согласно которой виктимологические исследования - необходимый, небезынтересный, но вспомогательны

й элемент изучения механизма преступного поведения, без наличия которого ни одно собственно криминологическое исследование не будет завершенным, является достаточно распространенной [17].

Так, в одной из первых работ, посвященных <практизации> криминологической теории, внедрению положений науки в реальную жизнь, собственно виктимологической проблематике было посвящено от силы несколько страниц, да и то только в контексте общего вопрос

а рассмотрения механизма преступного поведения [18].

В лучшем случае, опираясь на методологические разработки виктимологов,  <классическая> теория криминологии исследует содержательную и феноменологические стороны преступности с помощью методов анализа виктимизации (при определении латентности преступн

ости) и роли жертвы в механизме преступного поведения [19]. Однако, перефразируя слова В.А. Ядова, посвященные использованию западной социологии в отечественных исследованиях, можно отметить, что знание методов без знания теоретических основ  виктимо

логического мышления - это все равно что умение пользоваться инструментом без понимания того, что мы собираемся мастерить [20].

Причин такого, мягко говоря, настороженного отношения к виктимологии в отечественной науке несколько.

Во-первых, вторжение в область виктимологических исследований воспринимается людьми с определенной осторожностью, поскольку любой человек, столкнувшись с методиками виктимологической превенции, будет вынужден примерять их на себя, соотнося факты свое

й личной жизни с рекомендациями специалистов.

При тотальности процессов виктимизации в так называемых клептократических государствах, когда все общество представляет собой бесконечную карусель девиантов и их жертв, убеждения в том, что существующие разработки не отличаются ни конкретностью, ни с

оответствием реальной жизни, будут только укрепляться.

Скепсис населения и ученых к методикам обеспечения безопасного поведения подкрепляется и личным опытом, и менталитетом жителей стран СНГ, в котором собственно криминогенная сторона жизни всегда олицетворялась с порочностью отдельных деперсонифицирова

нных индивидов и групп или с иррациональной порочностью власти в целом. <Вся земля наша велика и обильна, а наряда в ней нет...>, - писал летописец тысячу лет назад [21].

Казалось бы, мы уже привыкли к экономическим и политическим неурядицам, стали, как это теперь модно говорить, <толерантнее> к постоянно ухудшающемуся качеству среды обитания и нашему уровню жизни. Мы пьем отравленную воду, едим некачественную пищу, т

олкаемся в общественном транспорте, ненавидя всех и вся, расталкивая локтями, брыкаясь, кусаясь, постепенно зверея на неоплачиваемой (либо хорошо оплачиваемой, но опасной) работе, с трудом доползая вечером до голубого <ящика>, ежедневно вещающего нам

о землетрясениях, потопах, взрывах, разрушениях, поджогах и убийствах, убийствах, убийствах...

Исчезновение мирового противника вместе с официальной идеологией, аномия, постоянная рефлексия, поиски и формирование <образа врага> на криминальной, национальной, экономической, политической основе реализуются в агрессивных требованиях и установках

на социальную защиту населения от любой потенциальной угрозы. Диктуемое стремлениями достижения победы (охраны) высших ценностей вовлечение все большего количества людей в социальную борьбу, какие бы формы она ни принимала на самом деле, является мощ

ным катализатором агрессивности и конфликтности. В этой связи совершенно естественными и на <ура> выглядят и проходят предложения об усилении репрессии, о недопустимости гуманизации превентивной практики [22].

<Разумные соображения, любая критика или встречные доводы, говорящие против действий, диктуемых воодушевлением, заглушаются за счет того, что замечательная переоценка всех ценностей заставляет их казаться не только не основательными, но и просто ничт

ожными и позорными. Короче, как это прекрасно выражено в украинской пословице: <Коли прапор в'§ться, про голову не йдеться> [23].

Призывы же к изменению вектора уголовной политики от кары преступников к защите потерпевших [24], к формированию реального, а не формального гражданского общества, идут, к сожалению, вразрез с недекларируемой на бумаге, но проводящейся на деле (и под

держиваемой значительным количеством населения) деятельностью по социальному контролю над преступностью.

Во-вторых, еще одной важной особенностью виктимологии, которая также определяет несколько настороженное отношение в криминологии к этому направлению, является ее непосредственная связь с известной философской проблемой соотношения природного и социал

ьного в личности девианта и правопослушного гражданина.

<Вопрос о соотношении телесного и духовного красной нитью проходит через всю историю философии, занимая центральное место в культурной жизни людей. То или иное его разрешение (главным образом, либо материалистическое, либо идеалистическое) образует ф

ундамент определенного мировоззрения, и борьба здесь не ограничивается, к сожалению, только столкновением идей. Неизбежность в ходе познания иметь дело с неизвестным предопределяет дискуссионный характер исследования природы психического. К тому же н

е секрет, что прямое соотнесение результатов, полученных в ходе научного препарирования (включая психологические методы) человеческих свойств и качеств, с реальными проявлениями характеров, поступками и действиями человека подчас складывается не в по

льзу, казалось бы, точных выводов естествознания и обществознания> [25].

Крушение советской империи повлекло за собой естественный всплеск интереса ученых к разработке проблематики, остававшейся достаточно закрытой для отечественных криминологов на протяжении более чем 20 лет. Несмотря на работы И.С. Ноя, посвященные отли

чному от официально принятого в криминологии анализу диалектики соотношения природного и социального в личности преступника [26], официальная наука предпочитала не слишком распространяться на данную тему. Лишь в последнее время в работах Ю.М. Антонян

а, А.Р. Ратинова, А.Ф. Зелинского и их соратников и коллег данной проблеме стало уделяться все больше и больше внимания [27].

И действительно, нет нужды лукавить: многие черты личности современных преступников (и их жертв) коррелируют с особенностями их пола, возраста, темперамента, особенностями психологической структуры личности, имеющей определенные природные корни.

Недаром, говоря о перспективах виктимологических исследований в Украине, И.Н. Даньшин тесно связал их развитие с анализом проблемы личности преступника и механизма преступного поведения [28]. Соответственно, А.Ф. Зелинский в одной из своих последних

работ, посвященных анализу криминальной психологии, указал на необходимость тщательного исследования психологии виктимности как одного из наиболее перспективных направлений развития современной криминологии [29].  

Вместе с тем ретроспективное исследование преступных карьер и их связи с виктимизацией волей-неволей способствует осознанию и того факта, что большинство жертв и преступников являются людьми одного круга, происходящими из идентичной социальной среды,

характеризующейся одинаковым образом жизни, манерами и стереотипами поведения.

Не останавливаясь на широко описанном феномене <виновного> поведения жертвы, отметим, что общеуголовные преступники и их жертвы характеризуются и сходной направленностью личности, приобретаемой как в процессе социального общения и развития, так и в р

езультате филогенеза.

Например, В.Я. Рыбальская, вводя в научный оборот понятие виктимогенной деформации как комплекса личностных черт, повышающих риск стать жертвой преступления, отмечает, что виктимогенная  деформация личности имеет значительное сходство с антиобществен

ной направленностью, но отличается меньшей интенсивностью [30].

Анализ особенностей субкультуры и социальной среды общеуголовных преступников также приводит к выводу о чрезмерной схожести личностных и социально-психологических  черт как преступников, так и их жертв.

<В маргинальной среде часто вспыхивают агрессивные конфликты, и только случай решает, кто станет преступником, а кто жертвой>, - писал А.Ф. Зелинский в упомянутой работе [31].

Д.В. Ривман в посвященном механизму преступного поведения разделе одного из последних оригинальных российских учебников по криминологии отметил: <В механизме преступления нередко роли преступника и жертвы переплетаются столь причудливо, что само разл

ичие между ними весьма относительно, поскольку лишь случай решает, кто станет преступником, а кто жертвой>  [32].

Соответственно, по данным Г.М. Миньковского, в определенных социальных группах, из числа которых, как правило, происходят общеуголовные преступники, <преступное поведение репродуцируется не конкретной ситуацией, наоборот, такие образования (группы с

отклоняющимся поведением. - В.Т.) гомогенны, а под влиянием внутригрупповых антиобщественных норм и стереотипов значительная часть подобных актов... реализуется в маргинальной среде и остается латентной, но, в конце концов, проявляется вовне, <генери

руя> преступление> [33].  

Указанные обстоятельства приводят к тесному переплетению гносеологических, мировоззренческих и социально-преобразовательных задач современной криминологии и виктимологии, поскольку проблема познания личности преступника (девианта) всегда была централ

ьной для дисциплин, специализирующихся на анализе отклоняющегося поведения.

Однако установка на исследование личности преступника как целостной структуры, обладающей качественными отличиями от личности непреступника, не может полностью быть реализована в контексте результатов изучения личности жертвы-девианта.  

Более того, учитывая, что виктимология выросла и продолжает частично развиваться  в рамках криминологических исследований, получается, что всемерная поддержка собственно виктимологических изысканий будет сдерживаться из-за обыденного критического неп

риятия подобных виктимологических разработок.  Ограниченность количества валидных теоретических концепций индивидуального развития личности преступника, положительно зарекомендовавших себя профилактических методик усугубляет ситуацию.

В принципе указанная проблема достаточно легко разрешима. Учитывая конвенциональный характер определения и понимания виктимности и преступности, нетрудно предположить, что диалектика взаимоотношения преступника и его жертвы составит прерогативу дальн

ейших совместных исследований. В данном случае речь должна идти о рассмотрении преступного поведения как эллипса, <фокусами которого являются преступник и жертва> [34].

При этом соотношение устойчивости и неустойчивости ролей, взаимодействий и взаимозависимостей преступника и жертвы в рамках описания механизма преступного поведения позволяет как объяснить основные системообразующие свойства генезиса конкретного прес

тупления, так и описать динамические модели инверсии ролей <преступник-жертва> в конкретных жизненных ситуациях, разработать типичные виды взаимосвязи виктимной и преступной активности на различных уровнях социального обобщения.

Понимание <преступного человека> не столько как патологической личности, но и как социопата [35], в целях научного анализа в определенной степени приравнивает преступника и его жертву. <Социопатии следует рассматривать как социальный феномен, как ано

мальную форму психических реакций и поведения человека по отношению к определенным обстоятельствам, неприемлемым в силу личностной самооценки и установки, но не представляющимся таковыми для большинства людей. Социопатические личности временами не вп

исываются в принятые социальные нормативы из-за их неадекватного поведения (суицидальных угроз и попыток агрессии к окружающим, дезертирства, беспричинного оставления учебы, бродяжничества, уходов из дома и др.), но при возвращении к желаемым, привыч

ным условиям жизни они проявляют достаточную приспособляемость, и социопатические (вернее, асоциальные и антисоциальные) формы поведения исчезают> [36].

Осознание этого факта позволяет говорить не столько о конфликте (как теоретическом, так и реальном) между преступником и его жертвой, сколько о взаимозависимости, определенной однопорядковости указанных типов личности, наличии системных, гомеостатиче

ских связей между ними.

 

 

1.1.3. Системный анализ и виктимология

Соотношение устойчивости и неравновесности социальных отклонений и их носителей в рамках самоорганизации человеческой деятельности на различных уровнях социального обобщения является одной из основных методологических проблем современных криминологии

и виктимологии.

<Негласное взаимопонимание преступника и жертвы является основополагающим фактом криминологии, - писал по этому поводу основатель криминальной виктимологии Г. Фон-Хентиг. - Разумеется, никаких договоренностей, тем более паевых, при этом не заключаетс

я, однако имеется интеракция, взаимодействие и обмен элементами причинности> [37].

Современная научная литература определяет гомеостаз как относительно динамическое постоянство состава и свойств внутренней среды и устойчивость основных физиологических функций организма. Понятие гомеостаза применяют и к биоценозам (сохранение постоя

нства видового состава и числа особей), в генетике и кибернетике, в теории синергетики при описании концепции самоорганизации и развития социальных систем [38].

Работы российских криминологов, доказывающие наличие системных гомеостатических связей между различными видами отклоняющегося поведения, преступностью и обществом на макроуровне, служат определенным подтверждением гомеостатичности взаимодействия прес

тупника и его жертвы.

<Само общество как система создает условия, в которых число лиц, совершивших реальные, конкретные преступления в определенный отрезок времени, гармонично уравновешивается числом лиц, их не совершающих за тот же временной период>, - писал по этому пов

оду  Д.А. Ли [39].

Пространственно-временная упорядоченность взаимодействия поведения преступников и жертв на уровне общего образует определенные системные блоки массовых девиаций, обменивающиеся веществом, информацией и энергией [40]. Их взаимодействие в макроскопичес

ких масштабах отнюдь не однозначно и не однолинейно.

Современная концепция самоорганизации общественных явлений исходит из того, что они представляют собой определенное единство упорядоченности на макроуровне и разупорядоченности на микроуровне [41]. При этом с точки зрения общей теории синергетики в п

роцессе самоорганизации социальных структур им свойственна определенная открытость, динамичность и неравновесность взаимодействия отдельных их компонентов, которая приводит к постоянному взаимопереходу деструктивных и созидательных состояний системы.

Упорядоченность и согласованность  на макроуровне сочетаются с непрерывностью возникновения и изменения существующих закономерностей взаимосвязей отдельных компонентов открытой системы, что приводит к ее эволюционированию, преобразованию в  новый ра

звивающийся процесс.

Становление согласованной и упорядоченной системы взаимодействия между преступностью и виктимностью, соответствуя основным характеристикам развития общества, со временем преобразуется в новые формы, которые зависят как от процессов воздействия общест

ва на преступность, так и от обратных процессов воздействия преступности на общество.

В указанном взаимодействии и проявляется новаторская функция девиантности, - обмениваясь с обществом, с интра- и экстравертированными видами девиаций веществом, информацией и энергией, она как открытая система, упрочивая или дезорганизуя общественную

солидарность, создает новые модели развития, новые формы реагирования общества на преступность и связанную с ней виктимность.

Высказанное положение имеет давние традиции и корни в мировой культуре и научной практике. Так, абсолютная уравновешенность всех энергий, лежащая в основе индоарийского мировоззрения, предполагает при нарушении гомеостаза возникновение двух полюсов:

позитивного и негативного, отцовского и материнского, преступного и жертвенного. Объединение этих двух полюсов образует третью, сыновнюю силу - отклоняющееся, новаторское поведение, отказываться от рассмотрения которого отнюдь нельзя [42].

Доказательства наличия достаточно устойчивой группы преступников-жертв, на которую приходится значительное количество совершаемых общеуголовных преступлений (как минимум, одна треть от их общего числа), соответственно, свидетельствуют об определенном

единстве функциональных, онто- и филогенетических характеристик значительного числа преступников и жертв преступлений.

 

1.1.4. Прикладные криминологические исследования и виктимология

Реализация вышеописанного подхода с позиций криминальной виктимологии означает прекращение объективно существующих попыток дистанцироваться от жертвы при изучении ее взаимоотношений с преступником, ограничиваясь лишь описанием места и роли жертвы в м

еханизме преступного поведения.

Подтверждением сказанному является хотя бы видение роли криминальной виктимологии в современной учебной литературе. Так, выборочный анализ учебников по криминологии за последнее десятилетие свидетельствует, что, согласно мнению различных авторов:

- <криминологическая виктимология> изучает личность и поведение потерпевшего от преступления в механизме преступного поведения [43];

- это <раздел криминологии>, изучающий поведение потерпевших и его роль в причинном объяснении преступности и преступления [44];

- <ответвление> криминологии, изучающее жертву преступления [45];

- <учение о жертве преступления>, наука о потерпевшем, обладающем индивидуальной способностью стать жертвой преступного насилия [46];

- <самостоятельное направление в криминологии>, которое исследует характер и поведение жертвы преступления, ее связь и взаимоотношения с преступником на стадиях до, во время и после совершения преступления [47];

- часть криминологии, изучающая людей в любой форме их интеграции, которым прямо или косвенно причинен вред преступлением [48].

Представляется также, что:

- виктимология изучает преступление и преступное поведение под углом зрения обусловленности их личностными и ролевыми качествами потерпевшего, взаимоотношением его с преступником до и в момент совершения преступления [49];

- предметом <криминальной виктимологии> являются только жертвы преступлений, отношения, связывающие преступника и жертву, ситуации, предшествующие совершению преступления, независимо от их отдаленности и от завершенного преступления [50];

- виктимология  как <особое направление в криминологической науке> изучает роль жертвы в возникновении криминогенной ситуации и разрабатывает меры по предупреждению криминогенных ситуаций, созданных потерпевшими [51];

- наконец, виктимология есть <учение о жертве>, изучающее процесс социального взаимодействия преступников и потерпевших от преступлений с целью повышения эффективности контроля над преступностью [52].  

Как видим, в большинстве случаев научный потенциал виктимологии сознательно ограничивается <классическими> исследованиями места и роли потерпевшего в механизме преступного поведения.

Вместе с тем рассмотрение проблемы взаимодействия <преступник-жертва> не только на индивидуальном уровне, но и на уровне малых групп, да и общества в целом, позволяет увидеть новые структурные связи и закономерности между различными проявлениями откл

оняющегося поведения, теоретически обосновать направления либерализации социального контроля, которые повышают, как показывает мировая практика, эффективность профилактики преступности.

К сожалению, в общественное сознание и по сей день, как на обыденном, так и порой на научном уровне, продолжает внедряться стереотипное восприятие преступности как некоего монстра, находящегося вне рамок социума, причем последний, соответственно, пре

бывает в состоянии перманентной войны со своими врагами - преступниками.

Когда <шараханья> в экономической и социальной политике приводят к снижению роли права как универсального регулятора общественных отношений, когда экономическое отчуждение вызывает тотальную виктимизацию граждан, когда утрата чувства уверенности в за

втрашнем дне, неверие в собственные силы порождают у граждан страны состояния социальной пассивности, апатии, фрустрированности и аномии, - в таких условиях преступность чаще всего проявляется либо в криминализированной форме социального протеста (об

щеуголовная насильственная преступность взрывного, <импульсивного> характера, массовые беспорядки, политические преступления и отчасти уголовный и политический терроризм), либо в форме криминального перераспределения национального дохода (экономическ

ие преступления и злоупотребления, массовые хищения, бандитизм, рэкет, коррупция).

В таких социальных условиях соотношение <преступник - жертва> зависит более от случая, чем от вызванной совокупностью биосоциальных воздействий антиобщественной либо просоциальной направленности личности. В подобном контексте чересчур упрощенным выгл

ядит подход, при котором одна сторона рассматривается как злонамеренный преступник, нуждающийся в жестоком и неотвратимом наказании, а другая - как невинная жертва, требующая виндикации [53].

Игнорирование связи преступности и виктимности с самим обществом либо толкование их жесткой однопорядковой причинной взаимозависимости [54] и зависимости от кризисных явлений в нем, сопряженные с политической истерией, вызывающей только эмоции вместо

конструктивной политики, приводят к поискам пресловутых различий между преступниками и жертвами преступлений, между тем, однако, как преступник, так и его жертва - суть продукты сходных социальных условий, и само преступление есть в большей степени

результат определенных социальных воздействий, нежели результат только <злой воли> его исполнителя.

Именно поэтому, несмотря на очевидные мировоззренческие и методологические трудности, интерес и потребности в виктимологических исследованиях громадны.

1.1.5. Виктимология в контексте развития криминологического познания

Какие же традиции сложились в криминологии и иных социальных дисциплинах до появления виктимологии и можно ли ее рассматривать в качестве определенного этапа научного изучения преступного поведения?

Указанная проблема крайне важна в оценке виктимологии, хотя последняя и не является только и исключительно специальной криминологической теорией (несмотря на существующие стереотипы в данной области).

Лауреат Нобелевской премии за работы в области этологии Конрад Лоренц писал: <Всякий раз, когда человек обретал способность преднамеренно изменять какое-либо явление природы в нужном ему направлении, он был обязан этим своему пониманию причинно-следс

твенных связей, определяющих это явление. Наука о нормальных жизненных процессах, выполняющих функцию сохранения вида, - физиология - является необходимым основанием для науки о нарушении этих процессов - патологии> [55].

Сегодня виктимология формируется как частная самостоятельная социологическая теория, ставящая своей целью научное изучение жертв социально опасных деяний, процессов, причин и последствий превращения человека (общности) в жертву девиации и мер обращен

ия с такими жертвами.

Виктимология, наряду с разработкой мер по повышению безопасности и коррекции поведения потенциальных жертв, может выполнять для криминологии функцию одного из относительно самостоятельных источников построения научного знания. Это очевидно, поскольку

, изучая разнообразие личностных и поведенческих характеристик жертв-девиантов (а по сути дела, как акт героизма, так и пассивное непротивление злу, наряду со статусными личностными характеристиками отдельных жертв преступлений есть также формы девиа

ций, объективирующихся в различном по степени выраженности и интенсивности виктимном поведении, отклоняющемся от норм безопасности), виктимология также познает характеристики индивидуальной и массовой форм проявления девиантности, связанной с преступ

лением и преступностью <одной цепью>.

Тем не менее очевидны и преграды, стоящие на пути реализации данного тезиса. Так, с обыденной точки зрения, проблема здесь прежде всего в том, что в каждом из нас с детства культивируется свой Песталоцци и свой Ломброзо. Мы уже с ранней юности в общи

х чертах представляем себе, в чем состоят причины преступности и каким образом необходимо воспитывать детей. Правда, впоследствии оказывается, что  наши представления могут резко трансформироваться в абсолютно полярные в зависимости от того, какую ро

ль мы играем во взаимодействии с другими людьми (начальника, подчиненного, потерпевшего, правонарушителя, родителя, ребенка). Оказывается, что и наше понимание преступности может изменяться в зависимости от того, какими источниками мы пользуемся при

ее анализе.

Так, политик при разговоре о преступности будет сыпать цифрами и штампами относительно <криминального> беспредела, рассматривая преступников как чуждых элементов, которых только и нужно, что ловить да сажать в тюрьму.

Обыватель, выпестованный на истерике наших средств массовой информации, сведет все к коктейлю из убийц, мафиози и террористов с сексуальными маньяками, между тем как подобного рода тяжкие деяния и субъекты, их совершающие, в действительности встречаю

тся достаточно редко.

Потерпевший от преступления чаще всего остановится на характеристике несчастья, случившегося с ним, экстраполируя свои трудности на общую массу преступлений.

Самое ужасное, что все они по-своему будут правы, но в целом напомнят древнюю притчу о слепцах, пытавшихся дать определение слона по частям его туловища. Вместе с тем без правильного определения и понимания <врага> невозможно понять и усвоить правила

применения основных приемов ограничения и профилактики преступности, невозможно, наконец,  понять, как и почему родилась современная виктимология.

Не желая получить упрек в неблагодарности к учителям и основателям, отметим, что с мировоззренческой, общетеоретической точки зрения рождение виктимологии было во многом связано именно с необходимостью дальнейшего развития и совершенствования самой т

еории феноменологии и этиологии преступности, <подмочившей> репутацию как в результате использования позитивистских концепций в процессе построения систем уголовной юстиции в откровенно фашистских и тоталитарных государствах[56], так и в результате н

еспособности основанных на этиологических идеях классической и позитивистской криминологии профилактических систем многих государств, пытающихся справиться с послевоенным, да и современным валом преступности.

Потребность понять причины преступности возникла еще на ранних стадиях истории человечества. Многие ученые, философы, писатели пытались справиться с этой задачей, однако как система знаний о преступности и мерах борьбы с ней криминология (от латинско

го <crime> - преступление и греческого <logos> - учение) возникает только в  XIX веке.

<Внезапно, однажды утром мрачного декабрьского дня я обнаружил на черепе каторжника целую серию ненормальностей... аналогичных тем, которые имеются у низших позвоночных. При виде этих странных ненормальностей - как будто новый свет озарил темную равн

ину до самого горизонта - я осознал, что проблема сущности и происхождения преступников была разрешена для меня>. Эти слова тюремного врача Чезаре Ломброзо, опубликованные в 1876 году в его главной работе <Преступный человек>, послужили началом к мас

совому научному изучению преступности и преступника с помощью различного рода методов физических и социальных наук.

Ломброзо не случайно называют <отцом> криминологии. Хотя еще за столетия до выхода работ Ломброзо существовали труды, посвященные теории и практике борьбы с преступностью, однако заслуга последнего и состояла в том, что он пробудил повышенный интерес

общества к изучению преступности и преступника, разработал систему методов естественнонаучного анализа правонарушителей и, несмотря на достаточную спорность, если не абсурдность полученных им выводов,  создал основы политики по борьбе с преступность

ю [57].

На основании антропологических измерений осужденных Ломброзо пришел к выводу о существовании  определенной группы <прирожденных> преступников, обладающих особыми физическими характеристиками (круглый череп, низкий лоб, квадратные скулы, раскосые глаз

а у насильников; овальный череп, узкий лоб, сплющенный нос, большие челюсти у грабителей и убийц и т.п.) [58]. Некоторые преступники, следовательно, представляют своеобразный подвид человеческой особи,  которая от рождения наделена преступными наклон

ностями.

По сути дела, черты преступников есть, по мнению Ломброзо, возврат к чертам первобытного человека. Учитывая, что физические <аномалии> развития передаются по наследству, преступность также передается по наследству и в принципе общество бессильно в бо

рьбе с преступностью.

Естественно, не все преступники являются <прирожденными>, часть из них совершила преступления случайно. Вот для таких и есть необходимость содержать исправительные учреждения, наказывать и воспитывать их. С <прирожденными> преступниками, в силу  их г

енетической запрограммированности на совершение преступлений, существует только один метод борьбы: <измерить, взвесить и повесить>.

Нельзя не сказать, что последующие исследования последователей и критиков Ломброзо доказали определенную (только определенную) несостоятельность его учения как в теоретическом, так и в прикладном плане. Но именно благодаря абсурдности воззрений ломбр

озианцев и их последователей, эти теоретические разработки прочно вошли в обыденное сознание. Да и мы сами порой рассматриваем всех преступников как представителей темных сил, носителей зла, обладающих какими-то особенными, сатанинскими, нечеловеческ

ими чертами, <каиновой печатью>, злой волей предков. В силу этого поиски психических, физиологических и иных свойств,  исключительно генетически вызывающих в человеке потребность совершить преступление, продолжаются и по сей день.

Справедливости ради отметим, что изучение и предупреждение индивидуального преступного поведения невозможно без соответствующего анализа биологических, психологических и психиатрических характеристик человека. Роль и значение природных факторов в обу

словливании преступного поведения конкретной личности огромны и исследование их ни на минуту не прекращается и не должно прекращаться.

Другое дело, что несколько неточным является описание зависимости преступности как массового социального явления от имеющих индивидуальный характер закономерностей развития отдельного человека (в том числе и тех, которые носят природный характер).

<Субъект преступления - конкретный индивид, сущность преступления - воплотившаяся в конкретном поступке противообщественная воля. Субъект преступности - общество, сущность преступности - социальная обусловленность>, - писал криминолог, а ныне видный

российский адвокат Г.М. Резник [59].

Между тем преступность (а не преступление) - не биологическая, а социальная категория. Это отчетливо усматривается хотя бы и в том, что преступность изменяется с изменением социальных условий, тогда как биологические факторы остаются стабильными и не

изменными [60].

Оперируя биологическими объяснениями причин преступности, невозможно объяснить стремительный рост преступности в течение жизни одного поколения в странах  бывшего советского блока и в наиболее процветающих западных государствах наряду с относительной

стабильностью характеристик преступности в  высокоразвитой Японии, развивающемся Непале, некоторых исламских государствах.  

Трудно понять, почему не одинаковый уровень преступности встречается среди молодежи и лиц пожилого возраста, почему с феноменом женской преступности как массовым явлением мы встречаемся только в ХХ веке.

Вместе с тем, на наш взгляд, не существует единого правильного ответа о природе самих преступлений, а не преступности. Поведение человека носит одновременно и биологический, и психологический, и социальный характер, и выделение только одной черты в к

ачестве главной причины человеческой деятельности есть не что иное, как чрезмерное упрощение этого достаточно сложного вопроса. Например, как правильно указывает В.В. Гульдан: <В основе устойчивых представлений о повышенной криминогенности психопатий

лежит неоправданное расширение диагностики этого вида психической патологии, игнорирующее строгие клинические критерии... Криминогенность, по полученным данным, связана не с психопатией как клиническим понятием, а с направленностью личности, специфи

ческой смысловой установкой преступника, формирующейся в неблагоприятных ситуациях развития личностей> [61]. Именно в этой связи основным, если не основополагающим направлением в криминологии, стало изучение условий жизни людей, их культуры, социальн

ой действительности, влияющей на преступность.

Одним из первых специалистов, доказавших существование связей между преступностью и иными явлениями общественной жизни, был основатель теории статистики Адольф Кетле. На место древнего <фатума>, средневекового <так Богу угодно>, ломброзианского <прес

тупного человека> Кетле поставил закон <Общество повелевает>. Именно он впервые на основании изучения взаимозависимостей между  преступностью, полом, возрастом, социальным происхождением и статусом людей, ценами на продукты питания, рождаемостью, сме

ртностью  и т.д. доказал существование закономерных взаимосвязей между преступностью и социальной формой.

А. Кетле вывел и описал среднестатистическую <склонность к преступлению> в зависимости от возраста, пола, профессии, климата и времени года. <Общество, - писал Кетле, - в себе самом носит зародыш совершаемых преступлений. Само общество тем или иным п

утем неизбежно создает преступления, и преступник в его руках лишь безвольное орудие; каждая общественная форма порождает определенное число и определенный род преступлений, которые с необходимостью вытекают из форм ее организации как продукт этой ор

ганизации... Мы можем рассчитать заранее, сколько индивидуумов  обагрят руки в крови своих сограждан, сколько человек станут мошенниками, сколько отравителями, почти так же, как мы заранее можем подсчитать, сколько человек родится и сколько умрет...

Здесь перед нами счет, по которому мы платим с ужасающей регулярностью - мы платим тюрьмами, цепями и виселицами> [62].

Основываясь на данных математической и социальной статистики, Кетле доказал, что, несмотря на случайный характер отдельных преступлений, преступность в целом есть явление естественное и типичное для конкретного общества. Преступления и проступки не я

вляются произвольными и непостижимыми действиями, рождающимися в свободной фантазии совершающих их лиц, - они в своей массе закономерны.  Другое дело, что объяснить существование выявленных закономерностей Кетле не смог.

Как, впрочем, не смогли, к сожалению, и другие. Как только не пытались объяснить причины преступности за прошедшие сто с лишним лет. В дело шло изучение фаз луны и температурных режимов, городских трущоб и элитных кварталов, процессов миграции и урба

низации, изучение классовой борьбы и борьбы между различными социально-политическими системами и прочее, прочее, прочее. Попытки найти или создать единую, универсальную теорию причин преступности, по меткому сравнению И.Б. Михайловской, сродни попытк

ам изобрести <вечный двигатель> - идея заманчива, да с воплощением трудновато.

В этой связи все чаще и чаще в научной литературе звучат высказывания о недостижимости концептуально обозначенных целей криминологии средствами и способами современного диалектического анализа, о размытости ее предмета и связанной с этим практической

невозможности познания ее причин [63].

<Возможно, что время метатеории, которая запишет весь мир в одной строке, еще впереди как в науке вообще, так и в ее отдельных дисциплинах, включая криминологию>, - писал об этом Г.Ф. Хохряков [64].

Вместе с тем проблема представляется достаточно просто разрешимой, если анализ преступности и ее причин будет вестись в контексте социального целого - теории отклоняющегося поведения, исследования ценностно-нормативной структуры общественных отношени

й. От единичного преступника к преступности, от связанной с преступлениями виновной жертвы к просоциальному нормативному поведению людей и его причинам, описывающим как негативные (преступность), так и позитивные (виктимность) предпосылки человеческо

го поведения, - вот диалектика развития научного  познания. И виктимология как учение о жертве должна сыграть здесь не последнюю роль.    

 

1.1.6. Проблема анализа преступности и виктимология

Становление диалектического мировоззрения во взглядах на преступность, осуществление системного анализа преступности и общества в целом [65] позволили со временем осмыслить тот факт, что преступность есть специфическое проявление тотального процесса

развития общественной патологии [66], имеющего общие социальные корни и основания.

Практика мировых криминологических исследований свидетельствует, что любое общество сталкивается с тремя различными проблемами преступности:

а) проблемой значения преступности для конкретного общества и ее объема, которые, естественно, сегодня не могут быть определены без анализа особенностей виктимизации;

б) проблемой стоимости преступности и ее предупреждения, предполагающей учет средств, расходуемых на реституцию и компенсацию потерпевшим от преступлений;

в) проблемой преступности в интерпретации средств массовой информации с учетом влияния средств массовой информации на формирование страха населения перед преступностью, на формирование уголовной и криминологической политики [67].

Эти проблемы независимы друг от друга и в своем развитии следуют своей внутренней динамике, постоянно сохраняя за собой автономию в том смысле, что воздействие изменений в одном секторе проблемы на другие может быть поверхностным или вообще не иметь

места.

Известны примеры изменения уровня толерантности общества к малозначительным преступлениям в зависимости от изменения политики борьбы с преступностью, экономических и социально-политических проблем развития и становления самого государства.

Исследователи новейшей истории в странах СНГ могут привести массу свидетельств, касающихся данной проблемы. Так, развитие профилактического  законодательства и законодательства по формированию новой системы уголовной юстиции свидетельствует о чрезмер

ной политизации и популизме в данном вопросе. Пример Российской Федерации (и не только ее), гарантирующей любую защиту имущественных и личных прав граждан путем издания мертворожденных законов без их практического подкрепления, относится именно к дан

ной сфере.  

Естественно, что и анализ преступности, в силу указанных обстоятельств, может осуществляться (и осуществляется) на разных уровнях и с разных позиций.

В зависимости от философских, политических и мировоззренческих установок исследователей, а также особенностей функционирования уголовной политики в стране преступность изучается:

а) на всеобъемлющем (макро-) уровне как социальное явление, как общественный институт, выполняющий в обществе и мире (транснациональная преступность) определенные функции;

б) как элемент функционирования общины и определенных социальных общностей, изменяющийся по временным и локальным показателям (географическое распределение, национальные традиции и их связь с характеристиками отдельных групп преступлений: наркобизнес

);

в) наконец, как проблема понимания индивидуального отбора преступников и их жертв в сравнении с правопослушными гражданами (индукция от закономерностей индивидуального преступного поведения и развития личности преступников и их жертв на уровень общег

о - к закономерностям преступности и виктимности как социальных процессов) [68].

Естественно, подобная дифференциация в проблеме анализа создает определенные трудности при конструировании определения преступности. Не останавливаясь подробно на историческом анализе конститутивных характеристик преступности, отметим, что преступнос

ть рассматривалась и порой рассматривается по сей день и как механическая совокупность, как система преступлений, и как социальное явление, институт, процесс, выполняющий в обществе определенные функции, и даже как индивидуальное свойство определенны

х типов людей (серийные убийцы у социобиологов).

<Индетерминистический принцип <свободной воли>, антропологический детерминизм, перенесенные в уголовно-правовые модели, исключали понимание преступности как новой социальной реальности. Криминальная реальность воспринималась в виде множественности ед

иничных преступлений...> [69].

Естественно, что современная логика научных исследований требует более дифференцированного, комплексного подхода к определению  и анализу преступности.

Принято считать, что преступность это относительно массовое, исторически изменчивое уголовно-правовое явление,  реализующееся в имеющей системный характер совокупности (множестве) преступлений, совершаемых в определенном обществе в определенный конкр

етно-исторический период времени.

<Преступность - крайне негативное массовое закономерное и глубоко структурированное социальное явление, распределенное во времени и в пространстве, свойственное всем ныне известным общественным системам и связанное с огромным количеством иных социаль

ных явлений>, - писал в одной из своих последних работ В.В. Лунеев [70].

Подобное толкование преступности предполагает ее наделённость такими основными свойствами:

- относительной массовостью (предполагающей криминализацию деяний при достижении ими определенной степени опасности для общества, прежде всего в виде массовых, устойчивых явлений, характеризующихся своими, отличными от конкретного преступления, закон

омерностями взаимодействия с социумом);

- изменчивостью (преступность закономерно изменяется в зависимости от изменения условий жизнедеятельности общества, его социально-экономического развития, географического положения, различных режимов власти и пр.);

- социальностью (преступность - общее универсальное явление, входящее в систему мирового сообщества в целом, своеобразный социальный институт, присущий любому обществу сo сформированной ценностно-нормативной структурой. Она социальна по происхождению

, субъекту преступлений, потерпевшим, причинному комплексу, обществу и государству (Н.Ф. Кузнецова);

- нормативностью (как уголовно-правовым свойством преступности, определенным <связанностью> преступности нормами уголовного закона и как социологическим свойством, заключающемся в закономерных, устойчивых, <нормативных> тенденциях к системным взаимос

вязям между преступностью, ее элементами, иными видами отклоняющегося поведения и обществом на мезо- и макроуровнях).

Соответственно, к основным характеристикам преступности можно отнести:

- общественную опасность преступности, заключающуюся в ее социальных дезорганизующих функциях и последствиях (в большей степени реализующуюся в суммируемых прямом и косвенном ущербе от преступлений, расходах на социальный контроль и расходах на огран

ичение виктимизации и ресоциализацию правонарушителей);

- системность и способность к самовоспроизводству (гомеостатическое свойство любой открытой системы, заключающееся в:

а) самодетерминации преступности через распространение социальных норм и ценностей преступного мира (преступной <субкультуры>);

б) вовлечении новых членов в преступное  сообщество (связи между преступностью несовершеннолетних и рецидивной преступностью и пр.);

в) формировании и воспроизводстве социальной группы <профессиональных> преступников;

г) стремлении локальных организованных преступных формирований и транснациональной преступности к тотальному социальному контролю и управлению над отдельными социальными институтами, отраслями и государствами в целом).

Современное состояние научного знания, интегрирующего воедино достижения естествознания и философии, позволяет говорить о достоверности структурно-функционалистского подхода к преступности, достаточно долгое время огульно критиковавшегося за т.н. <ву

льгарный социологизм>. Так, согласно основанным на дюркгеймовских идеях воззрениям Я.И. Гилинского, Э.Э. Раска, П. Тернудда, Ф. Танненбаума [71], представляется допустимым выделение следующих основных функций преступности:

а) политическая функция, заключающаяся в стремлении преступности как социального института поглотить общество, подчинить его своему влиянию через коррумпированные государственные структуры, через формирование в государстве относительно массовой просл

ойки населения (преступники, члены их семей, потерпевшие от преступлений), активно либо пассивно противодействующего политике ограничения и социального контроля над преступностью.

Так, по оценкам кафедры уголовной политики Академии МВД СССР, только лица, прошедшие через конвейер ИТУ в СССР в 80-е годы, составляли в стране около 15 % населения [72].

Однако обвальный рост преступности в новых независимых государствах, сопровождающийся снижением раскрываемости и, естественно, наказуемости преступников, не увеличил значительно число осужденных. Вместе с тем говорить об уменьшении криминальной просл

ойки в социальных стратах постсоветского общества было бы по меньшей мере наивно.

Так, например, в 1993 году в Украине было зарегистрировано более 4 тысяч умышленных убийств, однако к уголовной ответственности привлечено 70 %, а осуждено 60 % (2632 человека) из числа лиц, привлеченных в качестве обвиняемых по уголовным делам об ум

ышленных убийствах. Если же мы рассмотрим указанную проблему применительно к общим характеристикам преступности и судимости, то обнаружим, что за годы независимости соотношение между числом зарегистрированных преступлений и количеством осужденных пос

ледовательно менялось от 26,8 % в 1991 году до 40,4 % в 1998 году;

б) экономическая функция, которая заключается в связанном с преступным образом жизни процессом массового перераспределения национального дохода, обладающим чрезмерной опасностью для государства в целом: <теневая> экономика, профессиональные и организ

ованные преступники, <беловоротничковая> преступность - вот далеко не полный перечень криминальных и полукриминальных проблем, безнаказанно влияющих на экономическое развитие современного государства;

в) культурологическая функция, заключающаяся в формировании, укреплении и распространении в обществе преступной субкультуры посредством механизмов социально-психологического заражения и подражания арго и тотемам, внедрения в массовое сознание элемент

ов кодекса воровского поведения, воспевания и культивирования героики и романтики жизни правонарушителей, криминализации языка средств массовой информации;

г) интегративная функция, заключающаяся как в укреплении единства правопослушных граждан и поддержании общих социальных ценностей, направленных на установление социального контроля над преступностью, так и в интеграции и укреплении системы норм и цен

ностей общества, в становлении правосознания граждан (<без нарушений  не было бы и нормы>);

д) новаторская функция, которая связана с тем, что любой акт отклоняющегося поведения может функционировать как элемент преобразования, конфликтуя с устаревшей ценностно-нормативной системой в обществе.

Естественно, что многие приверженцы структурно-функционального анализа преступности как социального процесса (да и его противники тоже) пришли к малоутешительному выводу о принципиальной невозможности устранения преступности в обозримом будущем [73].

 

<Преступность постоянная величина, ее не может быть больше или меньше, она как подсистема общества (как системы) взаимодействует со всеми другими его подсистемами и элементами разной степени общности пропорционально и взаимосогласованно по количестве

нным и качественным параметрам... даже не вопреки, а благодаря пропорциональным отклонениям и колебаниям социум преступников остается самим собой, сохраняя свою качественную определенность и способность к развитию> [74].

Современные исследования криминологов и историческая практика свидетельствуют, что в любом обществе может существовать оптимальный уровень преступности, на котором преступность, с одной стороны, выполняет свои необходимые функции, а с другой - являет

ся настолько ограниченной, что не мешает работе общества.

Вместе с тем наблюдаемые во всем мире волновые циклические тенденции в динамике преступности [75] и виктимности, генетический анализ структуры преступлений и отношения к преступному поведению в различных культурах [76] свидетельствуют об определенных

изменениях во взаимодействиях между преступностью и обществом (во всяком случае, - в условиях развития новых независимых государств) [77], которые диктуются как закономерностями и свойствами самой преступности, так и социальными противоречиями разви

тия общества, да и всего мира в целом.

Политические преступления и терроризм,  воинские преступления и преступления, связанные с незаконным оборотом наркотиков, экологические преступления и преступления в сфере экономики, должностные преступления и коррупция, преступления против собствен

ности и насильственные преступления, транспортные преступления и неосторожные преступные  действия - вот далеко не полный перечень деяний, объединяемых уголовным законом в понятии <преступность>. Все эти группы преступлений обладают собственными и об

щими закономерностями изменения и развития и, естественно, с трудом могут быть подробно проанализированы.

Преступность изменчива. И ее изменения зависят как от изменений в жизни общества, так и от характеристик общественного и политического сознания, от изменений общественной морали и культуры.

Например, сегодня мы не рассматриваем любителей кофе как правонарушителей, однако в XVII-XVIII веках кофепитие считалось преступным деянием в Швеции - Финляндии. Убийство детей в древней Спарте было моральным правом родителей, не считаясь преступлени

ем, и примеров подобного рода изменчивости определения преступных деяний в истории человечества несть числа.

Так, Ю.Е. Аврутин и Я.И. Гилинский совершенно верно подметили, что <сложность глубинного, сущностного определения преступности как особого, четко отграниченного от других социальных процессов явления носит объективный характер и обусловлена ее истори

ческой относительностью, изменчивостью, качественной неоднородностью деяний, признаваемых преступными в том или ином обществе, в то или иное время. Преступное поведение есть форма человеческой деятельности. Оно так же социально обусловлено, как все ф

ормы человеческой жизнедеятельности. Ни один вид человеческого поведения не является преступным (противоправным, аморальным) как таковой в силу внутренне присущих поведенческому акту свойств. Один и тот же по содержанию поступок в различные времена,

в различных обществах и в различном социальном контексте может рассматриваться как антиобщественный, социально-нейтральный или даже одобряемый... Лишь социально опосредованное, рассмотренное в системе наличных общественных отношений и социальных норм

данного общества действие приобретает социальную определенность и оценку (как <нормальное> или же <отклоняющееся>, правомерное или преступное)> [78].

Указанные обстоятельства, а также стремление к унификации знаний о состоянии и характеристиках социальной патологии повлекли необходимость расширения объема научного познания.

Как мировая, так и отечественная криминология шли по эмпирическому пути от познания отдельных фактов и их преступных проявлений на индивидуальном уровне к анализу преступности и связанных с нею иных правонарушений и, наконец, к признанию преступности

относительно самостоятельным видом более массового явления - социальных девиаций, т.е. таких нарушений <социальных норм, которые характеризуются определенной массовостью, устойчивостью и распространенностью при сходных социальных условиях> [79].

Вместе с тем  и несмотря на наблюдаемую логику перехода к анализу проблем преступности на более высоких уровнях научного обобщения, которая привела к возникновению и становлению социологии девиантности как специальной социологической теории, на непре

кращающийся научный поиск эффективных превентивных способов и средств, принятие конкретных мер по борьбе с преступностью, к сожалению, зачастую не связано с достаточно взвешенным подходом к анализу преступности и разработке адекватных мер реагировани

я. При этом практика свидетельствует, что далеко не каждая, а точнее, ни одна из глобальных программ профилактики преступности не в состоянии выполнить поставленные перед нею задачи.

Мик Макгайр, анализируя историю криминологических идей за последние тридцать лет, справедливо отметил, что переход от методик анализа личности правонарушителя и данных уголовной статистики к использованию сведений виктимологических обзоров и самоотче

тов позволил расширить наше представление о преступности: от совокупности преступлений, совершающихся в принципе деклассированными и имеющими психологические проблемы индивидами, к массовому социальному процессу, являющемуся одним из элементов развит

ия общества.

<Отдельные группы и виды преступлений (экономических, должностных, коррупционных, экологических и др.) учитываются в десятых и даже сотых долях от фактических криминальных реалий. Это приводит к серьезным структурным перекосам учтенной преступности.

Ее учтенная часть по своей моде оказывается сдвинутой от <беловоротничковых> и глубоко законспирированных деяний к открытым и дерзким, от интеллектуальных к примитивным, от преступности власти и капитала - к преступности деградированных, слабо адапти

рованных слоев общества> [80].

Восьмидесятые привели к росту удовлетворенности качеством техники анализа преступности, в особенности ее <скрытых> форм. Исследования же 90-х годов должны отыскать новые пути для их объяснения [81].

Таким образом, изучение виктимности, воплощающей в себе  различные формы проявления самоорганизующейся отклоняющейся активности от норм безопасности, в состоянии обеспечить приращение новых знаний о преступности в рамках общей теории социальных откло

нений.

Общенаучные аспекты криминальной виктимологии при последовательном совершенствовании их методологической базы послужат  основой для выработки представлений о преступности и виктимности как составляющих единого мирового процесса организации и взаимоде

йствия вещества, материи и энергии.  Указанное обстоятельство даст возможность предметно рассмотреть проблему повышения эффективности предупредительной деятельности.

Ведь <мировоззренческая интерпретация, вырастающая из концепции самоорганизации, обещает увидеть новые проблемные ситуации в современном мире, и если не решить их, то хотя бы приучить современного человека к мысли решать именно их> [82].

1.1.7.  Социальный контроль и виктимология

Мы знаем, что преступление (как и иной вид социальных отклонений) в сущности представляет собой результат противоречия между существующими у человека потребностями и законными (нормативными) возможностями их удовлетворения. Мы можем определить основн

ые социальные, социально-психологические, экономические и прочие факторы, влияющие на преступность. И на сегодняшний день специалисты в состоянии выявить основные закономерности изменения преступности, спрогнозировать ее развитие и рекомендовать прав

ительствам принять определенные упреждающие меры.

Другое дело, что подобное знание не всегда и нужно. Зачем, например, политику, обещающему за 100 дней справиться с преступностью, криминологический прогноз?

Криминология как наука критическая может либо говорить правду, жестко и принципиально анализируя и, если нужно, критикуя принимаемые политические решения, либо превратиться в суррогат из идеологических штампов  и профессионального жаргона социологов

и психологов. В таких условиях разговоры о тотальной войне с преступностью, ее искоренении являются разве что фимиамом для <профессионалов> и <опиумом> для народа.

Впрочем, говоря так, мы правы лишь отчасти. В принципе вполне возможно и допустимо создать общество без пугающего уровня преступности традиционным путем.  Типичные методы и средства здесь достаточно известны: ограничение свободы части либо всего насе

ления целиком, ответ на уголовный террор террором государственным. Так в 20-е годы поступил премьер-министр Италии Бенито Муссолини, разрешивший своему соратнику Чезаре Мори применять чрезвычайные меры в борьбе с сицилийской мафией, которые и свели н

а нет, правда, на время преступность на Сицилии.

Так действовал с подачи  Ф. Рузвельта шеф ФБР Эдгар Гувер, который начал в 30-х годах <большую охоту> за гангстерами, расстреливая без суда профессиональных грабителей и убийц.

В кодексе правил криминальной полиции нацистской Германии было записано: <Чтобы достичь порядка, полиция должна быть всемогущей> [83].  

Не желая проводить исторические параллели, вспомним и Олимпиаду-80, когда из столицы страны победившего социализма были принудительно выселены все криминально активные элементы, а саму столицу <оккупировала> чуть ли не половина личного состава элитны

х служб охраны правопорядка страны. И действительно! В дни Олимпиады количество тяжких преступлений в Москве существенно снизилось, а общее число зарегистрированных преступлений сократилось на 60 % [84], чего, правда, не скажешь о Подмосковье, где в

то же время преступность <существенно> возросла.

Сегодня мы наблюдаем результаты уникального социального эксперимента. В конце 80-х - начале 90-х годов в США было принято новое законодательство об обращении с правонарушителями и контроле над преступностью:

<правило трех ошибок>, связанное с усилением уголовной ответственности рецидивистов, совершивших три любых умышленных преступления;

закон <МЕГАН> 1995 года, ставящий под контроль общественности по месту жительства освободившихся из мест лишения свободы сексуальных маньяков [85];

закон о контроле над насильственной преступностью и  правоохранительных органах 1994 года, ограничивающий право собственности на  определенные виды вооружений и дающий дополнительные полномочия органам охраны правопорядка по осуществлению функций соц

иального контроля на улицах [86].

Примечательно вместе с тем, что ужесточение обращения с правонарушителями проводится в США одновременно с усилением кампании по защите  прав и свобод жертв преступлений и увеличением участия общественности в профилактике преступлений. Реализация прин

ципов ужесточения социального контроля  и увеличения участия общественности в профилактике преступлений, с одной стороны, привела к определенному сокращению преступности, стабилизации ее уровня в начале 90-х годов и последовательному снижению в течен

ие последних шести лет, а с другой - к чрезмерной стигматизации правонарушителей, к росту расходов налогоплательщиков на содержание осужденных.

Так, в 1994 году количество осужденных на 100000 населения составляло: США - 645, Россия - 580, Казахстан - 515, Беларусь - 478, Украина - 316 [87].

Заметим тем не менее, что при исчислении коэффициентов судимости к лишению свободы в зависимости от методик сбора и анализа информации допускались определенные погрешности. Например, в различных источниках такой коэффициент в США в 1994 году оценивал

ся в 554, 600, 645; в России - 580, 694 осужденных к лишению свободы на 100000 населения. И если это неудивительно для России с отмечаемой многими чрезмерной <урегулированностью> уголовной статистики[88], то для системы учета виктимизации и преступно

сти в США подобная погрешность выглядит,  по меньшей мере, странно.

Учитывая, что одного преступника в США содержат примерно 15 налогоплательщиков, а общая стоимость расходов на коррекционные программы различного рода составляет 100000000 долларов ежегодно [89], можно с оптимизмом смотреть в будущее Украины, принимая

во внимание, правда, и тот факт, что, несмотря на выявленные тенденции к снижению криминальности (с 1989 по 1994 г. уровень виктимизации населения в США сократился с 29 % до 24%  респондентов, ставших жертвами преступления), США остается страной с ч

резмерно высоким уровнем межличностного насилия, достаточно стабильным в последние годы.

В годы борьбы с алкоголизмом статистическое снижение алкогольной преступности в СССР сопровождалось пропорциональным ростом преступности трезвой и связанной с самогоноварением экономической преступности [90]. И это очевидно, поскольку преступность ка

к явление чутко и быстро реагирует на любые изменения общества.

Тотальное принуждение лишь временно ограничивает уровень преступности, она приобретает новые формы, проникает на новые места, возникает в новых видах и состояниях. Немудрено, что в период развала системы социального контроля в странах СНГ именно прес

тупники явились первой мощной силой, консолидировавшейся с коррумпированными представителями власти и создавшей практически неуязвимую систему экономического разворовывания государства.

Проблема же состоит еще и в том, что только методами уголовного права, широким применением карательных мер преступность обуздать не удается. Система уголовной юстиции всегда работала и будет работать на пределе своих возможностей. В годы увеличения у

ровня преступности криминальному преследованию подвергаются практически только тяжкие преступления, представляющие особую опасность для общества. При относительно нормальном состоянии преступности правоохранительные органы, помимо тяжких, расследуют

и иные дела. Однако и в такие годы как минимум половина совершаемых в стране преступлений и, соответственно, преступников остается безнаказанной. Арифметическое увеличение состава сотрудников правоохранительных органов также не даст своего результата

, кроме ухудшения налогового бремени, без принятия комплекса иных дополнительных мер.

Исследования экспертов ООН свидетельствуют о том, что развитые страны расходуют в среднем от 2 до 3 процентов годовых бюджетов на контроль за преступностью, тогда как развивающиеся - в среднем 10-15 процентов.  В соответствии с данными Третьего обзор

а ООН по проблеме виктимизации в начале 90-х годов развитые страны содержали около 225 полицейских офицеров на 100000 населения и около 20 сотрудников тюрем на 100000 населения.

В развивающихся государствах соответствующие показатели на порядок выше: около 500 полицейских и более 50 сотрудников исправительно-трудовых учреждений на 100000 населения [91]. Не будет особым секретом уведомить, что в Украине такой показатель соста

влял в середине 90-х годов 419 сотрудников милиции на 100000 населения. Это среднее значение для стран Восточной Европы, озабоченных взрывным ростом преступности в переходный период (484 человека на 100000 населения) [92].

В этой связи любые призывы о создании новых форм государственного контроля над преступностью будут скорее отражать потребности бюрократии, чем общества в целом. Немудрено, что, продолжая <закручивать гайки> и <наращивать мускулы> в таких условиях, вс

е общество будет вынуждено играть в <казаки-разбойники>, шаг за шагом склоняясь к проторенной дорожке террора власти против собственного народа.   

В стремлении к гуманизации системы ограничения социальных отклонений, после долгих лет исканий, проб и ошибок, мировым сообществом был разработан целый комплекс рекомендаций и приемов по контролю и профилактике преступности, показавших свою эффективн

ость в практике предупредительной деятельности во многих странах.

Как известно, к ним относятся:

- нейтрализующие криминогенный потенциал меры общей профилактики, связанные с организацией жилищной политики, повышением уровня благосостояния населения, рациональной и гармоничной политикой в отношении семьи, детей, молодежи, ограничением безработиц

ы, созданием условий для полноценного отдыха людей;

- меры специальной профилактики, направленные на изобличение преступников, недопущение совершения и пресечение начавшихся преступлений, предупреждение преступной активности населения (мероприятия по организации уголовного преследования, наказания, ко

ррекции поведения потенциальных преступников и перевоспитания правонарушителей) [93].  

Традиционность и относительно низкая эффективность вышеназванных способов специальной превенции еще не означает их ненужности. Существование системы санкций поддерживает функционирование и гомеостаз любой социальной формы.

<Вечное наказание, пронизывающее все точки и контролирующее каждое мгновение в дисциплинарных институтах, сравнивает, различает, иерархически упорядочивает, приводит к однородности, исключает. Одним словом, нормализует>, - писал Мишель Фуко в своей р

аботе, посвященной философии возникновения современной системы социального контроля [94].

Вместе с тем преступность - достаточно сложное и многогранное явление, производное от важнейших социальных характеристик жизни человечества. И в этой связи успешная политика в области борьбы с преступностью зависит от множества положительных результа

тов в малом, а не только от дорогостоящих программ усиления социального контроля и увеличения количественного и ресурсного обеспечения органов охраны правопорядка [95].

Ориентация на усиление борьбы с преступностью с помощью политики <наращивания мускулов> приводит, как показывает практика, гораздо чаще к массовым нарушениям прав человека и <регулированию> статистики преступности. В результате мы достаточно часто ст

алкивались и, к сожалению, порой сегодня сталкиваемся с фактами, когда выполняющими социальный заказ правоохранительными органами <преступность осознанно статистически занижалась, а контроль над ней статистически завышался> [96].

 Вот почему эксперты ООН не мыслят существование рациональной и отлаженной программы контроля над преступностью в обществе без включения в нее (а в некоторых странах и примата) мероприятий по вовлечению общественности в процесс предупреждения престу

пности и, наконец,  широкого применения мер по нейтрализации криминальных ситуаций и позитивному (в том числе обучающему) воздействию на потенциальных и реальных жертв преступлений [97].

Последняя группа мер связана с ограничением для преступника возможностей совершения преступлений посредством:

- осложнения доступа к объекту преступления (общинный контроль, установка охранной сигнализации);

- уменьшения рентабельности преступления (отработка системы антикриминальной субкультуры общины, направленной на снижение страха перед преступностью);

- социального взаимодействия и посредничества в области разрешения конфликтов;

- введения безналичной формы расчетов, сократившей карманные кражи и грабежи;

- контроля над средствами совершения преступлений (ограничение продажи оружия);

- общей организации защиты потенциальных жертв от нападений преступников и т.п.

Практика мировых криминологических исследований свидетельствует, что именно упор на активизацию применения последней группы мер приводит к наиболее позитивным результатам в области социального контроля над преступностью.

Критики вышеуказанных концепций виктимологической и ситуативной профилактики преступлений утверждают, что они как таковые не решают вопрос в корне, а лишь добиваются снижения уровня преступности в отдельно взятых районах и в отношении достаточно обес

печенных слоев населения, которые могут и способны организовать свою защиту [98].

И хотя изменчивость преступности действительно предполагает ее отток из районов с наиболее жестким и формализованным контролем в бедные и относительно безопасные для преступности районы трущоб и социального упадка, хотя чрезмерное увеличение мерами с

итуативного подхода может привести к ограничению прав граждан, общая гуманистическая направленность подобной криминологической политики, не связанная с жесткостью наказаний в <классической> уголовно-политической доктрине и жестокостью мер исправитель

ного воздействия в доктринах <опасного состояния личности>, все более приветствуется как политиками, так и самим населением.

Достаточно сказать, что отстаивание идей виктимологической профилактики в США за последние 20 лет привело к тому, что в стране функционирует более 5000 (!) программ помощи жертвам преступлений, что конституционные Билли о правах жертв и специальное з

аконодательство о защите прав потерпевших приняли все легислатуры всех 50 штатов и в 1996 году началась подготовка к принятию очередной поправки к Конституции США, посвященной охране прав потерпевших от преступлений.

Там, где чистота и порядок, где существуют нормальные соседские отношения, где в ваше отсутствие соседи смотрят за безопасностью вашей квартиры, поливают цветы, достают газеты, следят за непрошеными посетителями, договариваются о сигнализации друг др

угу в минуты опасности, организуют совместно общую систему безопасности многоквартирного дома, где все соседи контролируют поведение лиц, устраивающих пьянки у себя в квартирах, приводящих подозрительных лиц к себе домой, - там, как правило, особых п

роблем с преступностью не возникает.

Известный криминолог Ганс Иоахим Шнайдер приводит пример, когда в Сент-Луисе одну из новостроек, сооруженную в 1957 году, пришлось разрушить в 1975, т.к. из-за архитектурных просчетов (внешняя изолированность лифтов, лестничных площадок и коридоров,

отсутствие запорных переговорных устройств в вестибюле и т.п.) и полного отсутствия контроля со стороны жильцов в здании было совершено ужасающее количество краж, разбойных нападений, изнасилований и других преступлений. Все большее число квартир пус

тело, и их начали использовать в своих целях бродяги, бездомные и наркоманы. Ни полиция, ни общественность не смогли справиться с кризисом, и здание пришлось разрушить.

Напуганные этим <жители ряда улиц в Сент-Луисе решили осуществлять собственную программу стабилизации своих общин и устрашения правонарушителей. За счет уменьшения налогов, вводимых городскими властями, они взяли на себя ответственность за свои улицы

, за их очистку и освещение. Улицы были перегорожены в одном конце, чтобы ликвидировать возможность сквозного прохода и проезда. В жилой части этих улиц преступность серьезно снизилась. Из интервью с преступниками известно, что они выбирают для своих

деяний места, дающие им возможность совершить преступление и быстро скрыться. Они избегают улиц, на которых считаются <чужими>. Надзор за частными улицами в Сент-Луисе интенсивнее, поскольку жители этих улиц рассматривают их как свои собственные и п

оскольку здесь, в этих жилых комплексах, сложились достаточно сплоченные общины> [99].

Разумеется, до Сент-Луиса нам еще очень далеко, однако, если бы удалось организовать кооперацию жильцов каждого дома в конкретном городе, селе для устранения его криминогенных недостатков, в стране жилось бы легче.

Вспоминается один криминологический курьез, когда руководитель правоохранительного органа  в районе-спальне крупного города, задумавший писать кандидатскую диссертацию по проблеме предупреждения квартирных краж, попытался внедрить в районе какие толь

ко ни есть новеллы в области предупреждения краж, существовавшие в то время.

Здесь были и отряды старых большевиков, которые по поручению райкома патрулировали улицы и скверы, и устройство обязательного дежурства жильцов в дневное время, и увеличение количества ячеек централизованной охраны, и разработка памяток жильцам по пр

едупреждению квартирных краж и т.п.

Результат сказался достаточно быстро - через несколько месяцев уровень квартирных краж в этом районе сократился более чем на двадцать процентов. Все бы было хорошо, но через год энтузиаста перевели на другое место, система начала потихоньку развалива

ться  и количество краж возросло до прежней отметки.

Как видим, потерпев фиаско в деле предупреждения криминального поведения традиционными средствами, специалисты больше внимания стали уделять поощрению рационального поведения потенциальной жертвы преступного посягательства.

Знание и учет основных факторов риска, которые сопровождают нашу жизнь, могут оказаться полезными при разрешении любого конфликта, в том числе и преступного. В этой связи основные приемы безопасного поведения могут пригодиться в самых различных конфл

иктных ситуациях. По крайней мере, следование им помогает ограничить вероятность попадания в опасные ситуации, а также дает знание, как себя вести в них, чтобы максимальным образом затруднить реализацию преступных намерений со стороны правонарушителя

. Ибо, как заметил один джентльмен, <выход из безвыходного положения находится там же, где вход>.

1.1.8. Виктимность и преступность - две стороны одной медали

Анализ современных криминогенных ситуаций свидетельствует, что дилеммы <преступник-жертва> и <жертва-общество> - в действительности лишь две стороны одной медали. Кризисные ситуации порождены отнюдь не самой преступностью, а взаимодействием преступно

сти, виктимности и иных социальных факторов в конкретно-исторических условиях. При этом альтернативность интересов данных социальных систем в их взаимодействии нередко иллюзорна и исходит скорее из существующих представлений об антагонистическом конф

ликте между преступниками, жертвами и обществом, чем от реальной ситуации.

Как утверждают специалисты: <Эргатические системы содержат трудновыявляемые ресурсы кумуляции и скрытые программы, которые могут проявляться и разворачиваться в соответствующих ситуациях, причем, когда они возникли, то подавить их чрезвычайно трудно,

часто невозможно. Скрытые программы могут быть генетическими, но могут возникать и локализоваться, сохраняясь в <замороженном виде> путем самоорганизации> [100].

К сожалению, мы до сих пор не располагаем инструментарием, позволяющим с достаточно высокой степенью объективности провести исследование указанных систем как социального целого. Так, область моральных представлений, эмоционально-волевая сфера, играющ

ие огромную роль в усилении и подавлении общечеловеческих конфликтов, способах их ориентации и стимулирования, не подлежат пока объективному измерению и квантификации [101].

Мечты пионеров криминологии о социальной физике, физике нравов, к сожалению, во многом остались лишь мечтами.  Однако ученый <...может и должен не ограничиваться сферой официально-позитивных преступлений и кар (подвигов и наград), изучаемых уголовным

правом (или имеющим равное право на существование наградным правом), а может ловить  свою <рыбу> и вне этой области, в более обширных морях социальной реальности> [102].

Вот почему совершенствование системы социального контроля над преступностью, обеспечение справедливого отношения с жертвой реально осуществляются именно в системе <преступник-жертва-общество>. Однако риск виктимизации часто не зависит только от эффек

тивности самой системы социального контроля и уголовной юстиции.

Напротив, многочисленные исследования свидетельствуют, что виктимизация населения как таковая определяется соотношением демографических и социально-ролевых факторов, ориентирующих индивида (социальную группу) на удовлетворение определенных потребност

ей с заданными обществом  возможностями их удовлетворения, равно как и иными общими политическими, социальными и экономическими условиями жизнедеятельности общества [103].

И виктимность, и преступное поведение личности, порождаясь антагонизмом между уровнями признания (социальный аспект), возможностей  (психический аспект) и притязаний (моральный аспект), на массовом уровне отражают разные уровни существования девиантн

ости как социальной формы. <Структурный характер общества приводит индивидуума к девиантности как реакции на разочарование своим социальным положением, а возможности общества формируют его действия> [104].

Реализующаяся в совокупности преступлений преступность - фактический криминальный произвол [105].

Реализующаяся в совокупности виктимных отклонений от безопасного образа жизни виктимизация - девиантные реакции населения на преступность, а также ожидания и страхи населения, активность, отклоняющаяся от нормы безопасности.

И в этой связи виктимность (как и преступность) должна являться объектом изучения отдельных, относительно самостоятельных научных дисциплин.

<Возникновение и развитие нового направления в науке - процесс длительный, - писали  всего лишь пятнадцать лет назад в 1985 году авторы <Курса советской криминологии>, обращаясь к анализу науковедческих вопросов отечественной виктимологии. - На сегод

няшний день он еще не завершен, поэтому нет достаточной ясности в теоретических основах и главных направлениях виктимологических исследований> [106].

Нет нужды еще раз говорить, что подобное отношение к предмету виктимологии порой сохраняется и по сей день. Вместе с тем современное <исследование преступности, начинаясь с уже имеющегося представления об этом социальном явлении, должно обогащаться,

рефлексировать, обрастать плотью и кровью, дополняться связями и опосредованиями с другими социальными процессами, чтобы предстать в возможно более полном, конкретном виде как целостность и проявление общественного целого> [107].

Анализ мировоззренческих основ формирования виктимологии волей-неволей подталкивает к выводу о том, что логика развития виктимологии как самостоятельного научного направления диктуется всей логикой развития науки об обществе, науки о человеке, всей л

огикой формирования этноса и его культуры.

Выше, исходя из историко-методологических основ развития научного познания преступности и взаимосвязанных с ней форм отклоняющегося поведения, мы показали, что и отечественные и зарубежные ученые в процессе осуществления поиска причин и условий отдел

ьных девиаций прошли путь от становления криминологии как самостоятельной науки о преступности, вышедшей из уголовной антропологии и социологии уголовного права к теории деликтности и, наконец, к теории социальных отклонений как самостоятельной (спец

иальной) социологической теории,  которая описывает феномен социальных отклонений и его взаимосвязи с обществом.

Соответственно, анализ проблемы коррекции девиаций показал особую значимость и эффективность регулирования социальных воздействий на личность, интегрирующих ее в профилактический процесс, в противовес стандартным запретительным методикам социального

контроля.

<Только в том случае, когда общность, к которой принадлежит человек, обеспечивает защиту его прав, моральные требования к нему оказываются обоснованными. В этом проявляется одна из особенностей моральной формы регулирования поведения. В тех социальны

х группах, которые нарушают это требование, моральные запреты и поощрения неизбежно обесцениваются> [108].  

Поэтому виктимология, возникая как отдельное научное направление в криминологических исследованиях, идя навстречу необходимости  развития и совершенствования знаний о человеке и особенностях регуляции его поведения, со временем не может не преобразов

аться в самостоятельную науку.

Ее задачи и цели сводятся к изучению путей нормализации негативных социальных, психологических и моральных воздействий на человека (социальную общность) со стороны природной среды, искусственной жилой и рабочей среды, социальной среды, а также внутре

нней среды самого человека (социальной общности) [109].

Предмет криминологии - преступность, предмет виктимологии - активность жертв социально опасных проявлений, относительно самостоятельная и дистанцированная от иных видов социальных девиаций.

Как правильно отметил профессор Э. Виано: <Если мы все более и более начинаем опасаться сложностей современной жизни в обществе, новая наука должна быть определена и создана не только потому, что она в состоянии определить для себя относительно новый

предмет изучения, но также и потому, что она видит новые взаимоотношения и динамику и предлагает интегрированный подход к исследованиям и прикладным методикам, которые объединяют существующие науки, получая то лучшее, что каждая из них может предлож

ить> [110].

Помимо этого, логика возникновения  и становления виктимологии как самостоятельной науки обусловлена не только вышеперечисленными социально-политическими, социально-психологическими, социально-коррекционными, мировоззренческими проблемами развития на

уки и общества. По сути дела, она диктуется также и самой историей развития  общества в целом, да и самой виктимологии.

При этом история развития виктимологических исследований в мире свидетельствует о наблюдающемся переходе от конкретного изучения виктимогенных структур непосредственной жизни индивидов в рамках криминологии к относительно самостоятельному комплексном

у изучению социальных фактов на предельных уровнях обобщения, на уровнях, описываемых единой виктимологической теорией как учением о жертвах социально опасных проявлений.

1.2. Науковедческие основы

RІй?c в?RаЁЁ іЁ¦вЁїR<R?ЁЁ

1.2.1. Предмет и система виктимологии

Определение <учение о жертве> предполагает повышенную ответственность за объективность построения научной теории среднего уровня. В.Г. Афанасьев отмечал: <В самом общем смысле научная теория является системой знаний, позволяющих объяснить возникновен

ие и функционирование, а также предсказать развитие предметов и явлений действительности, причем эти предметы могут быть материальными или идеальными. Представляющая теорию система логических форм (понятий и категорий, суждений и умозаключений, принц

ипов и законов) поддается экспериментальной, практической проверке или логической верификации... Логика движения объективно существующей системы - главный ограничитель логического движения в теоретической системе. Никакая теория не сможет дать <больш

е>, нежели многообразие, сложность и противоречивость системы реальной. Она способна лишь отразить ее с определенной степенью точности...

Стержнем направляющей программой теории является идея... Первым и самым общим определением идеи является основной принцип, остальные же принципы теории конкретизируют идею и находят выражение в законах, понятиях, категориях, которые, в свою очередь,

являются конкретизацией принципов. В этом плане теория как система выступает в качестве единства совокупности принципов, законов и понятий> [111].

Выше уже говорилось, что виктимология сегодня - это развивающееся комплексное учение о лицах, находящихся в кризисном состоянии (жертвы преступлений, стихийных бедствий, катастроф, экономического и политического отчуждения, беженцы, социальные органи

зации и пр.), и мерах помощи таким жертвам.

По нашему мнению, современная виктимология как специальная социологическая теория [112] осуществляет <сквозной> комплексный анализ феномена жертвы исходя из теоретических представлений и моделей, первоначально разработанных в сфере иных социальных ди

сциплин (права, криминологии, политологии, теории государственного управления, социальной работы, конфликтологии, социологии отклоняющегося поведения). <Виктимология - многоаспектная и вполне самостоятельная наука>, - писал А.Е. Михайлов [113].

Уникальность виктимологии состоит в ее комплексном синергетическом и сфокусированном подходе к изучению популяций и кризисных явлений, лишь отчасти изучавшихся ранее в рамках конкретных социальных наук. Тезис о том, что виктимология как одна из наук

о человеке изучает поведение, отклоняющееся от нормы безопасности [114], имеет достаточное число сторонников среди обществоведов.  Недаром даже противники выделения виктимологии в самостоятельную научную дисциплину свидетельствуют, что <можно говорит

ь об относительной (выделено нами. - В.Т.) самостоятельности этого научного направления в рамках криминологии> [115].

По сути дела, данная дисциплина служит осмыслению новых взаимоотношений и динамических связей между жертвами и социально опасными проявлениями среды обитания, интегрируя воедино лучшие достижения традиционных, устоявшихся учений.

<Но есть горькая истина: человеку не дано быть готовым ко всем вероятным угрозам. И даже ставить перед собой такую задачу - вредно для здоровья и бессмысленно. Зато оборону можно организовать умело, продуманно и даже научно> [116]. В этой связи совре

менная виктимология и реализуется в нескольких направлениях.

Общая <фундаментальная> теория виктимологии, описывающая феномен жертвы социально опасного проявления, его зависимости от социума и взаимосвязи с иными социальными институтами и процессами. При этом развитие общей теории виктимологии ведется, в свою

очередь, по двум направлениям.

Первое - исследует историю виктимности и виктимизации, анализирует закономерности их происхождения и развития вслед за сменой основных социальных переменных, учитывая относительную самостоятельность феномена виктимности как формы реализации девиантно

й активности.

Второе - изучает состояние виктимности как социального процесса (анализ взаимодействия виктимности и общества) и как индивидуального проявления отклоняющегося поведения посредством общетеоретического обобщения данных, полученных теориями среднего уро

вня.

Частные виктимологические теории среднего уровня (криминальная виктимология, деликтная виктимология, травматическая виктимология и др.).

Прикладная виктимология - виктимологическая техника (эмпирический анализ, разработка и внедрение специальных техник превентивной работы с жертвами, технологий социальной поддержки, механизмов реституции и компенсации, страховых технологий и пр.).

1.2.2. Принципы общей теории виктимологии

Общетеоретическое виктимологическое исследование, будучи подотраслью социологии, представляет собой процесс выработки системы новых научных знаний о жертвах социально опасных проявлений, определения понятий, аксиом (постулатов, законов), разработки я

зыка теории, формирования методологии и методики научного анализа на основании выявления и обобщения типовых закономерностей взаимодействия жертв и социально опасных проявлений, наблюдаемых и измеряемых теориями среднего уровня.

Основная идея общей теории виктимологии состоит в построении системной модели взаимодействия <негативное социальное явление - жертва>, описывающей и изучающей пути нормализации негативных социальных, психологических и моральных воздействий на человек

а (социальную общность) со стороны природной среды, искусственной жилой и рабочей среды, социальной среды, а также кризисной внутренней среды самого человека (социальной общности) с целью их коррекции и нейтрализации, повышения адаптивных способносте

й человека, социальной группы, организации.

Вариативность и изменчивость социальных отклонений предполагает их системное исследование, в противном случае любые принимаемые нами меры (то ли программирование борьбы с преступностью или обучение индивида мерам безопасного поведения) будут лишь пал

лиативом, способным на недолгое время загнать болезнь внутрь.

Естественно, что содержание того, что в принципе в состоянии виктимизировать  человека (общность), буквально безгранично, поскольку продуцируется разнообразностью ролей, мотивов, функций, принимаемых на себя индивидом во взаимодействии с социальной и

природной средой.

Отсюда эмпирический анализ бытия жертвы социально опасного проявления, описывая разнообразие современного мироустройства, практически воспроизводит частные модели и закономерности существования и взаимодействия природного и социального вместо выделен

ия глубинных, существенных признаков.

К сожалению, в указанных направлениях работа ведется в основном на эмпирическом уровне посредством создания прикладных методик и техник обеспечения социальной и индивидуальной безопасности жертв социально опасных проявлений [117].

Указанное обстоятельство приводит к серьезным теоретическим просчетам, к допуску определенных ошибок в виктимологических исследованиях. Так, например, А.Г. Шаваев в работе, посвященной криминологической безопасности негосударственных объектов экономи

ки, проблемам общей теории безопасности уделил буквально несколько страниц.

В результате попытка создания концептуального подхода к обеспечению криминологической безопасности негосударственных объектов  экономики свелась к описанию и классификации угроз и мер по борьбе с ними вместо создания теоретически ценной системной мод

ели [118].

Нельзя не отметить, что описательный подход в состоянии удовлетворить первичные потребности в организации социального контроля. Вместе с тем любое эмпирическое социальное исследование, не основанное на теоретически отработанных понятиях, методологиче

ски порочно.

Описание (без объяснения) объекта девиаций в статике, перечисление конкретных видов девиаций (угроз) и мер их противодействию  есть не что иное, как подтверждение метко подмеченной Б.С. Братусем старой истины: <Здоровье одно, а болезней много>.

Именно  дополнение содержательного аспекта изучения виктимности его сущностными характеристиками, анализом этиологии и закономерностей возникновения и функционирования механизмов виктимной активности в содержательном, динамическом и сущностном, субъе

ктивном аспектах [119] позволяет построить системную модель виктимного поведения, могущую служить ядром общей теории виктимологии.

Естественно, что на пути развития основной идеи виктимологии существуют объективные затруднения.

Во-первых, социальные конфликты всегда уникальны (<Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему>), поэтому построение реально действующей системной (тем более единой) модели виктимогенного конфликта ослож

нено концептуальными, гносеологическими и лингвистическими трудностями [120].

Так, с концептуальной точки зрения мы в состоянии построить только приблизительный прогноз развития конфликта, поскольку сфера моральных представлений  и имеющая индивидуальную окраску сфера психического в сочетании с непрерывно возрастающими энтропи

йными тенденциями развития технического прогресса [121] составляют пороги неизвестности,  определенным образом влияющие на адаптивные возможности человечества и связанное с ними изменение социальной формы.

С гносеологической точки зрения человеческие конфликты не могут быть предметом тотального экспериментирования: существование этических ограничений, естественно, сводит на нет познавательную ценность любых моделей искусственно создаваемых виктимогенны

х ситуаций.

Наконец, формализация отношений и понятий в рамках общей теории виктимологии должна вестись не путем создания и конструирования новых понятий (хотя отрицание неологизмов в становлении понятийного аппарата любой науки было бы некорректным), а путем пр

именения и отработки уже существующего языка социологических дисциплин.

Во-вторых, описание  любого социального конфликта исследователем будет вестись с позиций либо заданной политическим устройством общества системы идеологических установок, либо с позиций социокультурных предписаний, интериоризированных ученым.

И в том и в другом случае ошибка культурологического смещения неизбежна: субъективно мы будем вынуждены <подгонять> объективную реальность под систему одобряемых нами ценностей и нормативов. Модель же виктимогенного конфликта и схемы его коррекции бу

дут достаточно однобокими и фрагментарными.

<К сожалению, достигнутый результат может совсем не соответствовать тому, чего на самом деле желает жертва, - писал Э. Виано. - Информация об этом достаточно ничтожна. Большинство виктимологических исследований сосредоточены на социологических пробле

мах (с позитивистской точки зрения. - В.Т.) - кто чаще всего может стать жертвой, каковы интенсивность и черты виктимизации, какие услуги должны быть предложены жертвам. В результате, несмотря на суммирование множества данных о жертвах преступлений,

наши представления, убеждения и заключения могут совсем не отражать в реальности, что же это значит - быть жертвой> [122].

В определенном смысле указанные затруднения <снимаются> при построении основанной на концепциях и парадигмах современной теории синергетики гомеостатической (самовоспроизводящейся в <чувственно-сверхчувственном> восприятии), устойчивой модели виктимо

генного конфликта, служащей в приближенном виде аналогом происходящих процессов на микроуровне и предпосылкой познания закономерностей взаимодействия виктимизации и преступности на макроуровне.

<Развитие науки в последнем столетии ознаменовалось, в частности, открытием фундаментальной роли вероятностно-статистических закономерностей во многих явлениях объективной действительности. В ряде исследований раскрывается диалектическая природа стат

истических систем-процессов, заключающих в себе неразрывное с взаимопереходами единство необходимости и случайности, упорядоченности и неупорядоченности, общего и единичного, устойчивости и изменчивости, автономии (независимости, свободы) и зависимос

ти, определенности и неопределенности, жесткой и вероятностной детерминации. При этом подчеркивается, что ни одна из названных полярностей не проявляется в чистом виде. По существу, в отношении вероятностно-статистических систем-процессов можно говор

ить лишь о степени, или мере, упорядоченности, определенности, необходимости (законообразности), детерминированности, устойчивости и т.д. Абсолютная упорядоченность и абсолютный хаос возможны лишь в абстракции>, - писал В.Д. Плахов [123].

Учитывая вышеизложенное, мы попытаемся представить диаду <преступность - криминальная виктимность> (как форму проявления более общей системы <негативный социальный процесс-виктимность>) в виде открытой гомеостатической системы, обменивающейся друг с

другом и со средой веществом, информацией и энергией. Такая модель, основанная на идеях отечественных конфликтологов,  отражает сущность многостороннего, разноуровневого взаимодействия виктимности и негативных социальных явлений (преступности) на раз

личных уровнях бытия. В наиболее упрощенном, схематичном виде указанная модель отражена на рисунке 1 [124].

 

 

 

 

 

Девиантность

 

 

НАДСИСТЕМЫ

 

преступность   виктимность

 

 

 

Индивидуальная      Социальная Информационно-

  система     система    техническая система

 

       подсистемы

 

 

СоматическаяЭкономическаяПолезность

(физиологическая)

 

ПсихическаяИдеологическаяРесурсы

(духовная)

 

ЭндокриннаяПолитическая     Эргономичность

(эмоциональная)

 

     

 

Энергетический    Информационный

      уровень  уровень

    Индивидуализм/   Право/aнтиправо

взаимопомощь

 

 

 

Рис. 1. Схема гомеостаза преступности и виктимности

 

 

 

   

Как видим, устойчивые взаимодействия между преступностью и виктимностью могут существовать на различных уровнях социального бытия. При этом, постоянно оказывая влияние друг на друга, определяя формы своих будущих проявлений и взаимодействий, виктимно

сть и преступность находятся в беспрерывном конфликте.

Отсюда, анализируя конфликтные тенденции на:

- социальном, вещественном (агрессия, подавление/ безопасность, самосохранение),

- психологическом, энергетическом (индивидуализм/ взаимопомощь),

- соционормативном, информативно-регулятивном (антиправо/право) уровнях,

можно обнаружить, что данная система достаточно самоорганизована.

Зависимости виктимности от преступности, определяемые сложным каузальным взаимодействием социальных систем и процессов, - лишь одно звено в сфере гомеостаза надсистем преступности и виктимности в системе социальных отклонений, связанных совокупностью

объективных социальных условий. В наиболее общем виде указанная схема представлена на рисунке 2.

 

 

 

Преступность

 

 

Виктимность

 

 

Социальные процессы,

опосредованные объективным

взаимовлиянием индивидуальных,

социальных и информационных

систем в современном обществе

 

 

Рис. 2. Зависимость виктимности от преступности

 

 

Объективные условия, в которых существует преступность, опосредуют развитие виктимности, в свою очередь симбиотично связанной с преступностью как в пределах социального целого, так и на индивидуальном уровне.

<Общество как система структурировано, и в этом смысле у преступников как определенной категории людей (подсистемы), являющейся наряду с другими категориями составной частью целого (системы более высокого уровня), есть свое место, своя численность, с

вои циклы развития, которые определены системными моментами, в частности, и системами еще более высокого уровня (отдельная страна, весь мир в целом)> [125].

Нет нужды говорить, что природа взаимодействия преступности и виктимности  освещена пока, скорее, на уровне научных гипотез, чем устоявшихся теорий. Тем не менее, даже с учетом определенной произвольности и субъективности описания гомеостаза системы

<преступность-виктимность>, наличие генетических связей между указанными процессами на вещественном, энергетическом и информационном уровнях является достаточно очевидным.

Указанное обстоятельство отчетливо проявляется при графическом отображении данной системы применительно к принятым в конфликтологии моделям и схемам социальных конфликтов.

Философы и системотехники отмечают, что упорядоченные, устойчивые системы во многом зависят от вызванных внешними факторами отклонений составляющих компонентов.

Флуктуации (то есть определенные отклонения величин, характеризующие системы, от их среднего значения) в равновесных системах ослабляются и подавляются, а в неравновесных, наоборот, усиливаются и тем самым <расшатывают> прежний порядок и основанную н

а нем структуру с естественной непредсказуемостью дальнейшего развития.

Новый порядок или динамический режим с соответствующей устойчивой структурой, которые приходят на смену старой неустойчивости, характеризуются уже вполне детерминистическим поведением. Следовательно, процесс самоорганизации происходит в результате вз

аимодействия случайности и необходимости и всегда связан с переходом от неустойчивости к устойчивости [126].

Так, в <годы застоя>, нечасто ныне вспоминаемые всуе, устойчивая работа компонентов системы <общество-преступность> зависела во многом от виктимного поведения знакомых преступникам потерпевших (ситуационно-бытовой, эмоциональный характер общеуголовно

й преступности, загнанной в угол в жестких условиях тоталитаризма, а позднее устойчивого социального контроля, подчеркивался большинством ученых).

Однако еще в 1984 году Г.М. Миньковский указывал: <Назрела необходимость рассматривать самовоспроизводство преступности в более широком контексте, чем это делается сейчас. Криминогенную среду уже недостаточно сводить к микрогруппам, она представляет

собой совокупность элементов, которые в принципе деклассированны> [127].

Вызванные социальными переменами дезадаптивные флуктуации (маргинализация значительной части социально активного населения, аномия, распад социальных связей и структур) повлекли трансформацию наиболее активной части виктимного утилитарного поведения

в рациональное преступное, и, соответственно, - изменение профилактических характеристик всей системы: от наступательных, активных, к пассивным, конформистским.

Политизация преступности и криминализация политики - вот две далеко не последние переменные в общей массе факторов,  которые определяют стабильность существующих криминогенных систем в постсоветском геополитическом пространстве. Стабильность, которая

к тому же зачастую зависит от  социальной характеристики и правового положения потенциальных и реальных потерпевших в обществе.

В этой связи акцент в вопросе: <Почему мы допускаем криминальный беспредел?> - явно должен быть смещен с дополнения (<криминальный беспредел>) на подлежащее (<мы>). Подобный подход открывает определенные перспективы в организации профилактики самых р

азличных преступлений.

Например, для повышения эффективности социального контроля над организованной преступностью с позиций виктимологии необходимо не столько появление очередных <рыкающих> указов и постановлений, усиливающих ответственность участников и организаторов пре

ступных группировок, сколько продуманная политика в области формирования активной гражданской позиции потенциальных потерпевших.

Стала, пожалуй, тривиальной точка зрения, согласно которой количество обращений тех же коммерсантов к <ворам в законе> и их финансирование можно было бы снизить посредством введения изменений в порядок и размеры взыскиваемой пошлины по гражданским де

лам и организации новой системы исполнения решений арбитражных судов. Однако реальные шаги в этой области долгие годы принимались весьма вяло.

Так или иначе, без осуществления подобной флуктуационной смены в политике социального контроля, думается, говорить об ограничении криминальной активности сегодня было бы несколько наивно.

Указанное положение как раз и вытекает из основной идеи современной виктимологии, заключающейся в том, что  диада <преступность - криминальная виктимность>, как правило, реализуется  в гомеостатическом взаимодействии проявлений преступного и виктимно

го социально-отклоняющегося поведения, формирующем относительно устойчивую криминогенную систему.

Указанный процесс протекает на уровне как социального целого, так и отдельных групп и отдельных личностей. Кстати, применение концепции гомеостаза отчетливо прослеживается и в современных криминологических исследованиях причин индивидуального поведен

ия.

Так, Ю.М. Антонян отмечает, что необходимым условием познания подлинных причин убийств <является подход к исследованию их мотивов как выражающих целостную и глубинную сущность человека, который и в преступлении решает свои актуальнейшие проблемы, при

этом целостность включает в себя биологическую и духовную жизни, тело и психику, физиологию и психологию. Мотивы убийств неразрывно связаны с основами бытия данного индивида, они всегда выражают мучительные поиски себя, его самоприятие, определение

места в жизни и обретение смысла ее. Он стремится в максимальной степени достичь целостности, которую можно понимать не только как единственную в своем роде тесно сплетенную комбинацию структур и функций организма и личности, но и как соответствие че

ловека тому, каким он представляется себе сам, и как соответствие себя своему поведению> [128] (выделено нами. - В.Т.).

Очень часто жертву <связывают с преступником прочные невидимые нити, причем, как ни странно, и тогда, когда они едва знакомы. Неразрывность пары <убийца-убитый> тоже имеет свои причины, совершенно неочевидные. По большей части, жертвы ни в чем не вин

оваты, если вообще позволительно говорить о какой-либо вине убитого человека. Тем более любопытны и даже загадочны случаи, когда потерпевший как завороженный стремится к собственной гибели, хотя и не отдает себе в этом отчета>, - писал Ю.М. Антонян в

своей работе <Психология убийства> [129].

Указанные замечания известного криминолога, кропотливого и тонкого исследователя причин человеческой агрессии лишний раз подчеркивают важность исследования проблемы гомеостаза отклоняющегося поведения в его преступных и виктимных проявлениях[130].

1.2.3. Методологические проблемы общей теории виктимологии

Основными вопросами, подлежащими отработке в связи с необходимостью создания и теоретического обоснования подобной системной гомеостатической модели, являются:

а) определение предмета общей теории виктимологии, разработка ее категорий и принципов;

б) разработка теоретических методов и прикладных методик виктимологических исследований;

в) разработка имеющих общетеоретическое значение системных аспектов виктимологических исследований; выявление основных закономерностей виктимизации и виктимности.

При этом общая теория виктимологии изучает и анализирует проблемы характеристики предмета, методов и основных направлений виктимологических исследований [131], общие закономерности проявления виктимности в современном мире, феноменологические и этиол

огические характеристики виктимности, включая роль и значение социальных процессов виктимизации, анализ системных взаимосвязей между различными видами виктимности на различных уровнях социального обобщения, общие характеристики жертвы социально-негат

ивного проявления, типологию жертв, механизм индивидуального виктимного поведения, теоретические проблемы виктимологической профилактики социально-негативных проявлений, а также создание и реализацию концепций виктимологического планирования и прогно

зирования.

Анализ развития учения о жертве социально-опасного проявления показал, что общая теория виктимологии рассматривает:  

- жертву (как лицо, которому индивидуально или коллективно был причинен материальный, моральный или иной вред общественно опасным деянием);  

- виктимность (как потенциальную или актуальную способность лица индивидуально или коллективно становиться жертвой социально-опасного проявления) и ее формы выражения;

- виктимизацию (как процесс превращения лица или социальной общности в жертву социально-опасного проявления);

- связи между жертвой и вредоносным актом (системно-структурные взаимодействия на энергетическом, информационном и вещественном уровнях) как свои основные, конститутивные понятия.

Вместе с тем практика свидетельствует, что имеющиеся операциональные или теоретические определения вышеуказанных понятий страдают стандартными недостатками, вызванными,  как правило, динамичностью развития и молодостью виктимологии.

Так, традиционное определение криминальной виктимности как способности стать жертвой преступления или иного социально опасного проявления, неспособности избежать опасности там, где она объективно предотвратима как по логике своего построения, так и п

о основаниям, является категорией достаточно расплывчатой. Подобное положение может быть вполне объяснено  множественностью жертв и различием механизмов детерминации виктимного поведения.

<Можно предположить, что некоторые свойства личности, делающие ее виктимной, представляют собой: одни - неосознаваемые психические процессы; другие - психические аномалии; третьи - сознательное поставление себя в опасное состояние (неосмотрительность

, распущенность, провокационность поступков и др.). Думается, что названные явления носят вторичный характер, а первичные требуют своего исследования>, - справедливо отмечал В.В. Голина [132].

Подробное исследование содержания понятия виктимности, жертвы, виктимизации и иных элементов понятийного аппарата общей теории виктимологии будет проанализировано нами далее в процессе рассмотрения теоретических проблем криминальной виктимологии как

учения о жертве преступления. Это логически оправдано как задачами нашего исследования, так и структурой самой работы, предполагающей уделение особого внимания проблемам криминальной виктимологии.

Как общесистемный  процесс, общетеоретическое виктимологическое исследование включает в себя отработку следующих  принципиальных проблем:

- понимание взаимоотношений <вредоносное явление - жертва>, <правонарушитель - жертва>  как нормального, гомеостатического конфликта между различными способами сосуществования, гармоничными и дисгармоничными взаимоотношениями социальных систем, явлен

ий, субъектов и процессов в рамках объективных закономерностей мироустройства [133];

- осуществление системно-структурного, синергетического анализа таких конфликтов, приводящего к характеристике виктимности как признака, имманентно присущего процессу социализации определенной части населения;

- осознание места и роли глубинных социальных процессов на коллективную и индивидуальную виктимизацию (корпоративные нарушения прав потребителей; злоупотребления властью со стороны государства: геноцид, апартеид, незаконные перемещения социальных гру

пп под давлением государства или иных социальных структур, различные формы патриархализма и колониализма, использование достижений психиатрии для подавления инакомыслия, поддержка и распространение репрессивных методов управления государством и репре

ссивной, дискриминационной системы уголовной юстиции; расизм; сексизм; манипуляции общественным мнением с целью оправдания агрессивной внутренней и внешней политики и пр. [134];

- теоретический анализ значения ценностно-нормативной структуры общества и отдельных социальных групп в процессах коллективной, групповой, межгрупповой и индивидуальной виктимизации (агрессивные субкультуры, сексуальная эксплуатация, конфликты социал

ьных норм, тотальная зависимость социальной активности от совокупности позиций, заданных обществом, и др.);

- исследование места и роли виктимологии в процессе гуманизации системы социального контроля, формирования политики помощи жертвам, сориентированной на реальные потребности существующих, а не гипотетических жертв;

- осознание значения международно-правовых институтов и механизмов для ограничения и предупреждения виктимизации, организации рациональной виктимологической политики на национальном и международном уровнях [135].

При этом изучению подлежат также общественное сознание в сфере отношений по обеспечению социальной и индивидуальной безопасности, обобщенные характеристики виктимного поведения различных социальных групп в различных экономических и культурных условия

х, причины и последствия виктимного поведения как социального процесса и т.д.

Исследование виктимности как индивидуальной  девиации в рамках общей теории виктимологии предполагает познание общих закономерностей и условий формирования, структуры и механизма виктимной активности, взаимоотношений негативных социальных явлений и ж

ертв, анализ функций виктимности, организацию системы индивидуальной виктимологической профилактики и пр.

Нельзя не отметить значительную активность современных виктимологов в изучении влияния различных по степени интенсивности социальных и природных процессов на коллективную и индивидуальную виктимизацию.

Нет нужды говорить о значимости создания системы глобальной общемировой безопасности для ограничения различных аспектов виктимизации.

Мир вздохнул с облегчением, когда политика холодной войны и конфронтации сменилась политикой кооперации и сотрудничества [136]. Вместе с тем движение мировых систем к ядерному разоружению является отнюдь не настолько простым, как хотелось бы. По подс

четам Министерства энергетики США, в течение ближайших 10 лет американское правительство будет вынуждено затратить более 230 миллиардов долларов на ликвидацию части из созданных США 70000 ядерных боеголовок [137].

Сама жизнь ставит вопросы: откуда брать деньги на подобные действия России и остальным ядерным наследникам бывшего СССР кроме как из западных кредитов и за счет сокращения социальных программ и связанной с этим виктимизации населения; куда девать выс

ококвалифицированный персонал ядерных заводов и лабораторий стран СНГ? Ответы не известны никому.

Немудрено, что попытки завладеть наработанным в СССР оружейным плутонием и опасения ядерного шантажа со стороны стран, обладающих мощными средствами доставки [138], не прекращаются до сих пор.

Так, в 1994 году объединенные спецгруппы Министерства энергетики и Минобороны США совместно с казахским правительством осуществили секретную операцию <Проект Сапфир> по транспортировке в Америку около 600 килограммов высокообогащенного урана, оставле

нного практически без присмотра на подлежащей консервации перерабатывающей фабрике в Северном Казахстане.

В соответствии с заявлениями представителей американского правительства вынужденность этой операции диктовалась чрезмерным интересом иранских спецслужб к данному объекту [139].    

Организации, специализирующиеся на защите прав человека (например, Международная Амнистия), обращают особое внимание на роль  злоупотреблений властью со стороны государства на коллективную и индивидуальную виктимизацию.

События в Белоруссии, Балканских странах, в Китае, в некоторых странах ближнего зарубежья свидетельствуют о том, как и каким образом силы правопорядка и народная армия могут быть использованы против своего народа в корпоративных интересах правящей ве

рхушки. По данным правозащитных организаций, примерно в 98 странах в административной практике до сих пор применяются пытки; в странах, придерживающихся фундаменталистских религий, пытки и жестокие наказания (избиение камнями, членовредительство и пр

.) являются обыденным, нормативным явлением [140].

Незаконное использование детского труда, работорговля, вовлечение в занятие проституцией все еще широко распространены в странах третьего мира. Примерно миллион детей заставляют ежегодно заниматься проституцией в Азии.

Незаконное экспериментирование над людьми, терроризм, захват заложников, геноцид, апартеид, работорговля, пытки, насилие во всех его формах и проявлениях - вот далеко не полный перечень незаконных деяний, которые правительства, административные и вое

нные органы, международные корпорации, медики, родители применяли и применяют в отношении других людей - бедных, женщин, детей, членов этнических, культурных и религиозных меньшинств, диссидентов, бездомных, безработных, стариков [141].

Известно, что сексизм как своеобразное отношение к женщине как к объекту сексуальных нападений и насилия имеет широкое распространение в современных средствах массовой информации, рекламных кампаниях, в общественном сознании. Указанное обстоятельство

существенным образом влияет на виктимизацию женщин во всем мире. Согласно данным <Отчета ООН о развитии человечества>, над женщинами от зачатия до могилы совершаются различного рода насилия. Так, в некоторых странах многие матери делают аборт в случ

ае установления, что будущий ребенок - девочка. В Барбадосе, Канаде, Нидерландах, Новой Зеландии, Норвегии и Соединенных Штатах Америки каждая третья женщина была жертвой сексуального насилия в детстве или будучи подростком.

Исследования свидетельствуют, что основная причина нанесения телесных повреждений женщинам в репродуктивном возрасте в США - нападение спутника (партнера). Женщина в США избивается каждые 18 минут. В 1987 году 62 % женщин, убитых в Канаде, были убиты

своими мужьями. В Перу 70 % всех регистрируемых преступлений - избиения мужьями своих жен. В большинстве развитых стран от 25 до 50 % женщин подвергались физическому нападению со стороны партнера. В Канаде, Новой Зеландии, в США и Объединенном Корол

евстве каждая шестая женщина была изнасилована [142].

Жестокость мужчин в супружестве является главной причиной самоубийств среди женщин в Африке, Южной Америке и США. В Индии практически каждый день наблюдаются случаи самосожжения невест, чьи семьи не смогли оплатить приданое. В Бомбее каждая пятая сме

рть женщины в возрасте от пятнадцати до сорока четырех лет квалифицируется как <случайное возгорание> [143].

В некоторых странах Африки и Ближнего Востока молодые женщины страдают и еще от одной из форм социального насилия - генитальных увечий. Подобная операция, осуществляемая зачастую в дикой антисанитарии, связана с отчленением всех или части выступающих

наружу женских гениталий, включая клитор.

Детерминируемая извечными стремлениями мужчин к контролю над женской сексуальностью, эта операция находит сторонников среди фундаменталистов, утверждающих, что ссылки на нее предписаны Кораном, или описывающих ее как важную африканскую традицию.

<По данным Всемирной Организации Здравоохранения, более чем 80 миллионов женщин в Африке перенесли подобные сексуальные увечья. Во всех этих случаях женщины выступали объектами насилия и принуждения исключительно из-за их пола. Это не было случайным

насилием. Фактор риска достаточно легко идентифицировать - просто быть женщиной> [144].  

Немудрено, что диктуемый потребностями практики, подталкиваемый феминистскими движениями и движениями в защиту гражданских прав комплексный анализ проблем виктимизации женщин привел к развитию отдельного научного направления -  семейной криминологии

[145].

<Знаете ли вы, что получают некоторые женщины на свои дни рождения? Подбитый глаз, пинок по ребрам или несколько выбитых зубов. Это столь пугающе не потому, что это случается на их дни рождения. Это может быть каждый месяц, каждую неделю или даже каж

дый день. Это столь ужасно потому, что изредка он причиняет боль детям. Или может быть она беременна и он ударит ее в живот в то же место, где несколько минут назад она чувствовала движение ребенка. Это столь ужасно, поскольку женщина не знает, что ж

е ей делать. Она столь беспомощна. Он же контролирует все. Она надеется, что он придет в себя и остановится. Он не останавливается никогда. Она надеется, что он не причинит вреда ее детям. Он угрожает сделать это. Она надеется, что он не захочет убит

ь ее. Он обещает, что это сделает> [146].

Приведенное описание страха и беспомощности, с которыми сталкиваются избиваемые женщины, представлено в учебном пособии для кризисных консультантов, подготовленном Программой предупреждения семейного насилия в графстве Браун, штат Висконсин, США. Оно

включено в учебник с целью вовлечь и психологически подготовить добровольцев и инструкторов к полным боли и страданий жизнеописаниям женщин, с которыми им придется сталкиваться на практике.

Создание и применение специальных виктимологически значимых программ по защите избиваемых женщин (убежища и приюты для избиваемых женщин, центры помощи изнасилованным), а также законодательства, направленного на  профилактику насилия в семье [147], я

вляется повседневной практикой во многих развитых странах мира.

Определенное внимание в исследовании общетеоретических проблем виктимизации уделяется влиянию корпоративных преступлений фармакологической индустрии на виктимизацию. Выпуск на рынок лекарств с неизученными либо заранее известными побочными эффектами

влечет за собой болезни, телесные повреждения и смерти многих пациентов в развивающихся странах, где правительства не в состоянии обеспечить надежный контроль за качеством поступающих на рынок фармакопрепаратов [148]. Фармакологическое насилие начин

ается до рождения с применением роженицами таких лекарств, как талидомид и бендектин, продолжается в раннем детстве с использованием хлоромицетина и ломотила и в более зрелые годы - с употреблением таких психоактивных лекарств, как, например, риталин

, ведущих в совокупности к поведенческим нарушениям, инвалидности, дисфункциям головного мозга и пр. Естественно, что только эффективная система ограничения фармакологической виктимизации в состоянии обеспечить безопасность граждан [149].

Нет нужды останавливаться подробно на анализе методологических и методических средств виктимологических исследований. Существующая общность основных методических и операциональных способов научного поиска как в рамках специальной социологической теор

ии, так и в любом конкретно-социологическом исследовании вполне естественна и получила достаточное освещение в современной литературе.

Прекрасно известны и основные источники и средства сбора виктимологической информации:

- материалы уголовной статистики;

- материалы социологических опросов граждан, социальных групп, социальных институтов и служб, работников системы уголовной юстиции;

- материалы формально-правового анализа;

- опросы жертв преступлений и самоотчеты;

- анализ средств массовой информации;

- опросы свидетелей;

- анализ медицинской документации.  

Основываясь на диалектическом принципе познания, современная виктимология в процессе сбора и обработки информации использует достаточно стандартные для конкретно-социологических и психологических исследований методы системы сбора данных (сплошное обс

ледование, выборочное обследование, монографическое обследование), методы регистрации единичных событий (наблюдение, изучение документов и материалов, анкетирование и иные виды опроса, психоанализ, тестирование), методы обработки и анализа данных (оп

исание и классификация, типологизация, экспериментальный анализ, статистический анализ, генетический анализ, социальное моделирование) [150].

Экспертный анализ виктимологической информации, полученной  из 52 стран в 90-е годы, свидетельствует, что материалы уголовной статистики отражают только 30-40 % общеуголовных и около 10 % совершаемых сексуальных преступлений в стране. Причем, чем мен

ее развитым является государство, тем выше латентность преступности в нем [151].

В этой связи виктимологические опросы являются одним из наиболее совершенных инструментов получения репрезентативных и валидных сведений о жертвах преступлений и преступности в целом. Естественно, их проведение предполагает создание дорогостоящей нац

иональной сети изучения общественного мнения. Данные опросов, как правило, не отражают в полной мере сведений о преступлениях против детей, престарелых, злоупотреблений властью, случаев политического и массового социального насилия [152]. Тем не мене

е именно виктимологический опрос, - пожалуй, единственный инструмент, позволяющий достаточно полно охарактеризовать <виктимологическую и криминальную физиономию> общества. Недаром в мировой криминологической практике основательно закрепилась тенденци

я сущностного анализа преступности и ее цены через показатели и характеристики виктимизации [153].

Особый интерес представляет использование виктимологией экспериментальных методов и методик в групповой терапии и имитационном моделировании. Так, по мнению большинства преподавателей, готовящих специалистов в области виктимологической профилактики,

наилучшее понимание будущим диспетчером проблемы жертвы и оптимальное предупреждение вторичной виктимизации могут быть достигнуты только тогда, когда сам диспетчер побывает <в шкуре жертвы>.

В силу этого на Западе с легкой руки Джоанны Шерпланд (одного из наиболее видных английских виктимологов, впервые заставившей своих студенток пройти все унизительные тесты и обследования, которым подвергаются жертвы изнасилований, обращающиеся в поли

цию) обучение основам виктимологической профилактики начинается с <пропуска> студентов через горнило системы доступа жертв к уголовному правосудию.  

Думается, что подобного рода практикумы и деловые игры стоило бы ввести и для отечественных студентов-юристов. Цель их - обучение будущих юристов противостоянию культивируемым в некоторых субкультурах работниками системы уголовной юстиции <обычаям> в

идеть в заявителе не  живого, пострадавшего человека,  а обезличенное <терпило>, с которым можно вести себя как заблагорассудится.

Бывший оперативный работник Андрей Кивинов подробно описывает культивировавшиеся ранее в субкультуре ряда оперативных работников методы заговаривания зубов пришедшим в милицию заявителям. <Этап первый - посочувствуй, но при этом тактично намекни, что

он сам виноват. В девяти случаях из десяти в происшествии виноват сам потерпевший. Либо напьется - и его опустят, либо машину бросит без присмотра, либо дверь нормальную в квартиру не поставит, ну и так далее. Этап второй - пожалуйся на загруженност

ь и нищету милиции, мол, не до вас, но все это тоже тактично. У нас убийства каждый день, а вы со своей кражонкой. Если после этого человек не уходит, наступает третий этап. Запиши на листочек, что он там хочет, и объясни, что поможешь, но пока без з

аявления, потому что наличие уголовного дела сейчас нежелательно, вот когда найдем преступника, тогда и возбудим. А то нам придется писаниной заниматься вместо поисков. После этого ты можешь показать какие-нибудь фотографии из альбома, назвать фамили

и судимых из этого района, так, для вида. Этап четвертый - отвлеки человека от его проблемы, расскажи смешную историю или анекдот, а лучше аналогичный его преступлению случай, но который произошел с кем-нибудь другим. И напоследок, чтобы он никуда не

пошел жаловаться, объясни, что территория отделения делится на участки и что, кроме опера, обслуживающего его участок, абсолютно никто в раскрытии этого преступления не заинтересован - ни в Главке, ни в Министерстве внутренних дел. При этом ты ничут

ь не покривишь душой, ибо, собственно, так оно и есть. Но все это, конечно, относится к тому случаю, если заявитель принес <глухарь>, то есть явно нераскрываемое преступление. Короче, твоя задача тактично объяснить, что он погорячился, придя в милици

ю. Это на первых порах трудновато будет, но когда ты этому научишься, можешь смело считать, что стал опером> [154].

Опросы оперативных работников свидетельствуют, что подобное отношение  профессионалов к населению и до сих пор сохраняется в некоторых регионах. Недаром,  согласно результатам исследования российского социологического центра <Статус>, на вопрос: <Ког

о вы больше боитесь - преступников или милиции?> 37 процентов москвичей ответили, что одинаково боятся и тех и других. 43 процента москвичей, соответственно, ни при каких обстоятельствах не откроют дверь работнику милиции [155].

Проведенные сотрудниками института прокуратуры РФ в середине 90-х годов виктимологические исследования свидетельствуют, что из общего числа опрошенных в четырех крупных городах России <обращались в правоохранительные органы с заявлениями о совершенны

х в отношении них преступлений 247 человек, из них только 25 человек ответили, что преступник был осужден, и 30 - что преступник был установлен и освобожден от уголовной ответственности по просьбе самого потерпевшего. Другие три четверти заявителей о

тветили, что заявлению вообще не был дан ход, либо их не уведомили о принимавшихся мерах, либо преступник не был найден, либо он не был привлечен к уголовной ответственности и т.п. Причем нереагирование на заявление обжаловали лишь 16 %, а сами, вмес

то такого обжалования, приняли меры в отношении преступника и возмещения вреда - более 20 %> [156].

Показательно, что по тем же данным, ввиду боязни мести и неверия потерпевших в справедливость государства, от 50 до 80 % совершенных преступлений остаются незарегистрированными [157].

Использование социально-психологических и психологических методик исследования жертв социально-опасных проявлений предполагает также оперирование достаточно стандартным инструментарием и способами изучения взаимодействия социальной среды и личности ж

ертвы, методиками психологии общения, разработанными и освоенными комплексом наук о человеке: социометрическим опросом, изучением документов, психоанализом личности.

Здесь, пожалуй, следует отметить, что специфика виктимологического исследования заключена в особой ранимости и беззащитности предмета исследования: жертв социально-опасных проявлений и в силу этого, не отличаясь от применяемых методов по форме, предп

олагает упор на особую этическую, профессиональную подготовку операторов и интервьюеров.

Любое напоминание жертве о случившемся с ней травмирует ее, причиняет боль и страдания. Вот почему  системная разработка методологического и методического инструментария виктимологических исследований предполагает особое внимание к проблеме формирова

ния основ профессиональной этики виктимологов и лиц, сталкивающихся с жертвами социально-опасных проявлений.

 

1.3. Частные виктимологические теории

1.3.1. Общая характеристика частных виктимологических теорий

Частные виктимологические теории среднего уровня (криминальная виктимология, деликтная виктимология, травматическая виктимология и др.) подвергают специальному анализу виктимность и особенности поведения отдельных видов жертв социально опасных проявл

ений.

Эти теории исходят из опыта, накопленного при изучении социально опасных проявлений в иных социологических и смежных дисциплинах (социальная экология, криминология, деликтология, травматология, медицина катастроф и др.).

Структурно виктимологические теории среднего уровня состоят из следующих разделов:

а) общая часть (анализ основных понятий, принципов и законов виктимизации и виктимности с помощью исследования феноменологических, этиологических, личностных, эвристических характеристик и закономерностей проявления виктимизации и виктимности в их вз

аимодействии с социумом);

б) особенная часть (соционормативные и оперативно-тактические основы организации обращения с жертвами социально-опасных проявлений; виктимологическая профилактика конкретных видов социально опасных проявлений).

1.3.2. Криминальная виктимология как частная виктимологическая теория

Нет нужды говорить о том, что относительная самостоятельность поведения жертв преступлений, их теснейшая взаимосвязь с преступностью  как предмет изучения криминальной виктимологии, наряду с многочисленными отличиями поведения жертв преступлений от и

ных форм виктимной активности, обусловливает необходимость  и возможность существования криминальной виктимологии как частной научной теории.  

Определению ее основных понятий, характеристике науковедческих основ и проблем будут посвящены последующие разделы данной работы. Изучение виктимизации и виктимности, анализ криминогенных аспектов взаимодействия преступников и потерпевших на различны

х уровнях социального обобщения - вот далеко не полный перечень проблем, подлежащих раскрытию в дальнейших частях  нашей работы.

Так, одной из основных проблем современной криминальной виктимологии является прекращение объективно существующих попыток дистанцироваться от преступника при изучении его взаимоотношений с жертвой. Мы уже отмечали, что когда экономическое отчуждение

вызывает тотальную виктимизацию граждан, в определенной социальной среде (чаще всего маргинализованной) соотношение <преступник - жертва> зависит более от случая, чем от антиобщественной либо просоциальной направленности личности.

Очевидно, что в специфических условиях построения украинской государственности необходимо комплексное рассмотрение профилактических аспектов  криминальной виктимологии, предполагающее, с одной стороны,  реформу уголовно-исполнительной системы в напра

влении усиления ее ресоциализирующих аспектов и, с другой стороны, - создание дебюрократизированной системы государственной поддержки потерпевших от преступления. Следует подчеркнуть, что эта система предполагает изменение положения потерпевших в рам

ках уголовного процесса [158], расширение законодательных гарантий соблюдения и реализации прав и свобод граждан [159], оптимизацию уголовно-правовых гарантий просоциального поведения личности, внедрение двухзвенной модели социальной помощи жертвам п

реступных посягательств.

Последняя, как представляется, должна включать несколько звеньев.

Первое - скоординированную сеть государственно-общественных структур непосредственной помощи потерпевшим:

- кризисные центры для потерпевших от изнасилований и насильственных преступлений;

- центры социальной адаптации для молодежи;

- семейные детские дома;

- телефоны доверия;

- иные социально-психологические и правовые службы;

- Государственный фонд помощи потерпевшим от преступления, с ориентацией последнего на первом этапе не на декларируемую и ныне утопическую <помощь всем потерпевшим>, а на оказание материальной поддержки жертвам насильственных преступлений или их родс

твенникам.

Второе звено включает, соответственно, общегосударственную систему социального и медицинского страхования и иные формы социального обеспечения.

С виктимологической точки зрения, подобная система должна характеризоваться полнотой и завершенностью схем компенсации жертвам преступлений, а не формальным  и, к сожалению, типичным <забюрокраченным> распределением обязанностей между субъектами викт

имологической профилактики. В противном случае вполне вероятен результат, когда жертва понесет очередные лишения, правда, теперь уже от руки тех, кто был обязан ей помочь.

Последнее предложение подтверждает необходимость отработки а рамках теории криминальной виктимологии таких проблем, как основы организации обращения с жертвами преступлений.

Толковый словарь Вебстера следующим образом объясняет понятие <обращение, лечение> (treatment): <a) действие или деятельность или сущность обращения с кем-то или чем-то (использование);  б) техника или операции, обычно применяемые в специфических сит

уациях; в) сущность технологии, используемой в обучении; г) экспериментальное условие>.

Отметим, что в отечественной криминологической и виктимологической литературе выделение специального раздела обращения с жертвами или правонарушителями в архитектонике научного направления  практически не встречается. Указанное обстоятельство может б

ыть объяснимо как следствием долгие годы существовавшей и культивируемой отчужденности государства от граждан и связанными с этим идеологическими установками, так и ограниченностью информационного обмена в отечественной криминологии и, естественно, в

иктимологии. Между тем выделение подобного направления является вполне естественным для социологических дисциплин во всех странах мира.  

1.3.3. Виктимология деликтов

Стандартные исследования в области виктимологии деликтов в настоящее время сосредоточены как в сфере, регулируемой классической административной деликтологией [160], связывая свое развитие с разработкой превентивных техник ограничения виктимного пове

дения граждан в области управления обществом, так и в описании новых моделей защиты личной безопасности [161].

Например, в США в настоящее время большое внимание уделяется новым направлениям, которые призваны обеспечить информационную безопасность личности. Кредитные карточки, банкоматы, домашние компьютеры, мобильные телефоны, камеры слежения, электронная по

чта - вот далеко не полный перечень источников получения конфиденциальной информации о личности, которые могут быть использованы против нее совсем в небезобидных целях.

Так, в 1996 году в Бостоне ранее судимый сексуальный перверт-насильник, работая уборщиком, без проблем проник в файлы госпиталя, содержащие информацию о детях, и был схвачен только тогда, когда отец девятилетней девочки с помощью компьютерного опреде

лителя выявил источник. В Мериленде банкир комиссии по здравоохранению, отыскав список больных раком, выискивал среди них клиентов собственного банка с целью снижения риска по закладным.

Указанные обстоятельства породили необходимость разработки специальных техник и приемов обеспечения личной информационной безопасности, многие из которых регулярно публикуются в прессе [162].  

Не останавливаясь на остальных общих характеристиках криминальной виктимологии,  общей виктимологии деликтов, отметим, что в США в настоящее время активно развивается и такой специальный раздел, как виктимология природных и экогенных катастроф и связ

анная с ней травматическая виктимология, изучающая характеристики виктимности потерпевших и особенности ограничения негативных эффектов подобной виктимизации.

1.3.4. Виктимология катастроф

Американскими учеными создаются модели мониторинга качества жизни жертв катастроф. Эти модели позволяют определить наиболее эффективные прототипы направления сил и средств при организации помощи жертвам катастроф, процедуры сбора данных, их анализа и

реализации полученных выводов с учетом влияния катастрофических и экологических стрессоров [163].

Предлагаемые модели разрабатываются как четырехступенчатый процесс, характеризующий логическую последовательность исследовательской активности: характеристики объектов сбора данных, определение методов системы сбора данных, организация сбора данных,

анализ полученного материала и представление выводов. При этом в сфере источников информации выделяется ряд параметров:

а) характеристики сообщества:

- городские/сельские (концентрация жителей, концентрация транспорта на 1 кв. милю);

- образовательные критерии (уровень образования населения);

- характеристики населения (социально-демографические параметры, миграционные характеристики);

- возможности государственных служб (готовность и способность властей нейтрализовать последствия катастрофы, степень развитости специальных служб);

- среднедушевой уровень дохода;

б) стрессоры катастроф:

- интенсивность (уровень разрушений);

- распространенность (степень охвата сообщества катастрофическим явлением; процент населения, подвергнутого воздействию катастрофических факторов; общий уровень имущественного ущерба; процент разрушенных социальных служб и организаций, а также иных п

одвергнутых воздействию организаций и учреждений);

- социальные нарушения (воздействие на нормальный уровень жизни и социальные связи, выражающееся в географической централизованности катастрофы, количестве смертей и телесных повреждений применительно к размерам сообщества, нарушение работы коммуналь

ных служб);

- длительность воздействия;

- актуальная или потенциальная повторяемость катастроф;

в) качество жизни:

- экономические параметры (доходы населения, нужда в социальной помощи, занятость);

- социальные аспекты (психический стресс; воздействие на структуру и стабильность семьи; здоровье граждан).

Предлагаемая система мониторинга на этапе сбора данных включает в себя сбор данных административной статистики и исследование распространенности причиненных повреждений с помощью методик экспертного опроса.

Сбор и обработка информации осуществляются в Паскаль-ориентированной компьютерной базе данных [164], которая позволяет сразу же после сбора информации автоматически готовить:

- формализованные и квантифицированные отчеты по запросам коммунальных служб;

- ежегодные отчеты администрации (губернатору); заключения по статусу катастрофы по запросам соответствующих служб.

На стадии анализа информации и выдачи соответствующих рекомендаций программные параметры системы мониторинга представляют возможность использовать полученную информацию при формировании управленческой и ресурсной политики, при формировании бюджета, п

ри обучении специальных подразделений и агентств по чрезвычайным ситуациям, при планировании стратегий восстановительных работ и возмещения ущерба жертвам катастроф [165].

Естественно, что подобная работа позволяет с большей тщательностью и эффективностью обращаться с жертвами катастроф, умело направляя имеющиеся ресурсы в соответствии с программными целями, разработанными в рамках виктимологической теории.

В этой связи представляется достаточно интересным проведение сравнительного анализа уже существующих разработанных систем виктимологического мониторинга с теми, что формируются в Украине в процессе осуществления политики государственного управления с

истемой гражданской обороны и воздействия на чрезвычайные ситуации.

Создание органов государственного управления по вопросам чрезвычайных ситуаций и в делах защиты населения от последствий Чернобыльской катастрофы [166], разработка Государственной информационно-аналитической системы по вопросам чрезвычайных ситуаций

[167] позволяют надеяться на активизацию исследовательской деятельности в указанном направлении и в нашем государстве.

Особый интерес виктимологов вызывают исследования не только природных катастроф (таких, как смерчи, землетрясения и ураганы) и государственной готовности к ним, но и особенно важный для украинских условий анализ длящегося виктимогенного воздействия,

т.н. <хронических технологических катастроф и событий>, связанных с проблемой человеческого воздействия на окружающую природную среду.

Радиоактивное загрязнение, токсические газы или химикалии  оказывают, пожалуй, равное, если порой не большее воздействие на человека, как и ураганы [168]. Проблема предупреждения аварий и технологических катастроф, уносящих сотни человеческих жизней,

причиняющих огромный материальный и моральный ущерб народному хозяйству, даже рассматривается многими криминологами как элемент системы специального предупреждения преступлений [169].

Исследованиями установлено, что техногенные катастрофы, равно как и несчастные случаи на производстве, в зависимости от уровня жизни самой общины оказывают различное воздействие на нее. Например, в Украине в 1995 году на производстве травмировано бол

ее 80 тысяч работников, из них 2195 - со смертельным исходом, 9,1 тысяч человек получили профессиональные заболевания. По уровню производственного травматизма и профессиональных заболеваний Украина занимает первое место среди стран СНГ [170].

К сожалению, проблема виктимогенного воздействия техногенных катастроф и событий сродни проблемe распространенности преступности: поражая все слои общества, их последствия наиболее ярко и интенсивно проявляются у малообеспеченных граждан, у пауперов

и маргиналов, которые и так находятся в наименее удовлетворительных условиях. Анализ характеристик виктимизации от хронических техногенных катастроф и событий достаточно затруднен и требует надлежащей специальной подготовки и опыта. Тем не менее имею

тся доказательства того, что, помимо прямых эффектов воздействия техногенных катастроф и событий на свои жертвы (имущественный ущерб, уровень заболеваемости и пр.), существуют длящиеся побочные эффекты (снижение уровня и качества жизни, психические н

арушения, фрустрация и пр.), которые ведут к нарастанию социальной напряженности, к социальным (в том числе и преступным) конфликтам [171].

Нет нужды говорить и о том, что до сих пор не решена и проблема оказания реальной помощи жертвам техногенных катастроф: помощи системной, организованной, психологически обоснованной. Пример организации государственной помощи жертвам Чернобыльской кат

астрофы, создания и воплощения в жизнь Национальной программы улучшения состояния безопасности, гигиены труда и производственной среды [172] свидетельствуют о реальных трудностях и сложностях, возникающих на пути применения подобных превентивных техн

ик и технологий.

1.3.5. Прикладная виктимология

Прикладная виктимология (эмпирический анализ, разработка и внедрение специальных техник превентивной работы с жертвами, технологий социальной поддержки, механизмов реституции и компенсации, страховых технологий и пр.).

Основываясь на результатах эмпирических исследований частных виктимологических теорий, позволительно говорить о создании наиболее совершенных и оптимальных систем помощи жертвам преступлений в зависимости от интенсивности и частоты проявления различн

ых типов виктимизации, значения виктимизации для общества в целом и/или отдельной его общности (социальной группы).

Например, в системе уголовно-статистических показателей в США в обязательном порядке анализируются сравнительные характеристики частоты встречаемости  различных видов виктимизации. На основании такого анализа и осуществляется финансирование отдельных

программ Бюро жертв преступлений Министерства юстиции.

Таблица 1 иллюстрирует тенденции распределения уровня виктимизации от преступлений в сравнении с виктимизацией от иных социально-негативных проявлений и событий в США в 1982-1984 гг.[173].

 

ТАБЛИЦА 1.

Тенденции распределения уровня виктимизации от преступлений в сравнении с виктимизацией от иных социально-негативных проявлений

Ё бRІлвЁc і '?? і 1982-1984 ??.

                Уровень

   Событие  на 1000 человек

взрослого населения

 

Случайная травма, все обстоятельства242

Случайная травма в быту79

Кража личного имущества72

Случайная травма на работе58

Насильственная виктимизация31

Нападение (тяжкое и простое)24

Травмы в ДТП17

Смерть, все причины11

Травматическая виктимизация10

Тяжкое нападение9

Разбой6

Смерть от сердечно-сосудистых заболеваний4

Смерть от рака2

Изнасилование (только женщины)2

Случайная смерть (все ситуации)0,5

Смерть от пневмонии0,3

Смерть в ДТП0,2

Самоубийство0,2

Травмы от ожогов0,1

Умышленное убийство0,1

Смерть от ожогов0,03

 

Как видим, уже в те годы риск стать жертвой похищения личного имущества для американцев в двадцать раз выше, чем риск стать жертвой сердечно-сосудистых заболеваний!

Подготовленный в 1989 году доклад Министерства юстиции США о преступности и состоянии правопорядка свидетельствует, что возможность стать жертвой насильственного преступления гораздо больше, чем возможность получить телесные повреждения в дорожно-тра

нспортном происшествии, и что пять шестых американцев станут жертвами преступного насилия в течение своей жизни.

Этнические, расовые и национальные меньшинства в гораздо большей степени, чем остальные, подвержены вероятности войти в число как жертв, так и правонарушителей. Например, один из тридцати чернокожих мужчин может стать жертвой убийства, тогда как для

белых американцев указанная пропорция соотносится в значении один к ста семидесяти девяти [174]. Очень высокие уровни виктимизации от преступного насилия сохранились для чернокожих американцев и в 90-е годы [175].

Анализируя частоту встречаемости различных типов виктимизации, их этиологические характеристики, прикладная виктимология разрабатывает типовые программы предупреждения виктимизации и помощи жертвам преступлений.

Именно в США прикладные аспекты виктимологических исследований получили свое наибольшее развитие. Так, в конце 1975 года здесь насчитывалось 23 программы помощи жертвам, к 1986-му их уровень вырос до 600 [176].

Если в 1975 году только 10 штатов обеспечивали компенсационные программы помощи жертвам преступлений, то к 1985 их количество увеличилось до сорока [177], а к середине девяностых - федеральная программа компенсации жертвам преступлений и компенсацион

ные программы штатов применялись во всех юрисдикциях и административных единицах США.

Усилия Национальной ассоциации помощи жертвам преступлений (NOVA), феминистских движений, движений в защиту гражданских прав и свобод, специальных виктимологических ассоциаций (например, MADD - Матери против управления автомобилем в нетрезвом состоян

ии [178]) привели как к конституционному закреплению основных прав и свобод потерпевших от преступлений (Билли о правах жертв преступлений), так и к тотальному развитию сети сервиса и услуг жертвам преступлений. Имеется в виду как помощь и защита, пр

едлагаемая общественными организациями, связанными с судами, так и в равной степени специальные сети и модели для пожилых жертв преступлений, восстановительные программы, программы защиты детей, программы поиска детей и помощи родителям, потерявшим д

етей в криминальных конфликтах, программы помощи избиваемым женщинам и их детям, программы ликвидации психологических последствий криминального кризиса и пр.

Аналогичные программы внедряются в жизнь в Канаде и в странах Западной Европы. Так, в 80-е годы в Канаде только в провинции Нова Скотия существовало более 100 различных центров и программ помощи жертвам преступлений, включая центры для женщин, агентс

тва для бездомных жертв преступлений, службы помощи семье, фонды правовой помощи, службы компенсации, кризисные центры для лиц, подвергшихся сексуальному насилию, центры помощи жертвам преступлений, убежища для жертв преступлений и жертв семейного на

силия, общества помощи заключенным и ресоциализации осужденных и жертв преступлений и др. [179].

Согласно Первому национальному обзору общих программ помощи жертвам, проведенному Альбертом Робертсом в 1986-1989 годах в США, в 90-е годы в Америке жертвам преступлений чаще всего предлагались следующие виды услуг:

- описание судебного процесса и процессуальных прав жертвы - 71,2 %;

- подача заявлений в другие агентства - 68,4 %;

- обеспечение сопровождения в суде - 65,2 %;

- оказание помощи жертвам в заполнении петиций на получение компенсации - 64,1 %;

- виктимологическая пропаганда и обучение потенциальных жертв - 60,9 %;

- представительство интересов жертвы перед работодателем - 60,3 %;

- обеспечение транспортировки в суд - 59,2 %;

- замена или ремонт сломанных замков в результате кражи или незаконного проникновения в помещение - 12,5 %;

- предоставление денег или талонов на еду - 24,4 %;

- обеспечение ухода за детьми во время присутствия родителей в суде - 37,5 % [180].

Естественно, что перечисленными видами помощи жертвам преступлений и организацией их внедрения в жизнь не исчерпываются формы и методики многогранной прикладной виктимологической деятельности. Подробнее характеристики прикладных аспектов виктимологич

еских исследований будут рассмотрены в иных разделах настоящей работы.

 

 

 

 

РАЗДЕЛ 2. ИСТОРИЯ РАЗВИТИЯ ВИКТИМОЛОГИЧЕСКИХ УЧЕНИЙ

Равная ответственность перед законом должна

включать в себя нечто большее, чем право

біRІRэ-R нанять адвоката или хранить молчание

в пределах полицейского участка.

Роберт Моргентау

 

2.1. Генезис государственно-правового отношения к жертве преступления

2.1.1. От Кодекса Хаммурапи к современному праву

В традиционных правовых системах жертвы преступления всегда находили поддержку и помощь от своего племени[181]. Неформальная социальная среда облегчала влияние виктимизации и содействовала жертве в восстановлении нарушенного статуса. Более того, общи

на часто содействовала в разрешении конфликта и, где возможно, - в принятии репрессивных мер по отношению к правонарушителю. В указанных обстоятельствах виктимизация всегда включала три стороны: жертву (ее семью), правонарушителя (его семью), собстве

нно, так же, как и всю социальную группу [182]. В эти <примитивные> времена социальный контроль, реституция и наказание (месть) осуществлялись непосредственно лицами, потерпевшими от преступлений. Они самостоятельно (или их семьи) брали отправление п

равосудия в свои руки. Этнографические исследования свидетельствуют, что ранними формами социального контроля, естественно, были месть жертвы и репарации.

Например, в племенном <праве> индейцев шайеннов и команчей содержались нормы, согласно которым преступление против личности рассматривалось как преступление против семьи или племени, и притязания жертвы зачастую брались на себя племенем.

Традиционные формы санкций, такие, как кровная месть, вендетта или денежное возмещение, предполагали не только восстановление морального порядка, но и восстановление власти племени, поддержание условий его выживания. Аналогичные нормы мы встречаем и

в древнейшем памятнике славянского законотворчества <Русской правде> [183].

Этот же мотив прямо звучит и в Библии. <Да не пощадит его глаз твой; смой с Израиля кровь невинного, и будет тебе хорошо> [184]. Оскорбляющий должен понести наказание - такова всем знакомая схема, защищающая людей от агрессивности и грубости. <Да не

пощадит его глаз твой: душу за душу, глаз за глаз, зуб за зуб, руку за руку, ногу за ногу> [185].

Существующие исключения в племенных системах санкций, при которых наказывался не обидчик, а жертва (см., например, арнемлендский обычай миририри, характеризующий правила применения замещенной агрессии во внутриклановых отношениях), только подтверждал

и общее правило: защита жертвы необходима ради самосохранения семьи и общины в целом [186].

В рабовладельческом обществе компенсация и реституция использовались с целями усиления карательной сущности наказания к преступнику. Специалисты в области истории государства и права подтвердят, что Кодекс Хаммурапи (1750 г. до н.э.) [187] был весь п

остроен на мести и жестокости. В эти времена обыденным наказанием для вора считалось отсечение руки, а для насильника - кастрация[188].

Изредка наказание преступника в тридцать раз превышало причиненный им ущерб. Кодекс Хаммурапи также рекомендовал семье жертвы и всей общности принимать на себя ответственность за помощь жертве в случае, когда преступник сбежал или не может быть найде

н и, следовательно, не может быть принужден к уплате реституции.

В процессе развития систем законодательства,  которое к тому же сопровождалось глобальными изменениями мировоззрения, в средние века общей точкой зрения стала констатация того факта, что жертва преступления должна получать возмещение и защиту через с

истему обычного, единого права, не беря отправление правосудия в свои руки.

Определенные виды поведения стали верифицироваться государством как преступления, наделяясь при этом свойством общественной опасности не только для жертвы, но и для всего общества в целом. В это время государство берет на себя ответственность за расс

ледование преступлений, привлечение виновного к ответственности и его наказание. Жертва же практически отстраняется от участия в процессе репарации и реституции.

В связи с наличием государственных, высших интересов в привлечении правонарушителя к ответственности потребности жертвы в компенсации резко ограничиваются. Решения выносятся в соответствии с интересами государства и общества, но отнюдь не жертвы [189

].

Было бы несправедливым утверждать, что существующая историческая тенденция по отношению к жертве преступления выражается только и исключительно в постепенном ухудшении ее положения. Традиционные правовые системы не всегда являлись идеальными с точки

зрения жертвы; во многом реакция общины на правонарушение зависела от материального положения самой жертвы и социальной роли, выполняемой ею в данной общине.

Историки отмечали тенденцию ограничения карательной сущности наказаний в зависимости от уровня развития демократических общественных отношений.

<От неограниченной мести - к талиону, от обязательного талиона - к факультативному, от обязательной мести - к допускаемой, от разрешаемой мести - к системе композиции и прощения. Таков путь постепенного ограничения кар и постепенного их падения>, - п

исал П. Сорокин, анализируя исторические тенденции изменчивости наказаний в зависимости от господствующей общественной психологии [190].

Естественно, что основанные на идеологии равенства современные демократические правовые системы обеспечивают гораздо большую защиту простым людям через функционирование уголовной юстиции и системы социального контроля.

2.1.2. Юстиция причастных

Эксперты ООН отмечают, что различные системы уголовной юстиции не прошли идентичного пути развития. Так, основные различия в путях становления современных правовых систем в меньшей степени зависят от характеристик правовой семьи (обычное право, франц

узская, германская модель...) и в большей -  от существующей политической системы общества и соответствующих подходов к проблеме социального контроля.

В некоторых современных государствах и правовых семьях (например, в мусульманской правовой семье, во многих странах Восточной и Центральной Европы) жертва и по сей день занимает одну из лидирующих позиций в уголовном процессе [191].

Тем не менее, несмотря на вышесказанное, к середине ХХ века во многих странах жертва преступления стала забытой фигурой в системе уголовной юстиции. Учитывая, что государство начало представлять интересы жертвы, необходимость ее участия в уголовном п

роцессе была ликвидирована (либо усечена до минимума). Правовые системы начала ХХ века гораздо большее внимание уделяли обеспечению минимальных стандартов отправления правосудия по отношению к преступникам, расширяя их права и соответствующие гаранти

и соблюдения прав и интересов личности преступников в процессе уголовного преследования. Аналогичное внимание отнюдь не уделялось самой жертве.

М. Сигал достаточно экспрессивно выразил эту тенденцию: <Уязвимая, озлобленная, беззащитная, беспомощная жертва, выжившая в криминальном конфликте, видит преступника, который накормлен, снабжен жилищем, обеспечиваемого правовой, медицинской и психиат

рической помощью - вплоть до обучения и трудового воспитания. Жертва же... выживает в одиночку> [192].

Данное обстоятельство переноса жертвы преступления на периферию системы уголовной юстиции требует, конечно, своего объяснения, которое нам представляется следующим образом:

Во-первых, существовавшие (да и некоторые существующие) системы были сориентированы в основном на осуществление контроля над преступностью с помощью мер наказания и формального социального воздействия. Лозунги исправления и перевоспитания оставались

только лозунгами.

На деле же преступников рассматривали либо как дешевую рабочую силу в тоталитарных государствах, либо как неизбежный элемент социального развития, требующий повышенного, жесткого, порой ничем, кроме высшей, божественной целесообразности, не оправданн

ого формализованного и сурового контроля со стороны государства в демократических и иных странах.

Указанное обстоятельство было очень тонко подмечено А.П. Чеховым, писавшим в начале века, касаясь нецелесообразности и неоправданности чрезмерно жестоких уголовных наказаний: <Я глубоко убежден, что через пятьдесят-сто лет на пожизненность наших нака

заний будут смотреть с тем же недоумением и чувством неловкости, с каким мы теперь смотрим на рвание ноздрей или лишение пальца на левой руке. И я глубоко убежден также, что, как бы искренно и ясно мы не сознавали устарелость и предрассудочность таки

х отживающих явлений, как пожизненность наказаний, мы совершенно не в силах помочь беде. Чтобы заменить эту пожизненность чем-нибудь более рациональным и более отвечающим справедливости, в настоящее время у нас недостает ни знаний, ни опыта, а стало

быть, и мужества; все попытки в этом направлении, нерешительные и односторонние, могли бы повести нас только к серьезным ошибкам и крайностям - такова участь всех начинаний, не основанных на знании и опыте> [193].

Во-вторых, абсолютизация принципа государственной законности и целесообразности в ущерб системе неформальных властеотношений, тотальное отчуждение простых граждан от системы управления обществом не могли не способствовать ограничению возможностей соб

людения интересов и прав простого человека, объясняемых высшими целями и идеалами.

<То, что прегрешение и наказание соотносятся и соединяются в форме зверства, не является следствием подспудно признаваемого закона возмездия. В карательных обрядах зверство порождается определенным механизмом власти. Власти, которая не только не коле

блется функционировать прямо на телах, но и возвеличивается и усиливается благодаря своим видимым проявлениям>, - писал Мишель Фуко [194].

Ориентация государственной машины на создание единого, детализированного механизма управления и контроля не могла не влиять на повсеместную регламентацию поведения граждан. Школа и семья, рынок и фабрика, суд и тюрьма - все подлежало и подлежит жестк

ой регламентации.

Отношение человека к власти было заранее предопределено отношением власти к человеку. Контроль над девиациями и жесткая регламентация просоциального поведения признавались оптимальными методами управления обществом.

Лишь только в последние пятьдесят лет люди, пережившие ужасы двух мировых войн, революции и буйство черни, поняли, что высшей ценностью в государстве должно быть не государство, а человек.

Всеобщая декларация прав человека, Декларация основных принципов правосудия для жертв преступлений и жертв злоупотребления властью и целый ряд иных документов предопределяют роль и значение соблюдения и защиты прав человека в формировании современног

о общества.

Борьба за права человека не является временной кампанией. Это потребность поступательного развития современной системы властеотношений. Однако переориентация систем власти происходила и происходит долго и мучительно: от внедрения институтов представи

тельной демократии до изменения организации системы социального контроля.

Проблемы вовлечения общественности в профилактику преступности, сокращения разрыва между правоохранительными органами и населением, создания альтернатив наказаниям, связанным с исправительно-трудовым воздействием, установления научных основ и сбаланс

ированных принципов криминализации деяний, введения институтов посредничества в систему профилактики преступности не могли быть разрешены без изменения вектора уголовной политики: от преступников к потерпевшим от преступлений [195].

Как правильно отметил Ю.В. Баулин, характеризуя особенности влияния современного правосознания украинцев на процесс законотворчества, <перемены, которые происходят в стране, вызвали к жизни представления о необходимости установления новой иерархии це

нностей (человек, личность, гражданин, семья, общество и государство), изменение взглядов на роль государства в жизни общества, постановку в принципиально ином плане проблемы защиты прав и свобод человека, изменение взглядов на моральные ценности и т

.д. Подобные изменения общественного сознания и психологии людей диктуют необходимость предусмотреть в проекте нового УК Украины систему норм, которая обеспечивала бы защиту каждого индивида от посягательств себе подобных, а также гражданина от посяг

ательств со стороны государства> [196].

Сказанное подтверждается той ролью и значением в защите прав человека, которое придают криминальной виктимологии сегодня. Достаточно сказать, что происходящие в общественном сознании  перемены вновь выдвигают на первый план проблему <юстиции причастн

ых>, в рамках которой воля потерпевшего будет занимать центральное место [197].  

Так, в Великобритании, Новой Зеландии, Канаде, Бельгии, начиная с 1991 года, применяются различные схемы досудебного разрешения криминальных конфликтов, связанных с реституцией и оказанием помощи потерпевшим от преступлений с помощью методик семейной

и групповой терапии, комплексной медиации и правовой пропаганды.

Результаты применения подобных программ к несовершеннолетним правонарушителям свидетельствуют, что благодаря системе медиации между жертвой и правонарушителем в ряде случаев количество молодых преступников, привлекаемых к уголовной ответственности, с

ократилось на 75 % (новозеландская схема семейной терапии, при которой жертва, преступник и члены их семей, наряду с представителями различных служб и государственных агентств, собираются вместе для разрешения дела) [198].  

Забегая вперед, укажем, что проблема роли <восстановительной юстиции> (restorative justice) во взаимоотношениях правонарушителя и его жертвы, а также в процессе профилактики преступлений будет одной из центральных тем Х Конгресса ООН по предупреждени

ю преступности и обращению с правонарушителями (Вена, 2000 г.). Соответственно, распространение  международно признанных стандартов обращения с жертвами преступлений, имплементация положений международных конвенций в национальное законодательство буд

ут основной проблемой провозглашенного ООН Года защиты жертв преступлений - 2002 года [199].  

2.2. Зарождение и развитие виктимологии

2.2.1. Пионеры  виктимологии

Как мы уже указывали, появлению виктимологии как отдельного направления первоначально в рамках криминологических исследований способствовали следующие факторы:

а) социальные и политические изменения в мире, происшедшие после Второй мировой войны;

б) разрушение традиционных институтов социальной солидарности и взаимопомощи благодаря процессам урбанизации и миграции, подстегнутым Второй мировой войной;

в) изменение роли семьи в послевоенном обществе;

г) сокращение финансирования схем социальной помощи, рост безработицы (как явной, так и скрытой);

д) снижение гарантированных законом возможностей личности для возмещения ущерба от виктимизации;

е) ограниченность классических схем профилактики преступлений, направленных исключительно на пресечение, нейтрализацию криминальной активности преступника.

После Второй мировой войны преступность в мире стала трактоваться не только как национальная, но и как общепланетная проблема, угрожающая всемирной и общечеловеческой безопасности. Однако в утилитарном, обыденном смысле слова для человека чаще <ощуще

ние незащищенности имеет место в тревогах повседневной жизни, чем от предчувствия какой-либо мировой катастрофы. Будет ли у них достаточно еды для их семей? Не потеряют ли они свои рабочие места? Будут ли их улицы, кварталы, дворы ограждены от престу

пности?  Не подвергнутся ли они репрессиям и унижениям со стороны государства? Не станут ли они жертвой насилия из-за своего пола, национальности, вероисповедания, образа жизни?

Безопасность человека это понятие не из военной области, а из области человеческой жизни и достоинства. Материалы по новым измерениям безопасности человека интересны и перспективны... В системе компонентов безопасности человека имеется перечень угроз

, который достаточно велик, но мы должны иметь в виду прежде всего семь основных категорий: экономическая безопасность; продовольственная безопасность; безопасность духовного и физического здоровья; экологическая безопасность; политическая безопаснос

ть; проблемы личной и общественной безопасности> [200].

Нет ни одного из вышеперечисленных направлений, на которое бы в той или иной мере не влияла преступность, вызывая все большие и большие опасения и страхи у населения.

Стремительный рост преступности, ее дезорганизующее влияние на развитие общества, индустриализация, изменение структуры занятости, изменения социальной политики государств, идущих по пути конвергенции, рост народонаселения, миграции, увеличение непол

ных семей, увеличение количества свободного времени, безработица, увеличение возможностей для совершения преступлений, декларирование и отстаивание позиций гражданского общества законодателями и населением - все это не могло не сказаться на необходим

ости изменения отношения к жертве преступления как в общественном сознании, так и в науке и законотворчестве.

Истоки развития виктимологии как научного направления восходят к 40-м годам ХХ века и связаны с именами таких ученых, как Ганс фон Хентиг, Бенджамин Мендельсон, Генри Элленбергер.

Как мы уже выяснили, основным фактом, подлежащим изучению, служило то, что преступность и преступление, их формы проявления и характеристики не могут быть поняты, объяснены и, естественно, ограничены без соответствующего анализа феномена потерпевшего

от преступления.

Бенджамин Мендельсон впервые использовал термин <виктимология> в 1940 году [201]. По его мнению, указанная дисциплина является не столько частью криминологии, сколько самостоятельной <оборотной стороной криминологии> [202].

Являясь не только ученым, но и практикующим юристом, Мендельсон по специально разработанной анкете из 300 вопросов опросил значительное количество своих клиентов и выяснил, что существует определенный <параллелизм> между биопсихологическими характери

стиками преступника и его жертвы.

В вышедшей в 1948 году (году признания виктимологии как научного направления) своей классической книге <Преступник и его жертва> Ганс фон Хентиг исследовал взаимоотношения между преступником и потерпевшим. Впервые в учебнике, посвященном механизму пр

еступного поведения, отдельная глава была связана с анализом взаимодействий между жертвой и преступником и личностным характеристикам жертв преступлений как <участников> преступлений. Фон Хентиг указал, что в значительном количестве уголовных дел жер

тва разделяет ответственность за свою виктимизацию вместе с преступником [203]. Указанные обстоятельства во многом подтверждаются и современными исследованиями. Фон Хентиг установил также, что личностные характеристики некоторых жертв преступлений вл

ияют на их виктимизацию, в то время как другие могут стать жертвами преступлений в результате образа жизни и условий жизнедеятельности сообщества, в котором они проживают.

Как Мендельсон, так и фон Хентиг стали первыми виктимологами, сумевшими дать определенную классификацию жертв преступлений. Так, Мендельсон подразделяет жертвы на шесть основных типов в зависимости от степени виновности жертвы в ее взаимоотношениях с

преступником.

Его классификация, описывая степень ответственности (виновности), проранжированную в зависимости от <вклада> жертвы в совершение преступления, подразделяет последних на:

- полностью невиновных жертв;

- жертв с минимальной виной и жертв, ставших таковыми по небрежности;

- жертв, столь же виновных, сколь и преступник (умышленных жертв);

- жертв, более виновных, чем преступник (провоцирующих жертв либо жертв-подстрекателей);

- исключительно виновных жертв или единственно виновных жертв (например, насильников, убитых в результате самообороны);

- симулянтов, или <воображаемых> жертв (параноиков, истероидов, а также лиц, страдающих иными формами аномалий психики) [204].

Эмоциональная и описательная типология фон Хентига включала в себя 13 категорий жертв, классифицируемых по психологическим, социальным и биологическим факторам. К ним относились:

- дети и молодежь;

- женщины;

- престарелые;

- лица, страдающие психическими заболеваниями или имеющие аномалии психики;

- иммигранты;

- представители национальных или расовых меньшинств;

- олигофрены-дебилы (<тупые нормальные> - по Хентигу);

- лица, находящиеся в депрессивном состоянии;

- приобретатели (жертвы-провокаторы);

- распутники;

- одинокие и убитые горем;

- мучители, садисты;

- блокированные (фрустрированные), освобожденные и борющиеся [205].

Генри Элленбергер, талантливый психоаналитик, сосредоточил свои исследования на психологических взаимоотношениях между жертвой и преступником. В своей книге <Отношения> (1954) он констатировал, что для криминологов, стремящихся познать сущность прест

упления, гораздо важнее уделять внимание <виктимогенным> факторам, нежели <криминогенным>. Он призывал криминологов изучать потенциальные угрозы, которым подвергается жертва в зависимости от ее классовых, социально-ролевых и физиологических характери

стик [206].

Вместе с тем большинство исследований того времени были достаточно ограниченными и носили эклектичный характер, сосредотачиваясь на отдельных, вырванных из социального контекста, сторонах жизни индивидов. Синонимичность и метафористичность понятийног

о ряда, используемого пионерами виктимологии, нередко приводила к достаточно произвольному толкованию феномена жертвы; к подмене сущностной характеристики виктимизации неполным набором различных качеств, а в ряде случаев - и к известной декларативнос

ти полученных выводов.

Такое положение вполне может быть объяснено сложностью и многогранностью самого феномена жертвы преступного поведения, неразработанностью основных положений виктимологической теории в указанное время [207].

Одним из первых ученых, осуществившим систематизированное социологическое изучение проблемы взаимоотношения вовлечения жертвы преступления в процесс его формирования и детерминации был Марвин Вольфганг.

Сосредоточив внимание на жертвах агрессивных преступлений, М. Вольфганг описал как отдельные, отличительные черты жертв убийств и самих убийц, так и их совместные общие характеристики в своем классическом труде <Черты уголовного убийства>, написанном

на основании социологического анализа поведения 588 жертв и 621 убийцы, совершивших убийства в Филадельфии с 1948 по 1952 год.

М. Вольфганг установил, что в 26 % случаев жертва была непосредственным зачинателем и инициатором агрессивного конфликта, первым лицом, использовавшим насилие в нем.

Анализ характеристик <жертв-провокаторов, катализаторов криминального процесса> в сравнении с контрольной группой иных жертв убийств показал, что повышенной виктимностью обладают такие категории американского населения, как:

- афроамериканцы;

- мужчины-жертвы;

- женщины-преступницы;

- лица, злоупотребляющие алкоголем, в том числе в процессе криминального конфликта;

- лица, ранее привлекавшиеся к ответственности за совершение агрессивных преступлений;

- лица, отличающиеся повышенной жестокостью, и др.[208].

В последующих своих работах М. Вольфганг неоднократно обращался к исследованию процесса интеракции между преступником и его жертвами при анализе преступных карьер [209].

Огромное значение для развития виктимологии как самостоятельного направления научных исследований сыграла опубликованная в 1968 году книга Стивена Шефера <Жертва и ее преступник: исследование функциональной ответственности> [210]. Перефразировав в на

звании классический труд фон Хентига, С.Шефер, пожалуй, впервые сделал жертву преступления центральной фигурой монографического исследования. По мнению С.Шефера, виктимология в тот период времени становится самостоятельной наукой о взаимоотношениях и

взаимодействиях между преступником и жертвой до, в процессе и после совершения преступления. При этом задача виктимологических исследований сводится не только к установлению констатации факта интеракции между преступником и жертвой, но и к необходим

ости разработки мер обращения с жертвой, реституции и компенсации причиненного преступлением ущерба, виктимологической профилактики преступлений. Указанные идеи активно поддерживались и отстаивались и такими видными учеными как канадец Эзза Фаттах и

голландец Вильям Нагель [211].

В отечественной криминологии деятельность пионеров виктимологии оценивалась следующим образом:

<Основные идеи виктимологов сводились к следующему:

- поведение жертвы оказывает существенное влияние на мотивацию преступного поведения. Оно может облегчать и даже провоцировать его. Напротив, оптимальное поведение может сделать невозможным преступное посягательство (либо свести его вероятность к мин

имуму или, по крайней мере, позволит избежать серьёзных отрицательных последствий криминала);

- вероятность стать жертвой зависит от особого феномена-виктимности. Каждая личность может быть оценена: насколько велика вероятность ее превращения в жертву преступления. Эта вероятность определяет виктимность человека (чем больше вероятность, тем в

ыше виктимность);

- виктимность есть свойство определенной личности, социальной роли или социальной ситуации, которое провоцирует или облегчает преступное поведение. Соответственно выделяются личностная, ролевая и ситуативная виктимность;

- виктимность зависит от ряда факторов: а) личностных характеристик; б) правового статуса должностного лица, специфики его служебных функций, материальной обеспеченности и уровня защищенности; в) степени конфликтности ситуации, особенностей места и в

ремени, в которых эта ситуация развивается;

- величина виктимности может изменяться. Процесс ее роста определяется как виктимизация, снижения - девиктимизация. Влияя на факторы виктимности, общество может снижать ее и тем самым воздействовать на преступность...

Виктимологическое направление воздействия на преступность является одним из наиболее гуманных и перспективных. Оно не требует серьезных материальных затрат и, базируясь на присущем всем людям стремлении к самозащите, обладает как бы внутренним источн

иком развития. Это направление нашло весьма серьезную поддержку ученых и общественности> [212]. В целом с такой оценкой вполне можно согласиться.

2.2.2. Современная виктимология на Западе

Думается, далее нет резона останавливаться на описании и систематизации более 10000 научных работ по виктимологии, написанных на Западе с середины 50-х годов по настоящее время. Так, только в директории Национального института юстиции США содержится

более 9600 ссылок на труды в области виктимологии, опубликованные с 1940 по 1994 год [213]. Отметим только, что на сегодняшний день под влиянием политических и социальных процессов в западной криминальной виктимологии практически выкристаллизовались

два основных направления.

Первое, условно именуемое академическое, - сосредоточивает свое внимание на анализе теоретических аспектов современной виктимологии, описании перспектив и направлений развития виктимологии как самостоятельной науки [214], анализе т.н. <виктимографии>

(описание феноменологических аспектов виктимности, применение методов демоскопии для определения уровня и коэффициента виктимизации при анализе преступности), анализе этиологии виктимности, выявлении характера и степени опасности виновного поведения

жертв применительно к отдельным категориям преступлений, частотности распределения ответственности между преступником и жертвой в генезисе преступного поведения.

Второе, прикладное, - начало активно разрабатываться примерно с середины 60-х годов, когда политические и.зменения (усиление значения роли движения в защиту гражданских прав и свобод, феминистских движений в политико-правовом континууме) повлекли за

собой необходимость создания и принятия соответствующих программ помощи жертвам преступлений.

Данная группа виктимологов разрабатывает проблемы повышения эффективности действующего законодательства по защите прав жертв преступлений и злоупотребления властью, эффективности программ предупреждения семейного насилия, программ помощи жертвам изна

силований, сети услуг и помощи жертвам в снижении травматических последствий преступлений и иных социально-негативных явлений.

Указанные специалисты также изучают эффективность частных и государственных программ компенсации жертвам преступлений.

Так,  к ним относятся, например, деятельность профессора Марджери Фрай, первой (в 1958-1959 гг.) обосновавшей необходимость принятия государственных программ компенсации потерпевшим от преступлений, и ее последователей, внедривших компенсационные схе

мы поддержки жертв преступлений в большинстве стран мира; работы созданного в 1979 году Мирового Общества Виктимологии; разработки исследовательских департаментов Совета Европы наряду с традиционными выступлениями Международной Ассоциации уголовного

права.

Они показали, что одной из наиболее важных проблем построения современной системы профилактики преступлений является проблема обеспечения баланса между взаимоперекрещивающимися направлениями контроля над преступностью и системой уголовной юстиции. С

одной стороны, все большему развитию подвергается  направление, связанное с обеспечением прав правонарушителей, внедрением единых стандартов справедливого обращения с ними, уничтожением жестоких форм наказания. С другой - современные криминологически

е исследования подчеркивают значимость законодательного обеспечения прав жертв преступлений на личную безопасность и защиту со стороны закона и, в ряде случаев, на возмещение ущерба, причиненного преступлением [215].

Сюда относятся также эффективность правоприменения и формирования справедливой системы уголовной юстиции, включение мер противодействия преступности в программы социального развития государства и общины, напрямую связанные с обеспечением прав граждан

на личную безопасность и развитие их экономического и социального потенциала [216].

К основным перспективным направлениям научных исследований виктимологов Северной Америки и Западной Европы сегодня, соответственно, относятся:

- теория и онтология определения жертвы преступлений в политическом, личностном и социальном контексте;

- соотношение положений Декларации основных принципов правосудия для жертв преступлений и жертв злоупотребления властью и национального законодательства, в особенности в области соблюдения прав человека;

- влияние политиков, политики и популизма на идеологию и сущность виктимологических исследований в обществе;

- соотношение социального неравенства и неравенства во властеотношениях и виктимизации;

- помощь жертвам по правительственной и общественной линии;

- ресторативная юстиция и виктимологические исследования;

- повторная виктимизация как индикатор криминогенного значения виктимности;

- исследование жертв транснациональных преступлений и преступлений международного характера;

- определение методологии эмпирического анализа виктимизации и виктимности. Поиски новых, эффективных методов измерения виктимизации [217].

Перечисленные направления определяют перспективные участки развития теории и практики виктимологических исследований в рамках работ, проводимых европейскими и американскими коллегами [218].

2.2.3. Международная виктимология

На VIII Конгрессе ООН по предупреждению преступности и обращению с правонарушителями была принята  Декларация основных принципов правосудия для жертв преступления и злоупотребления властью (1985).

Декларация, определив основные направления и международно-правовые принципы поддержки и содействия жертвам преступлений и злоупотреблений властью, послужила своеобразной конституцией, Биллем о правах жертв преступлений, созданным специально для распр

остранения передового опыта обращения с жертвами преступлений в национальном законодательстве и отдельных правовых системах и семьях.

Декларация определяет основные направления поддержки и содействия жертвам преступлений и злоупотреблений властью, такие как:

- внедрение международных стандартов доступа потерпевших к системе правосудия и государственной поддержки;

- криминально-правовая  реституция;

- компенсация потерпевшим из государственных фондов;

- оказание необходимой материальной,  медицинской, психологической и социальной помощи потерпевшим по правительственным, добровольным, общинным и местным каналам;

- обеспечение средств защиты жертв злоупотребления властью.

Весь текст Декларации основан на понимании того факта, что к <жертвам преступлений следует относиться с состраданием и уважать их достоинство> и что они имеют право на доступ к механизмам правосудия и скорейшую компенсацию за нанесенный ущерб в соотв

етствии с национальным законодательством.

Учитывая рекомендательный характер Декларации,  не нуждающейся в ратификации или официальном присоединении, резолюцией Генеральной Ассамблеи ООН  от 29 ноября 1985 года, принятой на 96-м пленарном заседании, государства-члены ООН были призваны к прин

ятию необходимых мер по осуществлению положений Декларации и ограничению виктимизации.

Эксперты ООН отмечают некорректность предположений о том, что создание программ помощи потерпевшим должно базироваться исключительно на изменении национальных систем уголовной юстиции. Компаративистский анализ свидетельствует, что существующие систем

ы уголовной юстиции в большей или меньшей степени связаны с причинением моральной травмы жертвам преступлений. В силу этого поддержка жертвам преступлений должна осуществляться как на законодательном, так и на социальном уровнях.

С целью оптимизации процесса воплощения положений Декларации в национальное и международное законодательство в 1995-1998 годах по решению ЭКОСОС специальная группа экспертов вела работу над Международным пособием по использованию и внедрению Декларац

ии в национальных правовых системах.

В настоящее время уже подготовлены тексты двух пособий по применению положений Декларации для политиков и жертв преступлений, которые утверждены VIII сессией Комиссии ООН по предупреждению преступности и уголовной юстиции в 1998 году и в дальнейшем б

удут переданы для изучения и реализации правительствам государств-членов ООН [219].

Рассматривается и вопрос о создании Международного фонда помощи жертвам преступлений и жертвам злоупотребления властью [220].

Несмотря на сложность унификации систем ограничения виктимизации во всем мире, связанную с существованием различных правовых семей и различных структур социальной поддержки, различных форм виктимизации, типов жертв и виктимогенных ситуаций, авторы по

собий стремились дать описание общей принципиальной системы помощи жертвам преступлений, основанной на идеологии быстрейшего устранения негативных аспектов виктимизации.

Текст пособий отражает основы лучших программ помощи жертвам преступлений, существующих в мире; методы и способы их внедрения в национальное законодательство; технику оказания помощи жертвам;  роль и значение комплексного подхода к оказанию помощи же

ртвам преступлений; основные принципы поведения различных специалистов, работающих с жертвами преступлений; и, наконец, они описывают типовые правовые нормы, посвященные защите жертв преступлений.

Разработанный проект пособия для жертв преступлений состоит из пяти основных разделов, впоследствии существенным образом переработанных и дополненных.

В первом разделе идет речь об исторических и международно-правовых основах движения в защиту прав потерпевших, освещаются основные черты и значение виктимизации населения в мире (через проблемы самодетерминации преступности, цены преступности и злоуп

отреблений властью в современном мире и др.) с отдельным описанием жертв преступлений, беженцев, жертв войны и жертв катастроф, вызванных преступной неосторожностью.

Второй раздел описывает проблемы создания программ помощи жертвам, останавливаясь, в частности, на:

- процедуре создания программы помощи жертве в стране (определение значения виктимизации, программное планирование, учет потребностей и ресурсов существующих систем уголовной юстиции и социального обеспечения, определение параметров программы, пути в

недрения программы в жизнь, типы услуг жертвам, основы интердисциплинарного подхода);

- стандартах услуг (разработка стандартов программы для различных типов услуг на локальном индивидуальном и национальном уровнях, помощь при психологическом кризисе, консультирование, адвокатские услуги, поддержка в уголовном и гражданском процессе,

обучение привлеченных специалистов, правовая пропаганда и обучение, превентивные услуги, создание кодекса профессиональной этики для лиц, оказывающих помощь жертвам преступлений);

- характеристиках травм при виктимизации (природа и последствия физических, финансовых и личностных травм, природа психологических травм, природа и последствия вторичной виктимизации при взаимодействии жертвы с системой уголовной юстиции и обществом)

;

- характеристиках систем скорой помощи жертвам, находящимся в кризисном состоянии (охрана и безопасность, процедуры скорой помощи);

- технике  адвокатских услуг и консультирования жертв преступлений (посттравматическое консультирование, специальные психологические техники и методики);

- участии жертвы в системе уголовной юстиции (обращение с состраданием, уважение достоинства, защита от вреда, вовлечение жертвы в процесс принятия решения и в процедуру назначения наказания, вовлечение жертвы в разрешение конфликта в альтернативных

системах - медиация, посредничество);

- компенсации и реституции жертвам (государственная компенсация, реституция со стороны преступников и общины, возмещение из других источников и специальным видам жертв, например, жертвам геноцида, источники финансирования);

- методиках обучения населения (общественные кампании, специальные мероприятия, коммуникативные способы, стратегии вовлечения средств массовой информации);

- защите и помощи жертвам посредством предупреждения виктимизации;

- обучении профессионалов в области оказания помощи жертвам.

Третий раздел пособия останавливается на проблемах ответственности профессионалов и добровольцев по отношению к жертвам. В нем, в частности, рассматриваются вопросы:

- соотношения деятельности правоохранительных органов и системы помощи жертвам преступлений (стратегии вовлечения правоохранительных органов в систему помощи жертвам, разработка программ в правоохранительных органах, сотрудничество с иными службами,

оказывающими помощь жертвам, помощь жертвам с помощью сотрудников правоохранительных органов, ответственность лиц, первыми контактирующих с жертвами преступлений - дежурные, диспетчеры, ответственность патрульных, следователей, дознавателей, сотрудни

ков патронажных отделов);

- деятельности прокуратуры по помощи жертвам преступлений (программные стратегии, работа с профессионалами по помощи жертвам, содействие реституции и компенсации, информирование жертвы и др.);

- роли суда в правосудии для жертв (типовые рекомендации для судей, пособия для судей по общению с жертвами и др.);

- роли персонала учреждений, исполняющих наказание, в процессе оказания помощи жертвам преступлений (обучение жертв, информированность, программы диалогов жертва-преступник, вовлечение жертв в процесс исправления преступников);

- помощь жертвам преступлений в системе образования, медицинской помощи, психиатрической помощи, помощи через религиозные учреждения, помощи через средства массовой информации и через иных профессионалов, сталкивающихся с жертвами преступлений - домо

владельцев, служб обеспечения безопасности жертвы в процессе судебного разбирательства, работодателей, сотрудников административных служб (обучающие программы, основные системы мер, типовые программы и пр.);

- обеспечения прав жертв на законодательном и политическом уровнях.

Четвертый раздел посвящен роли гражданского общества в формировании виктимологически выверенной политики.  В нем авторы специально останавливаются на характеристиках реформирования системы правовой помощи, социальной политики и правовой реформы в пла

не более полного удовлетворения потребностей жертв преступлений, поиска и отработки надежных моделей и источников финансирования.

Соответственно, пятый раздел посвящен анализу путей и форм международного сотрудничества в деятельности по профилактике виктимизации, роли и значению криминологических учреждений ООН и неправительственных международных организаций в борьбе с преступн

остью, разработке перспективных механизмов международного ограничения виктимизации.

Второе пособие - учебник ООН по применению положений Декларации основных принципов правосудия для жертв преступлений и жертв злоупотребления властью представляет собой комментарий основных статей и принципов Декларации с примерами решения вопросов по

имплементации тех или иных норм Декларации в законодательстве различных стран мира.

Разработчики пособий понимали, что различия в правовых системах и трудности с поисками необходимых временных, системных, личностных и финансовых ресурсов не позволят говорить о достаточно быстром внедрении всех вышеназванных положений в национальных

юрисдикциях.

Тем не менее именно успешная реализация комплекса вышеназванных мер в некоторых странах ведет к поразительным успехам в деле профилактики преступности и, естественно, к необходимости учета мирового опыта при создании национальных систем в теории викт

имологии соответственно [221].

2.3. Становление и развитие виктимологии в СССР и в странах СНГ

2.3.1. Виктимология в СССР

Рассматривая проблемы становления и развития отечественной виктимологии, отметим, что на протяжении долгих лет проблема потерпевшего от преступления в советской юридической науке изучалась (да и сейчас, как правило, продолжает изучаться) в рамках про

цессуальных дисциплин или в связи с ними.

Определению основных прав и обязанностей потерпевшего от преступления, характеристике поведения потерпевшего в процессе предварительного расследования, судебного следствия, проблемам поведения потерпевшего от преступления в процессе подачи и рассмотр

ения гражданского иска в уголовном судопроизводстве посвящены работы таких выдающихся ученых, как С.А. Александров, С.А. Альперт, В.П. Божьев, В.В. Вандышев, В.А. Дубривный, Л.В. Ильина, А.А. Касымов, Л.Д. Кокорев, В.А. Лазарева, И.И. Потеружа, В.Н.

Савинов, В.М. Савицкий, З.А. Шличите, В.Е. Юрченко, П.Е. Яни.

Проблемы  характеристики и значения поведения потерпевшего в уголовно-правовых исследованиях рассматривались В.Е. Батюковой, П.А. Воробьем, П.С. Дагелем, И.И. Карпецом, В.Е. Квашисом, М.И. Коржанским, Н.Ф. Кузнецовой, В.В. Мальцевым, А.А. Ранецкой, М

.Х. Рустамбаевым, Р.А. Сабитовым, А.В. Уссом, А.С. Якобовым и другими специалистами в области теории уголовного права.

Вместе с тем создание основ учения о месте и роли потерпевшего в механизме преступного поведения в собственно виктимологическом понимании связывается историками отечественной виктимологии с именами выдающихся советских криминалистов Г.М. Мудьюгина [2

22] и В.П. Колмакова [223].

Так, В.П. Колмаков при описании процесса расследования убийств обращал внимание на важность анализа общественно-политической и морально-бытовой характеристики личности потерпевшего [224].

Соответственно, в своей работе <Расследование убийств по делам, возбужденным в связи с исчезновением потерпевшего> [225] Г.Н.Мудьюгин, возможно, впервые в СССР обратил внимание на значительную роль потерпевшего в механизме преступного поведения, на н

еобходимость исследования допреступной активности потерпевшего в процессе расследования уголовных дел и выдвижения следственных версий. По его мнению и согласно данным проведенных им эмпирических исследований, способ совершения преступления в подобны

х ситуациях  во многом зависел от характера и особенностей личности потерпевшего от преступления.

Важное значение в понимании феномена потерпевшего от преступления для отечественной виктимологии сыграли работы других авторов, которые рассматривали проблему потерпевших от преступлений, совершенных на почве кровной мести, потерпевших от дорожно-тра

нспортных происшествий, потерпевших от убийств [226].

Однако на самом деле первые виктимологические исследования в СССР начал проводить Л.В. Франк [227], который, по сути дела, и является общепризнанным <отцом> отечественной виктимологии.

В своих двух монографиях и значительном количестве статей Л.В. Франк, опираясь на разработки мировой виктимологической теории, с которой в СССР были практически незнакомы, сумел доказать и обосновать мнение о том, что виктимология является относитель

но самостоятельным (поначалу рассматриваемым в рамках криминологии) научным направлением, имеющим теоретическую и прикладную ценность [228].

К основным, конститутивным понятиям виктимологии Л.В. Франк относил:

- понятие виктимизации как процесса превращения лица в жертву преступления и как результата функционального воздействия преступности в целом, могущего проявляться на различных уровнях воздействия на потерпевших, членов их семей, социальных групп и об

щностей;

- понятие виктимности как склонности личности становиться жертвой преступления в результате ее образа действий и социально-демографических характеристик;

- понятие связи <преступник-потерпевший> как системы отношений между указанными субъектами в рамках криминогенной ситуации, оказывающей значительное влияние на развитие и генезис механизма преступного поведения [229].

Соответственно, основными функциями виктимологии по Л.В. Франку были:

- получение новой информации о причинах преступности;

- получение информации о механизме преступного поведения в целях ее использования в процессе предупреждения преступлений;

- получение информации о механизме взаимосвязей между преступником и потерпевшим от преступления;

- оценка истинного состояния преступности посредством анализа виктимизации;

- использование виктимологической информации в процессе назначения наказания;

- использование виктимологической информации для  совершенствования процесса возмещения вреда потерпевшим от преступления.

Как видим, практически  работы Л.В. Франка следовали в русле  развития мировой теории виктимологии. Естественно, теоретическое наследие Л.В. Франка отнюдь не исчерпывается перечисленными вехами. Он проделал огромную работу по определению основных мет

одов виктимологических исследований, описанию основных типов потерпевших от преступлений, по использованию виктимологических данных в судебно-прокурорской практике, практике криминологических и криминалистических исследований [230].

Значительное количество работ Л.В. Франка, равно как и иных советских виктимологов, было посвящено проблеме определения роли антиобщественного поведения потерпевшего в продуцировании криминогенной ситуации.

Изучению особенностей влияния поведения потерпевшего на криминогенную ситуацию и механизма различных по уголовно-правовым критериям, этиологическим и мотивационным характеристикам преступлений также были посвящены работы Ю.М. Антоняна, Б.А. Блиндера,

В.В. Вандышева, Л.Д. Гаухмана, П.С. Дагеля, В.П. Коновалова, Н.Ф. Кузнецовой, В.С. Минской, Р.И. Михеева, В.И. Полубинского, Д.В. Ривмана, В.Я. Рыбальской, С.В. Соболевой, А.Д. Тартаковского и других исследователей [231].

Следует отметить значение теоретических разработок и непосредственную роль Л.В. Франка в проведении исследований виктимизации населения на массовом уровне. Так, в 1972 году группа ученых под его руководством провела изучение виктимизации населения в

Таджикской ССР. Сплошному исследованию были подвергнуты потерпевшие от убийств, телесных повреждений, побоев, изнасилований, заражения венерической болезнью, злостного уклонения от уплаты алиментов, краж и грабежей личного имущества, разбоев, нарушен

ия правил управления автомобильным транспортом, хулиганства и других составов. Группы потерпевших классифицировались по полу, возрасту, социальной принадлежности, роду занятий, степени и тесноте связей с преступником, роли потерпевших в детерминации

преступного поведения.  

Было выяснено, что мужчины в возрасте от 20 до 49 лет составляют основную группу потерпевших от преступлений, что риск их повышенной виктимогенности связан в основном с антиобщественным поведением, алкоголизацией, частыми контактами с потенциальными

преступниками. Значительный интерес представили полученные Л.В. Франком и его соратниками данные о <рецидивных> жертвах (8,5 % от общего числа изученных потерпевших), позволяющие глубже понять характер и механизм виктимогенных факторов, воздействующи

х на человека.

Результатом исследования стала разработка начал виктимологического направления в профилактике преступлений, в особенности в области учета потерпевших и контроля за потенциальными субъектами виктимологической профилактики [232].

Огромное значение для разработки теории виктимологической профилактики преступлений, а также для развития современной виктимологии сыграли и труды Д.В. Ривмана.

Исходя из того, что <лицо может обладать определенным сочетанием социальных и психологических качеств, которые в известной мере могут предопределять негативное (в иных случаях позитивное) и в то же время опасное для него поведение, т.е. приблизить ег

о к роли потерпевшего, поставить в положение элемента ситуации, толчковым или иным образом содействующего совершению преступления> [233], Д.В. Ривман определил следующие основные направления виктимологической профилактики преступности:

- максимальное использование оборонных возможностей потенциальных потерпевших;

- обучение граждан приемам разрешения небезопасных ситуаций;

- правовая пропаганда, правовое обучение;

- использование технических средств защиты;

- переориентация оперативно-розыскной деятельности с преступника на потерпевшего как с целью организации пресечения и предотвращения преступлений, так и с целью получения более глубокой информации о преступниках.

По мнению Д.В. Ривмана, виктимологическая профилактика преступлений складывается из трех основных направлений:

1) общая виктимологическая профилактика, направленная на выявление и коррекцию поведения виктимогенных социальных групп;

2) индивидуальная виктимологическая профилактика, направленная на выявление потенциальных потерпевших, их обучение и защиту и на защиту и коррекцию поведения реальных потерпевших от преступлений;

3) профилактика конкретных преступлений с использованием виктимологической информации, а также тактических возможностей пресечения преступлений определенного типа в зависимости от свойственных им виктимологических особенностей [234].

Вместе с тем <забытость> проблемы потерпевшего в системе советской уголовной юстиции практически ограничивала внедрение и использование профилактических схем только рамками криминологической проблематики: как теоретическое обоснование, так и специаль

ная разработка программ, направленных на обеспечение соответствующей помощи, реституции и компенсации жертвам преступлений, практически не велись.

Помощь жертвам преступлений осуществлялась деперсонифицированно, без учета специфических потребностей жертв в рамках общей системы социального обеспечения населения [235].

Важной теоретической проблемой, достаточно долгое время изучавшейся в советской криминологии, была проблема т.н. <вины потерпевшего>.

Л.В. Франк, останавливаясь на характеристике данного понятия, отмечал, что оно является собственно виктимологической категорией, не относящейся к уголовно-правовой проблематике. С точки зрения уголовного права, <вина потерпевшего> относится к числу о

бстоятельств, способствующих совершению преступления, но не к его субъективной стороне [236].

Исследование <вины> потерпевшего позволяет, по мнению ряда авторов, более четко выделить проблему причин индивидуального преступного поведения, значение предделиктных конфликтов для генезиса преступного поведения, определить степень участия потерпевш

его в преступлении, содействовать более четкому назначению наказания правонарушителю, дифференцировать процесс реституции и компенсации, наконец, определить дополнительные процессуальные характеристики и правоограничения для потерпевших, <виновных> в

совершении преступления [237].

Впоследствии несущий излишнюю эмоциональную окраску, приводящую к смешению функциональных характеристик уголовно-правовых и социологических понятий, термин <вина потерпевшего> был заменен термином <отрицательное поведение потерпевшего, способствующее

преступлению>.

Так, В.С. Минская и Г.И. Чечель под отрицательным поведением потерпевшего, способствующим преступлению, понимали <поступки и поведение, причинно связанные с преступлением, объективно причиняющие вред обществу при наличии в них элементов, способствующ

их зарождению у другого лица умысла на совершение преступления либо его осуществление> [238].

Естественно, что природа и закономерности отношений <жертва-преступник> не могут не изучаться вне анализа поля провоцирующего поведения потерпевшего. Вместе с тем чрезмерное внимание, которое уделялось исследованию данного компонента теории виктимоло

гии на ранних стадиях ее развития, можно, пожалуй, объяснить только приверженностью советских ученых к формально-логическому, теоретическому анализу явления виктимности в ущерб собственно прикладным разработкам.

Таким образом, 70-80-е годы в отечественной виктимологии характеризовались созданием общей теоретической базы, методологии и методики виктимологических исследований, с концентрацией внимания на проблеме роли жертвы в механизме преступного поведения и

ее значения для уголовного, уголовно-процессуального права и криминологии; использованием результатов виктимологических исследований в деятельности по профилактике преступлений.

Естественно, что существовавшие идеологические установки не способствовали достаточно объективному анализу истинного положения дел: виктимология рассматривалась как отрасль криминологических исследований, способная под определенным углом зрения дать

своеобразную окраску процессу детерминации преступного поведения.

2.3.2. Тенденции современной виктимологии

К середине 80-х - началу 90-х годов оценка роли и значения виктимологических исследований начинает понемногу меняться.

Так, развитие кризисной ситуации  в странах постсоветского блока, перемены в образе жизни целого поколения, обостренные быстротечностью, разнообразием и неопределенностью социальной ситуации, не могли не сказаться на изменении социального отношения к

виктимологическим проблемам.

К концу ХХ столетия во всем мире, а в особенности в странах СНГ, стали проявляться тенденции, отмеченные еще в 1955 году великим футурологом Алвином Тоффлером в книге <Столкновение с будущим>: в различных регионах  наблюдаются предпосылки развития кр

изиса адаптационных возможностей человечества [239].

Люди не в состоянии противостоять постоянным нарушениям душевного равновесия, происходящим в результате ломки стереотипов и крушения идеалов, вызванных множеством причин (от влияния НТР на проблему коммуникаций, снятия барьеров и этнокультурных запре

тов до изменения официальной государственной идеологии и аномии как естественного фрустрационного следствия).

Ощущение приближения вселенского хаоса и <конца света> стало, пожалуй, достаточно часто встречаться в реальной жизни человечества и более всего - в странах СНГ, где кумуляция скрытой агрессии происходила годами. Так, свыше 80 % жителей крупных индуст

риальных городов Украины ощущают недостаток защиты от преступности, да и вообще лишь 3-6 %  жителей удовлетворены состоянием своей безопасности [240]. Согласно данным Российского института социологии парламентаризма, 71 % российских граждан убеждены,

что государство не защищает их;  59 % боятся за свою жизнь, безопасность родных и близких; 56 % взрослого населения боятся выйти на улицу с наступлением темноты; 21 % граждан не чувствует себя в безопасности в собственной квартире; 49 % граждан хотя

т приобрести огнестрельное оружие [241].

В этой связи забота о безопасности населения и его защите от любых видов угроз приобрела общенаучное значение.

Понятно, что, основываясь исключительно на данных криминологических исследований, криминальная виктимология, как единственное достаточно глубоко разработанное научное направление исследования виктимности, не была в состоянии полностью выполнить социа

льный заказ на подготовку добротных рекомендаций по обеспечению безопасности и методик выживания граждан в обстановке политического и экономического хаоса.

Колоссальное же количество появившихся переводных работ по обеспечению безопасности граждан зачастую не имели достаточной методологической базы, были оторваны от практики жизнедеятельности в постсоветском пространстве [242].

В силу этого в работах современных виктимологов постепенно появляется стремление к пониманию виктимологии как самостоятельного комплексного научного направления (криминальной, деликтной и травматической виктимологии), призванного обеспечить безопасно

сть жертв социально опасных проявлений, т.е. любой организованной формы материи, нормальному состоянию которой был нанесен ущерб [243].

Диверсификация научного знания приводит к появлению концепций криминалистической [244] хозяйственно-правовой виктимологии [245], активно развиваются разделы виктимологической профилактики преступлений несовершеннолетних [246], виктимологии агрессивны

х преступлений, определения <цены> преступности с помощью методов виктимологических исследований. Растет число диссертационных исследований, выполненных по виктимологической проблематике [247].

Появляются работы, посвященные переосмыслению как традиционных проблем отечественной криминологии, так и выходу на новые рубежи познания, по идеологическим причинам закрытые ранее для исследователей [248].

Специальные курсы по виктимологии читаются в юридических вузах [249]. Развивается виктимологическая профилактика преступлений, создаются все новые и новые общественные организации, ставящие своими задачами защиту прав и свобод потерпевших от преступл

ений, оказание им помощи по общественным каналам [250].

Вместе с тем исторические тенденции развития любой социологической науки предполагают обращение не только к проблеме дифференциации научного знания, когда происходит выделение новых, относительно самостоятельных научных направлений и дисциплин, ранее

существовавших только как раздел того или иного учения.

Познание социальных закономерностей функционирования виктимности как своеобразного вида социальных девиаций требовало интеграции научного знания, рассмотрения проблемы виктимологии в комплексе ее проявлений, взаимосвязей и взаимозависимостей [251].

Указанные обстоятельства обусловили необходимость расширения исследований основ общей теории виктимологии и теории криминальной виктимологии, описанию которых посвящены последующие разделы настоящей работы.

Далее вниманию читателей будет предложена попытка разработки системы понятий, характеризующих предмет и основные направления криминальной виктимологии как учения о жертве преступления, становлении жертвой и социальной реакции на жертву преступления,

направленного на проведение научного анализа, описание и интерпретацию моделей поведения жертвы, установление причинных и ассоциативных связей, а также вероятностных взаимосвязей с целью ограничения криминальной активности и нейтрализации причин, ее

порождающих [252].

Сложности, встающие при этом перед исследователем, очевидны: история развития виктимологических учений и идей свидетельствует о крайней неоднозначности применения и толкования основных понятий учения о жертве преступления.

Практически каждый ученый, исходя из своей мировоззренческой установки или из установки, заданной системой властеотношений в стране[253], по-своему трактовал те или иные термины, не испытывая ни малейшей нужды в создании единой, унифицированной терми

нологии.

<Что говорить о терминах науки, когда даже о самом определении науки трудно договориться>, - писал В.И. Паниотто, характеризуя в свое время состояние понятийного аппарата социологии [254].

Сказанное в полной мере относится и к проблемам криминальной виктимологии. Так, несмотря на поставленные еще Первым Международным симпозиумом по виктимологии в 1973 году задачи отработки общей теоретической концепции виктимологии, исследования в обла

сти генезиса, структуры и динамики виктимизации, анализ роли жертвы в системе действующих общественных отношений в различных культурах и странах, исследования отдельных типов и форм виктимизации [255], эмпиризм, свойственный западным виктимологам, ос

обого стремления к разработке общих вопросов теории до последнего времени не вызывал.

Во всяком случае, лишь в 80 - 90-е годы появляются работы Э. Виано, М. Йотсена, Я. Ван-Дийка, Н. Кристи, где вопросы теории виктимологии рассматриваются в свете нового экономического порядка и в несколько отличном от традиционных бихевиористских возз

рений <отцов-основателей> виктимологии - Б. Мендельсона, Э. Фаттаха Г. Хентига, Г. Элленбергера [256].

Проделанный авторами <Курса советской криминологии> анализ понятийного аппарата теории виктимологии, разрабатывавшегося советскими специалистами, также свидетельствует о множественности и неоднозначности восприятия используемых различными советскими

школами и учеными сциентистских понятий [257].

Проблема понятия жертвы, ее соотношения с понятием потерпевшего от преступления, виктимизации, виктимности, виновного поведения жертвы, места и роли жертвы в механизме преступного поведения анализировалась в СССР в зависимости от социокультурных уста

новок авторов, от принадлежности к той или иной <школе> криминологии, наконец, от политического отношения авторов к самому предмету криминологии и места и роли виктимологии в сфере научных интересов автора [258].

Немудрено, что исследования виктимизации в СССР в то время практически не проводились: кому необходимо было знать, что декларируемое власть предержащими положение дел в сфере профилактики преступности достаточно сильно отличается от истинного.

Между тем анализ виктимизации населения в состоянии более качественно оценить истинное положение дел с интенсивностью преступности в стране, чем основанные на традиционных методах измерения статистические исследования [259].

Так, практикуемые много лет обзоры виктимизации в США свидетельствуют о высокой прикладной ценности таких исследований для понимания преступности, закономерностей ее распределения и отношения населения к проблеме преступности в стране. Например, в 19

75 году, по данным Министерства юстиции США, уровень виктимизации в стране был представлен следующими показателями: на 60000 семей и 15000 организаций, подвергнутых анкетному опросу, установлено 37000000 случаев виктимизации. Из этих 37000000 случаев

55 % приходятся на индивидов, 41 % - на семьи и 4 % - на организации. Около 40 % всех случаев виктимизации составляют кражи, 15 % - насильственные преступления против личности [260].

В результате от 35 до 56 % взрослых американцев ограничивали или изменяли формы своей социальной активности посредством применения личностных ограничений, защиты домовладений, создания коллективных форм защиты от преступности (общинная профилактика)

[261].

С годами ситуация только усложнялась (что происходило практически во всех странах мира), поэтому приоритет цели кооперации населения с государственной политикой в области социального контроля над преступностью также включал развитие и совершенствован

ие виктимологических исследований [262].

Указанное обстоятельство лишний раз подчеркивает уникальность ситуации, складывающейся в Украине, когда из 93 % городского населения, проживающего в самостоятельных квартирах (один из высших показателей в Европе), 2 % используют жалюзи и решетки и 3,

4 % - охранную сигнализацию (один из низших показателей в Европе!) [263].

 

 

 

 

 

РАЗДЕЛ 3. ЖЕРТВА ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Поистине немалая прелесть

теории - в ее опровержимости;

этим она притягивает более тонкие умы.

Фридрих Ницше

Кому недостает мужества как для

того, чтобы вытерпеть смерть, так и для

того, чтобы вытерпеть жизнь,

кто не хочет ни бежать, ни сражаться,

чем поможешь такому?

Мишель Монтень

3.1. Понятие и содержание определения жертвы преступления

3.1.1. Понятие жертвы преступления

В современной юридической и социологической литературе достаточно долгое время шли дебаты об определении понятия жертвы преступления.

Ряд авторов, основываясь на  положениях действующего уголовно-процессуального законодательства и материального права, утверждал, что жертвой преступления может быть только физическое лицо, которому преступлением причинен моральный, физический или иму

щественный вред (т.н. узкое, операциональное определение жертвы) [264].  

Например, канадская ученая М. Бариль  определяет жертву как  лицо (или группу лиц), перенесшее непосредственно посягательство на свои основные права со стороны другого лица (или группы лиц), действующего сознательно  [265].

Поляк Ежи Бафия рассматривает виктимологию как <часть криминологии, занимающуюся участием физического лица-жертвы в формировании криминогенной ситуации преступности> [266].

В одной из последних работ, выполненных по виктимологической проблематике в Украине, О.Н. Мойсюк определяет жертву преступления как человека, которому в результате субъективного желания преступника или из объективно складывающихся обстоятельств причи

няется физический, моральный или имущественный ущерб [267].

Другие, принимая во внимание комплексность и междисциплинарность виктимологических исследований, инструментальность и операциональность понимания жертвы в виктимологической теории, определяли жертву как любого человека или социальную общность, которо

й преступлением был причинен вред (т.н. широкое, общетеоретическое определение жертвы) [268].

Так, Эмилио Виано определяет жертву преступления как любое лицо (социальную группу, институт, общность), которому причинен вред или повреждения другим лицом, которое ощущает себя потерпевшим, сообщает об этом публично, нормативно верифицировано как п

отерпевший и, следовательно, имеет право на получение помощи от государственных, общественных или частных служб  [269].  

Подобное понимание жертвы преступления обосновывается следующими соображениями.

Во-первых, в Декларации основных принципов правосудия для жертв преступления и злоупотребления властью под термином <жертвы> понимаются лица, <которым индивидуально или коллективно был причинен вред, включая телесные повреждения или моральный ущерб и

ли существенное ущемление их основных прав в результате действия или бездействия, нарушающего действующие национальные уголовные законы государств-членов, включая законы, запрещающие преступное злоупотребление властью... Термин <жертва> в соответству

ющих случаях включает близких родственников или иждивенцев непосредственной жертвы, а также лиц, которым  был причинен ущерб при попытке оказать помощь жертвам, находящимся в бедственном положении, или предотвратить виктимизацию [270].

Во-вторых, основной аргумент противников концепции широкого понимания жертвы преступления об отсутствии использования понятия <потерпевший> в отношении юридических лиц или иных социальных общностей в действующем материальном и процессуальном праве ны

не снят благодаря вводимым законодателями новеллам.

Так, в соответствии с Законом Украины <О внесении изменений и дополнений в Уголовный и Уголовно-процессуальный кодексы Украины> от 20 ноября 1996 года, УК Украины был дополнен ст. 198-2, в соответствии с которой уголовной ответственности подлежат пре

ступники, понуждающие потерпевшего к выполнению или невыполнению гражданско-правовых обязательств под угрозой насилия при отсутствии признаков вымогательства.

Согласно диспозиции ст. 198-2 УК Украины, потерпевшим от преступления признается любой субъект гражданско-правовых обязательств [271]. Учитывая, что субъектами установления, изменения или прекращения гражданских прав и обязанностей являются не только

граждане, но и юридические лица [272], думается, нет резона говорить о невозможности признания юридического лица (иной социальной общности в случае совершения преступления геноцида или иных злоупотреблений властью против отдельных социальных, этниче

ских групп и меньшинств) потерпевшим от преступления [273].

По указанному пути идет современная процессуальная наука. [274] Возможно, именно поэтому определение потерпевшего от преступления, предложенное в подготовленном рабочей группой Кабинета Министров Украины проекте Уголовно-процессуального кодекса Украи

ны, включает в себя и юридических лиц, которым преступлением причинен имущественный или моральный ущерб [275].   

Как показывает развитие теории права, юридическое лицо, его активность могут быть оценены и проанализированы в бихевиоральном смысле. Фактически юридическое лицо - объективная, самостоятельная социально-правовая форма, имеющая свою <волю> и ведущая с

ебя соответствующим образом, с точки зрения своих личных предпринимательских самостоятельных интересов и корпоративных ценностей. Естественно, что посягательства на юридических лиц как корпоративных целостностей имеют свои особенности.

Подобные особенности имеют и посягательства на отдельные социальные группы и общности, в особенности в случаях злоупотребления властью.  Вместе с тем особый социально-ролевой статус потерпевших  от значительного количества преступлений в сфере эконом

ики, преступлений международного характера связан именно с корпоративностью таких потерпевших, несводимых только и исключительно к отдельным физическим лицам.

<Учреждения, корпорации, коммерческие предприятия и группы людей могут быть также виктимизированы и законно приобрести статус жертвы>, - писал в одной из своих последних работ Э. Виано [276].

Наконец, в-третьих,  включение социальных общностей и организаций в понятие жертвы преступления детерминировано комплексным характером виктимологических исследований, оперирующих понятием жертвы как основным инструментом в познании закономерностей вз

аимодействия преступности и виктимности [277].

Структурно определение жертвы преступления состоит из следующих элементов: объекта, объективно и субъективно связанного с ним источника причиненного вреда и самого вреда.

Ранее было выяснено, что жертвой преступления могут выступать как физические, так и юридические лица (социальные общности), которым непосредственно был причинен ущерб преступлением, девианты в преступлениях без жертв (первичная жертва), а также члены

семьи, близкие лица, родственники, иждивенцы первичных жертв (рикошетные жертвы) [278].

Представляется не только ненаучным, но и попросту безнравственным, исключать рикошетных жертв и субъектов преступлений без жертв из совокупности объектов, охватываемых понятием <жертва преступления> по тем основаниям, что первые только опосредованно

связаны с преступлением, а вторые, мол, сами своим поведением создали неблагоприятные последствия, приведшие к криминальному результату (например, преступления, связанные с немедицинским употреблением наркотиков).

Рикошетные жертвы испытывают такие же страдания и проявляют такие же симптомы психологических затруднений, как и первичные жертвы. Члены семей жертв убийств, партнеры и супруги изнасилованных женщин, родители ограбленных подростков, родственники поте

рпевших от краж и иных преступлений описывают сходные психологические симптомы от непрямой виктимизации так же, как и прямые жертвы.

Возможно, это связано с эмоциональными и поведенческими реакциями на причинение вреда субъекту, к которому привязана рикошетная жертва, возможно, - с обычными человеческими представлениями о безопасности и справедливости окружающего мира, нарушаемыми

преступлением, возможно, - с ощущением страха и незащищенности, не покидающим нас с момента столкновения с неизвестным, возможно, - с викарным подкреплением, возникающим при обучении типичным выходам из стрессовой ситуации, принятым в той или иной к

ультуре. Психологи до сих пор еще спорят об этом [279].

Однако посттравматический стресс, гнев, униженность, страх и депрессия являются спутниками виктимизации рикошетных жертв точно так же, как и прямых жертв. И не помнить об этом, декларируя принципы защиты гражданских прав и свобод в государстве, нельз

я.

Субъекты преступлений без жертв [280], причиняя вред общесоциальным ценностям как охраняемому уголовным законом благу, одновременно причиняют вред и себе, травмируя свое психическое здоровье [281].

Таким образом, с криминологической точки зрения, в круг лиц, относимых к жертвам преступлений, следовало бы также включить не только субъектов, которым был непосредственно причинен ущерб преступлением, но и тех, чье законное благо было поставлено пре

ступлением (или покушением на него) под угрозу [282].

Вообще, согласно данным ученых криминалистов, число предусмотренных уголовным законом преступлений, причиняющих ущерб психической неприкосновенности личности, составляет около 70 % [283]. Известно, что психологические последствия преступления могут н

осить непосредственный, краткосрочный и долгосрочный характер.

Непосредственные реакции жертвы на совершенное в отношении нее преступление выражаются в шоке, отрицании, гневе, озлоблении, депрессии и ощущениях незащищенности, изолированности, никому ненужности (т.н. синдром посттравматического стресса). Эти симп

томы обычно длятся от нескольких часов до нескольких суток. В течение нескольких недель после пребывания жертвой  потерпевшие указывают на изменения сознания, фобии, боли, переполненность негативными эмоциями.

Жертвы зачастую указывают на переполненность чувством вины, потерю самоуважения, снижение самооценки, беспомощность, депрессию. Они также могут испытывать вновь ощущение участия в преступлении в форме кошмаров или маний. В течение этого периода жертв

ы описывают возникающие у них страхи одиночества, боязнь быть похищенным, а также ощущение того, что преступление в отношении них вновь совершится.

Несмотря на то, что большинство из этих симптомов исчезает с течением времени, многие жертвы свидетельствуют о наличии у них долгосрочных психологических реакций на преступление: заниженной самооценки, депрессии, тревожности, трудностей в интимных от

ношениях [284].

Аналогичным образом и имеющая сложные био-психо-социодуховные предпосылки болезненная зависимость наркоманов от психостимуляторов реализуется у них в идентичных для большинства потерпевших от иных преступлений психических переживаниях, эмоционально-в

олевых расстройствах, психических болезнях, фобиях.

По данным немецких виктимологов, у лиц, ставших жертвами ограблений или краж со взломом, наблюдаются такие симптомы: нервозность - 86 % и 81 %; истерический плач - 78 % и 60 %; страх - 75 % и 70 %; шок - 50 % и 38 %; нарушения памяти - 20 % и 5 %; гн

ев - 38 % и 42 % [285].  

Сходные психологические реакции наблюдаются и у рикошетных жертв. Так, телефонный опрос 12500 респондентов жителей США показал, что 2,8 % выборки были членами семьи жертв убийства, 3,7 % были отдаленными родственниками убитых, а 2,7 % - близкими друз

ьями убитых.

Таким образом, 9,3 % выборки составили лица, явившиеся рикошетными жертвами умышленных убийств. Анализ психологических реакций  этих рикошетных жертв показал, что 23,4 % из них испытывали полноценный синдром посттравматического стресса, около 40 % со

ответствовали показателям синдрома посттравматического стресса хотя бы по одному диагностическому критерию [286].

3.1.2. Содержание определения жертвы преступления

С точки зрения криминальной виктимологии, жертвой преступления признается только лицо, пострадавшее от запрещенного национальным уголовным законом деяния (действия или бездействия).

<Связанность> понятия жертвы преступления формальными рамками уголовно-правовых явлений четче ограничивает предмет криминальной виктимологии. Это позволяет  проникнуть в сущность проблемы жертв преступлений, сочетая анализ многоаспектных поведенчески

х, психологических и соционормативных проявлений человеческой активности с комплексной, междисциплинарной оценкой феномена жертвы преступления.

В свое время в криминологической литературе появлялись предложения расширить предмет изучения криминальной виктимологии всеми типами жертв социально опасных проявлений.

Так, Матти Йотсен, анализируя в своих ранних работах феномен изменчивости преступности и его связи с жертвами преступлений, предлагал вслед за группой разработчиков первого варианта Декларации основных принципов правосудия для жертв преступлений и зл

оупотреблений властью включить в понимание жертвы как жертв традиционных (конвенциональных) преступлений, так и  жертв т.н. <неконвенциональных> преступлений (злоупотреблений властью, нарушений трудового законодательства и прочих, тесно связанных с п

реступностью, но некриминализированных проявлений отклоняющегося поведения) [287].

Не отрицая теснейших взаимосвязей между различными типами виктимизации и виктимности, предполагающими их комплексный, системный анализ, подчеркнем все же, что углубленное изучение отдельных элементов предмета виктимологических теорий среднего уровня

содействует познанию глубинных закономерностей виктимологии в целом.

Именно поэтому   впоследствии в Декларации основных принципов правосудия появилось специальное определение жертв злоупотребления властью как лиц, <которым индивидуально или коллективно был причинен вред, включая телесные повреждения или моральный уще

рб или существенное ущемление их основных прав в результате действия или бездействия, еще не представляющего собой нарушения национальных уголовных законов, но являющегося нарушением международно признанных норм, касающихся прав человека>  [288].  

Преступник, преступление и жертва связаны друг с другом сложной системой взаимоотношений.

С одной стороны, виктимизация жертвы может быть определена самим состоянием и/или отклоняющимся, провоцирующим поведением жертвы. В теории уголовного права справедливо отмечается, что обязательным структурным элементом любого общественного отношения

является социальная связь, которая <справедливо рассматривается и как содержание самого отношения. Такой вывод обусловлен тем, что социальная связь является как бы зеркалом внутренней структуры общественного отношения, в ней отражаются его сущность и

основные свойства> [289].  

Анализ связей взаимодействия, контроля, отношений [290] между преступником и его жертвой помогает выяснить сущность и содержание отдельных элементов механизма преступного поведения, определить основные поведенческие характеристики виктимности.

<Жертву преступления следует рассматривать как фактор, генетически и динамически влияющий на преступность>, - писал Ежи Бафия [291].

В настоящей части работы нет необходимости анализировать приводимые суждения относительно общей социолого-психологической характеристики взаимосвязей между преступником, преступлением и жертвой. Отметим, однако, что именно эти конститутивные черты со

циальных связей между преступником, преступлением и жертвой определяют особенности виктимологической профилактики преступлений.

С другой стороны, в формально-логическом определении понятия жертвы речь может (и должна) идти не столько об объективно-субъективной характеристике социальной связи, сколько  о связи детерминации, когда носящее предметный характер преступление объект

ивно предваряет процесс виктимизации жертвы либо сопутствует ему, а жертва, соответственно, осознает свой специфический социально-правовой статус, возникший в связи и по поводу совершения в отношении нее преступления.

<Виктимизация поражает сферу <самости> жертвы. Включенными здесь являются не столько индифферентные и тривиальные черты, сколько личный мир жертвы и иных лиц, тесным образом связанных с жертвой. Готовность преодолеть стереотипы, оценивая себя как жер

тву и признавая чью-то виктимизацию, важна по другому существенному основанию: она служит предпосылкой начала восстановительного процесса. Понимание растворяет шок и смятение и открывает путь для преодоления трудностей> [292].

Именно эти фиксированные и подлежащие формализации элементы подлежат отражению в определении жертвы преступления.

Взаимосвязь между преступлением и жертвой с неизбежностью приводит к определенным последствиям (причиняемому жертве и системе связанных с ней отношений вреду). В юридической литературе все виды преступного вреда, в зависимости от характера и механизм

а нарушения общественного отношения, подразделяются на несколько типов.  

Так, вызываемые преступным действием изменения С.В. Землюковым подразделяются на четыре типа.

<Первый тип вредного изменения объекта посягательства характеризуется утратой материального или нематериального блага. Это вредное изменение возникает при совершении разрушающего действия. Второй тип вредного изменения состоит в определении вредного

состояния, положения. Третий тип вредных изменений объекта посягательства состоит в осуществлении запрещенной законом деятельности, результатом которой является создание (производство) вредных для общества запрещенных продуктов. Четвертый тип вредног

о изменения состоит в недостижении (ненаступлении) общественно-полезного блага...> [293].

Соответственно, при  преступном бездействии первый тип <состоит в том, что воздержание лица от совершения результативного общественно-полезного действия не приводит к появлению общественно-полезного результата, определенного обязанностью. Ненаступлен

ие общественно необходимого блага как объекта соответствующего общественного отношения приводит к тому, что отношение теряет свою социальную значимость, прерывается. Второй тип вредных изменений происходит при воздержании субъекта отношения от соверш

ения сохраняющих, подавляющих и пресекающих действий. Этим допускается возникновение вредных изменений либо продолжение их развития. Вследствие этого происходит утрата или повреждение общественно полезного блага как объекта этого отношения> [294].

Указанные изменения могут быть связаны с причинением ущерба физическому здоровью жертвы, материальными потерями, с психическими травмами, с дезадаптацией и десоциализацией жертвы преступления.

Проблема причинения вреда физическому здоровью, телесной и психической неприкосновенности жертвы, анализ характеристик материального ущерба достаточно глубоко исследованы в теории уголовного права и криминологии [295].

Так, физический ущерб, помимо причинения вреда телесной неприкосновенности лица, подвергшегося криминальному нападению, может включать: увеличение адреналина в крови жертвы, повышение давления, судороги, слезливость, сухость во рту, переживание собы

тий в замедленном темпе, ухудшение работы органов чувств, потерю аппетита, мускульного тонуса, насморк, снижение либидо...

Соответственно, типичный финансовый ущерб от преступления включает: восстановление поврежденной (украденной) собственности, установку средств безопасности, обращение к медицинским учреждениям, участие в деятельности системы уголовной юстиции, привлеч

ение профессиональных консультантов (адвокатов, психологов, психоаналитиков), уменьшение количества продуктивного рабочего времени и связанное с этим сокращение заработка, расходы на похороны, проблемы с последующим трудоустройством у ролевых жертв [

296].

В наиболее общем виде подвергались криминологическому анализу и такие моральные последствия преступления, как психические переживания, психологический стресс, посттравматические стрессовые расстройства (эмоционально-волевые расстройства: чувство утра

ты, беспомощности, безнадежности, чувство унижения, опущенности, ощущение неадекватности происшедшего потребностям и установкам потерпевшего), психические болезни и акцентуации.

Например, в психиатрии и теории обращения с жертвами преступлений является аксиомой тот факт, что любая жертва, как правило, страдает от посттравматического стрессового расстройства, основными симптомами которого являются [297]:

а) рекуррентное постоянное и беспокоящее переживание травмы через неприятные воспоминания, сны, навязчивые действия и чувства, как будто бы событие повторялось (перепроживание травм, иллюзии, галлюцинации, внезапные, яркие и реалистичные, вспышкообра

зные возвращения травмирующих переживаний);

б) постоянное избегание стимулов, которые напоминают о травме. Например, пациент избегает мысли и чувства, ассоциирующиеся с травмой, избегает ситуации и сферы деятельности, которые пробуждают травматические воспоминания;

в)психогенная амнезия;

г) снижение интереса к значимым видам деятельности (который присутствовал до того, как травма произошла). Например, пациенты проявляют уменьшенный интерес в значимых сферах жизнедеятельности; они могут чувствовать отчужденность (отстраненность) от др

угих людей; набор их реакций может быть ограничен либо они могут чувствовать отсутствие будущего, снижение спектра эмоций;

д) постоянные симптомы повышенного возбуждения, которое включает в себя раздражительность и вспышки гнева, проблемы с концентрацией внимания, гиперактивность, неадекватное реагирование; они проявляют физиологическую реакцию на события или ситуации, к

оторые отображают в символической форме или походят на травму;

е) расстройство вызывает значительный дисстресс или дезадаптацию в социальной, профессиональной и других важных областях жизнедеятельности;

ж) пациент должен был испытывать данную симптоматику не менее одного месяца, после чего можно диагностировать наличие у него посттравматического синдрома.

По данным американских психиатров, всего лишь 10 % жертв сексуального насилия не проявляют никакого нарушения своего поведения после совершения преступления. Поведение 55 % жертв умеренно изменено, и деятельность 35 % жертв сопровождается серьезной д

езадаптацией.

Спустя несколько месяцев после нападения 45 % женщин каким-то образом способны адаптироваться к жизни; 55 % жертв испытывают длительные воздействия травмы.

Согласно данным немецких криминологов, <жертвы переживают три стадии травмирования:

1) реакция на происшедшее и ее развитие;

2) осознание понесенного ущерба;

3) поиск выхода.

Для первой стадии травмирования характерны шок, сомнения и т.п., для второй - страх, огорчение, гнев. На третьей стадии жертва <вытесняет> нанесенный ей психический вред, направляя свою энергию на другие сферы деятельности> [298].

К сожалению, в отечественной литературе проблемы дезадаптированности жертвы преступления, которая не в состоянии ни с чем справиться после совершенного на нее нападения, привлекали несколько меньшее внимание.

Так, психологическая адаптация служит условием формирования побуждения к совершению значимых действий. В процессе адаптации человек формирует свой социальный статус, выражающийся в воплощенной в его деятельности системе отношений к определенным норма

м и ценностям. Соответственно, поломка механизмов адаптации ведет к невыработанности необходимых для нормальной жизнедеятельности социальных качеств, к ухудшению взаимоотношений жертвы и общности, жертвы - с системой уголовной юстиции, к совершению н

еадекватных, дезадаптивных аморальных проступков [299].

В юридической и социологической литературе неоднократно отмечалось: <Чем  дальше психологическая установка адресата норм и его мировоззрение от официально выраженных в законе позиций, тем ниже качество и объем правомерного поведения> [300].

Немудрено, что дезадаптивное отклоняющееся поведение является как предпосылкой и следствием виктимности, так и предтечей будущей криминальной активности индивида. В дальнейшем мы подробнее остановимся на месте и роли дезадаптации в генезисе виктимног

о поведения. Сейчас же отметим: приобретаемый опыт жертвы в социальных конфликтах ведет не только к рецидиву виктимности, но и к последующему преступному поведению. Не случайно в семьях несовершеннолетних, совершивших агрессивные преступления, наблюд

ается высокая доля родителей, грубо относившихся к своим детям: около 80 % правонарушителей выросли в семьях, где им не уделялось должного внимания [301], в 39 - 46 % случаев в подобных семьях отмечались неоднократные агрессивные конфликты, сопровожд

авшиеся ссорами, оскорблениями, избиениями, применением телесных наказаний к подросткам [302].

За исключением физического вреда, связанного с нарушением телесной неприкосновенности и причинением повреждений здоровью и безопасности человека, в наиболее общем виде остальные перечисленные виды негативных воздействий преступления на жертву могут

быть охарактеризованы как материальный и нематериальный вред, причиняемый жертве преступления.

По мнению С.В. Землюкова, <материальный преступный вред - это изменение общественных отношений, регулирующих материально-предметную деятельность людей в сфере производства, распределения, потребления материальных благ, состоящее в уничтожении, повреж

дении, утрате материальных благ (ценностей) либо связанное с производством и распределением запрещенных вещей, предметов, веществ.

Нематериальный преступный вред - это изменение общественных отношений в политической, правовой и духовной сферах общества, связанное с уничтожением, ущемлением, ограничением нематериальных благ (ценностей) либо с производством и распространением анти

общественных идей, взглядов, форм морали>  [303].

Указанные обстоятельства, как правило, изучаются при криминологическом исследовании <цены> преступности и ее составляющих.

Вместе с тем вред, причиняемый жертве преступлением, не ограничивается только прямым и непосредственным ущербом, наступившим в результате первичной виктимизации. Не меньшее значение имеют и последствия вторичной виктимизации, связанные с отношением к

жертве преступления лиц из ближайшего социального окружения, органов социального контроля, врачей, адвокатов правонарушителей и т.п. [304].

Предубежденность значительного числа работников системы уголовной юстиции в виновности жертвы, оскорбительные, а порой и унизительные процедуры, которым подвергается жертва после обращения ее в органы уголовной юстиции, несбалансированность прав жерт

вы и обвиняемого в уголовном процессе, некорректное поведение медицинских работников, журналистов, отчуждение близких и родственников, винящих жертву в происшедшем, - вот далеко не полный перечень стрессовых факторов, способствующих усилению дезадапт

ации жертвы, ухудшению ее морального состояния, ее деградации.

Подытоживая изложенное, отметим, что анализ науковедческих, статусных, поведенческих, нормативно-правовых оснований и характеристик определения потерпевших от преступлений дает основание утверждать, что жертвой преступления признается любое физическо

е лицо (социальная общность, организация), которому преступлением причинен физический, материальный или моральный ущерб.

3.2. <Вина жертвы> преступления

3.2.1. От вины к девиации

В процессе изучения вклада жертвы в совершение преступления посредством анализа взаимосвязей и взаимозависимостей между преступником, жертвой и ситуацией совершения преступления многими виктимологами на протяжении значительного количества времени выд

елялось понятие <вины жертвы>.

Ранее уже отмечалось, что проблема внедрения термина <вина жертвы> в систему виктимологических знаний являлась не более чем попыткой редукции уголовно-правовых понятий и закономерностей в не связанный формальными рамками правового поля социологически

й по природе аппарат виктимологии. Это естественно.

Развитие науки, создание нового научного направления волей-неволей предполагало заимствование терминов у смежных учений. К сожалению, практика свидетельствует о неспособности понятийного аппарата формально-правовой науки выполнить операциональные зад

ачи аппарата социально-правового учения.

Нет нужды говорить о тех неприятностях и сложностях, которые возникли у правоведов при попытке использования собственно криминологических понятий  <организованная преступность>, <коррупция> при создании законодательства по социальному контролю над на

званными явлениями. Оказывается, сознательно допускаемая криминологами диверсифицированность, многозначность данных понятий, связанная с необходимостью системного, всеобъемлющего исследования названных явлений, не может быть применена в уголовно-прав

овой практике правоприменительной деятельности. Противоречие между формальной определенностью уголовно-правовой нормы и изменчивостью массовых социальных подсистем, каковыми и являются организованная преступность и коррупция, заранее приводит к неэфф

ективности подобных социально-превентивных актов.

Имеющие место попытки уголовно-правовой борьбы с явлениями, а не с конкретными актами поведения, при этом носят скорее политический (популистский), чем реалистический характер.

Аналогичным образом противоречивость понятия <вина жертвы>, его логическая неопределенность, несоответствие формально-правовым критериям характеристик используемых синонимичных понятий в отечественной цивилистике и уголовно-правовых науках привела к

постепенному отторжению этого понятия из сферы собственно виктимологических терминов.

Авторами <Курса советской криминологии> был подробнейшим образом описан процесс преобразования понятия <вина жертвы> в понятие  <отрицательного поведения потерпевшего> и описания существенных различий между ними [305]. Указанная трансформация понятия

была вполне объяснима.

Признавая термин <вина жертвы> в качестве одного из основополагающих в виктимологической теории и руководствуясь необходимостью создать ее основы, исследователи постепенно вышли на общую проблему влияния отклоняющейся (в том числе отрицательно оценив

аемого обществом поведения) активности личности жертвы на механизм преступного поведения и гомеостаз преступности и виктимности в целом.

С другой стороны, отрицательное поведение потерпевшего - лишь частный случай проявления виктимности, стереотипно выделяющийся в качестве основного ее элемента даже в некоторых современных работах. Например, отмечая, что только около одной трети прест

уплений были либо совершены при содействии потерпевшего, либо им спровоцированы, авторы учебника <Криминология> под редакцией В.Э. Эминова и В.Н. Кудрявцева (1995) писали, что <для нужд криминологии условно вполне можно говорить о вине потерпевшего,

поскольку речь идет о вполне определенных формах поведения одного из участников преступления, а не о его ответственности в уголовно-правовом смысле> [306].

3.2.2. Характеристика <вины жертвы> преступления

Если в оперирующей с понятием преступления криминологии совокупность социально-психологических свойств, характеризующих отрицательное отношение личности к охраняемым уголовным законом общественным интересам и ценностям, которые выражаются в обществен

но опасном, противоправном деянии, и рассматривается как содержательная характеристика вины правонарушителя [307], то в виктимологических исследованиях содержание понятия <вина жертвы> можно подразделить на три группы относительно самостоятельных явл

ений.

Первая, описывающая комплекс социально-психологических субстанциональных и функциональных переменных, способствующих превращению лица в жертву преступления (эмоции, мотивы, психическое отношение к совершенному деянию и его последствиям), - по сути де

ла, охватывается понятием виктимности и рассматривается в рамках изучения указанного свойства.

Вторая, характеризующая оценочную сторону виктимной активности с точки зрения ее соответствия господствующим в обществе социальным нормам и ценностям и самосознанию индивида, - может характеризовать степень т.н. <виновности> жертвы.

Виновность жертвы определяется в зависимости от идентификации лица как жертвы преступления как со стороны общества, так и со стороны самой жертвы.

Понятно, что определение <виновности> жертвы, имея под собой достаточно мощные корни в обыденном сознании и представлениях, на самом деле является практически целинным участком научных исследований.

Переживания жертвы, ее самооценка и самоидентификация, ролевая жертвенность, с одной стороны, вторичная виктимизация со стороны общины (<сама виновата>) и/или норм и правил поведения референтной жертве группы, а также и представителей органов государ

ственной власти, контактирующих с жертвой, - вот далеко не полный перечень вопросов, подлежащих разрешению для организации помощи в выходе жертвы из кризиса.

Справедливости ради отметим, что в некоторых странах специально делается упор на разрешение подобного рода психологических проблем, на усиление психокоррекционной работы, тогда как предметно ориентированная отечественная криминальная виктимология сод

ействует не решению вопроса <как жертва преступления выходит из кризиса?>, а вопроса - <как потенциальной жертве не попасть в такой кризис?>. В принципе большинство указанных проблем логически охватываются и освещаются в процессе изучения роли и знач

ения виктимизации и нейтрализации ее негативных аспектов, хотя, безусловно, проблема анализа самооценки, самоидентификации жертвы имеет непосредственно прямое значение для понимания виктимологической проблематики.      

Наконец, третьей формой выражения вины потерпевшего, наиболее тесно связанной с процессом виктимизации и полностью соответствующей традиционным виктимологическим представлениям о роли некоторых потерпевших в механизме преступного поведения,  является

отрицательное поведение потерпевшего, способствующее совершению преступления.

Указанная форма <вины жертвы> характеризует поступки и поведение потерпевшего, <причинно связанные с совершенным в отношении него преступлением, объективно причинившие вред обществу при наличии в них элементов, содействующих зарождению преступного на

мерения у другого лица или его осуществлению> [308].

Так, по данным Д.В. Ривмана, негативное виктимное поведение жертв умышленных убийств составляет 70 %, причинения тяжких телесных повреждений  - 61,8 %, изнасилования - 52,3 %, заражения венерическим заболеванием - 86,7 %, традиционного криминального

мошенничества - 74 %, криминального аборта - около 100 % [309].  

Естественно, что описание и характеристика процесса влияния потерпевшего на механизм преступного поведения, как правило, осуществлялись (да и осуществляются) с учетом степени выраженности отрицательных характеристик виктимогенной активности жертвы пр

еступления. Нельзя не отметить огромного значения полученных результатов для практики криминологических исследований механизма конкретных преступлений и организации социального контроля.

Достаточно сказать, что негативное виктимное поведение потерпевшего может оказать влияние на изменение квалификации преступления, на смягчение уголовной ответственности и наказания, на освобождение от уголовной ответственности с заменой наказания мер

ами административного либо общественно-правового воздействия, наконец, - на полное освобождение от уголовной ответственности при рассмотрении дел частного обвинения [310].

В последнее время в юридической литературе встречаются предложения рассматривать виктимное поведение потерпевшей от изнасилования в качестве основания ограничения субъективного вменения при привлечении виновного к уголовной ответственности [311].

Представляется, что исследования подобного феномена как негативное отклоняющееся поведение жертвы должны и будут продолжаться.

Однако свойственное ряду криминологических исследований широкое использование нравственно-психологических оценок таких потерпевших, как провокаторов, агрессоров смещает акцент с изучения социальных закономерностей, определяющих особенности гомеостаза

преступности и виктимности, на носящие индивидуальный характер негенерализованные свойства конкретной личности [312]. Поэтому можно предположить, что отрицательное поведение потерпевшего является одним из частных проявлений виктимности (своеобразная

<злая воля> жертвы) и в этом ключе и будет рассматриваться нами далее в процессе анализа основных закономерностей виктимности и взаимосвязей между преступниками и их жертвами.

3.3. Классификация жертв преступления

3.3.1. Задачи  и виды классификации жертв преступления

Классификация жертв преступления, с точки зрения теории криминальной виктимологии, на современном этапе должна способствовать:

- во-первых, пониманию места и роли жертвы в механизме преступного поведения, уточнению круга причин индивидуального и группового преступного поведения;

- во-вторых, оценке значимости групповой виктимной активности для детерминации массовой виктимизации;

- в-третьих, организации эффективной профилактической политики и политики обращения с жертвами преступлений, сориентированной на конкретные виктимологические группы.

<Классификация потерпевших имеет принципиальное значение, так как позволяет судить в полном объеме о поведении потерпевшего, ситуации, предшествовавшей преступлению, взаимоотношениях с преступником, роли потерпевшего в механизме совершенного преступл

ения, условиях, способствовавших совершению преступления, о путях и способах защиты жертвы преступления, о способах предупреждения преступления>, - писал по этому поводу Г.И. Чечель [313].

Отметим сразу: задача выделения наиболее существенных характерных черт жертвы (общности жертв преступлений) раскрывается в данной работе в плане определения общих теоретических направлений последующего виктимологического исследования личности жертвы

преступления.

Во многом это связано с тем, что если криминология, изучая <мир в миниатюре>, пытается выделить существенные характеристики, отличающие тип преступника от непреступника, то изучение нормальных граждан с виктимной отклоняющейся активностью в рамках ви

ктимологических исследований с трудом позволяет говорить о существовании отдельного, обособленного типа личности жертвы преступления (за исключением, пожалуй, жертв-мазохистов).

В лучшем случае виктимологи пытаются посредством наблюдения частот встречаемости виктимизации у различных групп населения выделить определенные группы потерпевших, наиболее подверженных риску виктимизации. Такова, например, была упоминавшаяся ранее к

лассификация жертв преступлений у фон Хентига (дети и молодежь; женщины; престарелые; лица, страдающие психическими заболеваниями или имеющие аномалии психики; иммигранты; представители национальных или расовых меньшинств;  олигофрены-дебилы; лица, н

аходящиеся в депрессивном состоянии; приобретатели (жертвы-провокаторы); распутники; одинокие и убитые горем; мучители, садисты; блокированные (фрустрированные), освобожденные и борющиеся [314].

Учитывая <связанность> криминальной виктимологии рамками уголовно-правовых и криминологических исследований и генетическую зависимость виктимности от преступности, ее определения и видов в работах советских виктимологов жертвы преступлений подразделя

лись в зависимости от избранных классификационных критериев на следующие группы:

а) по содержанию субъективной стороны преступления (жертвы умышленных и неосторожных преступлений);

б) по направленности и особенностям правового регулирования преступного посягательства (жертвы определенных видов преступлений; жертвы преступлений с однородным объектом; жертвы злоупотреблений властью и транснациональных преступлений);

в) по виду и кратности причиненного вреда (жертвы, которым преступлением был причинен физический, моральный или имущественный вред, первичные и рецидивные жертвы);

г) по характеру взаимоотношений с преступником (случайные жертвы, неопределенные заранее, предопределенные жертвы);

д) по роли жертвы в генезисе преступления (нейтральные, соучастники, провокаторы);

е) по иным социальным характеристикам (полу, социальным связям и отношениям жертвы с преступником);

ж) по психологическим критериям (жертвы с психическими отклонениями, жертвы-симулянты,  мнимые жертвы, добровольные жертвы и пр.);

з) по биофизическим характеристикам (пол, возраст, национальность, физическое состояние в момент совершения преступления) [315].

Нетрудно заметить, что в большинстве отмеченных случаев речь идет, скорее, не о классификации жертв преступлений, а о выделенных показателях структуры виктимизации, дополняющих структурную характеристику преступности. Данное положение вполне естестве

нно, поскольку оно объясняет естественную тенденцию исследователей к генерализации полученных знаний посредством накопления эмпирического материала.

Развитие и совершенствование теории механизма преступного поведения повлекло за собой создание классификаций, в которых личностные качества и характеристики потерпевших рассматривались во взаимосвязи с их влиянием на детерминацию конкретного преступл

ения.

Так, А.Д. Тартаковский классифицировал потерпевших от преступлений в сфере семейно-брачных отношений на жертв, не содействующих совершению преступления, содействующих и провоцирующих потерпевших [316].

Сходная классификация потерпевших была разработана и Г.И. Чечелем, подразделявшим жертв в зависимости от поведения, предшествовавшего совершению преступления, на:

- невиновных активных;

- невиновных пассивных;

- жертв с неодобряемым (осуждаемым) поведением;

- жертв с неосмотрительным поведением;

- жертв с аморальным поведением;

- жертв с провоцирующим поведением;

- жертв с преступным поведением [317].

Соответственно, в зависимости от ведущих видов деятельности, приводящих жертву к фатальному результату, Д.В. Ривман делил потерпевших на следующие группы:

1. Агрессивных, намеренно создающих конфликтную ситуацию.

2. Активных, способствующих совершению преступления или причиняющих вред самим себе.

3. Инициативных, поведение которых носит положительный характер, но приводит к причинению вреда.

4. Пассивных, не оказывающих сопротивления преступнику по тем или иным причинам.

5. Некритичных, становящихся жертвами преступлений в результате своей неосмотрительности.

6. Нейтральных, которые никак не способствовали совершению против них преступления [318].

Нетрудно заметить, что перечисленные классификации потерпевших в зависимости от степени и  нравственной оценки виктимной активности определенным образом повторяют классификацию жертв по Б. Мендельсону (полностью невиновные жертвы; жертвы с минимальн

ой виной; жертвы, столь же виновные, сколь и преступник; жертвы, более виновные, чем преступник; исключительно виновные жертвы; симулянты, или <воображаемые> жертвы) [319].  Нет нужды говорить и о том, что они перекликаются с хрестоматийной в отечест

венной криминологии классификацией преступников по А.Б. Сахарову (в зависимости от степени и глубины антиобщественной направленности личности подразделявшему последних на особо злостных, злостных, неустойчивых, ситуативных и случайных преступников) [

320].

3.3.2. Основание классификации жертв преступлений

При всей значимости использования названного <деятельностного> подхода при классификации жертв преступлений отметим, что в последнее время в литературе все чаще встречаются упоминания о необходимости определенной коррекции данной классификации. Предл

агается анализировать не столько ведущие типы деятельности, не всегда отражающие реальные личностные характеристики субъектов, сколько содержание внутренней позиции личности (мотивационную окраску ее поведения), более предметно воспроизводящую характ

еристики взаимодействия определенных типов ситуаций и типов личности как жертв преступлений, так и самих преступников [321].

<Личность как субъект деятельности - понятие прежде всего психологическое. Юридическая классификация преступлений вряд ли может быть положена в основу криминолого-психологической классификации личности. По-видимому, решение этой проблемы должно опира

ться на исследования психологов>, - писал по этому поводу А.Ф. Зелинский в своей работе <Криминальная психология> [322].

Далее в этой же работе А.Ф. Зелинский, основываясь на анализе динамической стороны процесса человеческой мотивации, классифицирует преступников на рассудочных, слабовольных, импульсивных и эмоциональных личностей, выделяя, в зависимости от уровня рег

уляции психической деятельности, ряд подвидов (расчетливых эгоистов, лицемеров, апатичных, неприспособленных, беспорядочных, аффективных, сосредоточенно жестоких, энергичных, озлобленных) [323].

Не возражая в принципе против приведенной классификации преступников, которая воспроизводит в определенной степени характерные черты акцентуированных личностей, отметим, что в современной психологической литературе мотивация деятельности рассматривае

тся как единство содержательного (описывающего основные феноменологические черты человеческих побуждений) и динамического (описывающего энергетику мотивации, развитие и взаимодействие побуждений) ее аспектов и реализующих мотивацию психологических ме

ханизмов, преобразующих отдельные структурные элементы процесса формирования мотива в новые прогрессивные (или регрессивные формы).

Человеческая мотивация, как отмечал В.К. Вилюнас, <служит родовым понятием для обозначения всей совокупности факторов, механизмов и процессов, обеспечивающих возникновение на уровне психического отражения побуждений к жизненно необходимым целям, т.е

направляющих поведение на удовлетворение потребностей. На основе психического отражения регулируется не весь процесс удовлетворения биологических потребностей, а только те его звенья, которые предполагают активность в изменчивой среде и требуют ситуа

тивной выработки реакций> [324].

Изложенное предполагает возможность построения классификации жертв правонарушений исходя не только из мотивационной окраски их ведущей деятельности, особенностей взаимодействия со средой, уровней психического отражения действительности, но и из особе

нностей самих механизмов формирования и развития человеческой мотивации в фило- и онтогенезе.

Нельзя не отметить: подобный подход, интегрирующий воедино содержательную и динамическую стороны мотивации и сами процессы их взаимодействия и развития, уже встречался в криминологической литературе.

Основанием для построения такой классификации  служило известное положение  о том, что <характерная мотивация преступного поведения может быть свойственна определенному уровню направленности личности преступника и, в то же время, тот или иной уровень

направленности личности преступника отражается в содержании мотивов преступного поведения> [325].

При этом анализ динамических характеристик развития мотивационных процессов в онтогенезе привел Ю.М. Антоняна и В.В. Лунееева к выводу о последовательной рационализации преступного поведения в процессе формирования антиобщественной направленности лич

ности преступника и преобразования его из одного типа в другой [326].

В целом же <в последовательном ряду поступков, из которых слагается единая линия поведения, всегда имеется внутренняя логика, свой (осознанный или не осознанный личностью) <план>. Какой-нибудь поступок может показаться случайным. Но эта случайность с

нимается, когда в линии поведения прослеживается определенная однотипность форм поведения в сходных жизненных ситуациях, т.е. проступает некая статистическая закономерность, в которой проявляется личный характер. Понятна ирония бравого солдата Швейка

по поводу <случайности> поведения одного его знакомого: <Если что и произошло, так это лишь чистая случайность и <промысел божий>, как сказал старик Ваничек из Песьгржимова, когда его в тридцать шестой раз сажали в тюрьму> [327].

3.3.3. Генезис отклоняющегося поведения

Ё ¦<яббЁдЁ¦яжЁп і?аві Єа?бвгЄ<?-Ёc

В 1986 году мы попытались с позиций системного анализа на материалах исследования агрессивных девиаций раскрыть особенности развития антиобщественной активности личности в онтогенезе (путем описания взаимодействия деструктивных-ситуативных и рационал

ьных-предумышленных проступков). Было установлено, что это выражается в зависящем от ситуативных и личностных факторов становлении и развитии устойчивых типов антиобщественного поведения, дифференцируемых по характеру их мотиво- и целесообразности на

:

- импульсивные;

- утилитарно-ситуативные;

- установочные;

- рациональные проступки.

В наиболее общем виде генезис агрессивных девиаций проявлялся как становление устойчивых типов агрессивного поведения, затем их дезорганизация в форме недостаточности для удовлетворения актуализируемых потребностей субъекта, которая выступает условие

м перехода к становлению иного, качественно отличного по мотивационному характеру и целевой направленности типа девиации.

Этапами генезиса, соответственно, были названы:

- дезадаптивная маргинальная активность - совершение импульсивных девиаций, находящихся под потенциальным контролем сознания;

- формирование готовности к агрессивному поведению, усвоение агрессивных норм и правил поведения среды обитания, дезадаптивное конфликтогенное поведение - утилитарно-ситуативная агрессивная активность как средство выхода из типичного  повторяющегося

межличностного конфликта;

- безнаказанное совершение утилитарно-ситуативных проступков, активное утверждение ранее усвоенных и подкрепляемых насильственных обычаев и правил поведения в повседневной деятельности субъекта - формирование агрессивно-установочного варианта поведен

ия;

- преобразование установки на агрессию как самоцель жизнедеятельности личности в рациональное агрессивное поведение, отличающееся целесообразностью, независимостью от конфликтной ситуации и инструментальной направленностью.

При этом каждый вид агрессивных девиаций определялся соотношением степени деформации личности (глубины ее социально-психологической дезадаптации или степени десоциализации) и характеристикой наличного воздействия социальной среды (в форме фрустрацион

ной, конфликтной или иной критической ситуации) [328].

Впоследствии в 1989 году на заседаниях Всесоюзной школы молодых ученых и специалистов, проводимых МВД СССР, ЦК ВЛКСМ и Академией МВД СССР в Минске, данная классификация была дополнена еще одним видом активности: ретретистским поведением (<уход в себя

>, суицидальная активность, алкоголизм, наркотизм), характеризующим особую степень дезадаптации личности, возникающую как результат вытеснения рациональности человеческой активности с целью поддержания гомеостаза <личность-среда обитания>. По Р.Мерто

ну, одной из заслуг которого в развитии теории аномии явился подробный анализ реакций субъектов на фрустрационные ситуации, ретретизм <отличается отрицанием как целей, одобряемых обществом, так и институциональных средств их достижения> [329]. Таким

образом, генезис девиантного поведения можно попытаться выразить в виде циклограммы (cм. рис. 3).

Импульсивные девиации как форма реакции на крайне негативные раздражители внешней среды, по сути дела, имеют природные предпосылки.  <С начала культурной эволюции у человека в противоположность агрессивным и защитным действиям развился интерес к неиз

вестному. Оценка неизвестного как угрожающего или интересного является продуктом архаических реакций конечного мозга... Если господствуют спонтанные страхи, то сигналы промежуточного мозга подчинят и вытеснят физиологически более слабые процессы коне

чного мозга. Поэтому сочувствие, терпимость, компромиссное поведение и другие положительные социальные приобретения могут быть не реализованы из-за чувства небезопасности, социального давления, страха и стрессов всех видов, возникающих во время угроз

ы> [330]. Отсюда потребность в личной безопасности, детерминируемая оборонительным рефлексом (бессознательный уровень психической активности), в критической, конфликтной ситуации (представляющей реальную или мнимую угрозу для субъекта) может реализов

ываться в экспрессивных девиантных действиях, практически не обдумываемых субъектом.  

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Обозначения:

Связь детерминации

 

   

Связь порождения

 

 

Рис. 3. Развитие отклоняющегося поведения личности

 

Впоследствии, при частоте повторяемости однотипных критических ситуаций, безнаказанности актов девиантного поведения, сопровождающихся  усвоением субъектом диктуемых культурой его общности правил разрешения конфликта, индивид начинает использовать ко

нкретные девиантные способы разрешения конфликта в конкретной жизненной ситуации.

Девиация становится утилитарной формой реакции индивида на конкретную жизненную ситуацию. Так, избалованные дети, пытаясь получить что-либо от своих родителей, ведут себя неадекватно (громкий плач, истерика, замещенная агрессия и пр.) в случаях, когд

а знают, что именно эта форма поведения вызывала требуемые реакции от реципиентов девиации.

Если вызванное дефектами социального общения отчуждение личности от положительных норм и принципов поведения влечет за собой переход к усвоению утилитарных нравов, рассматривающих девиацию как инструмент для разрешения критической ситуации, то интерн

ализация указанных норм снижает избирательность и самоконтроль сознания в регуляции поведения личности.

При попадании в стандартные критические ситуации указанное лицо, не задумываясь, поступает в соответствии с правилами девиантного поведения его микросоциальной среды, рассматривающими девиацию как наиболее удобный, утилитарный способ разрешения конфл

икта.

При накоплении опыта использования отклоняющегося поведения как средства разрешения и/или нейтрализации конфликта любые ситуации межличностного взаимодействия могут оцениваться субъектом как стимулы к демонстрации собственного привычного девиантного

поведения, выступающего средством самоутверждения себя самого. Тогда же утилитарное использование девиаций может вызвать и отрицательную реакцию сообщества, ведущую к дезадаптации субъекта и, при определенных условиях, к усилению девиантных тенденций

.

<Даже ребенок, с которым никто не хочет играть, стремится вступить в общение со своими сверстниками через драку или поддразнивание их... Подростки, страстно желающие выглядеть не хуже других, избивают и заставляют унижаться тех, кто им кажется выше п

о престижу> [331].

Длительность, безнаказанность и частота повторяемости девиаций ведет к усвоению полезности девиантного поведения уже не в связи с необходимостью обороны или позитивного разрешения конкретного конфликта, а в связи со сформировавшейся у лица установкой

на девиантные действия как самоцели собственной деятельности (психология хулигана, домашнего тирана, готовых <взорваться> по поводу любых внешне не значимых посягательств на их самость - вот типичные формы реализации установочных девиаций). Такая де

виация приобретает <личностный смысл> (А.Н. Леонтьев).

При дальнейшем подкреплении девиантных тенденций в образе жизни индивида вполне возможным является формирование у лица отношения к девиантному поведению не только как к вынужденному способу разрешения конфликтной ситуации либо как к самоцели жизнедея

тельности, но и как к инструменту для достижения любой цели.

Готовность субъекта к применению девиации в качестве инструмента удовлетворения любой потребности способствует завышенной самооценке личности, стремлению к лидерству в негативном смысле этого понятия.

С психологической стороны подобное поведение характеризуется наличием сознательного расчета в целевом использовании девиации, полным отрицанием социально-приемлемых способов разрешения поставленной задачи, удовлетворения определенной потребности.

Совокупность указанных качеств является субъективным стимулом осознанного отклоняющегося поведения и свидетельствует о достаточно сформировавшейся антисоциальной направленности личности, ищущей в девиации способ удовлетворения любого рода потребносте

й вне зависимости от желательности или нежелательности такого поведения для общества.

Рациональное девиантное поведение является высшим этапом генезиса девиаций, объединяя в себе как крайнюю осмысленность и бездуховность девиантных проступков, так и значительную степень десоциализации личности, ее практическую оторванность от социальн

о-одобряемых связей и отношений. В общественной жизни подобные лица характеризуются крайним рационализмом, подсчитывая выгоду от своих поступков и действуя в соответствии с собственными правилами поведения <сильной> личности.

Вместе с тем рационализация человеческой активности имеет и свое продолжение. Используя свойство человеческой психики к вытеснению (З. Фрейд), рациональная личность, руководствуясь социокультурными установками общества, стремится к <снятию> аккумулир

уемых психических результатов рациональной активности. Возникает психологическая готовность к очищению, к подавлению собственных деструктивных тенденций их обращением на себя. Возникает ретретистская форма девиантной активности, реализующаяся в алког

олизации, наркотизме, суицидальных тенденциях и пр.

Так, теории психологии агрессии известен один из компонентов агрессии, носящий ретретистский характер: дефицитарная агрессия. <Дефицитарная агрессия характеризуется низким уровнем активности, снижением возможностей человека к творчеству, а также форм

ированием астенических и депрессивных состояний, обсессивно-компульсивных расстройств, аутоагрессивных феноменов> [332].

Усиление ретретистских форм социальной активности, ведя к деградации психики и личности в целом, понижает пороги торможения, ломая устоявшиеся запреты и стереотипы, приводя, соответственно, к усилению импульсивности и иррациональности человеческих де

виаций.

Круг замкнулся. Хотя, если точнее, в онтогенезе мы встречаемся не столько с циклом, сколько со спиралью: каждая новая форма девиаций, <порождая> следующую, служит отрицанием предыдущей и компонентом новой формы активности. <При этом наблюдается посто

янное влияние высших форм на более простые, и в то же время происходит закрепление сложных форм саморегуляции в более простых, стереотипичных формах> [333].

Вместе с тем признание наличия генетических связей порождения между различными по своей мотивосообразности формами девиаций не может охарактеризовать достаточно полно все многообразие связей и взаимозависимостей между ними.

Так, в криминологическом плане определенное значение имеет выявление связей детерминации, когда девиации, имея общую психологическую природу, способствуют возникновению сходных себе проявлений на более высоких уровнях самоорганизации личности (и, кст

ати, наоборот). Указанное обстоятельство подробно было раскрыто в концепции иерархических установок (диспозиций) личности, получившей определенное распространение в современной криминологической литературе [334].

Так, детерминируемое бессознательным психическим импульсивное поведение связывается с социально приобретенным в результате стереотипизации девиантной активности установочным. Установочная девиация при длящейся деградации личности порождает ретретизм

как сопутствующую форму мотивировки. Ретретизм, обеспечивая гомеостаз субъекта со средой, предполагает использование определенных видов девиаций для достижения поставленной цели (утилитарных проступков), которые, в свою очередь, способствуют рационал

изации человеческой активности. Рациональные девиации, многократно повторяясь и стереотипизируясь, ведут к увеличению импульсивности и т.д. Имея под собой общую основу (невозможность удовлетворения потребностей социально приемлемыми способами), указа

нные формы девиантности взаимодействуют и взаимопроникают друг в друга, способствуя антиобщественному развитию личности.

Естественно, что данная схема лишь в наиболее общем (и, нужно сказать, чересчур упрощенном) виде описывает особенности развития девиантной активности и, как любое теоретическое описание многообразия человеческой активности, является в определенном см

ысле усеченной и ущербной. Однако следует отметить, что указанные положения отразили общие тенденции стратификации криминальной активности в современной криминологической литературе.

Например, анализируя агрессивную преступность в Украине,  О.М. Литвак выделяет инструментальные и импульсивные агрессивные преступления [335].

Соответственно, авторский коллектив под руководством А.И. Долговой, осуществляя структурный анализ преступности, определяет сегодня в общем ее массиве системно взаимосвязанные между собой:

- предумышленную (рациональную);

- актуально-установочную (характеризующуюся мгновенным избранием лицом преступного варианта поведения в подходящей ситуации);

- виктимно-ситуативную (характеризующуюся определенной виной преступника в попадании в провоцирующую ситуацию);

- случайно-ситуативную (когда ситуация совершения преступления для лица была непредсказуемой) преступность [336].

Причем, как совершенно верно отмечает А.И. Долгова: <Основой взаимосвязи выделенных подструктур преступности является сама преступная деятельность в ее развитии. При определенных условиях один вид преступности порождает другой (другие) или влияет на

них> [337].

Указанное утверждение можно,  по-нашему мнению, применить и к описанию взаимосвязей преступного и виктимного поведения. Используя вышеприведенную схему генезиса девиантной активности и основываясь на тезисе о взаимосвязанности и взаимозависимости раз

личного рода отклонений [338], рассмотрим генерализованный процесс взаимосвязи виктимных и преступных девиаций.

 

Таблица 2

Взаимосвязь виктимной активности и преступления

 

Преступление  Виктимная активность,

отклоняющаяся от норм безопасности

ИмпульсивноеУстановочная

Утилитарно-ситуативноеРациональная

УстановочноеРетретистская

РациональноеИмпульсивная

РетретистскоеУтилитарно-ситуативная

 

Так, установочное стремление к подавлению другой стороны в конфликте чаще всего вызывает импульсивные криминальные реакции. Провоцирующее рациональное поведение жертвы-преступника корреспондирует с утилитарно ситуативными преступлениями как средством

ликвидации зачинщика конфликта. Алкоголизированная ретретистская активность жертвы служит классическим стимулом для установочных преступлений. Импульсивные страхи и подавленность - наилучший объект для рациональных преступников. Наконец, утилитарно-

ситуативное навязывание моделей поведения, разрешения конкретного внутриличностного конфликта связано с ретретизмом как формой <ухода> в себя в <преступлениях без жертв>. Указанные модели взаимодействий будут рассмотрены нами более подробно при анали

зе криминогенного значения виктимности.

Здесь же представляется возможным их использование при попытке классификации жертв преступлений. Естественно, мы понимаем, что классификация жертв по ведущей форме виктимной активности в криминальном конфликте не является оптимальной.

Значимые проявления личности в различных сферах жизнедеятельности еще не характеризуют личность как целостность. Рациональная жертва-провокатор вполне может стать рецидивной жертвой в результате импульсивных реакций страха, вызванных агрессивным возд

ействием. Универсальным критерием таксономии жертв преступлений являются психологические свойства и качества личности. Однако в таком случае нам пришлось бы выполнить работу Карла Линнея, классифицировав весь общественный организм в целом. К сожалени

ю, отсутствие репрезентативных исследований психологии жертв преступлений существенным образом затрудняет эту работу.

В силу этого в зависимости от характеристики мотивации ведущей виктимной активности представляется возможным выделить следующие виды жертв преступлений:

1. Импульсивная жертва, характеризующаяся преобладающим бессознательным чувством страха, подавленностью реакций и рационального мышления на нападения правонарушителя (феномен Авеля).

2. Жертва с утилитарно-ситуативной активностью. Добровольные потерпевшие. Рецидивные, <застревающие> жертвы, в силу своей деятельности, статуса, неосмотрительности в ситуациях, требующих благоразумия, попадающие в криминальные ситуации.  

3. Установочная жертва. Агрессивная жертва, <ходячая бомба>, истероид, вызывающим поведением провоцирующий преступника на ответные действия.

4. Рациональная жертва. Жертва-провокатор, сама создающая ситуацию совершения преступления и сама попадающая в эту ловушку.

5. Жертва с ретретистской активностью. Пассивный провокатор, который своим внешним видом, образом жизни, повышенной тревожностью и доступностью подталкивает преступников к совершению правонарушений.

Развитие моделей поведения жертв в указанном направлении открывает, на наш взгляд, определенные перспективы исследований взаимодействия преступника и его жертвы и познания новых закономерностей виктимизации населения.

3.3.4. Социальные общности как жертвы преступлений

Проблема классификации жертв преступлений отнюдь не сводима только и исключительно к физическим лицам. Требует особого внимания и разработка классификации жертв преступления применительно к юридическим лицам, другим формальным и неформальным социальн

ым группам и коллективам [339]. В недалеком будущем, в связи с интернационализацией криминальной активности и ростом злоупотреблений властью со стороны государственных и межгосударственных формирований, потребуется и классификация социальных общносте

й как жертв транснациональных и международных преступлений.

В теории социологии принято, что социальная общность представляет собой <совокупность людей, которую характеризуют условия их жизнедеятельности (экономическое, социально-статусное, уровень профессиональной подготовки и образования, интересы и потребн

ости и т.д.), общие для данной группы взаимодействующих индивидов (нации, классы, социально-профессиональные группы, трудовые коллективы и т.п.); принадлежность к исторически сложившимся территориальным образованиям (город, деревня, регион), принадле

жность изучаемой группы взаимодействующих индивидов к тем или иным социальным институтам (семья, образование, наука, политика, религия и т.д.)> [340].

Нетрудно заметить, что распределение общностей по условиям жизнедеятельности, групповому единству, территориям, социальным институтам имеет определенное значение для описания феноменологии виктимности и особенностей виктимизации отдельных групп.

Виктимность семьи, институциональной организации, общественного образования (религиозные группы, группы совместного проведения досуга, общественные организации), территориальной общности, нации, координирующих действия своих членов посредством социок

ультурных предписаний, - вот далеко не полный перечень вопросов, подлежащих разрешению в будущем. Особый интерес в связи с этим вызывает проблема конфликта социальных ролей, исполняемых индивидом в различных социальных общностях как фактора, повышающ

его виктимность. Однако это тема для отдельного исследования.

Психология современного общества  во многом утилитарна, определяясь элементами общей культуры, диктуемой средствами массовой информации (а точнее, их владельцами) [341]. В ряду сидящих перед голубыми ящиками реципиентов одинаковых новостей, шоу-прогр

амм и вечеров классического балета в некоторой мере стираются классовые и культурные различия, образуется масса. Масса, легко управляемая и контролируемая.

Г.И. Шнайдер в своих работах, посвященных криминогенному влиянию средств массовой информации, показал возможности использования СМИ в манипуляции общественным сознанием и формировании уголовной политики [342]. И несмотря на отсутствие реальных репрез

ентативных доказательств абсолютной криминогенности (антикриминогенности) воздействия СМИ на формирование личности преступника и механизм преступного поведения, культивируемая в прессе истерия в вопросах борьбы с преступностью не может не сказаться н

а общественном сознании, во многом определяя состояние криминофобии, боязни преступности как чего-то неизвестного и чуждого, содействуя тем самым виктимизации граждан и социальных общностей в целом.

<Человеку страшнее всего прикосновение неизвестного. Он должен видеть, что его коснулось, знать или, по крайней мере, представлять, что это такое. Он везде старается избегать чужого прикосновения. Ночью или вообще в темноте испуг от внезапного прикос

новения перерастает в панику. И одежда не дает безопасности: она легко рвется, сквозь нее легко проникнуть к голой и гладкой беззащитной плоти.

Все барьеры, которые люди вокруг себя возводят, порождены именно страхом прикосновения. Они запираются в домах, куда никто больше не может войти, и только там чувствуют себя в относительной безопасности. Боязнь грабителей проистекает не только из-за

беспокойства за имущество, это ужас перед рукой, внезапно хватающей из темноты. Его повсюду и всегда символизирует рука, превращенная в когтистую лапу> [343].

Исследования психологии масс, проведенные в ХХ веке, подтверждают, что обезличивание, паралич инициативы, инстинктивные страхи, алогичность и аномия, скептицизм, пессимизм, апатия, сомнения, к сожалению, являются постоянным спутником современного мас

сового сознания [344].

Так, видный российский политик Ирина Хакамада в одном из интервью журналистам радио <Свобода> следующим образом охарактеризовала социально-психологическую обстановку в современной России: <...полное равнодушие, страшное раздражение всеми этими перетр

ясками, стратегия на выживание независимо от того, что там происходит, неверие и может быть, надежда, что хотя бы себя приведут в порядок и не будут мешать. Чуда никто не ждет> [345].  

В этих условиях формирование <образа врага> и виктимизация определенных социальных групп являются естественным регулятором общественных настроений, которым, кстати, успешно пользуются и некоторые политики. Ненависть к мигрантам, кавказофобия, антисем

итизм, виктимизирующие определенные социальные группы, - обычное явление для современных славянских государств [346].

Представляется, что классификация социальных общностей, изучение системных связей между характеристиками общественного мнения, общественного настроения [347] и виктимизацией определенных социальных групп позволит глубже понять механизм формирования и

криминогенность виктимности, исследованию которой будет посвящен следующий раздел нашей работы.

 

 

 

РАЗДЕЛ 4. ВИКТИМНОСТЬ И ЕЕ ВЫРАЖЕНИЕ

Люди приобретают навыки

¦аЁїЁ-я<м-R?R и виктимного поведения

і ЄаRж?бб? символической интеракции.

Ганс Иоахим Шнайдер

Всякий, кто долго мучается,

виноват в этом сам.

Мишель Монтень

4.1. Общая характеристика виктимности

4.1.1. Понимание виктимности в современной теории виктимологии

Формулировка основных понятий учения о жертве преступления предполагает как минимум два подхода.

Первый, сциентистский, - основан на формально-логическом анализе существующих воззрений и определений иных авторов; выборе наиболее подходящего определения, соответствующего ориентациям и гипотезам самого исследователя; на его анализе, совершенствова

нии и дополнении (<привнесении чего-то нового>), который завершается предложением собственной системы.

Второй, нормативно-содержательный, - предполагает вычленение <главного>, универсального понятия системы научных знаний, его анализ и использование в качестве базиса построения научной теории, ее аксиом и закономерностей.

Нетрудно заметить, что и первый и второй подходы отнюдь не противоречат друг другу: новое научное знание обязательно строится на фундаменте предыдущих исследований, но не обязательно должно представлять компилятивно-аналитическое исследование [348].

Современный научный аппарат виктимологии, встречающиеся операциональные или теоретические определения некоторых виктимологических понятий страдают определенными недостатками. Они,  как правило, вызваны динамичностью развития и молодостью самой науки.

Сказанное отчетливо проявляется при анализе центрального системообразующего понятия современной виктимологии - понятия виктимности.

Так, известный польский криминолог Брунон Холыст в свое время в качестве основного конститутивного понятия теории криминальной виктимологии предложил использовать понятие виктимогенного потенциала, включающего в себя:

а) состояние индивидуальной и групповой виктимизации в конкретный исторический момент;

б) процесс виктимизации;

в) виктимологическую стимуляцию;

г) функциональный механизм соотношения: <жертва-виновник преступления>.

По мнению Б. Холыста, виктимогенный потенциал представляет собой <такую систему свойств индивида, группы или организации, которая создает опасность совершения преступных действий... Виктимогенный потенциал или виктимологическая дисфункция является ви

дом внутренней неадекватности элементов культурного стандарта - как в статическом, так и в динамическом состоянии> [349].

Нетрудно заметить, что понятие виктимогенного потенциала во многом совпадает с характеристиками криминогенности того или иного явления. Между тем система виктимологических понятий является отличной от понятий криминологии в силу того, что жертва прес

тупления есть самостоятельный феномен, не сводимый только и исключительно к элементу и характеристике криминогенного комплекса.

По нашему мнению, центральным элементом в системе понятий криминальной виктимологии должна быть виктимность.

Несмотря на то, что криминальная виктимология естественно представляет из себя учение о жертве преступления, основным элементом ее предмета является виктимность.

Как писал Л.В. Франк, виктимология - это <...межотраслевая, научная, практическая и учебная дисциплина, изучающая виктимность во всех ее проявлениях в целях совершенствования борьбы с преступностью> [350].

И это очевидно, поскольку анализ виктимности и ее составляющих позволяет глубже понять феномен жертвы, разработать необходимые и социально обоснованные меры по виктимологической профилактике правонарушений.

<Виктимность является специальным предметом в целях выяснения основного вопроса виктимологии, в силу каких причин и при наличии каких условий некоторые лица становятся жертвами преступлений, в то время как других эта опасность минует> [351].

В работах отечественных виктимологов виктимность в наиболее обобщенном виде характеризуется как системное универсальное свойство организованной материи становиться жертвой преступления в определенных конкретно исторических условиях [352].

Подвергаясь логико-семантическому, сущностному анализу, виктимность может рассматриваться как:

- определенное функционально зависимое от преступности явление;

- образ действий определенного лица [353];

- индивидуальная (описывающая потенциальную возможность лица стать или становиться жертвой преступления);

- видовая (характеризующая жертв определенных групп преступлений);

- групповая (определяющаяся ролевыми, социальными, демографическими, биофизическими качествами и характеристиками жертв преступлений);

- массовая (как наличие реальной или потенциальной возможности для определенной социальной группы становиться жертвой преступлений или злоупотребления властью);

- характерологическая  и поведенческая особенность жертвы преступления [354].

Некоторые ученые выделяют два конститутивных типа виктимности:

- личностную (как объективно существующее у человека качество, выражающееся в субъективной способности некоторых индивидуумов в силу образовавшихся у них совокупности психологических свойств становиться жертвами определенного вида преступлений в усло

виях, когда имелась реальная и очевидная для обыденного сознания возможность избежать этого);

- ролевую (как объективно существующую в данных условиях жизнедеятельности характеристику некоторых социальных ролей, выражающуюся в опасности для лиц, их исполняющих, независимо от своих личностных качеств подвергнуться определенному виду преступных

посягательств лишь в силу исполнения такой роли) [355].

Замечаемый <разнобой, существующий в понимании виктимности, и отсюда нечеткость предлагаемых разными авторами определений, - по мнению авторов <Курса советской криминологии>, - не позволяют на данном уровне знаний дать общее и четкое определение поня

тия виктимность> [356].

Перефразируя известное сравнение Р. Йеринга, можно сказать, что основанному на презумпции универсальности и неистребимости вреда определению  виктимности недостает чеканки и в нынешнем виде оно скорее кусок металла, чем монета.

Вместе с тем данный недостаток легко снимается при попытке определения криминальной виктимности через социально-отклоняющуюся активность субъекта [357], через совокупность отклонений от безопасного поведения, от безопасного образа, стиля жизни, ведущ

ую к повышенной уязвимости, доступности, привлекательности такого субъекта для правонарушителя.

4.1.2. Норма безопасного поведения

Методологически концептуальный анализ любого понятия предполагает:

а) анатомирование;

б) реконструкцию;  

в) конструирование понятий.

Профессор Джованни Сартори считает, что в анатомирование входит вычленение составляющих элементов данного понятия, т.е. его характеристик, свойств.

Под реконструкцией подразумевается перестановка и расположение этих элементов в упорядоченном и логически стройном виде.

И, наконец, конструирование понятий включает в себя выбор определения или определений на четких и ясных основаниях [358].

Было бы естественным в связи с этим попытаться проанализировать общетеоретическое содержание основного понятия виктимологии - виктимности.

Изучение криминальными виктимологами свойств субъекта, объекта, среды и тех звеньев, которые оприходуют их криминальное взаимодействие, приводит к выводу, что понятие виктимности следует рассматривать как свойство отклоняющейся от норм безопасности а

ктивности личности, что ведет к повышенной уязвимости, доступности и привлекательности жертвы социально опасного проявления. Указанное соционормативное понимание виктимности зиждется на определении безопасного поведения, на презюмировании существован

ия <виктимологической> нормы.

Вот здесь-то мы и сталкиваемся с той широко известной гносеологической трудностью, которую крайне сложно преодолеть: определить, что такое норма безопасного поведения.

Учитывая, что в современной системотехнике норма воспринимается не как статическое образование, набор стандартов, а как динамический процесс, определяющий оптимальность функционирования системы в согласовании со средой [359], логически правильно было

бы определить состояние социальной безопасности и свойственные ему нормативные регуляторы и через них - охарактеризовать виктимные отклонения от подобного рода норм.

Безопасность как состояние либо качество защищенности от реальных либо потенциальных угроз, страха, неуверенности, депривации и иных лишений [360] играет важную роль в современной концепции миропонимания.

Гарантии безопасности - естественная потребность каждого человека, да и общества в целом [361]. Усиление эффективности Хельсинского процесса в упрочнении безопасности в Европе и мире в общечеловеческом, политическом, военном, экономическом смыслах по

дчеркивалось многими участниками Лиссабонского 1996 года саммита стран - членов ОБСЕ, посвященного разработке модели общей и всеобъемлющей безопасности для Европы XXI века [362]. Концептуальные основы системы национальной безопасности созданы и в Укр

аине [363].

В силу этого рассмотрение проблем общих характеристик, объектов, факторов и угроз безопасности является основной проблемой создания современной системы обеспечения безопасности любого объекта: будь то личность, организация либо государство, общество

в целом [364].

История познания нормы социального (в том числе и безопасного) поведения чревата многочисленными перипетиями. С традиционной, легалистской точки зрения, ее и как таковой вовсе не существует, - есть история развития общества, которая и детерминирует п

онятие нормы и отклонения от нее в конкретном политико-правовом континууме.

<Бытие социальных норм - метасистемное. Это означает, что они существуют одновременно в разных системных состояниях и проявлениях. Иначе говоря, социальные нормы суть структуры общественных отношений, остающиеся тождественными (инвариантными) в разли

чных системах - реальных, концептуальных, бихевиоральных и т.д. В статистическом аспекте эти образующие коренное качество социальных норм структуры выступают как статистические системы-процессы>, - писал, анализируя функциональную природу социальных

норм, один из виднейших советских философов В.Д. Плахов [365].

Процесс познания социальных норм и отклонений как проявлений социальной формы описан многими учеными. В работах В.Я. Афанасьева, Я.И. Гилинского, В.Н. Кудрявцева, П. Сорокина, А.М. Яковлева и других выдающихся специалистов мы сталкиваемся с анализом

девиаций, попытками охарактеризовать их сущность и значение, с построением системно-логических оснований социологии отклоняющегося поведения как специальной социологической теории. Нет нужды останавливаться на описании всего разнообразия подходов к п

онятию девиации: здесь мы рискуем отойти от главного, - девиация трактуется как отступление от нормы, норма же предполагается нам понятием данным и достаточно устоявшимся в конкретном обществе, социальной группе.

Критикуя эту позицию, Нейл Смелзер отмечал: <Девиация с трудом поддается определению, что связано с многообразием социальных ожиданий, которые часто представляются спорными. Эти ожидания могут быть неясными, меняющимися со временем, кроме того, на ос

нове разных культур могут формироваться разные социальные ожидания. С учетом этих проблем социологи определяют девиацию как поведение, которое считается отклонением от норм группы и влечет за собой изоляцию, лечение, исправление или другое наказание>

[366].

Применительно же к нормам-регуляторам мы наблюдаем со стороны ученых приверженность классической социологической позиции, которая, основываясь на релятивизме ценностно-нормативной структуры общества, предполагает множественность ее нарушений.

Однако это обстоятельство, наряду с неоднородностью и неравнозначностью различных по силе и императивности действия социальных норм, накладывает определенные ограничения на операциональное применение подобного толкования девиации. Ведь в данном конте

ксте, если мы попытаемся формально довести до логического конца категориальное описание нормы и патологии, обнаружим, что критерии индивидуальной нормы и патологии зависят не от общества, а от индивида, самостоятельно определяющего, что ему полезно,

а что вредно (<всяк молодец на свой образец>).

Попытки познания норм безопасного поведения в обыденном смысле как среднестатистических, устоявшихся правил и принципов социальной активности, которые выражаются в абсолютной приспособленности и адаптированности к окружающей среде, также не дадут ожи

даемого результата. В таком контексте лишь нравственная ненормальность лиц, прячущих себя в <башне из слоновой кости>, будет являться нормой.

М.Е. Салтыков-Щедрин по этому поводу заметил когда-то: <Неправильно полагают те, кои думают, что лишь те пискари могут считаться достойными гражданами, кои, обезумев от страха, сидят в норах и дрожат. Нет, это не граждане, а по меньшей мере бесполезн

ые пискари. Никому от них ни тепло, ни холодно, никому ни чести, ни бесчестия, ни славы, ни бесславия... живут, даром место занимают да корм едят> [367].

Основной реакцией на подобные подходы к пониманию нормы в социальных науках стало появление в работах обществоведов ссылок на общечеловеческие принципы и понятия.  Так, например, в одной из работ Д.А. Ли, характеризуя конвенциональность девиантного п

оведения, указывал, что <любое действие человека не может быть рассмотрено с заранее заданных позиций, оно, на наш взгляд, по сути своей нейтрально, направлено в первую очередь на самосохранение человека как личности. И только затем, в результате рас

смотрения конкретного действия с позиций формального права, мы оцениваем его как преступление или как действие, не подлежащее юрисдикции действующего уголовного права, со всеми вытекающими последствиями> [368].

И это естественно, поскольку подобный подход диктуется самой логикой развития научного познания. <Если негативные критерии указывают (и то весьма приблизительно) границу между обширными областями нормы и патологии, если статистические и адаптационные

критерии определяют нормальность как похожесть на других и соответствие требованиям окружающих, если культурный релятивизм все сводит к микросоциальным установкам..., то данный подход пытается выделить то позитивное..., что несет в себе нормальная л

ичность>, - писал выдающийся отечественный психолог Б.С. Братусь  [369].

Интерес к проблеме общечеловеческих ценностей как основных регуляторов социальной активности в наши дни вполне закономерен. Люди устали от неизвестности, от агрессивной внешней среды, политики и политиканства, от страха за свою жизнь и благосостояние

, от явно или скрыто проявляемых и, нужно сказать, идеологически обоснованных тенденций к агрессивной глобализации и монополизму.

Антигуманизм и жестокость любой бюрократической системы, принижая значимость личности, способствуют дегуманизации общественного сознания, формированию агрессивных стереотипов поведения, снижению значимости человеческой личности как самоценности.

Сегодня уже нет нужды говорить о повышенной криминогенности такой политики [370]. Достаточно указать хотя бы на факты  распространенности в школах Запада массового насилия среди подростков, с детства воспитывавшихся в обстановке превозношения эгоцент

ризма и допустимости применения насилия для достижения любых целей.

Так, 1 декабря 1997 года в г. Вест-Падукан, США, 13-летний подросток, открыв стрельбу в школе, убил троих и ранил семь человек; 24 марта 1998 года в г. Джонсборо, США, два мальчика 9 и 11 лет расстреляли пятерых соучеников; 29 апреля 1999 года в г. Л

итлтон двое учеников застрелили 12 школьников и учителя в школе <Коламбайн>, после чего покончили жизнь самоубийством; 20 мая 1999 года в Джорджии, США, 15-летний подросток ранил шестерых учеников; 1 ноября 1999 года в Германии подросток, открыв стре

льбу  из своего окна, убил двоих и ранил шестерых прохожих, после чего застрелил свою сестру и покончил с собой; 6 декабря 1999 года 13-летний подросток, открыв стрельбу в школе, ранил четверых учеников и учителя; 6 декабря 1999 года в г. Вигель, Нид

ерланды, 15-летний мальчик ранил из пистолета четырех учеников [371]. И этот ежегодный мартиролог можно продолжать до бесконечности.   

<Физиологам стоило бы хорошенько задуматься, прежде чем объявлять инстинкт самосохранения основным инстинктом, присущим органическому существу. Ведь живому организму прежде всего хочется <выпустить> свою силу, - сама жизнь есть воля к власти, а самос

охранение - лишь одно из косвенных и наиболее частых последствий этого...>, - писал Ф. Ницше [372].

В противовес подобной идеологии основные мировые религии, переходя от ортодоксальной вражды к мировоззренческому консенсусу и реализуя детерминируемую развитием цивилизации тенденцию снижения жесткости нормативных санкций, во главу угла ставят челове

ка как самоценность.

Так, Будда в Бенаресской проповеди повествовал о четырех благородных истинах, изменивших мировоззрение значительной части населения земного шара: <Всякое существование есть страдание. Мир полон страдания. В нем существуют болезни и смерти, разлука с

теми, кто нам дорог, душевные муки. Страдание имеет причину, которая заложена в самом человеке. Ум человека жаждет наслаждений, славы, власти, богатства. Не имея чего-то, он страдает, завидуя тому, кто владеет большим. Получив, все равно не может усп

окоиться, поскольку не хочет довольствоваться тем, что имеет, и всегда хочет большего. Страдание можно прекратить, для чего нужно освободиться от привязанности к жизни. Освободиться от привязанности к жизни не значит умереть. Смысл в том, чтобы радов

аться тому, что имеешь, не зависеть от этого обладания, не быть к нему привязанным и отпускать с миром то, что уходит... Существует путь, ведущий к избавлению от страданий. Это благородный срединный восьмеричный путь, состоящий из праведного воззрени

я, праведного стремления, праведной речи, праведного поведения, праведной жизни, праведного учения, праведной медитации, праведного созерцания> [373].

Указанные принципы праведной жизни, повторяясь в том или ином воплощении в большинстве мировых религий, указывают путь нейтрализации бессознательного стремления людей к самоуничтожению, к агрессии и насилию. Нет нужды говорить о том, что развитие цив

илизации, культуры, формирование гармоничных социальных отношений волей-неволей способствует нейтрализации деструктивных социальных тенденций.

<Интенсивность кар (и наград), - отмечал П. Сорокин, - тем более велика каждый исторический момент, чем более примитивно данное общество и чем больше антагонистической разнородности в психике и поведении его членов. И обратно, чем более культурно дан

ное общество и чем более однородна психика и поведение его членов - тем менее жестоки кары и менее интенсивны награды> [374].

Христос в Нагорной проповеди учил: <Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены Сынами Божиими> [375]. Православные идеи синергии и исихии как состояний единения человеческой культуры и духовно свободной личности с канонами Веры встречают все большее

число своих поклонников и последователей.

<Свобода в человеке и есть образ Божий. Христианство не ограничивает свободу, но освобождает человека от детерминизма падшего мира>, - писал один из теоретиков аскетики православия протоиерей И. Мейендорф [376].

В этой связи все большее внимание привлекает к себе современная концепция ненасилия, исходящая из того, что в человеческой природе изначально заложены не только агрессивность и иные деструктивные тенденции, но и такие рациональные качества, как само

сохранение, солидарность, нравственный долг, рациональная гармония и совершенствование.

<Поэтому рациональность человека, - писали М.-А. Робер и Ф. Тильман, - заключается не столько в мыслительном акте, неподвластном законам восприятия, сколько в самой перцептивной реорганизации, связанной с опытом. Разумный человек, решая проблему, рас

ширяет полк решений, рассматривает все большее число возможных последствий своих действий и их вероятности и яснее осознает свои потребности, стоящие перед ним социальные требования и ценности, которые он выбирает> [377].

Соответственно, основанное на законе самосохранения нормальное безопасное поведение личности связано с тем, что <человека инстинктивно влечет к жизни и благу, он страшится смерти, избегает всего, что может быть вредно, старается сохранить уже приобре

тенные блага и всеми доступными ему способами стремится к приобретению все большего и большего блага. Этот закон побуждает человека беречь свою особу, заботиться о ней и обставлять ее наилучшими условиями существования> [378], ограничивая деструктивн

ые проявления  страстей человеческих (чревоугодия, блуда, сребролюбия, печали, гнева, уныния, тщеславия, гордости) [379].

<Вести к снижению числа и исчезновению умышленных убийств могут, вероятно, лишь процессы, ведущие к такому изменению отношений между людьми, при которых жизнь индивидуального лица, в какой бы форме и условиях она ни была реализована, является самоцен

ностью, выражающейся в отношениях ее безусловного принятия>, - писал Е.Г. Самовичев [380].

По сути дела, безопасное поведение связано с сохранением и поддержанием родовой человеческой сущности в противовес дегуманизированным и деструктивным энтропийным тенденциям. <Человечество обречено вечным и безграничным возможностям злой воли (произво

ла) противопоставлять добрую волю, то есть волю, согласованную с законами природы. Иного способа достижения безопасности не существует>, - писал, рассматривая проблемы криминологической безопасности, А.Н. Костенко [381]. По нашему мнению, такая родов

ая человеческая сущность выражается в творческом характере жизнедеятельности, способностях к самоотдаче и любви, являясь нормой безопасного поведения.

4.1.3. Виктимность как девиация

Понимая <отрыв от родовой сущности> отклонением от нормального поведения, можно согласиться с Б.С. Братусем. По его мнению, смысловыми условиями и критериями аномального развития (и, наверное, в значительной мере отклоняющегося поведения) следует счи

тать: <отношение к человеку как к средству, как к конечной, заранее определимой вещи (центральное системообразующее отношение); эгоцентризм и неспособность к самоотдаче и любви; причинно обусловленный, подчиняющийся внешним обстоятельствам характер ж

изнедеятельности; отсутствие или слабую выраженность потребности в позитивной свободе; неспособность к свободному волепроявлению, самопроектированию своего будущего; неверие в свои возможности; отсутствие или крайне слабую внутреннюю ответственность

перед собой и другими, прошлыми и будущими поколениями; отсутствие стремления к обретению сквозного общего смысла своей жизни> [382].

В этой связи виктимность как способность субъекта становиться жертвой социально-опасного проявления и выступает в ее общетеоретическом понимании как явление социальное (статусные характеристики ролевых жертв и поведенческие отклонения от норм безопа

сности), психическое (патологическая виктимность, страх перед преступностью и иными аномалиями) и моральное (интериоризация виктимогенных норм, правил поведения виктимной и преступной субкультуры, самоопределение себя как жертвы).

Виктимность, как и любой иной вид девиаций, определяется соотношением демографических и социально-ролевых факторов, ориентирующих индивида (социальную группу) на удовлетворение определенных потребностей безопасного поведения с заданными обществом  во

зможностями их удовлетворения, равно как и иными общими политическими, социальными и экономическими условиями жизнедеятельности общества.

Индивидуальная виктимность как отклонение от норм безопасного поведения, от процесса самосохранения человека (общности) детерминируется также антагонизмом между уровнями признания (социальный аспект), возможностей  (психический аспект) и притязаний (

моральный аспект).

Конечно, нельзя не признать определенной логической ущербности данного определения: моральное всегда социально. Однако если в первом случае мы говорим об объективно существующих поступках людей, то область моральных отклонений - гораздо более широкое

поле исследования, обладающее своими определенными и специфическими закономерностями развития.

Таким образом, теоретически весьма привлекательной выглядит высказанная В.П. Коноваловым идея о том, что понятие виктимности как свойства отклоняющейся от норм безопасности активности личности, приводящего к повышенной уязвимости, доступности и привл

екательности жертвы социально опасного проявления, зиждется на определении безопасного поведения, на определении <виктимологической> нормы.

Понятие виктимности относится к сфере сущности. Применение соционормативного подхода к определению виктимности приводит к тому, что в нем фиксируются не какие-то случайные, поверхностные черты виктимного поведения, а черты существенные, закономерные;

черты, особенно характерные для различных видов активности членов той или иной социальной общности.

Провоцирующее поведение хулигана, мазохистские тенденции сексуального перверта, виктимные перцепции и страхи правопослушного населения, ритуальная виктимность социальной общности - есть не что иное, как отклонения от общечеловеческой системы ценносте

й, признающей безопасность и свободное развитие личности основным условием формирования нормального общества.

Вместе с тем, определяя виктимность как проявление девиантной активности, нельзя, на наш взгляд, обойтись без характеристики субъективной стороны процесса нарушения социальной нормы, т.к. именно интериоризация виктимогенных норм и ценностей, объявлен

ие <нарушения права своим правом> (Гегель), самостигматизация себя как потенциальной жертвы во многом определяют дальнейшую социальную оценку и  виктимогенный потенциал самой виктимности организованной материи. <Жертва несет свою долю вины за то, что

с ней произошло, происходит или произойдет>, - писал П.С. Таранов [383].

В этом плане следует осторожно относиться к попыткам ограничения понимания поведения только его внешней, объективированной стороной. Например, М.Ф. Орзих в одной из своих ранних работ разграничивал поведение, под которым понималось только внешнее про

явление активности личности, и деятельность, охватывающую, по его мнению, как вовне проявляемую активность, так и внутреннее состояние, внутреннюю сторону поведения личности. С учетом разработок отечественных и зарубежных специалистов в области психо

логии и социологии отклоняющегося поведения, такой отрыв поведенческих актов от их внутренней, этиологической основы не может быть признан полностью правомерным [384].

<Интернализация, присвоение социальных норм в качестве регулятивной системы поведения определяется статусом личности в данном обществе, возможностью личности достигать цели, в том числе и престижные цели, удовлетворять свои насущные и престижные потр

ебности социально адаптированными способами. И если общество создает возможность для эффективной жизнедеятельности на легитимной основе - это общество обладает чертами нормального здоровья. Если же общество не создает условий для законопослушного дос

тижения своих целей, своих устремлений, не обеспечивает возможности личностной самореализации на социальной основе, возникает всем известное со времен Эмиля Дюркгейма явление аномии, т.е. выход личности из-под социального контроля. Личность пускается

в <автономное плавание>, она начинает искать свои способы самореализации и достижения своих целей, удовлетворения своих насущных потребностей и становится перед дилеммой выполнять или не выполнять закон. Если выполнение закона сопряжено с депривацие

й потребностей, то личность переступает грань закона, потому что, как правило, не закон определяет поведение, а поведение людей определяет закон> [385].

Указанная цитата из работы российских криминологов, подтверждая распространение дюркгеймовской идеологии по отношению к преступности как функции общества, лишний раз указывает и на основную закономерность виктимности: отклонение от нормы безопасности

(поведенческое, социально-психологическое, культурное) напрямую зависит от противоречия между заданными обществом возможностями и культурно-детерминируемыми потребностями личности.     

Степень интернализации виктимогенных норм и правил человеческой активности может быть различной и зависит как от личностных качеств субъекта, так и от всего состояния ценностно-нормативной структуры общества и его отдельных социальных групп, являющих

ся референтными для конкретного индивида.  

Так, примером чрезмерной интериоризации виктимогенных норм и ценностей может служить поведение групп <искателей приключений>.

<Необходимость  природного насилия предусмотрена нашей генетической программой, - писал В. Леви, - и мы испытываем в нем потребность, хотя и не осознаем ее. Нам нужны напряжение и борьба> [386]. Сегодня, когда блага цивилизации сводят на нет возможно

сть самореализации в агрессивных охотничьих, военных действиях, некоторые категории населения находят возможность для себя выработки дополнительного адреналина и получения катарсиса в различных по степени индивидуальной опасности девиациях.

Психологически это чувство прекрасно описал А.С. Пушкин:

<...Есть упоение в бою,

И бездны мрачной на краю,

И в разъяренном океане,

Средь грозных волн и бурной тьмы,

И в аравийском урагане,

И в дуновении Чумы.

Все, все, что гибелью грозит,

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья -

Бессмертья, может быть, залог,

И счастлив тот, кто средь волненья

Их обретать и ведать мог...> [387].

 

При всей кажущейся социальной нейтральности подобных действий и стиля жизни (<пусть их бесятся>)  они не только обладают повышенным деликтогенным потенциалом, но и, возможно, способствуют снижению порога защитных сил человеческого организма. Виктимно

сть как природно-психическое явление, по-видимому, наделена определенной энергетикой тонких полей, изучение которых - дело рук будущего. Можно с осторожностью предположить, что у каждого человека существует установленный природой (Творцом) уровень за

щитных сил, бездумная растрата которого может повлечь необратимые последствия. <То, что я знаю, скорее всего, не существует, ибо знание мое всегда ограничено и в неизвестной мне степени ложно. То, чего я не знаю, существует наверняка, в бесконечной с

тепени существует. Это доказывает история и наука, доказывает вся жизнь> [388].

Тонкий психолог и великолепный писатель Андрей Битов очень зорко подметил эту закономерность истощения <защитных полей> у искателей приключений:

<Вообще смерть людей, рискующих жизнью, столь часто нелепа и случайна, что это не может не навести на мысль. Именно они, избегающие смерти профессионально благодаря мастерству и таланту (чувству жизни в скобках), подвержены нелепым заболеваниям и кир

пичам с балконов. То ли потому, что естественно человеку, только что рисковавшему жизнью, расслабиться, когда ему ничто уже не грозит, то ли потому, что они истратили уже много раз всю безопасность, которая отпущена господом на одну жизнь, но они в б

ольшинстве своем все-таки гибнут, а не умирают, причем гибнут всегда не от того.

Евгений Абалаков, человек, первым взошедший на пик Победы, тонет в Москве в собственной ванне.

Джон Гленн врезается в гуся.

Гагарин гибнет в легком учебном полете.

Гонщики попадают на улице под машины.

Они тонут и гибнут на обыденных тренировках и в отпусках, на собственных машинах и от таинственных гриппозных осложнений. Они гибнут от пропущенной ими гибели, от гибели, которую они избежали> [389].

Укажем сразу же: виктимогенность подобного обыденного риска отнюдь не связана с героизмом, с подвигом. Подвиг, жертвенность во имя людей - это высшая степень воплощения самоорганизации, всей концепции нормативного безопасного поведения. <Человек, кот

орый ни секунды не раздумывая бросается спасать утопающего, на первый взгляд не отдает себе отчета в своих действиях. Однако дело обстоит наоборот. Человек поступает так именно вследствие высокоразвитого уровня самоконтроля, самосознания. Всем ходом

предшествующей жизни и воспитания у него был выработан такой образ мыслей и стиль поведения, который исключает размышления, когда человек попадает в беду. Единственно приемлемой для него формой реакции является оказание помощи, причем это становится

настолько привычным, что превращается в психический навык, реализующийся в дальнейшем автоматически, бессознательно>, - писал об особенностях самоуправляемого сознательного нормативного поведения Л.П. Гримак [390].

Приведем еще одну цитату:

<Поступок - форма воплощения человека. Он неприхотлив на вид и исключительно труден в исполнении. Подвиг требует условий, подразумевает награду. Восхищение, признание, хотя бы даже посмертные, для него обязательны. Поступок существует вне этого. И по

двиг я могу понять лишь как частный вид поступка, способный служить всеобщим примером>, - отмечал А. Битов [391].

В приведенных высказываниях отчетливо прослеживается свойство изменчивости виктимных девиаций, их прогрессивная новаторская функция. Вместе с тем на практике мы чаще встречаемся с негативно оцениваемыми отклонениями поведения жертвы от норм и правил

безопасности, зачастую закономерно служащими катализатором преступной активности.

Далее мы специально обратимся к проблеме криминогенности виктимности и виктимизации и характеристике системного взаимодействия указанных явлений.

Гений и злодейство, преступность и виктимность - две стороны одной медали, теснейшим образом связанные и переплетенные друг с другом.

Поэт, драматург Юрий Арабов в  своей книге <Механика судеб и механика замысла>, анализируя закономерности развития человеческого поведения  на основании изучения биографий исторических личностей, прозорливо указывает по этому поводу: <Последовательно

е  движение по пути зла награждает человека потерей воздаяния. Это очень страшно. Но как только у человека, вступившего на эту стезю, возникают какие-то пробоины человечности, - все, наказание настигает тут же> [392].

Выше мы характеризовали виктимность как отклонение от норм безопасного поведения, реализующееся в совокупности социальных, психических и моральных проявлений. Упор на поведенческую характеристику виктимности уже встречался в отечественной криминологи

и. Так, Г.В. Антонов-Романовский и А.А. Лютов еще в начале 80-х годов предприняли попытку определить виктимность поведения через описание социальной ситуации, в которой лицо своими действиями подвергает себя опасности стать жертвой преступления.

<Причем виктимными являются только те действия, которые отличаются от обычного поведения большинства жертв преступлений в сходных ситуациях. Эта необычность действия повышает вероятность совершения преступления именно в отношении лиц, допускающих вик

тимные поступки> [393].

С нашей точки зрения, подобный, социологический, нормативистский подход к описанию виктимности заслуживает одобрения. Вместе с тем избрание классификационного основания <обычное-необычное> не может не вызвать возражений в силу нечеткости определения

<необычность> и конвенциональности  нормативной структуры в различных социальных группах.

Однако именно комплексное,  системное определение феномена криминальной виктимности как социального, психического и морального отклонения от норм безопасного поведения, обусловливающего  потенциальную или реальную способность субъекта становиться жер

твой преступления,  снимает отраженную многими авторами противоречивость любой односторонней концепции виктимности: от описания поведенческой,  биопсихической предрасположенности к формированию виктимного потенциала  до ее полного отсутствия.

Прав, по нашему мнению, Д.В. Ривман, указывавший: <Лицо может обладать определенным сочетанием социальных и психологических качеств, которые в известной мере могут предопределить негативное (в иных случаях позитивное) и в то же время опасное для него

поведение, т.е. приблизить его к роли потерпевшего, поставить в положение элемента ситуации, толчковым или иным образом содействующего совершению преступления> [394].

Дополнение анализа преступности и иных форм негативного отклоняющегося поведения вероятностно-детерминистическим анализом различных проявлений виктимности как формы отклоняющейся от норм безопасности активности снимает смысловые противоречия понимани

я хаотичности взаимодействия преступников и их жертв на индивидуальном уровне в совокупности с закономерными, автономными и неисчерпаемыми тенденциями взаимосвязи, взаимопроникновения и развития на уровне социальном.

<Главная гносеологическая сущность принципа дополнительности состоит в том, что любое суждение, сколь строго оно не было бы доказано, в своей сущности содержит альтернативу, и чем категоричнее суждение, тем глубже альтернатива. Это источник самой глу

бинной, самой важной неопределенности> [395].  

Предлагаемый системный подход к анализу виктимности через существующую ценностно-нормативную структуру общества,  с учетом специфики проявления отклонений в деятельностно-практической, интеллектуально-волевой и информационной сферах, позволяет опреде

лить как статические отклонения, приводящие к фатальной предрасположенности становиться жертвой преступления, так и динамические характеристики девиаций, описывающие вариативность виктимности населения в конкретно-исторических условиях.

Вместе с тем у данной точки зрения имеются и противники. Так, Марк Ансель, предполагая, что соционормативный подход не сумеет избежать присущего позитивизму сползания к бихевиористским схемам социального контроля, отмечал: <Речь идет о потенциальных

жертвах-рецидивистах и даже о врожденных жертвах. Было бы досадно, если бы виктимология замкнулась на серии стереотипов, в той или иной мере копирующих стереотипы делинквентов. Будет еще более досадно, если виктимология попытается строить свое изучен

ие жертвы так, как это имело место в отношении изучения делинквентов, т.е. вокруг понятия ответственности, или даже сконструировать <виктимную личность> по аналогии с преступной личностью> [396].

Человеческое поведение, являющееся реальным измерителем личностных свойств и качеств как разнообразно, так и достаточно типизировано. <Такое положение является результатом действия двух тенденций. Первую тенденцию можно назвать центробежной. Она проя

вляется в разнообразии поведения, его вариативности... На упорядочение разнородных вариантов поведения направлена противоположная (центростремительная) тенденция к унификации поведения, его типизации, выработке общепринятых схем и стандартов поведени

я. Эта вторая тенденция выражается в том, что всякое общество, заботясь о своей целостности и единстве, вырабатывает систему социальных кодов (программ) поведения, предписываемых его членам>, - отмечал этнограф А.К. Байбурин [397].

Подчеркнем в связи с этим, что вариативность и изменчивость поведения человека предполагает все-таки существование определенного типа ролевых жертв,  притягивающих как магнит удары судьбы, болезни и прочие беды.

В Америке герои самых странных смертей становятся обладателями премии Дарвина как лица, изъявшие свой вклад из генофонда человечества самым нелепым образом.

Так, Я. Ойлиг в 1996 году пытался покончить жизнь самоубийством путем самосожжения. Когда он поджег себя, то испугался и прыгнул в водоем, чтобы потушить огонь. Но он забыл, что не умеет плавать, и утонул...

Два западногерманских автомобилиста погибли в результате <лобового> столкновения. Был сильный туман, и оба медленно ехали, высунув головы в окно. Смерть наступила в результате столкновения лбами [398].

Сиднейца Джона Малнеса признают самым невезучим в Австралии человеком, которого дважды кусали гадюки, трижды сбивали машины, четырежды мотоциклы и т.п.

По мнению английского криминолога Колина Уилсона, <прирожденная жертва> есть личность, страдающая от дефицита жизненных  сил, в большинстве случаев уверенная, что ее неудачи вызываются ее фатумом, запрограммированностью, ничуть не пытаясь их изменить

. Такая личность предпочитает жить в мире собственных фантазий и прячется от трудностей реального мира. Столкновение же с ними порой ведет к фатальному результату [399].

Бывают, правда, и обратные примеры повышенного энергетического противодействия личности внешним виктимизирующим факторам.

Например, американец Рамперт 5 раз пытался покончить жизнь самоубийством. Но... пистолет дал осечку, попытка отравиться газом кончилась неудачей - газ отключили; съеденное снотворное вызвало только рвоту; поезд остановился, не доехав нескольких метро

в до Рамперта, лежавшего на рельсах; попытка утопиться закончилась спасением рыбаками. С тех пор Рамперт больше не пытается оборвать жизнь самостоятельно [400].

Колин Уилсон описывает историю англичанина Дж. Ли, осужденного в 1885 году за убийство к повешению, которого пытались казнить трижды, и трижды виселица, которую палачи неоднократно проверяли, ломалась. Ли провел 22 года в тюрьме и, выйдя на свободу,

умер в 1933 году. В своих заметках он написал: <Это была рука Господа, не позволившего закону забрать мою жизнь...> [401].

Нет нужды упоминать и о существовании неисправимых ролевых правонарушителей [402], анализ деятельности и личностных характеристик которых позволяет все-таки говорить о существовании определенных социальных типов девиантов, обладающих особыми личностн

ыми свойствами и характеристиками, особой энергетикой.

Подводя итоги сказанному, отметим, что одно лишь поведение в процессе совершения преступления не может служить классификационным критерием определения видов и виктимности. Личность человека - сложное образование, не сводимое исключительно к единоврем

енным проявлениям социальной активности. В основе подобных классификаций должна лежать деятельность личности, ее социальные роли, психический и энергетический потенциал.

4.2. Виды и проявления виктимности

4.2.1. Уровни анализа виктимности

Итак, виктимность как отклонение от норм безопасного поведения реализуется в совокупности социальных (статусные характеристики ролевых жертв и поведенческие отклонения от норм индивидуальной  и социальной безопасности), психических (патологическая ви

ктимность, страх перед преступностью и иными аномалиями) и моральных (интериоризация виктимогенных норм, правил поведения виктимной и преступной субкультуры, виктимные внутриличностные конфликты) проявлений.

Отсюда мы можем попытаться рассмотреть виктимность как отклонение на поведенческом уровне, девиацию на уровне психологии личности и социальной общности и, наконец, как отклонение определенных социокультурных характеристик индивидуального и группового

сознания.

Нетрудно заметить определенную аналогию в описании и анализе видов и форм проявления преступности и виктимности. Так,  ранее мы уже указывали, что в мировой криминологии, в зависимости от идеологических установок, уровня  и задач исследования [403],

преступность рассматривается не только как социальное явление, общественный институт, выполняющий в обществе и мире определенные функции (crime), - социальный уровень обобщения, но и как элемент функционирования общины и определенных социальных общно

стей - социально-психологический уровень анализа и оценки (crime in the media), и как проблема понимания индивидуального отбора преступников и их моральных установок в сравнении с правопослушными гражданами - морально-психологический уровень (crimina

lity).

Нередко эти уровни анализа пересекаются, переплетаются; закономерности, выявленные для одних форм проявления, редуцируются на другие. Однако это вполне объяснимо.

С одной стороны, руководствуясь как марксовым, так и позитивистским подходом, мы привыкли анализировать массовые социальные явления только через проявления индивидуальной активности, нередко впадая в <грех> переноса индивидуальных качеств и свойств п

оведения личности на масштабные социальные процессы. Однако в теории системотехники прекрасно известно, что <коллективный разум формируется и развивается по иным законам, чем индивидуальный, из-за количественного (информативности) и качественного (фи

зической природы) различия языка связи...> [404].

С другой стороны,  отрицание психологических составляющих в криминологических исследованиях порой вело к вульгарному социологизму и упрощенчеству при криминологическом моделировании.  

Указанное обстоятельство объясняется как молодостью криминологической науки, так и непрекращающимся процессом познания новых закономерностей взаимодействия преступности и общества, происходящим сквозь призму междисциплинарного, синергетического подхо

да. Иного пути попросту нет.

<Междисциплинарный синтез, - как верно заметил В.В. Агеев, справедливо указавший на сходные проблемы, возникающие в социальной психологии при анализе больших социальных групп, -  блестяще доказавший свою плодотворность в естественных науках, возможен

только на основе осознания принципиальной предметной и методической специфики, и означает он как раз нечто прямо противоположное междисциплинарной размытости и аморфности> [405].

4.2.2. Виды виктимности

Рассмотрение виктимности как формы отклонения от норм и правил безопасного поведения предполагает, во-первых, возможность классификации форм виктимной активности в зависимости от интенсивности такого отклонения.

Впервые такую попытку предпринял Д.В. Ривман, указавший, что существует нулевой уровень виктимности, нормальная, средняя и потенциальная виктимность всех членов общества, обусловленная существованием в обществе преступности. Индивид не приобретает ви

ктимность, он просто не может быть не виктимным [406].

Не возражая в принципе против выделения потенциальной виктимности общности в целом, детерминируемой генетическими связями виктимности и преступности на уровне социального целого, отметим, что на индивидуальном уровне особый интерес представляет рассм

отрение тесноты связи виктимности и преступного поведения как классификационного критерия виктимной активности.

Указанное обстоятельство подтверждается ролью и значением анализа виктимности при оценке характеристик механизма преступного поведения. Выше мы уже упоминали о значении связи детерминации между преступлением и виктимной активностью, когда носящее пре

дметный характер преступление объективно предваряет процесс виктимизации жертвы либо сопутствует ему. Сама жертва, соответственно, осознает свой специфический социально-правовой статус, возникший как в связи и по поводу совершения в отношении нее пре

ступления, так и в связи со своей специфической активностью, предваряющей процесс совершения преступления.

В этой связи выдающийся японский виктимолог Коити Миядзава выделял как общую виктимность, зависящую от социальных, ролевых и гендерных характеристик жертвы, так и специальную, реализующуюся в установках, свойствах и атрибуциях личности. Причем, по ут

верждению К. Миядзавы, при наслоении этих двух типов друг на друга виктимность увеличивается [407].

Представляется, что по степени связи с преступным поведением виктимность  может проявляться в двух основных формах:

а) эвентуальная (от латинского <эвентус> - случай) виктимность;

б) децидивная (от латинского <децидо> - решение) виктимность. [408]

Предлагаемая классификация форм виктимности основана на известном положении о том, что социальная активность  (в том числе отклонения от безопасных форм поведения) может <побуждаться разными обстоятельствами. Она может быть причинно обусловленной, т.

е. вытекающей из сложившихся условий, которые являются непосредственно причинно-порождающими для данной деятельности. Она может расцениваться как причинно-сообразная, т.е. сообразующаяся с кругом породивших ее условий-причин, но уже не прямо и непоср

едственно вытекающая из них. Она может быть целесообразной, т.е. в качестве главной ее характеристики, согласованной, с заранее поставленными целями. Наконец, она может быть целеобусловленной, т.е. по преимуществу определяемой, производной от цели. П

онятно, что в первых двух случаях (причиннообусловленности и причинносообразности) источник деятельности локализуется в прошлом, в уже сложившейся ситуации; в двух остальных случаях (целесообразности и целеобусловленности) - в будущем, в том, что пре

дстоит> [409].

Эвентуальная виктимность (виктимность в потенции), означающая возможность при случае, при известных обстоятельствах, при определенной ситуации стать жертвой преступления, и включает в себя причинно обусловленные и причинно сообразные девиации. Естест

венно, что характеристики эвентуальной виктимности в основном определяются частотой виктимизации определенных слоев и групп населения и закономерностями, присущими такой виктимизации.

Например, Г.И. Чечель, пытаясь представить всеобъемлющую классификацию жертв преступлений в зависимости от деятельностного критерия - степени выраженности антиобщественного поведения потерпевших, на самом деле определил закономерности распределения в

иктимизации потерпевших.

Согласно данным вышеуказанного исследования, невиновная (идеальная)  социально активная жертва была выявлена в 8,7 % изученных случаев, невиновная (пассивная) жертва - в 10,9 %; жертва с неодобряемым поведением - в 4,3 %; жертва с неосмотрительным по

ведением - в 12 %; жертва с аморальным поведением - в 15,2 % случаев; жертва с провоцирующим поведением - в 17,4 % случаев; жертва с преступным поведением - в 31,5 % случаев изученных преступлений, связанных с причинением тяжких последствий личности

[410].

Децидивная виктимность (виктимность в действии), охватывающая стадии подготовки и принятия виктимогенного решения, да и саму виктимную активность, соответственно, включает в себя целесообразные и целеобусловленные девиации, служащие катализатором пре

ступления [411].

Так, по мнению психологов, люди, сознательно или бессознательно избирающие социальную роль жертвы (установка на беспомощность, нежелание изменять собственное положение без вмешательства извне, низкая самооценка, запуганность, повышенная готовность к

обучению виктимному поведению, усвоению виктимных стереотипов со стороны общества и общины), постоянно вовлекаются в различные криминогенные кризисные ситуации с подсознательной целью получить как можно больше сочувствия, поддержки со стороны, оправд

анности ролевой позиции жертвы [412].

Например, согласно результатам исследований Дж. Сутула, приведенным в работе  Б.Л. Гульмана, классический портрет жертвы изнасилования включает черты фатализма, робости, скромности, отсутствие чувства безопасности, выраженную податливость внушению [4

13].

Трусость и податливость могут сочетаться с повышенной агрессивностью и конфликтностью жертв-психопатов, истероидов, избирающих позицию <обиженного> с целью постоянной готовности к взрыву негативных эмоций и получению удовлетворения от обращения негат

ивной реакции общества на них,  усилению ролевых свойств жертвы.

Рассматривая виктимность как психическую и социально-психологическую девиацию (патологическая виктимность, страх перед преступностью и иными аномалиями), следует отметить особую роль страха перед преступностью как основной ее формы проявления на инди

видуальном и групповом уровне.

Обычно мы определяем страх как эмоцию, возникающую в ситуациях угрозы биологическому или социальному существованию индивида и направленную на источник действительной или воображаемой опасности [414].

Один из выдающихся психологов Фриц Риман, рассматривая с точки зрения теории синергетики страхи как форму реализации противоречия между человеческими стремлениями к устойчивости, определенности бытия и индивидуальными потребностями в переменах, утвер

ждает, что в основном страхи, являясь органичными составляющими нашей жизни как биологических и социальных существ, напрямую связаны с <соматическим, душевным и социальным развитием, с овладением новыми функциями при вступлении в общество или содруже

ство. Страх всегда сопровождает каждый новый шаг по пересечению границ привычного, требующий от нас решимости перейти от изведанного к новому и неизвестному> [415].

Страх естественно присущ нашему бытию и является его неизбежной принадлежностью, служа условием приобретения опыта социального взаимодействия.  Будучи также отражением коллективного и личного опыта, страх с помощью механизмов социализации, социально-

психологического заражения, внушения, подражания и конформизма [416] возникает всякий раз, когда мы оказываемся в трудной ситуации.

Страх может быть выраженным как в форме специфической боязни определенных ситуаций или объектов  (страх перед незнакомцем, насильником, темнотой), так и в форме генерализованного и расплывчатого состояния, определяемого воздействием коллективного опы

та виктимизации (боязнь преступности вообще), коллективного поведения (массовая паника, страх перед терроризмом), воздействия средств массовой информации (страх перед эрзац-преступностью: <маньяками, мафией и наркоманами>).

Страх напрямую связан с нашими психическими установками, самочувствием, системой ценностей и опытом социального общения. По Ф. Риману, основными формами страха являются:

- страх перед самоотвержением, переживаемый как утрата <Я> и зависимость;

- страх перед самостановлением (стагнацией <Я>), переживаемый как беззащитность и изоляция;

- страх перед изменением, переживаемый как изменчивость и неуверенность;

- страх перед необходимостью, переживаемый как окончательность и несвобода [417].

Как правило, люди в состоянии достаточно легко преодолевать те или иные страхи, за исключением ситуаций кумуляции определенных страхов с детства, подпитываемых личным опытом виктимизации, рикошетным заражением от знакомых, соседей и близких и некрити

ческим восприятием средств массовой информации. В таких случаях естественной реакцией субъекта  на страх перед любым объектом может быть паника, невроз, реактивное состояние психики.

Криминогенное значение подобных реакций достаточно велико и будет рассмотрено несколько позже. Здесь же отметим, что страх перед преступностью, в отличие от элементарных правил предосторожности, как правило, иррационален  и проявляется во всех выделе

нных Ф. Риманом формах, приводя к истерическим паническим реакциям,  застревающим ступорным состояниям, депрессивному <молчанию ягнят>,  агрессивно-шизоидным фобиям.

С виктимологической точки зрения определенный интерес представляет рассмотрение также и уровней страха перед преступностью (от нормы к патологии). Здесь, думается, мы можем выделить:

1. Общее состояние страха перед преступностью. Практически это связанный с опытом социализации и  с социально-психологическим состоянием общества в целом сигнал, предупреждающий о приближающейся угрозе и мотивирующий определенные и естественные  защи

тные реакции. В норме они выражаются в ситуативной профилактике возможных криминогенных ситуаций, в принятии защитных мер безопасности личности, имущества, семьи. Патологический страх перед преступностью выражается в панике, навязчивых фобиях стать ж

ертвой, в восприятии любого окружения как социально опасного, в неадекватных агрессивных реакциях. Формирование массовых патологических реакций достаточно важно для политической элиты, поскольку именно оно обусловливает принятие любых законопроектов,

ограничивающих права и свободы граждан в угоду общественной безопасности, отводит глаза народа от реального состояния дел, позволяет манипулировать общественным сознанием [418].

2.  Культурные состояния страха перед преступностью могут определяться как рикошетной виктимизацией близких, членов референтных групп и связанными с этим стрессами и невротическими состояниями (синдром виктимной субкультуры), так и вызванной нарушени

ем прав человека политикой угнетения определенной расы, нации, народности (боязнь злоупотребления властью, отверженность, синдром париев). В наиболее острых формах  могут проявляться в беспомощности и подавленности и связанных с ними депрессивных сос

тояниях: уход от социальных контактов, печаль,  раздражительность, страдания, ослабление интересов и способностей, аморфность поведения, алкоголизация, наркотизм, неадекватные реакции, суицидальная активность.

3. Детерминированные  опытом виктимизации личностные виктимные фобии.  В норме выражаются в накопленном негативном опыте общения с правонарушителем, рациональном поиске выхода из нее и определенных опасениях попадания в сходные криминогенные ситуации

. Патологическое развитие влечет за собой неврозы, психотические состояния, дифункциональность реакций при попадании в ситуацию, хотя бы мельком напоминающую ситуацию виктимизации, опасения вновь и вновь стать беспомощной жертвой, параноидальный бред

преследования.

4. Острые состояния страха в критической ситуации. В зависимости от состояния психики, темперамента и иных личностных качеств, опыта разрешения конфликтных ситуаций могут варьироваться от попыток поиска рационального выхода из конфликта до героически

х поступков и патологической трусости.

Как видим, страхи наши достаточно многообразны, как и виды реакций на них. Однако именно преодоление страхов, рациональное осмысление своего пути, места человека в этом мире дает возможность его дальнейшего развития и самосовершенствования. Обратная

же дорога, кумуляция страхов, ведет к стагнации, снижению адаптивных черт и качеств личности и ухудшению криминогенной обстановки.

К числу психических девиаций виктимного характера нами были отнесены и определенные расстройства психической деятельности,  затрудняющие социальную адаптацию и в определенных случаях носящие патологический характер (мазохизм, садизм, эксгибиционизм,

патологический эротизм-нимфомания). Не останавливаясь подробно на анализе указанных форм виктимных девиаций, рассматривающихся обычно в работах по психоанализу и психиатрии [419], отметим, что садистско-мазохистские комплексы порой находят свое выраж

енное проявление в среде жертв преступлений, могущих, с определенной долей допущения, быть отнесенными к рецидивным жертвам.

Так, Колин Уилсон [420] описывает случай, когда банковский клерк из Штутгарта Марлен Пантстух на протяжении нескольких лет приезжала в Италию в отпуск с целью найти молодого мускулистого любовника, который связывал бы ее, избивал и резал ножом в любо

вной игре. Так продолжалось несколько лет до тех пор, пока она не встретила мужчину - <покорителя женских сердец>, обладавшего явно выраженным садистским комплексом, который однажды, по ее просьбе нанося ей удары ножом, в процессе соития перерезал М.

Пантстух горло. Убийца и прирожденная жертва нашли друг друга [421].

Вместе с тем для рецидивных <прирожденных> жертв свойственны не только виктимные девиации психики.

<Прирожденная жертва чаще всего оказывается лицом, страдающим от дефицита жизненности, человеком, который очень опасается, что его невезучесть является его виной, не пытаясь это никак изменить. Такое лицо предпочитает жить в мире собственных фантазий

, прячась от реалий современного мира, поэтому стороннее воздействие, столкновение с действительностью, когда оно происходит, зачастую бывает фатальным> [422].

Здесь мы подходим к описанию третьей формы реализации виктимности - виктимных моральных отклонений. Выше мы уже отмечали, что интериоризация виктимогенных норм, правил поведения виктимной и преступной субкультуры, виктимные внутриличностные конфликты

могут играть значительную роль в формировании провоцирующего поведения. Поведения, связанного с усвоением и воплощением в образе жизни субъектов виктимных стереотипов и состояний. Поведения, связанного с оценкой самого себя как жертвы, переживанием

собственных бед и неудач как детерминированных исключительно личностными качествами либо, наоборот, - враждебным окружением.

<Когда понятие невиновности истребляется даже в сознании невинной жертвы, над этим обреченным миром окончательно воцаряется культ силы. Вот почему омерзительные и страшные ритуалы покаяния  так распространены в этом мире, где разве что камни избавлен

ы от чувства вины>, - писал Альбер Камю, характеризуя социально-психологические истоки терроризма и злоупотреблений властью в социальных системах [423].

Эта цитата  как нельзя более точно подчеркивает социальную опасность переживания чувства виновности жертвы, моральной оценки жертвы обществом как заранее виновной в совершении преступления. Помимо эскалации страха и враждебности, самоотчуждения и вза

имного отчуждения, такое состояние влечет за собой аномию и увеличивающуюся агрессивность, войну <всех против всех>.

В этой связи осознание себя жертвой, виновной в причинении ей вреда, покаяние и переживание этого состояния не могут не признаваться определенными отклонениями от нормативов безопасного поведения, ведущих к виктимным поведенческим реакциям.

Проблема самостигматизации себя как жертвы правонарушения, не бывшей в состоянии нормально адаптироваться к существующим условиям социального развития, определенным образом связана с состоянием внутриличностного конфликта. Сходные зависимости возника

ют и в восприятии и в воплощении в соответствующем поведении  виктимных правил и норм соответствующей субкультуры.

Следует отметить, что проблема внутриличностных конфликтов не получила своего адекватного воспроизведения и оценки в криминальной виктимологии. Определяя конфликт как дезинтеграцию приспособительной деятельности, возникающую в результате столкновения

самостоятельных ценностей, внутренних побуждений, специалисты исследуют его в рамках теории психоанализа и когнитивной психологии, интеракционизма и бихевиоризма [424].

Внутриличностный конфликт как переживание, вызванное столкновением различных структур внутреннего мира личности, может приводить к снижению самооценки, сомнениям,  эмоциональному напряжению, негативным эмоциям, нарушениям адаптации, стрессам.  К осно

вным видам внутриличностного конфликта специалисты в области конфликтологии относят: мотивационный конфликт (между стремлениями к безопасности и обладанию), нравственный конфликт (между моральными принципами и личными привязанностями), конфликт нереа

лизованного желания или комплекса неполноценности (между желаниями и возможностями),  ролевой конфликт (между ценностями, стратегиями или смыслами жизни), адаптационный конфликт (при нарушении процесса социальной и профессиональной адаптации), конфли

кт неадекватной самооценки (при расхождениях между притязаниями и реальной оценкой своих возможностей), невротический конфликт (невозможность выхода из состояния фрустрации, порождающая истерии, неврастении и прочие психические заболевания) [425].

Во многом возникновение внутриличностных конфликтов имеет виктимологическое значение только тогда, когда они перерастают в жизненные кризисы и ведут к виктимным поведенческим реакциям. Так, при негативном развитии событий неспособность человека справ

иться с экстремальной ситуацией, личный опыт боязни правонарушителей, собственной слабости и беспомощности может кумулироваться, скрываясь от сознания и проявляясь в изменениях реакций, постоянных стрессах, эмоциональном ступоре, необоснованных, неад

екватных действиях при попадании в сходную ситуацию. Умение же справиться с бедой как самостоятельно, так и с помощью общества, друзей и близких ведет к укреплению личности, ее нравственному совершенствованию.

Нереализованные и неразрешенные внутриличностные конфликты ведут к формированию связанных с психическими и физиологическими реакциями организма, а также с отторжением  жертвы своим ближайшим окружением виктимных комплексов:

а) комплекса мнимой жертвы (трусость, паникерство, предположения о наличии постоянных угроз безопасности со стороны окружающих);

б) комплекса притворной жертвы (своим нытьем и страхами притягивающей беду).

Ролевые межличностные конфликты, по нашему мнению, могут приводить к формированию следующих специфических виктимных комплексов, при стечении обстоятельств реализующихся в деструктивном поведении:

а)  комплекс жертвы-дитяти (воспроизводство депрессивных состояний посредством провоцирования межличностных конфликтов своим поведением при полном <детском> нежелании ничего исправлять, а только далее и далее играть роль жертвы в межличностных отноше

ниях - <пожалуйста, не пинайте меня, я не виновата, так получается>);

б) комплекс жертвы-подкаблучника (коллекционирование депрессивных состояний в силу осознания своей беспомощности, немочи, несостоятельности, загнанности обстоятельствами и собственными обязательствами - <я не о'кей,  я такой слабый>);

в)  комплекс безвинной жертвы (самооправдание, непогрешимость и невиновность - вот основные черты такого состояния, приводящего к чувству вины со стороны окружающих и постоянному контролю над ними - <это все из-за тебя>).

Список подобного рода состояний можно продолжать до бесконечности. Специалисты по трансакционному анализу утверждают, что, эксплуатируя свои комплексы и манипулируя другими, люди провоцируют  других и играют определенные роли с целью потакания себе в

чувствах вины, боли, страха, возникавших ранее в сходных ситуациях [426]. Конечно, если такое поведение имеет целью перестройку ценностей и свойств личности и выход из внутриличностного конфликта, это может быть оправдано.

В противном же случае кумуляция виктимных свойств и обид ведет к нарастанию напряженности и соответствующим поведенческим реакциям, вплоть до совершения преступлений. Недаром специалисты в области семейной криминологии отмечают криминогенность ущемле

ния мужского авторитета при женоубийствах [427]. Думается, что анализ внутриличностных конфликтов как форм проявления виктимности может способствовать более глубокому познанию причин отклоняющегося поведения и разработке мер по его коррекции. Однако

эта проблема требует дальнейшего глубокого и всестороннего междисциплинарного исследования.

Говоря о роли восприятия и  воплощении в соответствующем поведении  виктимных правил и норм соответствующей субкультуры, следует отметить определенную значимость конфликтов между требованиями двух систем морали: первой, отстаивающей необходимость и д

озволенность безопасного поведения, и двух других, выражающих точки зрения социальных групп аутсайдеров: групп, стремящихся к повышенному риску в собственной жизни (<экстремалы>),  и групп, стремящихся спрятаться в <башню из слоновой кости>, отгороди

ться и переждать.

К основным состояниям, связанным с интериоризацией норм подобных  групповых субкультур, могут быть отнесены:

а) гипервиктимность (стремление к бездумному, ничем не контролированному риску, достижение эйфории от  преодоления чересчур опасных препятствий, провоцирование критических и конфликтных ситуаций);

б) гиповиктимность (обеспечение повышенной безопасности, закомплексованность, ограниченность общения и социальных контактов, уход от трудностей и реалий современной жизни).

Специалисты отмечают, что в моральных конфликтах такие  внеморальные нормы выходят на первый план, определяя основные характеристики жизнедеятельности субъектов. <Отклоняющаяся от нормы <донкихотствующая> личность в лучшем случае погружается в бездну

разочарования и отчаяния, как это произошло с героем Сервантеса, а в худшем случае носитель конфликта просто уходит из жизни, не имея сил справиться с ее противоречиями> [428].  

4.2.3. Компоненты виктимности

Комплексный анализ компонентов виктимности, ее форм и проявлений в различных сферах социальной жизни позволяет глубже понять социальные и психологические корни отклонений от безопасного поведения, <создающих> жертв преступлений, определить особенност

и взаимодействия жертвы и преступника в механизме преступного поведения.

При таком понимании основными компонентами виктимности, подлежащими анализу при дальнейших разработках, являются:

- ситуационный (социально-ролевой) (описывающий виктимность с точки зрения соотношения виктимогенной ситуации  и личностных качеств потенциальной жертвы, а также типичные реакции людей в конкретной виктимогенной обстановке);

- интеллектуально-волевой (описывающий характеристики сознательной, целесообразной и целеобусловленной виктимности);

- аксиологический (описывающий ценностно-ориентационные, потребностные характеристики виктимности);

- деятельностно-практический (описывающий типовые формы поведенческой активности типичных жертв, формы, природу и закономерности взаимоотношений между жертвами и правонарушителями);

- эмоционально-установочный (описывающий психологические факторы, сообразующиеся с виктимностью);

- физико-биологический (описывающий основные природные детерминанты виктимности).

В частности, опыт изучения особенностей виктимности населения Украины свидетельствует, что основными характерными чертами виктимности современных жертв преступлений [429] является совокупность нижеперечисленных показателей.

Расстройства эмоционально-установочной и аксиологической сферы. Эти расстройства выражаются  как в нарушении потребности в обеспечении безопасности (как гипервиктимность, приводящая к бездумному риску, так и гиповиктимность, выражающаяся в застревающ

ем стремлении к обеспечению повышенной безопасности), так и в формировании под влиянием особенностей личностных характеристик жертв преступлений препятствия в реализации потребности в обеспечении безопасности.

К последним относятся виктимные комплексы (комплекс жертвы-дитяти, супруга-подкаблучника, супруга-насильника), патологическая страсть к приключениям, оценка окружения как враждебного (синдром провокационности окружения), общее состояние страха перед

преступностью (как сигнала, предупреждающего о приближающейся угрозе и мотивирующего защитные реакции) [430], детерминированные опытом личностные виктимные фобии, острые состояния страха в критической ситуации, культурные состояния страха перед прест

упностью (синдром виктимной субкультуры), наконец, околосонные виктимные иллюзии (характеризующие поведение субъектов, эмоциональное состояние которых детерминировалось особенностями прошедшего сна и боязнью того, что сон сбудется, - <не с той ноги в

стал>).

Нарушения норм безопасного поведения, реализующиеся как на ситуационном, так и на деятельностно-практическом и интеллектуально-волевом уровнях. Формами проявления такой виктимной активности служат различного рода комплексы неполноценности, связанные

с психологическими и соматическими дисфункциями организма (психическими аномалиями, заболеваниями), а также с отторжением  жертвы своим ближайшим окружением и формированием у нее комплекса мнимой жертвы (трусливо предполагающей наличие постоянных угр

оз ее безопасности) и/или  притворной жертвы (своим нытьем и страхами притягивающей беду).

В указанную группу включаются также типичные виктимные отклонения (мазохизм, садизм, эксгибиционизм, патологический эротизм-нимфомания) и нетипичные виктимные девиации (проституция, алкоголизм, гомосексуализм), как правило, отягощенные виктимными тен

денциями социогенного характера (социально-демографические и социокультурные особенности личности и поведения жертв преступлений). Наконец, сюда же относится наиболее изученная форма виктимной девиации - преступность.

Достаточно сказать, что по данным представительных криминологических исследований агрессивность, грубость, неуживчивость, склонность к употреблению спиртных напитков характерны для большинства потерпевших от тяжких насильственных преступлений.

Стало уже аксиомой, что около половины жертв убийств, потерпевших от нанесения телесных повреждений, сорок девять процентов жертв изнасилований своим неосторожным, неправомерным, отрицательным или провоцирующим поведением создавали определенные услов

ия, способствующие преступному посягательству.

Практически из примерно тридцати трех тысяч человек, ставших жертвами тяжких насильственных преступлений в Украине за последние 12 лет, многие остались бы живы и здоровы, если бы не их собственное неумение, а то и нежелание вовремя выйти из нарастающ

его конфликта. Страшная статистика.

Однако она станет еще страшнее, если мы укажем, что и сегодня, в годы разгула экономической преступности, большинство тяжких насильственных преступлений произрастает на бытовой почве. И оказывается, что типичный убийца - не какой-нибудь киллер-профес

сионал или маньяк типа Чикатило, а обычный гражданин, нервозный, распущенный, взрывчатый, ставший от трудностей жизни достаточно озлобившимся на всех и на все, порой злоупотребляющий алкоголем, словом, человек, живущий рядом и среди нас. И в значител

ьной части случаев его тяжкое преступление явилось результатом острого либо длящегося конфликта с потенциальным потерпевшим, в 60 - 70 % случаев являвшимся родственником или знакомым  преступника.

В 80-е годы нам довелось опрашивать группу лиц, осужденных за совершение тяжких насильственных преступлений в Юго-Западном регионе Украины [431]. Оказалось, что около 90 % из них характеризовалось повышенным участием в различного рода агрессивных кон

фликтах, связанных с применением угроз насилием и оскорблений либо физического насилия. В среднем за трехлетний период, предшествовавший совершению преступления, 28 % осужденных применяли насилие  минимум два раза, 22 % - от двух до четырех раз, 10 %

- от четырех до шести раз и 7,1 % преступников более шести раз участвовали в избиениях и драках. Не случайно из 84 % насильственных преступников, ранее участвовавших в драках и избиениях, 47,1 % совершили тяжкое преступление в процессе обыденного ко

нфликта, сопровождавшегося применением физического насилия. При этом 78 % опрашиваемых преступников оценили предшествующее преступлению поведение потерпевшего как провоцирующее, обидное, унижающее, создающее нетерпимую обстановку в семье и в быту [43

2].

Попытки анализа жизни привычных преступников свидетельствуют, что они, начиная с раннего возраста, подвергались унижениям, издевательствам и эксплуатации, были предоставлены самим себе. Практически большинство насильственных преступников происходило

из того же круга, что и их  будущая жертва, да и сами они неоднократно в прошлом становились жертвами преступлений. Во многом именно отсутствие должной реакции общества на факты жестокого отношения к человеку озлобляло будущих преступников, приучая и

х к мысли о вседозволенности и возможности применения любых средств для достижения поставленной цели. Конфликтно-агрессивные стереотипы поведения становятся типичными для таких людей. В особенности это касается лиц, впоследствии совершающих преступле

ния с особой жестокостью [433].

В этой связи культивируемый в обыденных представлениях образ убийцы-чужака (<врага из-за угла>), оказывается, имеет столь же мало сходства с действительностью, сколько представление о том, что земля плоская. Гораздо большее значение здесь играет само

поведение  потенциального потерпевшего.

По сути дела, подобные преступления (впрочем, как и большинство остальных) теснейшим образом связаны с самим потерпевшим: его личностью, поведением, предшествующим совершению преступления, взаимоотношением между преступником и потерпевшим, возникшим

задолго до совершения преступления либо непосредственно ему предшествующим.

Вместе с тем очевидно, что вызываемые виктимным поведением кризисные ситуации порождены отнюдь не самой преступностью, а, как уже указывалось ранее, гомеостатическим взаимодействием преступности, виктимности и иных социальных факторов и процессов в к

онкретно-исторических условиях. Дальнейшая проработка данного вопроса в указанном направлении позволит более четко и ясно определить движущие силы различных видов виктимности, содействуя тем самым повышению эффективности профилактики преступлений.

 

4.3. Криминогенное значение виктимности

4.3.1. Общие положения

Теоретической основой и методологическим принципом изучения криминогенности виктимности является общефилософское понимание преступности и виктимности как продуктов общества, обладающих относительной самостоятельностью, собственными закономерностями

развития и взаимодействия, а также способностью обратного воздействия на породившую их социальную среду.

Ранее уже обращалось внимание на то, что взаимодействие преступности и виктимности осуществляется на трех уровнях социального взаимодействия. Отсюда и характеристики криминогенности виктимности могут быть рассмотрены именно в таком контексте.

На макроуровне изучению подлежат способствующие порождению преступности закономерности относительно устойчивых для данного временного интервала состояния общественного развития взаимосвязей преступности и виктимности как социальных процессов реализац

ии различных по направленности форм девиантности. При этом криминогенное значение виктимности может быть рассмотрено:

- во-первых, сквозь призму влияния особенностей реализации виктимности как массовой формы отклоняющегося поведения и ее обратного влияния на формирование количества совершаемых преступлений (описание типичных связей и взаимозависимостей между различн

ыми типами отклоняющегося поведения в рамках теории этиологии преступности);

- во-вторых, посредством описания прямых и косвенных расходов общества на ликвидацию негативных последствий взаимосвязей <преступность-виктимность> (обращение с жертвами преступлений, реституция и компенсация) и на формирование криминогенности общест

венных отношений;

- в-третьих, с помощью анализа непосредственно связанного с состоянием виктимности страха населения перед преступностью и его влияния на типичные виктимные перцепции, опосредуемые ними ощущения социальной безопасности, соответствующие им реакции граж

дан, определяющие состояние уголовной политики в обществе.

Естественно, что криминогенность указанных проявлений виктимности будет проявляться по-разному.

В первом случае речь идет о прямых генетических и детерминационных зависимостях преступности и виктимности на энергетическом, информационном и материальном уровнях в конкретно-исторических условиях.

Во втором - об опосредованных воздействиях виктимности и виктимных перцепций и реакций на экономическое состояние общества.

В третьем - о влиянии страха перед преступностью на формирование защитной реакции граждан, состояния аномии и определения направлений уголовной политики, криминализации и декриминализации определенных деяний.

На уровне малых социальных групп и сообществ криминогенное значение виктимности должно изучаться через исследование совокупности социально-психологических переменных (социальный опыт, нормы, установки, обычаи, традиции, верования, суеверия) и процесс

ов, которые:

- повышают виктимность отдельных групп населения;

- делают их (по крайней мере, сквозь призму социокультурных установок и стереотипов) более чем других людей быть подверженными риску стать жертвами преступления;

- обучают и стигматизируют определенные группы, дифференцируемые по национальному, религиозному, расовому, социально-ролевому и социально-демографическому критериям на субъектов, которые обладают повышенной виктимностью в данной культуре и тем самым

<притягивают> преступность.

В таком контексте подлежит изучению поведение жертв злоупотребления властью, представителей этнических, религиозных меньшинств, статусных жертв, детей, женщин и престарелых.

<Каждое преступление есть, с одной стороны, продукт личности преступника, а с другой - тех общественных условий, под влиянием которых преступник находится в момент совершения преступления, т.е. продукт одного индивидуального и бесчисленных общественн

ых факторов>, - прозорливо отметил Ф. Лист еще в начале ХХ века [434].  

Немудрено, что в составе данных <общественных условий> особая роль отводится поведению и личности жертвы преступления.

В этой связи анализ криминогенного влияния виктимности на микроуровне включает изучение влияния прошлого виктимного опыта и роли в формировании негативных личностных качеств на процесс социального становления личности преступника, а также на процесс

совершения преступления.

Особое внимание здесь уделяется криминогенному влиянию возникающих под воздействием первичной и вторичной виктимизации дефектов социализации, отчуждения лица от норм и ценностей общества в целом, социально-психологической дезадаптации, восприятия суб

ъектом  заданных обществом нравственных позиций как неприемлемых для него и содействовавших формированию криминальной мотивации.

Учитывая, что криминальная деятельность не может быть объяснена только и исключительно особенностями негативного формирования личности ее носителя (его антиобщественной установкой, направленностью),  анализ ситуации совершения преступления и роли ста

туса и поведения жертвы в механизме ее формирования позволяет нам более предметно увидеть совокупность объективных обстоятельств, породивших у лица желание совершить преступление.

Именно взаимодействие объективных и субъективных характеристик и составляющих мироустройства конкретного человека на вещественном, информационном и энергетическом уровнях порождает преступное поведение.

Указанное обстоятельство подчеркивает также значимость изучения поведения и субъективных характеристик жертвы преступления (индивидуальной или коллективной), ее взаимосвязей с преступником как элемента ситуационных условий конкретного преступления.

Нам особенно важно понять, как и каким образом причины и условия конкретного преступления связаны с возникновением и опредмечиванием потребностей, актуализацией мотивов, целей, принятием решения совершить преступление, какова роль жертвы и ее поведен

ия в их возникновении и развитии.

Анализ процесса формирования преступного намерения и его осуществления во взаимодействии с жертвой позволяет нам глубже разобраться в причинном комплексе индивидуального преступного поведения, в психологических истоках преступления. При этом анализ м

отивов, механизмов преступного поведения следует проводить применительно к различным видам человеческой деятельности, к специфичным формам взаимосвязи преступного и виктимного поведения.

4.3.2. Криминогенность виктимности на макроуровне

Освещая проблему причин и условий преступности на макроуровне, нетрудно обратить внимание на отсутствие единства в понимании причин и условий преступности в современных криминологических исследованиях. Во многом это объясняется  как фактом статистиче

ского, вероятностного характера закономерностей, действующих в обществе, так и отсутствием единой фундаментальной теории познания детерминации преступности. <Скорее всего, исследователи приблизились к рубежу определенного уровня понимания преступност

и. Для преодоления этого рубежа и перехода на новую ступень познания, вероятно, имеющихся сегодня знаний недостаточно> [435].

По нашему мнению, исследование причинного комплекса преступности напрямую связано с имеющим место в настоящее время изменением характеристик криминологической парадигмы во всем мире.

Являясь оценочной моделью, определяющей   общую идеологию предмета исследования [436],  криминологическая парадигма обусловливает единство приемов и способов гносеологического анализа преступности и ее причин.

Экономический детерминизм и позитивизм, интеракционизм и синергетика являются подосновой любой метасистемной модели преступности. Однако именно переход от понимания преступности как формы реализации антиобщественного поведения отверженных индивидов,

<нормальной реакции индивида (группы, класса) на ненормальные условия жизни общества>, к описанию преступности как неотъемлемой части процесса общественного развития, неразрывно связанной с иными формами человеческой активности в конкретно-историческ

их условиях, - есть объективная реальность, позволяющая рассматривать преступность как особую форму отклоняющегося поведения в ее системных и устойчивых взаимосвязях с иными видами социальных отклонений, взаимосвязях, определяемых и определяющих пути

и параметры развития общества. <Фактически почти в каждом обществе акты, считающиеся преступными с юридической... точки зрения, вовсе не являются таковыми с точки зрения всех членов этого общества; равным образом юридическая защита путем наказаний т

ех или иных преступников не равнозначна защите всего общества, а представляет только защиту его привилегированной части..., защиту, которая для других элементов общества сплошь и рядом является простым притеснением, насилием и, если угодно, преступле

нием> [437].

Выше мы уже отмечали, что криминологическое понимание преступности как социального процесса, который является неотъемлемой частью общественного развития, возникло не сразу. Современный криминологический анализ демонстрирует поистине различные черты и

свойства преступности. Мы, наконец, поняли, что преступность - это не просто совокупность деяний отверженных, эмоционально, социально и психически обездоленных людей. По сути дела, различного рода формами девиантной активности поражено все общество,

и высокообразованные преступники в смокингах, облапошившие полстраны с помощью финансовых пирамид и махинаций на рынке энергоносителей, не менее опасны, чем опустившиеся алкоголики, проститутки и наркоманы, составляющие ядро <классической> общеуголо

вной преступности.

История развития учения о преступности и ее детерминации свидетельствует, что за последние три-четыре десятилетия криминологическое понимание преступности преобразовалось из относительно обособленного продукта классового общества в часть более общей

системы социально отклоняющегося поведения, которая служит функциональной составляющей процесса общественного развития.

Собственно детерминистические закономерности преступности как социального процесса проявляются только в отношении достаточно узкого круга причинных взаимозависимостей вещества, материи и энергии в рамках стандартного для природы принципа самоорганиза

ции. Другое дело, что социальные процессы в метасистемах  с трудом поддаются научному анализу.  

<Социум, этнос, общество - надсистемы высшей сложности, и мы не располагаем методами и средствами их исследования как целого - не умеем оценивать и определять их общесистемные свойства> [438].

В этой связи и принцип свободы воли классической школы  Ч. Беккариа и И. Бентама, и почитаемый в постсоветском пространстве экономический детерминизм К. Маркса и его последователей, и психоанализ З. Фрейда, и многофакторный подход Ч. Ломброзо -  есть

не что иное, как попытка определенным образом абсолютизировать найденные отдельные закономерности взаимодействия преступности с определенными проявлениями социума.

Помимо этого, ограниченность определения преступности, реализующейся в уголовном праве ценностно-нормативной системой культуры господствующего класса (управленческой страты) конкретного общества, не позволяет дать достаточно объективную картину описа

ния процесса ее детерминации.

Социальность преступности как уголовно-правового явления определяет сосредоточенность криминологов на анализе поведенческих аспектов индивидуального и массового преступного поведения. В то же время  исследования психологических и социокультурных проя

влений криминальных отклонений остаются либо невостребованными практикой, либо представляют собой красивые, но малопродуктивные идеи, опирающиеся на сформированные историей развития социума традиции и верования [439].

Попытки комплексного определения преступности как формы поведенческого, психического и морального отклонения от норм и принципов, принятых в обществе, объективно невозможны, поскольку преступность - специфическая форма реакции общественного организма

на деструктивное поведение людей, формализованное в нормах уголовного права.

В этом плане отклонения на информационном (моральном) и энергетическом (психическом) уровнях подлежат изучению только среди осужденных, уже стигматизированных как преступники.

Высокая же латентность преступности, пораженность криминальной активностью всех без исключения слоев общества делает результаты такого анализа заранее нерепрезентативными, отражающими, как правило, психологию общеуголовных преступников, носителей сво

йственных данному обществу криминальных традиций, но отнюдь не всех членов общества, втянутых в процесс криминализации.

Между тем основанное на идеях синергетики рассмотрение преступности как процессуальной формы реализации девиантности, понимание того факта, что именно само взаимодействие девиантности как самоуправляемой системы с иными общественными системами и проц

ессами определяет процесс причинности преступности и преступного поведения, позволяет нам постулировать, что в наиболее общем виде предметом криминологического изучения детерминации преступности и, соответственно, понимания криминогенности виктимност

и являются объективные социальные процессы в экономической, политической, социальной и духовной сферах жизнедеятельности общества. Названные процессы приводят к описанным еще Э. Дюркгеймом противоречиям между индивидуальными задатками, способностями

членов общества и социальной структурой, совокупностью заданных социальных позиций [440].

В условиях нарастания остроты разрешения этих противоречий, определяемых конкретным взаимодействием объективного (социальные процессы и противоречия, дисфункции социальных институтов, нарушения образа жизни) и субъективного (изменения общественного с

ознания, иные социологические и социально-психологические характеристики населения) факторов, и возникает преступность.  

<Самые общие причины позитивных и негативных проступков людей складываются на национальном уровне, конкретизируются в действиях больших и малых социальных общностей, а затем проявляются в интересах, целях и мотивах групповых и индивидуальных актов по

ведения> [441], - писал в одной из своих последних работ В.Н. Кудрявцев.

Недаром и эксперты Комиссии по предупреждению преступности ООН связывают детерминацию преступности именно с особенностями взаимодействия преступности и общества в процессе развития.

Отмеченное изменение криминологической парадигмы от откровенно позитивистской трактовки преступности как совокупности действий маргиналов к интеракционистскому анализу взаимодействия преступности и общества породило необходимость изучения виктимности

и ее связей с преступностью. И если 60-е годы в мировой криминологии (соответственно, 80-е годы в советской) дали обществоведению толчок в развитии теории отклоняющегося поведения, то 80-90-е годы послужили вехой в понимании виктимности как одного и

з элементов общественного развития, гомеостатически связанного с преступностью. Жертва, ее участие и вклад в процессы детерминации преступности и реализации преступных намерений стали предметом подробного научного анализа.

Приступая к описанию криминогенных характеристик виктимности, заметим, что традиционно криминогенность виктимности рассматривается сквозь призму страха перед преступностью, способствующего деморализации и дезорганизации общества и тем самым усиливающ

его аномию как причину преступности [442]. Влияние виктимности на преступность связывается также с социальными противоречиями, изменениями нормосознания и культуры общества, определяющими обострение процессов массовой виктимизации населения и связанн

ой с ней аномии, чувства безнормативности, безысходности.

Вместе с тем, как это будет показано ниже, страх перед преступностью - не единственная составляющая в совокупности криминогенных свойств виктимности.

И преступность и виктимность есть формы проявления социально отклоняющегося поведения, тесно связанные между собой на уровне общества (мира и человечества в целом), социальных групп и индивидов. Ранее мы уже пришли к выводу о разнокачественной структ

уре виктимной активности (моральные, поведенческие и психические  отклонения от норм безопасности) и  о наличии гомеостатических связей между преступностью и виктимностью на энергетическом, информационном и материальном уровнях.

И преступность и виктимность обладают общностью определенных причин, вызывающих их к жизни. И преступность и виктимность сходны друг с другом по ряду существенных личностных характеристик девиантов [443]. Обмен веществом, информацией и энергией проис

ходит между преступностью и виктимностью во всех типах связей, выделяемых в системном анализе и применяемых в криминологических исследованиях [444].

К таковым связям можно отнести, в первую очередь, связи взаимодействия. Преступность и виктимность напрямую взаимозависят друг от друга, изменяясь в пространственно-временных рамках в зависимости от изменения других.

Кооперация и конфликтность являются основными составляющими таких связей. Однако и преступность и виктимность, конфликтуя на уровне единичного, кооперируются в рамках единого процесса существующих девиаций, <переливаясь> из одной формы в другую. Ни в

иктимность, ни преступность не могут существовать отдельно и обособленно друг от друга. Именно через связи взаимодействия обеспечивается гомеостаз, воспроизводство и самосохранение преступности и виктимности в существующей модели миропорядка. Причем

сферы гомеостаза определяют специфику взаимодействия преступности и виктимности.

Агрессивным конфликтам как способу достижения поставленной цели, получения замещенного результата либо, наконец, как генерализованному проявлению агрессии вовне противостоят генерируемые культурой общности и элементами биопсихологического развития ин

дивида альтруистические устремления и поступки человека.

Определяемым характеристиками состояния экономических, идеологических и политических процессов развития общественной структуры моральным установкам индивидуализма противостоит реализуемая на уровне малых групп взаимопомощь членов общества.  

Реализации культурологической функции преступности в виде формирования и воспроизводства криминализированных общественного настроения, норм и стереотипов поведения субкультур преступников, местных обычаев, механизмов группового давления (конформизм,

заражение, подражание, внушение), которые определяют полезность и эргономичность преступного поведения  для определенной группы, соответствуют установленные правовыми нормами обязаннности просоциального виктимного поведения статусных жертв.

По сути дела, именно через анализ существующих связей взаимодействия общества и отклоняющегося поведения, отдельных видов девиантности между собой и обществом в целом строится современная теория причин преступности, пытающаяся связать детерминацию пр

еступности как с природными характеристиками психологии и нормосознания человека (энергетический и информационный уровни взаимозависимостей),  так и с особенностями отчуждения социальных групп и отдельных граждан от экономической, политической и духо

вной жизни общества (материальный уровень взаимозависимостей).

Связи функционирования. Они проявляются в системных характеристиках воспроизводства преступности и виктимности в общественном организме. Устойчивость воспроизводства преступности определяется ее функциями в конкретно-исторических условиях. Известно,

что <наличие и сохранение в обществе какого-либо социального факта невозможно без признания того, что раз данные факты постоянно существуют в обществе, они выполняют определенную социальную функцию, служат формой для адаптивной (приспособительной) ли

бо регулятивной реакции соответствующих лиц на указанные общественные процессы> [445].

Устойчивость воспроизводства виктимности определяется ее структурными связями и взаимозависимостями с преступностью в рамках определенной социальной формы, определяющей функционирование, нужность и полезность соответствующих типов виктимной активност

и.

Функционирование преступности и виктимности в обществе, объединенное единым полем социально-отклоняющегося поведения, соответственно, содействует гомеостазу девиантности в целом.

Соблюдение нормативности распределения преступности и соответствующей ей виктимности поддерживает определенную структуру социальных связей и отношений. Распад связей и функциональных зависимостей, напротив, влечет за собой хаос, распад общества, тран

сформацию социально одобряемых актов девиантного поведения в негативные и наоборот.

Генетические связи (связи порождения). Эти связи чаще всего выступают предметом анализа взаимозависимостей преступности и виктимности. Преступность как социальный процесс служит предпосылкой и порождением виктимности. Виктимность на массовом уровне в

упрощенном виде представляет собой реакцию населения на существующую преступность и злоупотребления властью. Именно преступность, ее последствия, ее боязнь служат основанием формирования защитных виктимных реакций, виктимных страхов и фобий. Вместе

с тем определенные типы виктимного поведения (патологическая жертвенность, провокационная виктимность) сами в состоянии порождать некоторые преступные реакции и, кстати, именно с ними в обыденном сознании связывается сущность любого виктимологическог

о исследования (выявить вину жертвы в совершении преступления, ее роль в провокации преступления).

Естественно, методологически было бы неверным отождествлять и переносить криминогенность виктимных провокаций в индивидуальных конфликтах с генетическими зависимостями преступности и виктимности. Преступность и виктимность связаны друг с другом сложн

ой системой структурированных, взаимопереплетающихся отношений, формирующих своеобразные надсистемы в рамках процесса реализации, изменения, воспроизводства и сохранения девиантности в социуме.

Помимо этого, виктимная активность формируется не столько благодаря существующей реальной преступности, сколько благодаря ее отражению в средствах массовой информации, виктимным перцепциям определенных групп населения, наконец, - благодаря страху пер

ед преступностью и связанной с ним аномии. Это позволяет утверждать, что в таком контексте может быть выявлена связь состояний между самими процессами реализации виктимных и преступных отклонений от нормопорядка.

Так, состояние преступности сегодня и ее отражение в средствах массовой информации, опосредуясь ощущениями личной и общественной безопасности, во многом определяют состояние будущей виктимной активности большинства правопослушного населения в будущем

.

Например, уменьшение количества грабежей в зимний период времени может быть связано не с особенностями профилактической работы, а с тем, что напуганные количеством нападений граждане перестают выходить на улицу или носить меховые шапки, служащие пред

метом грабежей.

С другой стороны, гипервиктимные реакции определенной части населения (приобретение средств самозащиты, активизация деятельности неформального социального контроля) могут влечь за собой увеличение числа неосторожных преступлений, экспорт преступности

из одного региона в другой, изменение структурных и динамических характеристик всей преступности в целом.

Указанные обстоятельства реализуются в связях преобразования между преступностью и виктимностью. При этом виктимность оказывает такое воздействие на  среду, при котором ход криминализации определенной группы общественных отношений либо замедляется, л

ибо, наоборот, убыстряется. Происходит обоюдная трансформация и преступности и виктимности. Новые формы общественных отношений и соответствующие реакции на них правопослушного населения влекут за собой изменение направленности и интенсивности преступ

ного поведения и вслед за этим - изменение старых форм виктимных реакций.

<Можно предположить, - писал В.В. Лунеев, - что при приближении преступности к уровню терпимости населения за счет его всеобщей мобилизации и негативной реакции возможно замедление темпов ее прироста.  Такой уровень условно назовем <порогом насыщения

> преступностью, за пределами которого нельзя не ожидать качественного изменения социально-правовых, криминологических и даже политических характеристик общества. <Порог насыщения> преступностью, надо полагать, свой для каждой страны в тот или иной п

ериод ее эволюции. Он не является константой и может в определенных пределах <дрейфовать> к более высоким показателям по мере привыкания населения> [446].

Именно связи преобразования могут играть как повышенную криминогенную, так и антикриминогенную роль. Так, невыработанность единой системы защиты от компьютерных посягательств, отсутствие регуляторов в этой области, при интенсивности развития новых ин

формационных технологий, обусловили во многом всплеск компьютерной преступности, которая расценивается большинством населения как незначительное отклонение от действующего нормопорядка.

Уникальный социальный эксперимент в ФРГ, связанный с объединением страны, показал, что интенсивность преступности в Восточных землях, граждане которых выросли под железной пятой социалистической упорядоченности, была в несколько раз ниже <демократиче

ски> ориентированной на вседозволенность преступности в Западных землях.  

Нет нужды говорить, что виктимная активность и связанные с нею защитные реакции населения на преступность реально опосредуются социокультурным состоянием общества. В дальнейшем, описывая проблему закономерностей распределения виктимизации в мире, мы

подробнее остановимся на этом вопросе.

Анализ структурных взаимосвязей преступности и виктимности свидетельствует, что и преступность и виктимность, выступая системными образованиями в рамках социально отклоняющегося поведения в обществе, глубоко структурированы. Причем, следует отметить,

что внутренней структуре преступности, ее закономерным внутренним связям и взаимозависимостям соответствуют сходные связи и отношения в структуре виктимности.

Виктимность, отражая структурные характеристики преступности на уровне личности, малых групп и общества в целом, вместе с тем сохраняет определенную самостоятельность. Это выражается в зависимости виктимности от структуры общественного сознания, ощущ

ения общественной безопасности и  всего морально-психологического климата в обществе.

Более того, структурные изменения виктимности, актуализация одних составляющих (например, моральных предписаний) в ущерб другим могут повлечь за собой дальнейшее развитие диады <преступность-виктимность>. Эта диада может проявляться и реализоваться в

рассмотренных нами уже ранее при анализе генезиса виктимных девиаций связях развития между различными по своей направленности, но имеющими сходную социально-психологическую основу проявлениями преступности и виктимности, когда каждая новая форма дев

иаций, <порождая> следующую, служит отрицанием предыдущей и компонентом новой формы активности.

Таким образом, очевидно, что анализ системообразующих связей и взаимозависимостей виктимности и преступности приводит к выводу об определенной криминогенности связей состояния, преобразования и развития, которые обусловливают взаимопроникновение, <по

дпитку> и взаимопереход преступности и виктимности в рамках единого социального целого.

Открытость и динамичность преступности и виктимности, их развитие и самоорганизация при дальнейшем анализе позволят определить закономерности виктимизации как процесса превращения в жертв преступлений определенной части населения, а следовательно, -

разработать виктимологически выверенные предложения по совершенствованию теории и практики социального контроля над преступностью.

Вторым направлением анализа криминогенности взаимосвязей преступности и виктимности на макроуровне является проблема самовоспроизводства преступности сквозь призму ухудшения экономического положения государства, отставания деятельности органов социал

ьного контроля, связанной с виктимными реакциями общества на преступность. В процессе виктимизации преступностью причиняется материальный, физический, моральный, организационно-правовой и политический ущерб обществу в целом,  социальным группам и отд

ельным гражданам [447]. Изъятие и уничтожение имущества,  неполученная выгода, насилие во всех его формах и проявлениях, нравственные страдания, косвенные расходы на поддержание правопорядка, организация защиты граждан, создание системы адекватной ре

акции государственных органов на преступность - вот далеко не полный перечень последствий преступности. Функционирование преступности как социального процесса в определенной мере подрывает экономические и политические основы государства, не дает возм

ожности организовать планомерный и эффективный социальный контроль [448].  

Ухудшение эффективности социального контроля подрывает веру граждан в деятельность правоохранительных органов, ведет к  социальному и социально-психологическому отчуждению. Возникающие при этом виктимные перцепции (<все мы жертвы режима>), безнаказан

ность правонарушителей и незащищенность граждан,  отсутствие либо неэффективность компенсаторных механизмов возмещения вреда, причиненного преступлением, стирают грани между преступлением и нормой,  повышают порог допустимости девиаций в повседневной

жизни все большего и большего количества населения, генерируя новые преступления.

Известно, что отношение общества к системе уголовной юстиции, чувство защищенности социальных групп и отдельных граждан, неудовлетворенность своим местом и ролью в социальной структуре, толерантность к девиациям являются стандартными индикаторами кри

миногенности общественных отношений в государстве [449].

Обострение социальных процессов, ведущее к дисфункции социальных институтов, искажениям образа жизни и преступлениям, детерминирует преступность как социальный процесс. Преступность, актуализируя виктимность, самовоспроизводится в новых социальных гр

уппах, вербуя себе соратников из числа бывших жертв, оставшихся без присмотра и экономической поддержки в действующей системе отношений.

Применительно к проблеме криминогенности виктимности в данном случае важно подчеркнуть то, что, несмотря на генетические взаимозависимости преступности и виктимности, виктимность - достаточно сложное, относительно автономное социальное образование.

В этой связи виктимность оказывает и обратное воздействие на преступность: определяемый неудовлетворенными, забитыми и забытыми гражданами уровень аномии от злоупотреблений властью и повышение их расходов на собственную защищенность детерминирует вто

ричную преступность.

Указанный процесс в чем-то схож с описанным Ф. Лемертом [450] процессом стигматизации: первичная девиация определяет виктимность - отсутствие реакции на проблемы жертвы вызывает ее отчуждение и страх, обиду и враждебность, приводя либо к девиациям, л

ибо к мести и самосуду со стороны жертв [451].

Массовое отчуждение виктимизированных граждан, соответственно, ведет к усилению страха перед преступностью, принятию защитных мер, увеличению неосторожных преступлений, связанных с применением мер безопасности, и <охоте на ведьм>.  Навязанные <обижен

ным> электоратом репрессии по отношению к преступности (либо к правоохранительным органам, <не могущим> справиться с валом преступности) через определенный период времени вызывают структурные изменения в преступности и усиление жесткости и жестокости

криминалитета.

Следовательно, стандартный путь разрешения проблем посредством усиления борьбы с общеуголовной преступностью и сокращения расходов на обращение с жертвами не может вызывать одобрения. По-видимому, понимание места и роли виктимности в детерминации пре

ступности лишь тогда достигнет своей цели, когда вновь назначенный руководитель правоохранительного органа, определяя свои задачи, на первое место поставит не борьбу с преступностью, а защиту законных прав и интересов граждан.

4.3.3. Роль страха перед преступностью

і э?в?аїЁ-яжЁЁ Єа?бвгЄ-RбвЁ

Указанное положение вплотную подвело нас к наиболее эксплуатируемой в последнее время проблеме места и роли связанного с виктимизацией страха перед преступностью в детерминации преступности на уровне социального целого.

Выше мы уже упоминали о влиянии страха перед преступностью на формирование защитной реакции граждан, состояние аномии и определения направлений уголовной политики, криминализации и декриминализации определенных деяний. Пожалуй,  именно выделенные пол

ожения напрямую определяют роль страха перед преступностью и таких основных его форм, как:

- общее состояние страха перед преступностью;

- патологический страх перед преступностью;

- культурные состояния страха перед преступностью;

- детерминированные  опытом виктимизации личностные виктимные фобии;

- острые состояния страха в критической ситуации.

За последние двадцать лет страх стать жертвой преступления стал важным предметом исследования криминологов во всем мире. Библиографический указатель Национального института юстиции США насчитывает более 2000 наименований работ, связанных с исследован

ием проблем страха перед преступностью [452].

Виктимологические опросы населения, проводимые на национальном и международном уровнях, свидетельствуют, что страх перед преступностью испытывает значительный процент населения в развитых и развивающихся странах.

Что нам известно о страхе стать жертвой преступления? Какие  основные факторы определяют его существование?

Многие современные исследовательские работы пытаются показать связь между страхом стать жертвой преступления с такими индивидуальными социально-демографическими характеристиками, как пол, возраст, семейное положение, образование и заработок, а также

пережитый опыт виктимизации.

Лучшие из американских работ пользуются многовариантными статистическими технологиями и большим количеством примеров, в основном анализируя данные Национальных обзоров виктимизации и данные массовых опросов населения. Эти труды в  своем большинстве у

казывают на обстоятельство, что страх перед преступностью в США в большей мере испытывают женщины, старики, чернокожие, бедняки и лица, ранее подвергнутые виктимизации [453]. Работы в этом направлении являются полезными и требуют дальнейшего углублен

ия.

Вместе с тем более последовательной является точка зрения, согласно которой страх перед преступностью не может быть объяснен только ростом преступности, а также и иными социально-демографическими, социально-экономическими, социокультурными факторами,

способствующими виктимизации. В действительности его существование как своеобразной формы общественного сознания вызвано целой совокупностью причин. С социологической перспективы, на страх перед преступностью оказывают влияние социальные изменения в

обществе,  структура общественных отношений, образ жизни, занятость, наличие развитой инфраструктуры, жилищные условия, экологические факторы, средства массовой информации [454].

Особый интерес вызывают исследования взаимосвязи страха перед преступностью и социокультурных установок общины, цивилизованности образа жизни. По мнению Г. Кури, чем больше грязи человек видит на улицах, чем больше людей вокруг него ходят в лохмотьях

, тем выше у него ощущение небезопасности и страха. Со страхом перед преступностью коррелирует низкий уровень дохода, плохие жилищные условия и сложные жизненные проблемы, в которых оказывается человек, не могущий обеспечить надлежащий уровень безопа

сности себе и своим близким [455]. При этом характеристики страха перед преступностью во многом зависят и от ощущения общественной безопасности в целом, тревоги за судьбы развития общества, вовлеченности граждан в деятельность по самоуправлению общин

ой и государством.

Показательны в связи с этим данные опросов населения США, проводимые Институтом Гэллапа. Так, в 1982 году среди проблем, наиболее тревожащих население США сегодня 61 % респондентов выделяли безработицу и 3 % - преступность. В 1999 году с ростом общес

твенного богатства, улучшением эффективности деятельности правоохранительных органов, стабильным снижением преступности на протяжении всего правления администрации Б. Клинтона только 4 % респондентов выделяли безработицу среди проблем, наиболее трево

жащих население США, и 17 % - преступность, насилие. Интересно, что с ростом внимания администрации к проблеме обеспечения безопасности населения и постоянным освещением этой проблемы в средствах массовой информации проблема преступности, насилия ука

зывалась среди основных 2 % респондентов в 1991 году, 5 % - в 1992, 9 % - в 1993, 52 % - в 1994456, 27 % - в 1995, 25 % - в 1996, 23 % - в 1997, 20 % - в 1998 и 17 % американцев - в 1999 году [457].

Вместе с тем оценки американских граждан касательно роста преступности и обеспокоенности ею разительно изменились. Так, сотрудниками Инстиута Гэллапа респондентам был задан вопрос: <Стало ли больше или меньше совершаться преступлений в США по сравнен

ию с прошлым годом?>

Ответы респондентов сведены в таблицу 3.

Таблица 3.

??аж?ЄжЁЁ яї?аЁ¦я-ж?і относительно состояния преступности в стране

 

Годы Больше  Меньше   ОдинаковоЗатрудняюсь

 ответить

198984556

199084376

199289344

199387454

1996711686

1997642565

1998523585

Соответственно, на вопрос <Стало ли больше или меньше совершаться преступлений вблизи от Вашего места жительства по сравнению с прошлым годом?> респонденты дали ответы, которые сведены в таблицу 4 [458].

 

'яІ<Ёжя 4.

??яі?фірр яє?яртя-і?ч относительно состояния преступности в регионе

Затрудняюсь

Годы Больше  Меньше   Одинаково   ответить

19895318248

19905118248

19925419234

19964624255

19974632202

19983148165

 

Как видим, при общей тенденции сокращения страха перед преступностью на национальном и локальном уровнях наблюдается интересная социально-психологическая закономерность отторжения проблемы, дистанцирования от преступности и негативных эмоций, связанн

ых с ней.

Фактически большинство опрошенных (и эта особенность характерна не только для США) считают, что преступность возрастает в государстве, оставаясь неизменной в местах проживания. При этом считается, что насильственная преступность возрастает повсюду, т

огда как имущественная растет в основном в районах проживания.

Указанные обстоятельства отражаются и на установках граждан, напрямую связанных со страхом перед преступностью. Так, в 1977 году 45 % американцев опасались гулять в одиночку ночью рядом с местом проживания и  15 % - ощущали себя небезопасно находясь

дома. К 1997 году количество первых уменьшилось до 38, а вторых - до 9 % [459].

Практически при высоком уровне виктимизации преступность оценивается более как локальная, а не национальная проблема, мешающая жить, работать, забирающая больше сил и средств на обеспечение собственной безопасности, формирующая виктимные перцепции и

страхи. 42 % респондентов, опрошенных в 1998 году, показали, что они боятся преступности [460], в то время как улучшение состояния общественной безопасности обращает внимание и на государственные аспекты состояния данного вопроса при прагматичном при

нятии необходимых мер ситуативной профилактики. Так, 94,3 % респондентов в США запирают двери, боясь нападения, 78,9 % - действуют с определенными мерами предосторожности, 36,1 % - стараются не выходить из дому по ночам, 32,8 % - держат оружие в доме