16005

Современные международные отношения

Книга

Международные отношения

На главную страницу ББК 6.4 С 56 Рекомендовано Учебнометодическим объединением вузов Российской Федерации по образованию в области международных отношений в качестве учебника для студентов обучающихся по специальностям Международные отношения и Реги

Русский

2013-06-18

2.56 MB

12 чел.

На главную страницу

ББК 6.4

С 56 

Рекомендовано Учебно-методическим объединением вузов

Российской Федерации по образованию в области

международных отношений в качестве учебника для студентов,

обучающихся по специальностям «Международные отношения»

и «Регионоведение»

Редакционный совет:

А.В.Торкунов (председатель), М.В.Ильин, Ю.М.Колосов,

Н.Н.Ливенцев, А.Ю.Мельвиль, А.К.Сорокин, И.Г.Тюлин,

О.Г.Ульциферов

Авторский коллектив:

Д.В.Алгульян (Хронология), Е.П.Бажанов (разд. III, гл. 2),

В.Г.Барановский (разд. I, гл. 8), А.Д.Богатуров (разд. II, гл. 3),

К.П.Боришполец (разд. I, гл. 6; разд. II, гл. 7), А.В.Загорский

(разд. II, гл. 2; разд. III, гл. 3), В.М.Кулагин (разд. I, гл. 2,3),

М.М.Лебедева (разд. I, гл. 9), С.И.Лунев (разд. II, гл. 4),

М.М.Максимова (разд. I, гл. 7), А.И.Медовой (разд. I, гл. 4),

В.О.Печатнов (разд. II, гл. 1), В.П.Сударев (разд. II, гл. 6),

А.В.Торкунов (Введение), Ю.Е.Федоров (разд. I, гл. 5;

разд. III, гл. 1), М.А.Хрусталев (разд. II гл. 5),

П.А.Цыганков (разд. I, гл. 1)

С 56       Современные международные отношения. Учебник / Под. ред. А.В.Торкунова. — М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 1999. — 584 с.

В учебнике рассматриваются особенности формирования современной системы международных отношений, региональные проблемы, а также роль и место Российской Федерации, других стран СНГ в современных международных отношениях.

Книга предназначена для студентов профильных вузов и факультетов, а также всех интересующихся проблемами международных отношений.

Учебник издан при финансовой поддержке Международного фонда Шадиева

ISBN 5-8243-0085-2

©   Московский государственный институт международных отношений (университет), 1999.

©   «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 1999

ВВЕДЕНИЕ

Уважаемый читатель! У Вас в руках книга - результат работы большого коллектива российских международников, профессоров и научных работников Московского государственного института международных отношений (университета). Она адресована прежде всего студентам, аспирантам - всем тем, кто изучает современные международные отношения, их состояние и тенденции развития.

Предлагаемый Вашему вниманию труд, на наш взгляд, существенно восполняет пробел, который возник в отечественной учебной литературе после крупнейших сдвигов, происшедших в нашей стране и в мире в последнее десятилетие. В самом деле, в распоряжении студентов-политологов, экономистов, социологов, философов, правоведов уже есть немало учебников (хотя и разного качества), так или иначе отражающих современную проблематику. Но этого никак не скажешь о науке, о международных отношениях1. Фактически перед Вами первый отечественный учебник по современным международным отношениям, имеющий комплексный характер и охватывающий как основные, имеющие «сквозной» характер тенденции их развития, так и региональные проблемы. Особое внимание, разумеется, уделяется внешней политике Российской Федерации и других стран СНГ.

Собственно говоря, такой замысел и определил структуру работы, первый раздел которой посвящен проблемам становления современной системы международных отношений, второй - региональным проблемам международных отношений и третий - роли и месту Российской Федерации и других стран СНГ в современных международных отношениях. При этом авторы книги стремились сочетать общетеоретический и прикладной уровни анализа.

Разумеется, предложенный Вашему вниманию учебник не может претендовать на полноту охвата материала, и сделанные в нем выводы не всегда носят окончательный характер. И тому есть объективные причины.

Прежде всего, сама современная система международных отношений находится в переходном состоянии,  в ней переплетаются и взаимодействуют традиционные, можно даже сказать, многовековые силы и закономерности и новые, проявляющиеся на наших глазах, факторы и тенденции. Со времени Вестфальского мира, зафиксировавшего почти на 350 лет международную систему, основанную на силовом взаимодействии, «столкновении» национальных государств, балансе сил, противоборстве союзов и т.д., в мировой политике появились новые действующие лица и новые тенденции глобального масштаба. ТНК и международные организации, система глобальной коммуникации, мировая экономическая взаимозависимость, изменение роли военного фактора, распространение во многом единой массовой культуры, переплетение внутриполитических и международных проблем, волны глобальной демократизации и др. - все это сегодня определяет новый облик международных отношений.

Добавлю к сказанному и то обстоятельство, что мы сами своими решениями и действиями непосредственно творим новую мировую систему, участвуем в ее развитии. В такой переломный момент истории субъективный фактор, наши политические представления и идеи, концепции и избираемые нами стратегии приобретают особое значение. В международных отношениях, как и в политике вообще, результат определяется не только складывающимися объективными обстоятельствами и объективно действующими факторами, но и субъективными, если угодно - волевыми моментами. Сегодня это не только открывает новые политические возможности, но и накладывает на участников современных международных отношений особую ответственность.

Современные международные отношения отличает не только беспрецедентная динамика, но и сложность и многомерность. Биполярный мир холодной войны канул в Лету, и на смену ему пришла не монополярность (как бы это ни грезилось иным политикам и теоретикам), а динамично развивающаяся - причем в разных векторах и измерениях - новая сложная мировая система, по сути своей многополярная и многомерная. Образно говоря, время «евклидовой геометрии» в мировой политике закончилось. Пришла пора куда более сложных и многомерных политических уравнений, причем их многие переменные и по сей день окончательно не определены.

Мне кажется, не стоит толковать идею многополярности упрощенно. Пора преодолеть сам тип внешнеполитического мышления в плоскости как бы одной «шахматной доски» (или хуже -одного «бильярдного стола»). Новая множественность мировых полюсов - не то же самое, что битва более двух «ферзей» в одной международной игре. Сама «игра» идет в разных измерениях: экономическом, военно-стратегическом, геополитическом, дипломатическом, культурно-идеологическом, коммуникационном и т.д. И в каждой такой «плоскости» - свои ведущие «игроки», свои правила и закономерности.

Наконец, следует обратить внимание и на то, что становление современной системы международных отношений, несмотря на новые глобальные тенденции, преодоление поляризующих конфликтов и формирование элементов единого мирового сообщества отнюдь не равнозначны окончательному приходу в мировую политику стабильности и гармонии, порядка и прогресса. Появились новые дестабилизирующие силы и тенденции, «проснулись» старые, часто в своей основе архаичные конфликты, родились конфликты «нового поколения». Новые локальные, прежде всего этнополитические конфликты, новые напряжения по линии Север - Юг, многообразие новых, не всегда сочетающихся друг с другом международных режимов, новые миграционные потоки, ведущие, в частности, к появлению нового, не интегрированного в развитые общества низшего класса, политическая и иная дестабилизация в результате глобальных режимных изменений (т.е. «волны демократизации») и др. - все это мы тоже должны учитывать при анализе и попытках концептуализации современных международных отношений.

Особый вопрос - это политико-правовой режим современных международных отношений. Качественные изменения, происходящие в мировой политике, не могут не оказывать влияния и на, казалось бы, устоявшиеся правила, которые призваны регулировать поведение участников международного взаимодействия. Как известно, попытки переосмысления ряда базовых принципов публичного международного права предпринимаются не только учеными. Некоторые страны и блоковые союзы по-новому, нетрадиционно толкуют ряд фундаментальных положений международного права, а то и вовсе закрывают на них глаза. Связанные с этим проблемы также рассматриваются в учебнике.

Словом, проблематика современных международных исследований значительно усложнилась, к тому же и современные международные отношения еще не представляют собой окончательно сформировавшуюся систему, продолжают находиться в процессе динамичного становления. Это по-прежнему большой научный и политический вызов ученым и практикам. Надеюсь, что наш учебник будет полезен всем тем, кто посвятил себя сложной и увлекательной задаче изучения современной мировой политики, современных международных отношений.

Доктор политических наук,  

профессор А. В. Торкунов

РАЗДЕЛ I

СОВРЕМЕННАЯ СИСТЕМА МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ

ГЛАВА 1

ПРИРОДА И ЗАКОНОМЕРНОСТИ МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ

Кардинальные перемены, происшедшие в мировом развитии на рубеже 1980 - 1990-х годов, со всей остротой поставили как перед исследователями, так и перед политиками вопрос о характере и закономерностях международных отношений. Падение Берлинской стены стало символом окончания холодной войны. Однако, вопреки оптимистическим ожиданиям некоторых идеалистически настроенных политиков и части научной общественности, за ним последовали не сближение Востока и Запада на основе универсальных ценностей и не становление общемирового сообщества, основанного на принципах взаимопомощи и сотрудничества всех со всеми, а совсем иные события, во многом неожиданные как для практических политиков, так и для научного сообщества. Среди них распад СССР и возникновение на политической карте мира новых независимых государств, разрастание этнических конфликтов и усиление сепаратистских тенденций на фоне роста глобальной взаимозависимости, приобретение международным терроризмом угрожающих масштабов, наконец, подрыв всей прежней структуры международной безопасности.

Начавшийся распад прежней системы международных отношений, а также основанного на ней миропорядка поставил множество сложных вопросов перед учеными, экспертами и государственными деятелями. Под сомнением оказались все прошлые завоевания теоретической мысли и сложившиеся за полвека стереотипы международно-политической практики. Возникла настоятельная необходимость переосмысления базовых понятий науки. Это коснулось прежде всего такого исходного понятия, как «международные отношения», ибо от понимания того смысла, который в него вкладывается, зависит и международная деятельность политиков. С другой стороны, подобное переосмысление потребовало признания изменения роли государства и влияния других нетрадиционных участников международных отношений.

Неожиданность глобальных перемен для международно-политической науки, непредвиденность их характера привели к двум важным выводам, касающимся представлений о природе международных отношений. Первый из них - довольно пессимистический - состоит в том, что, несмотря на теперь уже относительно немолодой возраст науки о международных отношениях2, она не только не накопила достаточных знаний об изучаемом ею объекте, но вынуждена даже сомневаться в самом его существовании. Иначе говоря, появились сомнения в том, что природа и закономерности международных отношений имеют свою специфику, отличающую их от других видов общественных взаимодействий. Это еще больше укрепляет позиции тех, кто прежде считал невозможным создание единой универсальной теории международных отношений, правильность положений которой могла бы подтверждаться или опровергаться самими событиями и фактами международной жизни. Согласно взглядам стоящих на этих позициях, международные отношения настолько многообразны, в них принимают участие настолько разные социальные субъекты, что общие теоретические выводы, а тем более достоверные прогнозы здесь маловероятны. Вот почему следует отказаться от всяких попыток создания единой теории международных отношений. (Отметим, что подобные взгляды были широко распространены и раньше.)

Однако именно с многочисленными конкурирующими теориями связан второй вывод, который может быть сделан на основе оценки ситуации, складывающейся сегодня на международной арене. Он состоит в том, что взаимная критика различных теоретических традиций, парадигм, концепций и теорий вовсе не приводит к их разрушению и исчезновению. Напротив, она заставляет ученых пересматривать накопленный багаж знаний, способствует взаимному обогащению их взглядов и, таким образом, общему продвижению науки о международных отношениях в познании своего объекта, его природы и закономерностей. Это означает, что при анализе вопроса о природе международных отношений и их закономерностей нам не избежать рассмотрения противоположных теоретических позиций.

Природа международных отношений

Многообразие существующих сегодня в международно-политической науке теорий и взглядов в конечном счете может быть сведено к трем известным парадигмам: реалистской (включающей в себя классический реализм и неореализм), либеральной (традиционный идеализм и неолиберализм) и неомарксистской, каждая из которых исходит из своего понимания природы и характера международных отношений. Эти парадигмы, естественно, не исчерпывают содержания теории международных отношений. Последние два десятилетия отмечены интенсивным развитием в ее рамках таких направлений как транснационализм и институционализм, конструктивизм и постмодернизм, все более самостоятельное значение приобретают международная политическая экономия и социология международных отношений; различия, и нередко довольно существенные, имеются и в рамках самих указанных парадигм. В то же время наиболее распространенными и на сегодняшний день остаются именно указанные парадигмы, а сердцевинной дискуссией по вопросам теории международных отношений, во многом определяющей пути ее развития, остается дискуссия между неореализмом и неолиберализмом. Это дает основания не только рассматривать указанные выше три парадигмы как «базовые» для международно-политической науки, но и анализировать на их основе и само состояние последней.

Центральными для теории политического реализма, одним из самых авторитетных представителей которой стал в 30-е и особенно в послевоенные 40-е годы Г. Моргентау, являются «понятие интереса, определенного в терминах власти», и связанные с ним понятия баланса сил, геополитической стратегии и т.п. В неореализме, основные идеи которого сформулировал в конце 70-х годов К. Уолц, эти акценты несколько смещены. Отстаивая структурное понимание силы, неореализм не сводит ее к военному компоненту, а включает в нее также экономическую, информационно-коммуникативную, научную, финансовую и производственную составляющие. В нем нашли место и другие новые для этой парадигмы положения, например о взаимозависимости, о внетерриториальной сущности нового, гораздо более эффективного, чем прежний, типа власти - власти над идеями, кредитами, технологиями, рынками и др. И все же сама суть реалистического подхода с характерным для него пониманием мировой политики как бескомпромиссной борьбы государств за власть и влияние остается прежней.

Одним из исходных для политического реализма является положение об анархической природе международных отношений. С этой точки зрения, именно анархичность отличает их от внутриобщественных отношений, построенных на принципах иерархии, субординации, господства и подчинения, формализованных в правовых нормах, главной из которых является монополия государства на легитимное насилие в рамках своего внутреннего суверенитета. Анархичность же международных отношений, по мнению сторонников политического реализма, проявляется в двух главных аспектах. Во-первых, это отсутствие общего правительства, единой правящей во всем мире структуры, распоряжения которой были бы обязательны для неуклонного исполнения правительствами всех государств. Во-вторых, это неизбежная для каждого государства необходимость рассчитывать только на себя, на собственные возможности в отстаивании своих интересов. Приверженцы парадигмы политического реализма исходят из того, что при отсутствии верховной власти, правовых и моральных норм, способных на основе общего согласия эффективно регулировать взаимодействия основных акторов, предотвращать разрушительные для них и для мира в целом конфликты и войны, природа международных отношений не претерпела существенных изменений со времен Фукидида. Поэтому следует оставить все надежды на реформирование данной сферы, на построение международного порядка, основанного на правовых нормах, коллективной безопасности и решающей роли наднациональных организаций. Никто, кроме самого государства (в лице его политического руководства), не заинтересован в его безопасности, укрепление которой - а следовательно, и усиление государства, его власти как способности оказывать влияние на другие государства - остается главным элементом его национальных интересов. В рамках указанной парадигмы все это означает, что главным содержанием рациональной теории, исследующей международные отношения, остается изучение межгосударственных конфликтов и войн, а ее центральной проблемой - проблема безопасности. При этом безопасность рассматривается прежде всего в ее военно-силовом и государственно-центристском виде. В этом случае внимание концентрируется на «дилемме безопасности», в соответствии с которой чем большей безопасности добивается для себя одно государство (или один союз государств), тем в меньшей безопасности оказывается другое государство (или союз).

Несколько забегая вперед, заметим, что если первая позиция реалистов относительно анархической природы международных отношений разделяется практически всеми направлениями международно-политической науки, то этого нельзя сказать о второй позиции. Так, даже для близкой к политическому реализму «английской школы» теории международных отношений наиболее характерным всегда был анализ международной среды как относительно целостного «общества», в котором господствуют единые нормы поведения его членов - государств. В своей наиболее известной работе - «Анархическое общество» X. Булл высказывает взгляды, близкие, с одной стороны, политическому реализму, а с другой - получившему распространение в 90-е годы так называемому конструктивистскому направлению в науке о международных отношениях. При этом речь не идет об экстраполяции государственной модели. Международное «общество», с позиций сторонников «английской школы», предстает как хотя и единый, но далеко не однородный социум, поэтому теория международного «общества» не противоречит представлениям об анархичности международных отношений (хотя о степени этой анархичности ведутся интенсивные дискуссии). Следует также отметить, что она стимулирует исследование природы этих отношений.

С окончанием холодной войны авторитет политического реализма был серьезно поколеблен. Некоторые из представителей неореализма даже стали называть себя «либеральными реалистами», или же «утопическими реалистами», показывая тем самым готовность к определенному пересмотру ряда положений реалистической парадигмы, в том числе и положения об анархичности природы международных отношений. Так, Б. Бузан, не подвергая сомнению реалистический тезис о радикальном отличии политических взаимодействий в рамках государства и на международной арене, в то же время считает, что в целом природа международных отношений меняется в сторону «зрелой анархии», в рамках которой западные либерально-демократические государства способны играть роль гаранта международной безопасности, а достижения прогресса становятся доступными для всех, в том числе слабых государств и рядовых индивидов. Однако критики указывают, что если тот факт, что западные демократии не имеют никакого желания сражаться друг с другом, возможно, отчасти подтверждает тезис о «зрелой анархии», то это не относится к отношениям между ними и остальным миром. Они подчеркивают отсутствие каких-либо гарантий того, что богатые и сильные демократические державы станут помогать более слабым государствам в других регионах, когда возникнет угроза их безопасности.

В этих условиях либерально-идеалистическая парадигма международно-политической науки, как бы забытая в период биполярного противостояния, вновь привлекает внимание, приобретает самые различные формы. Многие ее сторонники соглашаются с тем, что, поскольку в международном обществе до сих пор отсутствует принудительная сила, постольку международная система и сегодня остается анархичной с точки зрения отношений господства и подчинения. Однако, как считает А. Вендт, первичность идей и возможность достижения баланса интересов означают, что анархия является следствием политики самих государств: Более того, анархичность международных отношений уже не может рассматриваться как то, что коренным образом отличает их от внутриобщественных отношений. Так, по мнению Й.. Фергюсона, несмотря на утверждения неореалистов о господстве анархии в сфере международных отношений, гораздо более правдоподобным является другое. «С беззаконием и насилием чаще всего сталкиваются в городских трущобах, в действиях организованной преступности, в этнических конфликтах, в беспорядочном терроризме и в гражданских войнах. В странах, подобных Перу и Колумбии, в целых провинциях фактически действуют не государственные законы, а законы преступного мира. И наоборот, межгосударственные войны - сегодня редкий случай, и многие сферы транснациональных отношений являются мирными и предсказуемыми». Формальные и неформальные правила игры ограничивают степень анархии в различных зонах риска, результатом чего является значительная регулярность и, как правило, преобладание отношений делового сотрудничества.

Еще больше критики высказывается по поводу второго аспекта анархичности. С точки зрения сторонников либеральной парадигмы, отношения между развитыми демократическими странами Азии, Северной Америки, Океании и Западной Европы трудно характеризовать как строящиеся по принципу «помоги себе сам». Многие якобы неизбежные последствия анархии были по большей части преодолены благодаря целому комплексу институтов, которые управляют межгосударственными отношениями и обеспечивают механизмы принятия решений. Эти институты отражают существование межгосударственного консенсуса и помогают поддерживать его, используя взаимные консультации и компромиссы, смягчающие последствия фактического неравенства государств. Более того, некоторые из неолибералов полагают, что наступил момент для нового витка в развитии мирового сообщества и что с прекращением борьбы Запада с Востоком наконец-то стало возможным развитие международных отношений на основе идеалистических концепций. Идеи сотрудничества, по их мнению, имеют больше шансов на успех, чем классические взгляды реалистов на конфликт, а также игры с нулевой и ненулевой суммой.

Другие сторонники либеральной парадигмы стремятся исследовать характер и долговременные тенденции происходящих изменений. Так, Дж. Розенау подчеркивает, что в рамках возникающей сегодня новой, «постмеждународной», политики контакты между различными структурами и акторами осуществляются принципиально по-новому. На наших глазах рождается и уже существует наряду с традиционным миром межгосударственных взаимодействий «второй, полицентричный» мир, мир «постмеждународных» отношений. Он характеризуется хаотичностью и непредсказуемостью, искажением идентичностей, возникновением новых авторитетов, переориентацией лояльностей. При этом базовые структуры «постмеждународных» отношений как бы расщепляются между этатистским и полицентрическим мирами, которые влияют друг на друга, но не находят и не могут найти подлинного примирения между собой.

Впрочем, оценивая позиции сторонников либеральной парадигмы, не следует забывать и о том, что в целом неолибералы по ключевым позициям (анархичность международных отношений, ведущая роль государства, значение власти и силы) гораздо ближе к неореализму, чем к традиционным либералам-идеалистам.

С критикой основных положений реалистической парадигмы выступает и неомарксизм. Его сторонники представляют мир в виде глобальной системы многообразных экономик, государств, обществ, идеологий и культур. Разобраться в этом сложном многообразии помогают базовые понятия «мир-система» и «мир-экономика». Последнее отражает не столько сумму экономических отношений в мире, сколько самую обширную систему взаимодействия международных акторов, ведущую роль в которой играют экономически наиболее сильные. Основные черты мир-экономики - это всемирная организация производства, рост значения ТНК в мировом хозяйственном развитии, усиливающаяся координация производственных комплексов, интернационализация капиталов и уменьшение возможностей государственного вмешательства в сферу финансов. По утверждению неомарксистов, государства, которые ранее защищали себя от внешних потрясений, сегодня превращаются в агентов, передающих национальным экономикам требования мир-экономики с целью адаптации к условиям конкуренции на мировом рынке. При этом указанные процессы, как и соответствующие структуры, являются результатом деятельности людей, продуктом истории. В то же время, подчеркивают неомарксисты, существуют и процессы, противоположные глобализации, - диверсификация экономических, политических, общественных, социокультурных и иных организаций и структур, поиски иных путей развития. Однако радикально-либеральная идеология стремится завуалировать эти процессы. Она внушает людям, что альтернативы глобализации нет, что в основе наблюдающихся на мировой арене жесткой конкуренции, дерегламентации взаимодействий и эгоизма лежит неумолимая экономическая логика.

Гиперлиберальная мир-экономика, пишет один из видных представителей неомарксизма Р. Кокс, нуждается в лидере, способном заставить уважать ее правила. После холодной войны эту роль присвоили себе США. Она позволяет им претендовать на привилегии в виде исключений из общих правил поведения на международной арене. Являясь самым крупным в мире должником, США рассчитывают на дальнейшее получение кредитов и продолжают жить, тратя гораздо больше, чем это позволяют их собственные возможности. Их лидеры объясняют это «тяжестью военной ноши», которую Соединенные Штаты вынуждены нести, защищая остальное человечество (и прежде всего западный мир) от многочисленных угроз его безопасности. На самом же деле международные отношения приобретают зависимый от США характер. Эта  зависимость касается не только «маргинальных» (традиционных) периферийных зон мировой системы, т.е. слаборазвитых стран  «третьего мира», не только ее «активных» или «главных» периферийных зон, какими становятся страны Восточной Азии, Восточной Европы, Латинской Америки, Россия, Индия, но и таких традиционных «центров системы», как Япония и Западная Европа. Выстраиваясь в кильватере политики Вашингтона, последние рискуют в долгосрочной перспективе обострить этим не только японо-европейское соперничество, но и смягчившиеся в последние десятилетия противоречия между западноевропейскими странами. Вместе с тем, считают неомарксисты, положение все же не так фатально, как его представляют сторонники радикал-либеральной концепции «мондиализации». Дальнейшая эволюция мировой системы во многом будет зависеть от политической воли и способности «периферийных» стран и регионов порвать с навязываемой им стратегией развития в сфере как внутренних, так и международных отношений, а также от эффективности сопротивления этой стратегии со стороны трудящихся.

Можно было бы привести и другие суждения сторонников рассматриваемых парадигм по поводу природы современных международных отношений. Однако и приведенных выше достаточно, чтобы показать, что в результате взаимной критики вырабатывается ряд общих положений, разделяемых представителями всех трех парадигм.

Во-первых, это положение о том, что, хотя анархия международных отношений и продолжает существовать и даже отчасти возрастает, возможности для их регулирования все же существуют.

Во-вторых, это тезис, согласно которому число участников международных отношений расширяется, включая в себя не только государства и межправительственные организации, но и новых, нетрадиционных акторов - международные правительственные и неправительственные организации, транснациональные корпорации, фирмы и предприятия, многочисленные производственные, финансовые, профессиональные и иные ассоциации и объединения, а также рядовых индивидов.

В-третьих, это признание всемирного характера тех вызовов и проблем, с которыми сталкиваются сегодня участники международных отношений.

Наконец, это указание на переходный характер современного состояния этих отношений.

В целом вышеизложенные взгляды на характер и природу международных отношений могут быть представлены в виде следующей схемы:

Природа

современных международных отношений

Реализм и неореализм

Неолиберализм

Неомарксизм

Положения,

разделяемые в той или иной мере всеми

парадигмами

Характер между-народной среды

Анархия (полная ["помоги себе сам"] или "зрелая")

Анархия огра-

ничена или

смягчена меж-

дународными

институтами

Анархия в рамках "мир-системы" с

преобладающим доминированием

единственной

сверхдержавы

а) Система ме-

ждународных

отношений на-

ходится в про-

цессе фунда-

ментальных из-

менений после

1989 г

б) Анархия в

международых

отношениях со-

храняется, но

есть возможно-

сти их регули-

рования

Главные

действующие

лица (акторы)

Государство

как главный и, по сути,  един-ственно значи-мый актор

Государство -

главный, но не

единственно

значимый актор

Государство сохра-няет свое значение, но это относится главным образом к великим державам

Государство со-

храняет свою

роль главного

действующего

лица, опреде-

ляющего при-

роду и характер

международ-

ных отношений

Способ взаимо-действия между-народных акторов

Конфликтность взаимодействий между государ-ствами, опира-ющимися на национальные интересы и оза-боченными

национальной безопасностью

Конфликтность сохраняется, но сотрудничество как ведущий международный процесс возможно и необходимо

Конфликтный ха-рактер "мир-систе-мы", обусловлен-ный целенаправлен-

ной стратегией

США и других

стран, составляю-щих центр "мир-системы"

Остается преиму-щественно конф-ликтным

Основная про-блема междуна-родных отноше-ний

Дилемма

безопасности (главным образом в

ее военном

измерении)

Дилемма безо-

пасности (глав-

ным образом в

ее экономиче-

ском измере-

нии)

Несправедливое распределение ресурсов меж-

ду центром

и периферией

мир-системы

Всемирный

характер вызовов и проблем, с ко-торыми сталкива-ются сегодня международные акторы

Представители рассматриваемых парадигм

Г. Моргентау,

Р. Арон

К. Уолц, Б. Бу-

зан, Р. Греко,

Дж. Миршай-

мер и др.

Р. Кеохейн,

Дж. Най,

М. Николсон,

М.-К. Смуте,

Ч. Липсон,

С. Стрендж

И. Валерстайн,

С. Амин,

Р. Кокс,

М. Рогальски,

Ф. Кардозо,

Т. Фалето

В то же время наличие общих положений не означает исчезновения различий. Признавая их, сторонники каждой из парадигм подчеркивают прежде всего те аспекты, которые наиболее близки именно ее традициям. Кроме того, если все они так или иначе влияют на практику международных взаимодействий, то одни в большей, а другие - в меньшей мере, одни привлекают внимание государственных акторов, другие - нетрадиционных. В этой связи следует подчеркнуть, что высказываемые средствами массовой информации оценки, согласно которым «фактически уже началось самоформирование системы международной безопасности, основанной не столько на теориях, сколько на частных прагматических решениях и прецедентах», вряд ли полностью соответствуют действительности. Международные акторы, принимая  решения как на государственном, так и на негосударственном уровне, находятся под воздействием многочисленных экспертов и советников, имеющих те или иные теоретические предпочтения. Оценка ими ситуации и прогнозы ее развития в той или иной степени влияют на поведение международных акторов, а следовательно, и на состояние международных отношений. Новые явления в международных взаимодействиях, на которые обратили внимание сторонники либеральной парадигмы, заставили теоретиков неореализма смягчить одно из своих положений и видоизменить другие. Так, Колин Грей говорит об уменьшении значения военной силы, по крайней мере, в решении вопросов, связанных с ядерным оружием. С другой стороны, Барри Бузан и Джон Миршаймер отмечают, что сегодня неореализм должен обратить особое внимание на изучение этнических конфликтов и их влияния на трансформацию международной системы. В свою очередь, М.Бречер настаивает на необходимости анализа роли "периферийных" конфликтов (т.е. находящихся за пределами интересов великих держав). В свете высказанного отцом-основателем неореализма К. Уолцем в конце 70-х годов положения о том, что для неореализма существуют только две супердержавы, и что, соответственно, неореализм - это теория двух государств, призывы указанных исследователей выглядят как серьезные новации. В то же время быстрое крушение первоначальных иллюзий, связанных с прекращением холодной войны, актуализировало значение реалистической парадигмы. Неореализм оказался востребованным как государственными лидерами, так и оппозиционными политиками разных стран. Тому есть несколько причин.

Во-первых, многие черты современной международной ситуации создают впечатление, что после окончания холодной войны положение в мире стало гораздо опаснее и что всякое явление, которое нельзя объяснить, представляет собой угрозу. С одной стороны, широко распространенными стали тревоги и сомнения, связанные с разрегулированием прежних механизмов функционирования международных отношений, разрушением ставшего привычным за полвека своего существования баланса сил, возникновением на мировой арене новых государств и негосударственных участников международного взаимодействия, наконец, всплеском многообразных и многочисленных конфликтов нового типа. С другой стороны, все эти явления высветили неэффективность ООН и других международных организаций в деле построения нового международного порядка, основанного на верховенстве универсальных ценностей и общих интересов государств, на правовом урегулировании конфликтов и создании системы коллективной безопасности.

Во-вторых, политический реализм традиционно является эффективным инструментом в деле мобилизации общественного мнения того или иного государства в пользу «своего» правительства, защищающего «национальные» интересы страны. Тем самым он помогает ее руководству не только обеспечивать поддержку своей власти со стороны общества, но и сохранять государственное единство перед лицом внутреннего сепаратизма.

В-третьих, основные положения теории политического реализма - о международной политике как орудии борьбы за власть и силу, о государстве как главном и по сути единственном действующем лице этой политики, которое следует принимать во внимание, о несовпадении национальных интересов государств и обусловленной этим неизбежной конфликтогенности международной среды и др. - оказались востребованными политической элитой Запада и прежде всего Соединенных Штатов. В США политический реализм позволяет трактовать международные отношения в соответствии с американскими представлениями о международном порядке как о совокупности совпадающих с национальными интересами Америки либеральных идеалов, которые она призвана продвигать, опираясь, если необходимо, на использование экономической или военной силы. В других странах (как, впрочем, и в самих США) политические элиты привлекает то положение теории политического реализма, в соответствии с которым единственным полномочным и полноправным выразителем национального интереса государства на международной арене является его правительство, обладающее на основе суверенитета монопольным правом представлять внутреннее сообщество, заключать договоры, объявлять войны и т.п.

Наконец, в-четвертых, немаловажную роль в сохранении основных понятий политического реализма в лексиконе государственных и политических деятелей играют представители генералитета и военно-промышленного комплекса, многочисленные эксперты и советники как силовых ведомств, так и высших государственных руководителей, «независимые» частные аналитические центры и отдельные академические исследователи. Представители влиятельных социальных групп стремятся либо сохранить свою власть, свой статус, либо удовлетворять спрос на рынке государственных идеологий и притом воздействовать на его формирование. И в том, и в другом случае наиболее подходящими в период нестабильности международных отношений оказываются алармистские мотивы, рассуждения на тему возрастающих угроз как мировой системе в целом, так и Западу, и США в частности. В этом контексте широко используются снова вошедшие в моду геополитические построения, многообразные сценарии грядущего миропорядка и т.п.

Разумеется, сказанное не означает, что все сценарии или исследования, о которых идет речь, не имеют отношения к действительности. Напротив, чаще всего они опираются на весьма добротный анализ современного международного положения и внешнеполитических интересов соответствующих стран. В то же время односторонняя ориентированность таких исследований, их идеологическая ангажированность  вполне очевидны.

Приведем в качестве примера две концепции, которые получили, пожалуй, наиболее широкий резонанс и к которым иногда ошибочно сводится многообразие выдвинутых за эти годы положений об изменении природы международных отношений. Речь идет о «конце истории» Ф. Фукуямы и «столкновении цивилизаций» С. Хантингтона. Внешне они выглядят как конкурирующие, даже как противоположные. Действительно, у Фукуямы речь идет о триумфе западных ценностей, всеобщем распространении плюралистической демократии, идеалов индивидуализма и рыночной экономики. Хантингтон же говорит о нарастающей угрозе с Юга, связанной с усилением мусульманской и конфуцианской цивилизаций, чуждых Западу и враждебных ему. Однако по своей внутренней сущности они весьма близки. В обоих случаях в основе теоретических построений лежит этно-, а вернее, западо-центризм, связанный с созданием образа врага, роль которого призваны играть все те, кто так или иначе противится унификации образа жизни и мыслей по западному образцу, кто отстаивает свои национальные или цивилизационные особенности. Обе концепции имеют самое прямое отношение к установкам власти и легитимации мероприятий, основанных на устаревшем понимании международной безопасности, что указывает на их прямую связь с парадигмой политического реализма.

В этом свете обращает на себя внимание, что обе названные концепции исходят в своей трактовке природы международных, отношений именно из распределения силы и решающей роли насилия в мировой политике. В обеих концепциях рассуждения о необходимости сохранения мира и демократии выливаются в апологию однополярного мира под эгидой США или же в поиски врага, утраченного с окончанием холодной войны.

Подобные взгляды характерны и для других видных экспертов и советников, обслуживающих внешнеполитические государственные структуры Запада. Так, по мнению Зб. Бжезинского и Ч. Краутхамера, важнейшим следствием победы Запада над Советским Союзом в холодной войне и исчезновения одной из двух сверхдержав является то, что ответственность за судьбы мира ложится на оставшуюся единственной сверхдержаву - США, а ее возможности позволяют обеспечить не только защиту, но и распространение ценностей демократии, индивидуализма и рыночного общества во всем мире. Наступление Pax Americana продемонстрировал уже вооруженный конфликт в зоне Персидского залива, в результате которого стало ясно, что миру придется согласиться с мягкой американской гегемонией, утверждает Бжезинский. Близких позиций придерживается и Г. Киссинджер, хотя он не столь прямолинеен в их обосновании. С его точки зрения, победа США в холодной войне возлагает на них нелегкую, но вполне посильную миссию единственного лидера в поддержании равновесия сил в мире. В то же время он выступал против ведущей роли США в экспансии НАТО, полагая, что это дело прежде всего самой Западной Европы.

Если же обратить внимание на то, что вышеуказанные авторы, по справедливому замечанию К. Брутенца, формируют у своих читателей подозрения в отношении России, то становятся более понятными и настойчивые попытки изолировать ее от «цивилизованного мира» путем заполнения «вакуума силы», в том числе и посредством расширения НАТО.

Таким образом, рассмотрение современных представлений о природе международных отношений обнаруживает достаточно неоднозначную картину. Несмотря на огромные тиражи публикаций с изложением указанных представлений и их популярность среди определенного круга политиков, а также несмотря на широкий резонанс в академических кругах, они все же не являются для них ни репрезентативными, ни, тем более, единственными или господствующими. Вот почему знакомство с ними не должно служить основой для выводов о состоянии международно-политической науки и заслонять необходимость изучения действительного многообразия существующих воззрений на природу международных отношений и закономерности их эволюции.

Закономерности международных отношений

Проблема закономерностей международных отношений остается одной из наименее разработанных и наиболее дискуссионных в науке. Это объясняется прежде всего самой спецификой данной сферы общественных отношений, где особенно трудно обнаружить повторяемость тех или иных событий и процессов и где поэтому главными чертами закономерностей являются их относительный, вероятностный, непредопределенный характер. Главными признаками социальных законов, объединяющих их с законами природы, считаются наличие строго определенных условий, при которых их проявление становится неизбежным, а также частичная, приблизительная реализация условий, при которых действует закон. Подчеркнем в этой связи, что степень этой приблизительности в сфере международных отношений так велика, что многие исследователи склонны говорить не столько о законах и закономерностях, сколько о вероятности наступления тех или иных событий. Но и тогда, когда наличие закономерностей не подвергается сомнению, существуют разногласия относительно их содержания. Как и в предыдущем разделе, мы сначала рассмотрим здесь соответствующие положения различных теоретических парадигм, а затем попытаемся вычленить те общие закономерности, которые не вызывают сомнения (хотя и могут трактоваться по-разному) ни у либералов и «транснационалистов», ни у неомарксистов и сторонников мир-системного подхода, ни у реалистов и неореалистов.

Одной из наиболее привлекательных черт теории политического реализма стало стремление обосновать мысль о том, что в основе международной политики лежат объективные и неизменные законы политического поведения, корни которых следует искать в самой человеческой природе. Центральное понятие политического реализма - «интерес, определенный в терминах власти», - связывает существование законов международных отношений с потребностями людей в безопасности, процветании и развитии, которые и должно защищать государство в своей внешнеполитической деятельности. О стремлении к научной объективности говорит и другое положение политического реализма - о необходимости рассматривать международные отношения не с точки зрения какого-либо идеала, сколь бы хорош он ни был, а с точки зрения сущности всякой - в том числе и международной - политики. «Международная политика, подобно любой другой политике, есть борьба за власть; какой бы ни была конечная цель международной политики, ее непосредственной целью всегда является власть», - пишет Г. Моргентау. Не отрицая необходимости создания гармоничного и мирного международного порядка, основанного на демократии, универсальных ценностях и верховенстве права, политические реалисты настаивают на том, что в современном мире одной из главных особенностей международной политики является постоянное стремление великих держав к сохранению существующей на мировой арене ситуации - в том случае, если они считают ее благоприятной для своих интересов, или же - к ее изменению в свою пользу, если она воспринимается как противоречащая таким интересам. В свою очередь, это приводит к особой конфигурации международных отношений, называемой балансом сил, и, соответственно, к политике, направленной на поддержание этого баланса.

К. Уолц, один из основателей неореализма, утверждает, что объяснение социальных форм на основе психологических данных ошибочно, ибо групповые явления не сводятся к особенностям индивидуального поведения. Вот почему надо говорить не о природе человека, а о социальных факторах, и именно их необходимо исследовать. Но это не значит, что можно ограничиться ссылками на формы правления, политические режимы и т.п. В ситуации стратегической взаимозависимости поведение государств, их политика объясняются не только внутренними причинами, но и поведением и политикой других государств. Поэтому, если мы хотим понять или попытаться предсказать такое поведение, то мы должны учитывать особенности межгосударственной системы, специфику ее структуры. Уолц стремится преодолеть то, за что теорию политического реализма упрекали модернисты: присущие ей недостатки в методологии исследования международно-политических реалий. В поисках методологической строгости он приходит к выводу о необходимости системного подхода к их анализу Определяющая роль при этом отводится понятию структуры, которая рассматривается Уолцем как распределение возможностей (принуждений и ограничений), которые система придает своим элементам - государствам, а также как функциональная дифференциация субъектов. Сегодня такое понимание является настолько распространенным, что системная теория международных отношений нередко отождествляется именно с ним (более подробно об этом будет сказано ниже).

Политический реализм скептически относится к возможностям регулирования международного «общества» на основе правовых норм или нравственных ценностей. Как пишет Г. Шварценбергер, в обществе, в котором отсутствует верховная власть, главная функция закона заключается в содействии установлению верховенства силы и иерархии, основанной на применении власти. И во многих случаях международное право служит именно этим целям. Подобное может быть сказано и относительно международной морали: государство видит ее главное назначение не в том, чтобы она контролировала его собственное поведение, а в том, чтобы служила силовым оружием против потенциальных и реальных врагов.

Таким образом, основными закономерностями международных отношений согласно теории политического реализма являются: бесспорная и приоритетная роль государства как главного и, по сути, единственного международного актора; обусловленность внешней политики государств национальными интересами; сила (прежде всего военная) как главный инструмент достижения целей; решающая роль великих держав в мировой политике; баланс сил как средство поддержания международной стабильности и главный регулятор международного порядка.

С точки зрения неолибералов, эти закономерности никогда не были бесспорными, а в последние десятилетия и вовсе утратили свою достоверность. Как считает Дж. Най, сегодня во многих областях международных отношений частные субъекты и небольшие государства располагают гораздо большими возможностями, чем раньше. Одновременно снижаются возможности великих  держав использовать традиционные силовые потенциалы для достижения своих целей. Сила становится все менее применяемой, менее осязаемой и менее принудительной. Б. Бади и М.-К. Смутс  пишут, что мир 90-х годов находится в поисках новых отношений и новых субъектов. Закономерность национального интереса теряет свое прежнее значение. Многие современные элементы силы ускользают от государственного авторитета, оставляя межгосударственной системе очень мало средств эффективного влияния на происходящие процессы, заставляя прибегать к опосредованным и всегда дорогостоящим способам принуждения. Современные международные отношения дают все меньше оснований рассматривать их как межгосударственные взаимодействия, ибо сегодня происходят существенные и, видимо, необратимые изменения в способах раздела мира, принципах его функционирования. Краеугольные понятия, отражавшие сами основы, на которых веками покоились различные исторические типы международного порядка, такие, как «безопасность», «территориальная неприкосновенность», «государственный суверенитет», «лояльность власти», либо теряют свой смысл, либо приобретают совершенно новое значение.

Основой всех этих новых тенденций в международных отношениях является закономерность возрастающей взаимозависимости мира под влиянием микроэлектронной революции, революции в средствах связи, транспорта и коммуникации. Результатом становится вторжение в сферу мировой политики новых, нетрадиционных акторов - неправительственных организаций, финансовых фирм, мультинациональных корпораций, частных групп, демографических потоков, мафиозных структур и рядовых индивидов. Государства уже не могут, как прежде, контролировать их деятельность, которая все чаще осуществляется в обход государственного суверенитета и вопреки ему. Поэтому монополия государства в международных отношениях разрушается, хотя оно продолжает претендовать на нее. Геостратегические приоритеты теряют смысл. Внутренняя и международная политика становятся все более взаимопроницаемыми, граница между ними стирается. Сужение полномочий национальных правительств, эрозия силовых отношений в международных отношениях и увеличение числа и многообразия «акторов вне суверенитета» создают новую картину взаимодействий на мировой арене. Международные отношения становятся все более транснациональными и все менее управляемыми. Отсюда сформулированный М. Никольсоном «парадокс участия». Он состоит в том, что чем меньше количество и степень разнородности участников международных взаимодействий, тем более упорядоченной является система международных отношений и тем более предсказуемы действия отдельных участников и их последствия. Если же международные отношения пополняются новыми участниками, то прогноз, а следовательно, и совершение эффективных действий становятся все более трудными.

Итак, взаимозависимость и транснационализация международных отношений; утрата государством его прежней роли «законодателя мод» во взаимодействиях на мировой арене; упадок значения силы, а следовательно, и баланса сил как регулятора этих взаимодействий; рост числа и многообразия «акторов вне суверенитета» и обусловленный им «парадокс участия»; стирание границ между внутренней и международной политикой - таков идейный вклад «транснационализма» в познание закономерностей международных отношений.

Что касается неомарксизма, то в исследовании закономерностей международных отношений он исходит из экономического и социального неравенства в рамках глобальной капиталистической мир-системы, зависимости периферии мирового хозяйства от его центра. Глобализация мир-экономики, сопровождаемая ростом богатств для самых богатых стран и народов, ведет к разрыву социальных связей, неуправляемым демографическим сдвигам и растущей поляризации между богатыми и бедными в мировом масштабе. Существует вероятность того, что по мере развития и обострения этих процессов наиболее обездоленные группы могут скоординировать свои усилия для смягчения их неблагоприятных последствий. Результатом такой координации станет поэтапное строительство иных обществ, иных государственных форм и иного миропорядка.

Неомарксисты утверждают, что господствующая в капиталистической мир-системе идеология гиперлиберализма меняет роль национального суверенитета. Роль государства рассматривается прежде всего с точки зрения помощи рыночным силам. И наоборот, оно утрачивает свою роль социальной защиты населения. Перераспределение в пользу бедных регионов рассматривается в рамках указанной идеологии как «протекционистское вмешательство», которое противоречит логике рынка. Поэтому регионы все меньше связывают свои интересы с центром. Усиливаются сепаратистские движения: богатые не хотят делиться с бедными, а бедные считают, что отделение станет наилучшим путем решения их проблем.

Демократизация международных отношений ведет к манипулированию политическим процессом со стороны тех, кто способен его финансировать и кто владеет сложными технологиями манипулирования национальным и международным общественным мнением, к стандартизации и имитации моделей потребления развитых стран. Но одновременно она ведет и к диверсификации. Она расширяет возможности появления новых субъектов международных отношений и выражения ими своих особых интересов, усиливает стремление избежать унификации культуры, может способствовать проявлению желания жить и работать иначе. В длительной перспективе - способствовать диверсификации путей общественного развития.

Таким образом, основная мысль, которую настойчиво проводит неомарксистское течение, - это мысль о противоречивости таких тенденций международных отношений, как глобализация, рост взаимозависимости и демократизации, изменение роли государственного суверенитета. Их развитие ведет к несправедливому распределению благ и, следовательно, выдвигает объективное требование по меньшей мере сознательного управления происходящими процессами.

На примере неомарксизма (как одного из наиболее радикальных теоретических течений в рамках международно-политической науки), пожалуй, наиболее отчетливо видно, что в изучении современных международных отношений политическая наука исходит из признания существования некоторых общих закономерностей международных отношений. Попытаемся резюмировать те из них, которые признаются всеми течениями и выглядят, с этой точки зрения, как относительно бесспорные (независимо от выводов о настоящем и представлений о будущем, которые делаются каждым из них на этой основе).

Во-первых, одной из таких закономерностей является рост взаимозависимости современного мира, выражающийся в неоднозначных и противоречивых явлениях глобализации экономических и финансовых процессов и экологических угроз, в демократизации и гуманизации международных отношений. Взаимозависимость может пониматься по-разному сторонниками различных теоретических традиций и парадигм, но сам факт признания ее роста, в частности, такими убежденными приверженцами политического реализма, как Г. Моргентау и Р. Арон, свидетельствует о том, что под влиянием новых реальностей (прежде всего ядерного оружия) мирового развития они пришли к пониманию того, что раньше безапелляционно опровергали: в ядерный век неуязвимость одной, даже самой сильной в военном отношении, державы невозможна. Это означает, что в международных отношениях появляются общие интересы, которые могут быть реализованы только совместными усилиями3.

С этим связана другая закономерность, которая особо подчеркивается транснационалистами и которая признается не только неомарксистами, но и реалистами. Суть ее заключается в том, что государства - уже не единственные участники международных отношений и что политика в отношении новых акторов (ТНК, национально-освободительных движений и др.) не может строиться на традиционном понимании внешней политики. Поэтому представление о международной политике как о соперничестве суверенных государств, в первую очередь сверхдержав, должно быть скорректировано с учетом процессов разоружения и формирования коллективной безопасности. В свою очередь, транснационалисты подчеркивают, что фундаментальным для анализа мировой политики остается понятие власти. Взаимозависимость, подчеркивают они, влияет на мировую политику и поведение государств, но правительственные действия также влияют на модели взаимозависимости. Создавая или принимая процедуры, правила или учреждения для определенных видов деятельности, правительства регулируют и контролируют транснациональные и межгосударственные отношения. Иначе говоря, расширение числа и многообразия участников международных взаимодействий, «размягчение» государственного суверенитета и изменение содержания безопасности не ведут к вытеснению государства со сцены мировой политики, а лишь изменяют и усложняют их роль в поддержании стабильности.

Еще одна закономерность касается международного права. Известно, что, с точки зрения неолибералов, главными регуляторами международных отношений выступают универсальные нравственные нормы, которые кодифицируются и становятся правовыми императивами, на этих нормах базируются международные институты. Близких позиций придерживаются и сторонники транснационализма, считающие, что основой и средствами поддержания международного порядка должны быть нормы, структуры, институты и процедуры вненационального или даже наднационального характера. В своем крайнем выражении позиции рассматриваемых парадигм, касающиеся международного права, выглядят следующим образом. Если представители либерализма трактуют международное право, по сути, как единственный легитимный регулятор международных отношений, то политические реалисты и неомарксисты считают (хотя и по разным причинам), что роль международного права не должна абсолютизироваться. Ведь оно может противоречить национальным интересам или же справедливости в отношениях между народами.

И все же и те, и другие признают: несмотря на то, что современные тенденции в международном праве демонстрируют тесную связь с мировой политикой, нельзя отрицать, что здесь происходят существенные изменения. Международное право в XIX в. и в более ранние столетия главенствовало над всеми суверенными государствами и имело своей целью не устранение войны, а лишь ее ограничение во времени, пространстве, методах ведения и, следовательно, установление равновесия сил. Международное право XX в. ставит своей целью формирование единого правового пространства при сохранении независимости государств. Становление нравственных универсалий и общих правовых норм отнюдь не однозначный процесс. Исход конфликта между глобальной солидарностью и приверженностью интересам конкретного государства, ценностям конкретной культуры или этнонациональной группы не предопределен. Поэтому нет никаких серьезных оснований считать, что международное «общество» станет «обществом» универсальных ценностей и норм, заменивших и сделавших достоянием истории ценности и нормы государств, этносов и культур. И тем не менее попытки регулирования международных отношений на основе универсальных ценностей и общеобязательных норм вовсе не обязательно обречены на провал, т.к. в мировой политике, как подчеркивает Г. Шварценбергер, существует не только закон силы, но и закон взаимодействия и даже закон координации и согласования.

Следующая закономерность касается функционирования международных систем (хотя характер и самих систем, и законов их функционирования может пониматься по-разному). Представители всех трех парадигм признают, что растущую роль в международной системе играет экономика, хотя эта роль понимается по-разному: неореалисты рассматривают экономику как ресурс власти, для неолибералов же это фактор процветания и богатства государства. Считается, что общей чертой всех международных систем является то, что происходящие в них процессы определяются наиболее мощными государствами и состоянием отношений между ними. Допускается возможность разных типов международных систем и критериев их классификации. Напомним в этой связи, что именно политический реализм ввел в оборот такие широко употребляемые понятия, как биполярная, многополярная и имперская международные системы. Как известно, в биполярной системе господствуют два наиболее мощных государства. Если же сопоставимой с ними мощи достигают другие державы, то система трансформируется в многополярную. В равновесной системе, или системе баланса сил, несколько крупных государств сохраняют примерно одинаковое влияние на ход событий, обуздывая чрезмерные претензии друг друга. Наконец, в международной системе имперского типа господствует единственная сверхдержава, по своей совокупной мощи далеко опережающая все остальные государства (показателями этой мощи являются уровень вооружений, экономический потенциал, запасы природных ресурсов, размеры территории и т.д.).

Одна из главных идей, на которых базируется концепция международной системы, - это идея об основополагающей роли структуры в познании ее законов. Она разделяется абсолютным большинством исследователей. Суть этой идеи заключается в следующем. Нескоординированная деятельность суверенных государств, руководствующихся своими интересами, формирует международную систему, главным признаком которой является доминирование ограниченного числа наиболее сильных государств, а ее структура определяет поведение всех международных акторов. Как пишет К. Уолц, все государства вынуждены нести военные расходы, хотя это неразумная трата ресурсов. Структура международной системы также навязывает всем странам такую линию поведения в экономической области или в сфере экологии, которая может противоречить их собственным интересам. Структура позволяет понять и предсказать линию поведения на мировой арене государств, обладающих неодинаковым весом в системе международных отношений. Подобно тому, как в экономике состояние рынка определяется влиянием нескольких крупных фирм (формирующих олигополистическую структуру), так и международно-политическая структура определяется влиянием великих держав, конфигурацией соотношения их сил. Сдвиги в соотношении этих сил могут изменить структуру международной системы, но сама природа этой системы, в основе которой лежит существование ограниченного числа великих держав с несовпадающими интересами, остается неизменной.

Таким образом, именно состояние структуры международной системы является показателем ее устойчивости и изменчивости, сотрудничества и конфликтности; именно в ней выражаются законы функционирования и трансформации системы. Вот почему в работах, посвященных исследованию международных систем, первостепенное внимание уделяется анализу состояния данной структуры.

Так, Р. Арон выделял три структурных измерения международных систем: конфигурацию соотношения сил, иерархию акторов, гомогенность или гетерогенность состава. Главным измерением, в полном соответствии с традицией политического реализма, он считал конфигурацию соотношения сил, отражающую существование «центров власти» в международной системе, накладывающей отпечаток на взаимодействие между ее основными элементами - суверенными государствами. Конфигурация соотношения сил зависит, как уже отмечалось, от количества главных акторов и характера отношений между ними. Два основных типа такой конфигурации - биполярность и многополярность.

Иерархия акторов отражает их фактическое неравенство с точки зрения военно-политических, экономических, ресурсных, социокультурных, идеологических и иных возможностей влияния на международную систему.

Гомогенный или гетерогенный характер международной системы выражает степень согласия, имеющегося у акторов относительно тех или иных принципов (например, принципа политической легитимности) или ценностей (например, рыночной экономики, плюралистической демократии). Чем больше такого согласия, тем более гомогенной является система. Чем более она гомогенна, тем больше в ней умеренности и стабильности. В гомогенной системе государства могут быть противниками, но не политическими врагами. Напротив, гетерогенная система, разрываемая ценностным и идеологическим антагонизмом, является хаотичной, нестабильной, конфликтной.

Еще одной структурной характеристикой международной системы считается ее «режим» (понятие, которое выдвинуто сторонниками либеральной парадигмы), т.е. совокупность регулирующих международные отношения формальных и неформальных принципов, норм, соглашений и процедур принятия решений. Это, например, правила, господствующие в международных экономических обменах, основой которых после 1945 г. стала либеральная концепция, давшая жизнь совокупности таких международных институтов, как МВФ, Всемирный банк, ГАТТ/ ВТО и др.

Таким образом, зависимость поведения акторов от структурных характеристик системы считается наиболее общей закономерностью международных систем. Эта закономерность конкретизируется на уровне каждой из таких характеристик (или измерений), хотя окончательного согласия относительно их количества и содержания в науке пока не существует.

Существующие сегодня точки зрения на закономерности международных отношений могут быть представлены в виде следующей схемы:

Закономерности международных отношений

Реализм и неореализм

Неолиберализм

Неомарксизм

Положения, разделяемые в той или иной мере всеми

парадигмами

Основная

тенденция

современного

этапа между-

народных

отношений

Ничего нового

от Фукидида и

до наших дней

движущим

мотивом меж-

дународной

политики оста-

ются нацио-

нальные инте-

ресы, а сущест-

вом междуна-

родной поли-

тики - борьба

за власть и силу

Возрастание

взаимозависи-

мости мира и,

соответствен-

но, значения

совместных

интересов и

ценностей

Усиление "не-

симметрично-

сти" взаимоза-

висимости и

вытекающая

из этого борь-

ба между "пе-

риферией" и

"центром"

мир-системы

Усиление

системного

характера

вызовов и

угроз, с кото-

рыми сталки-

вается сегодня

человечество

Акторы

Главным меж-

дународным

актором, опре-

деляющим ха-

рактер между-

народных от-

ношений оста-

ется государ-

ство

Рост числа и

многообразия

международ-

ных акторов и

связанная с

этим фрагмен-

тация МО

Государства

становятся

проводниками

интересов мир-

экономики, на-

ходящейся под

определяющим

влиянием наи-

более развитых

стран Запада

во главе с

США

Рост числа и

многообразия

международ-

ных акторов

при ведущей

роли государ-

ства и связан-

ная с этим

фрагментация

МО

Регулирование международных отношений

Сила и баланс сил - главный регулятор МО

Рыночные механизмы (спрос, конкуренция…) как регулятор МО.

Возрастание

роли права и

международ-

ных институ-

тов в регули-

ровании МО и

связанная с

этим их демо-

кратизация

Основной регу-лятор - борьба "государств (и регионов) -

классов"

Роль демократи-ческих институ-тов, международ-ного права и ры-ночных механиз-мов растет. Но

важнейшими

регуляторами

международных отношений оста-ются власть и сила (в ее разных

измерениях)

Роль структурных факторов между-народной системы

Детермини-

рующая роль

международ-

ной системы и

ее структуры в

поведении го-

сударств

(неореализм)

Усиление роли

экономики в

трансформации мировой

системы и свя-

занная с этим

глобализация

Определяю-

щая роль ми-

ровой эконо-

мики в МО и

связанная с

этим глобали-

зация

Растущая роль

экономики в

международной системе

Представители рассматриваемых парадигм

Г Моргентау,

Р. Арон,

К. Уолц,

Б. Бузан,

Дж.Греко,

Дж. Миршаймер

Р.Кеохейн,

Дж. Най,

М Николсон,

М.-К. Смутс,

Ч. Липсон,

С. Стрендж

И.Валерстайн,

С. Амин,

Р .Кокс,

М. Рогальски,

Ф. Кардозо,

Т. Фалето

Эвристический характер системного подхода к изучению международных отношений не вызывает сомнений. Он проявляется, в частности, в том, что уже сама идея о существовании в них системных закономерностей позволяет рассматривать их как результат принятия рядом государств определенного политического, экономического и идеологического статус-кво на международной арене, на общепланетарном, региональном или субрегиональном Уровне. С этой точки зрения, каждая международная система является ни чем иным, как неформальной институционализацией соотношения сил между государствами в соответствующем пространственно-временном контексте. В то же время было бы наивным считать, что существующие в политической науке закономерности

функционирования и трансформации международных систем обладают такой степенью строгости, которая позволяла бы делать на их основе безошибочные прогнозы. Дело в том, что сколь бы глубокими ни были наши представления о системе международных отношений, они всегда остаются неполными, всегда «не поспевают» за эволюцией объективной реальности.

Сказанное относится и к закономерностям международных отношений в целом. Оценивая их теоретическое значение и практическую роль, следует иметь в виду, что международные отношения представляют собой чрезвычайно сложную систему. Здесь допустима некоторая аналогия с теорией хаоса, которая явилась результатом постепенного понимания всей сложности объяснения и прогнозирования поведения сложных систем. Как известно, метеорологи первыми попытались использовать компьютеры для прогнозирования погоды на основе данных о динамике метеосистем и достаточно быстро убедились в том, что относительно точные предсказания в данной сфере возможны не более чем на три дня. Причиной же трудности более долгосрочных прогнозов является то, что их результат зависит от самых незначительных колебаний в исходных данных. Оказалось, что подобное наблюдается и в других областях. Сложные системы обладают той особенностью, что контроль над отдельными частями системы еще не гарантирует контроля над системой в целом. Каждое действие, предпринимаемое в рамках такой системы, имеет последствия, которые не только невозможно предсказать, но и зачастую сложно проследить. К. Келли отметил в 1994 г., что в традициях западной культуры воспринимать вещи механистически. Подобные традиции не всегда учитывают, что после определенного рубежа системы приобретают характер, качественно отличающийся от суммы составляющих их частей. Действительно, если принять во внимание различные взгляды шести миллиардов человек, населяющих планету, наличие около двухсот правительств, которые ими управляют, бесчисленные органы самоуправления, тысячи неправительственных организаций, ТНК и транснациональные банки (ТНБ), многообразие религиозных течений и этнических общностей, интернационализирующуюся мировую экономику, расширяющиеся телекоммуникационные системы, рост объемов и изменение характера информации, то становится очевидным, что сфера международных отношений является, возможно, самой сложной системой, которую можно найти за пределами живой природы. И даже когда нет ошибки в анализе отдельных частей той системы, то и тогда попытка анализировать их в отрыве друг от друга приводит к неверным результатам. Поэтому, возможно, одна из главных закономерностей международных отношений, которую следует иметь в виду как политикам, так и исследователям, - это их постоянная эволюция, их преемственность и изменение. Их исследование требует выхода за рамки узких стереотипов внешнеполитического поведения, использования всего багажа накопленных в этой сфере теоретических знаний и, разумеется, их развития.

Рекомендованная литература

Богатуров А. Д. Современные теории стабильности и международные отношения России в Восточной Азии в 1970 - 1990 гг. - М, 1996

Жирар М. (рук. авт. коллектива). Индивиды в международной политике. - М., 1996

Киссинджер Г. Дипломатия. - М., 1997.

Косолапов Н.А. Тема 2 Теоретические исследования международных отношений (Современное состояние науки) // Мировая экономика и международные отношения - 1998. № 2.

Косолапов Н.А. Тема 4 Явление международных отношений: историческая эволюция объекта анализа (Введение в теорию) // Мировая экономика и международные отношения. - 1998. № 4.

Косолапов Н.А. Тема 5. Явление международных отношений: современное состояние объекта исследований (Введение в теорию) // Мировая экономика и международные отношения. - 1998 № 5.

Най Дж. (младший). Взаимозависимость и изменяющаяся международная политика // Мировая экономика и международные отношения -1989 -№12.

Поздняков Э. А. Философия политики. - М , 1994.

Политическая наука: новые направления. Часть V. Международные отношения -М., 1999.

Фукуяма Ф. Конец истории? // Вопросы философии. - 1990. - № 3.

Фурсов А. И. Мир-системный анализ: интерпретация послевоенного периода (1945 - 1991). - М, 1997.

Хантингтон С. Столкновение цивилизаций//Полис. -1994. -№ 1.

Цыганков П. А. Международные отношения. - М., 1996.

Booth К. and Smith S. (eds.). Theory of International Relations loday - Oxford, 1995.

ГЛАВА 2

ФОРМИРОВАНИЕ НОВОЙ СИСТЕМЫ МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ

Глобальный масштаб и радикальность происходящих в наши дни изменений в политической, экономической, духовной областях жизни мирового сообщества, в сфере военной безопасности позволяют выдвинуть предположение о формировании новой системы международных отношений, отличной от тех, которые функционировали на протяжении завершающегося столетия, а во многом и начиная с классической Вестфальской системы.

В мировой и отечественной литературе сложился более или менее устойчивый подход к систематизации международных отношений в зависимости от их содержания, состава участников, движущих сил и закономерностей. Считается, что собственно международные (межгосударственные) отношения зародились в период формирования национальных государств на относительно аморфном пространстве Римской империи. За точку отсчета принимается завершение «тридцатилетней войны» в Европе и заключение Вестфальского мира в 1648 г. С той поры весь 350-летний период международного взаимодействия вплоть до наших дней рассматривается многими, особенно западными исследователями, как история единой Вестфальской системы международных отношений. Доминирующими субъектами этой системы являются суверенные государства. В системе отсутствует высший арбитр, поэтому государства независимы в проведении внутренней политики в пределах своих национальных границ и в принципе равноправны Суверенитет предполагает невмешательство в дела друг друга. Со временем государства выработали основанный на этих принципах свод правил, регулирующих международные отношения, - международное право.

Большинство ученых сходится во мнении, что основной движущей силой Вестфальской системы международных отношений было соперничество между государствами: одни стремились увеличить свое влияние, а другие - не допустить этого. Коллизии между государствами определялись тем фактом, что национальные интересы, воспринимаемые как жизненно важные одними государствами, вступали в конфликт с национальными интересами других государств. Исход этого соперничества, как правило, определялся соотношением сил между государствами или союзами, в которые они вступали для реализации своих внешнеполитических целей. Установление равновесия, или баланса, означало период стабильных мирных отношений, нарушение баланса сил в конечном счете вело к войне и восстановлению его в новой конфигурации, отражающей усиление влияния одних государств за счет других. Эту систему для наглядности и, естественно, с большой долей упрощения сравнивают с движением бильярдных шаров. Государства сталкиваются друг с другом, образуя меняющиеся конфигурации, и затем движутся снова в бесконечной борьбе за влияние или безопасность. Главный принцип при этом - собственная выгода. Главный критерий - сила.

Вестфальскую эпоху (или систему) международных отношений разбивают на несколько этапов (или подсистем), объединенных общими, указанными выше закономерностями, но отличающихся друг от друга особенностями, характерными для конкретного периода отношений между государствами. Обычно историки выделяют несколько подсистем Вестфальской системы, которые часто рассматриваются в качестве как бы самостоятельных: систему преимущественно англо-французского соперничества в Европе и борьбы за колонии в XVII - XVIII вв.; систему «европейского концерта наций» или Венского конгресса в XIX в.; более глобальную по географии Версальско-Вашингтонскую систему между двумя мировыми войнами; наконец, систему холодной войны, или, по определению некоторых ученых, Ялтинско-Потсдамскую. Очевидно, что во второй половине 80-х - начале 90-х годов XX в. в международных отношениях произошли кардинальные изменения, которые позволяют говорить о завершении холодной войны и формировании новых системообразующих закономерностей. Основной вопрос сегодня заключается в том, каковы эти закономерности, в чем специфика нового этапа по сравнению с предыдущими, как он вписывается в общую Вестфальскую систему или отличается от нее, каким образом можно обозначить новую систему международных отношений.

Большинство зарубежных и отечественных международников принимают в качестве водораздела между холодной войной и нынешним этапом международных отношений волну политических изменений в странах Центральной Европы осенью 1989 г., а наглядным его символом считают падение Берлинской стены. В названиях большинства монографий, статей, конференций, учебных курсов, посвященных сегодняшним процессам, формирующаяся система международных отношений или мировой политики обозначается как относящаяся к периоду «после холодной войны» (post-cold war). Такое определение акцентирует внимание на том, чего в нынешнем периоде нет по сравнению с предыдущим. Очевидными отличительными моментами зарождающейся сегодня системы по сравнению с предыдущей являются снятие политико-идеологического противостояния между «антикоммунизмом» и «коммунизмом» ввиду стремительного и почти полного исчезновения последнего, а также свертывание военной конфронтации блоков, группировавшихся в годы холодной войны вокруг двух полюсов - Вашингтона и Москвы. Такое определение так же неадекватно отражает новую суть мировой политики, как в свое время формула «после Второй мировой войны» не вскрывала нового качества формировавшихся закономерностей холодной войны. Поэтому при анализе сегодняшних международных отношений и попытках прогноза их развития следовало бы обратить внимание на качественно новые процессы, зарождающиеся под влиянием изменившихся условий международной жизни.

В последнее время все чаще можно услышать пессимистические сетования по поводу того, что новая международная ситуация менее стабильна, предсказуема и даже более опасна, чем в предыдущие десятилетия. Действительно, четкие контрасты холодной войны яснее, чем многообразие полутонов новых международных отношений. Кроме того, холодная война - уже достояние прошлого, эпоха, ставшая объектом неспешного изучения историков, а новая система только зарождается, и ее развитие можно лишь предсказывать на основе еще небольшого объема информации. Эта задача тем более усложняется, если при анализе будущего исходить из закономерностей, характеризовавших прошлую систему. Частично это подтверждается тем

Фактом, что, по существу, вся наука о международных отношениях оперирующая методологией объяснения Вестфальской системы, оказалась не в состоянии предвидеть крушение коммунизма и окончание холодной войны. Ситуация усугубляется и тем, что смена систем происходит не мгновенно, а постепенно, в борьбе нового со старым. Видимо, и ощущение повышенной нестабильности и опасности вызвано этой изменчивостью нового, пока еще непонятного мира.

Новая политическая карта мира

При подходе к анализу новой системы международных отношений, видимо, следовало бы исходить из того, что окончание холодной войны завершило в принципе процесс оформления единого мирового сообщества. Путь, пройденный человечеством от изолированности континентов, регионов, цивилизаций и народов через колониальное собирание мира, расширение географии торговли, через катаклизмы двух мировых войн, массовый выход на мировую арену освободившихся от колониализма государств, мобилизацию противоположными лагерями ресурсов всех уголков мира в противостоянии холодной войны, повышение компактности планеты в результате научно-технической революции, завершился наконец крушением «железного занавеса» между Востоком и Западом и превращением мира в единый организм с определенным общим набором принципов и закономерностей развития его отдельных частей. Мировое сообщество все больше становится таковым в реальности. Поэтому в последнее время повышенное внимание уделяется проблемам взаимозависимости и глобализации мира, общему знаменателю национальных составляющих мировой политики. Видимо, анализ этих трансцендентных универсальных тенденций и может позволить более достоверно представить направление изменения мировой политики и международных отношений.

По мнению ряда ученых и политических деятелей, исчезновение идеологического возбудителя мировой политики в виде противоборства «коммунизм - антикоммунизм» позволяет вернуться к традиционной структуре отношений между национальными государствами, характерной для более ранних этапов Вестфальской системы. В этом случае распад биполярности предполагает образование многополярного мира, полюсами которого должны стать наиболее могущественные державы, сбросившие с себя ограничения корпоративной дисциплины в результате дезинтеграции двух блоков, миров или содружеств. Известный ученый и бывший госсекретарь США Г. Киссинджер в одной из последних своих монографий «Дипломатия» предсказывает, что формирующиеся после холодной войны международные отношения все больше будут напоминать европейскую политику XIX в., когда традиционные национальные интересы и меняющееся соотношение сил определяли дипломатическую игру, образование и распад союзов, изменение сфер влияния. Действительный член Российской академии наук в бытность свою министром иностранных дел РФ Е. М. Примаков уделял значительное внимание феномену зарождения многополярности. Надо заметить, что сторонники доктрины многополярности оперируют прежними категориями, такими, как «великодержавность», «сферы влияния», «баланс сил» и т.д. Идея многополярности стала одной из центральных в программных партийных и государственных документах КНР, хотя акцент в них делается, скорее, не на попытке адекватного отражения сути нового этапа международных отношений, а на задаче противодействия реальному или мнимому гегемонизму, недопущения формирования однополярного мира во главе с Соединенными Штатами. В западной литературе, да и в некоторых заявлениях американских официальных лиц речь нередко идет о «единоличном лидерстве США», т.е. об однополярности.

Действительно, в начале 90-х годов, если рассматривать мир с точки зрения геополитики, карта мира претерпела серьезные изменения. Распад Варшавского договора, Совета экономической взаимопомощи положил конец зависимости государств Центральной и Восточной Европы от Москвы, превратил каждое из них в самостоятельного агента европейской и мировой политики. Распад Советского Союза в принципе изменил геополитическую ситуацию в евразийском пространстве. В большей или меньшей степени и с разной скоростью государства, образовавшиеся на постсоветском пространстве, наполняют реальным содержанием свой суверенитет, формируют свои собственные комплексы национальных интересов, внешнеполитические курсы, не только теоретически, но и по существу становятся самостоятельными субъектами международных отношений. Дробление постсоветкого пространства на пятнадцать суверенных государств изменило геополитическую ситуацию и для соседних стран, ранее взаимодействовавших с единым Советским Союзом, например

Китая, Турции, стран Центральной и Восточной Европы, Скандинавии. Не только изменились локальные «балансы сил», но и резко возросла многовариантность отношений. Разумеется, Российская Федерация остается самым мощным государственным образованием на постсоветском, да и на евразийском пространстве. Но и ее новый, весьма ограниченный по сравнению с бывшим Советским Союзом потенциал (если такое сравнение вообще уместно), с точки зрения территории, населения, удельного веса экономики и геополитического соседства, диктует новую модель поведения в международных делах, если их рассматривать под углом зрения многополярного «баланса сил».

Геополитические изменения на Европейском континенте в результате объединения Германии, распада прежней Югославии, Чехословакии, очевидной прозападной ориентации большинства стран Восточной и Центральной Европы, включая государства Балтии, накладываются на определенное усиление европоцентризма и самостоятельности западноевропейских интеграционных структур, более рельефное проявление в ряде стран Европы настроений, не всегда совпадающих со стратегической линией США. Динамика экономического усиления Китая и повышение его внешнеполитической активности, поиск Японией более самостоятельного, подобающего ее экономической мощи места в мировой политике вызывают подвижки в геополитической ситуации в Азиатско-тихоокеанском регионе. Объективное возрастание удельного веса Соединенных Штатов в мировых делах после окончания холодной войны и распада Советского Союза в определенной степени нивелируется повышением самостоятельности других «полюсов» и определенным усилением изоляционистских настроений в американском обществе.

В новых условиях с окончанием противостояния двух «лагерей» холодной войны изменились координаты внешнеполитической деятельности и большой группы государств, входивших ранее в «третий мир». Потеряло свое прежнее содержание Движение неприсоединения, ускорилось расслоение Юга и дифференциация отношения образующихся в результате этого групп и отдельных государств к Северу, который также не монолитен.

Другим измерением многополярности можно считать регионализм. При всей разноплановости, неодинаковых темпах развития и степени интеграции региональные группировки вносят дополнительные особенности в изменение геополитической кар ты мира. Сторонники «цивилизационной» школы склонны рассматривать многополярность под углом зрения взаимодействия или столкновения культурно-цивилизационных блоков. По мнению самого модного представителя этой школы американского ученого С. Хантингтона, на смену идеологической биполярности холодной войны грядет столкновение многополярности культурно-цивилизационных блоков: западного - иудео-христианского, исламского, конфуцианского, славянско-православного, индуистского, японского, латиноамериканского и, возможно, африканского. Действительно, региональные процессы развиваются на разных цивилизационных фонах. Но вероятность принципиального деления мирового сообщества именно по этому признаку на данный момент представляется весьма умозрительной и пока не подкрепляется сколько-нибудь конкретными институционными или политикообразующими реалиями. Даже противоборство исламского «фундаментализма» с западной цивилизацией со временем теряет свою остроту.

Более материализованным является экономический регионализм в виде высокоинтегрированного Европейского союза, других региональных образований различной степени интеграции - Азиатско-тихоокеанского экономического сотрудничества, Содружества Независимых Государств, АСЕАН, Североамериканской зоны свободной торговли, аналогичных образований, зарождающихся в Латинской Америке и в Южной Азии. Хотя и в несколько измененном виде, но сохраняют свое значение региональные политические институты, например Организация латиноамериканских государств, Организация африканского единства и т.д. Они дополняются такими межрегиональными многофункциональными структурами, как североатлантическое партнерство, связка США - Япония, трехсторонняя структура Северная Америка - Западная Европа - Япония в виде «семерки», к которой постепенно подключается Российская Федерация.

Короче говоря, после окончания холодной войны геополитическая карта мира претерпела очевидные изменения. Но многополюсность объясняет скорее форму, чем суть новой системы международного взаимодействия. Означает ли многополюсность восстановление в полном объеме действия традиционных движущих сил мировой политики и мотиваций поведения ее субъектов на международной арене, характерных в большей или меньшей степени для всех этапов Вестфальской системы?

События последних лет пока не подтверждают такую логику многополюсного мира. Во-первых, Соединенные Штаты ведут себя значительно сдержаннее, чем они могли бы позволить себе по логике баланса сил при нынешней позиции в экономической, технологической и военной областях. Во-вторых, при определенной автономизации полюсов в западном мире не просматривается появление новых сколько-нибудь радикальных разделительных линий противоборства между Северной Америкой, Европой и АТР. При некотором возрастании уровня антиамериканской риторики в российской и китайской политических элитах более фундаментальные интересы обеих держав толкают их на дальнейшее развитие отношений с Соединенными Штатами. Расширение НАТО не усилило центростремительные тенденции в СНГ, чего следовало бы ожидать по законам многополюсного мира. Анализ взаимодействия постоянных членов Совета Безопасности ООН, «восьмерки» свидетельствует о том, что поле совпадения их интересов значительно шире области разногласий при всей внешней драматичности последних.

Исходя из этого, можно предположить, что на поведение мирового сообщества начинают оказывать влияние новые движущие силы, отличные от тех, что традиционно действовали в рамках Вестфальской системы. Для того чтобы проверить этот тезис, следовало бы рассмотреть новые факторы, которые начинают оказывать влияние на поведение мирового сообщества.

Глобальная демократическая волна

На рубеже 80 - 90-х годов качественно изменилось мировое социально-политическое пространство. Отказ народов Советского Союза, большинства других стран бывшего «социалистического содружества» от однопартийной системы государственного устройства и центрального планирования экономики в пользу рыночной демократии означал прекращение в основном глобального противостояния антагонистических социально-политических систем и существенное повышение удельного веса открытых обществ в мировой политике. Уникальной в истории особенностью самоликвидации коммунизма является мирный характер этого процесса, не сопровождавшегося, как обычно бывало при столь радикальной смене социально-политического устройства, сколько-нибудь серьезными военными или революционными катаклизмами. На значительной части евразийского пространства - в Центральной и Восточной Европе, а также на территории бывшего Советского Союза в принципе сложился консенсус в пользу демократической формы социально-политического устройства. В случае успешного завершения процесса реформирования этих государств, в первую очередь России (ввиду ее потенциала), в открытые общества на большей части северного полушария - в Европе, Северной Америке, Евразии - сформируется сообщество народов, живущее по близким социально-политическим и экономическим принципам, исповедующее близкие ценности, в том числе и в подходах к процессам глобальной мировой политики.

Естественным следствием окончания в основном противостояния между «первым» и «вторым» мирами явилось ослабление, а затем и прекращение поддержки авторитарных режимов - клиентов двух лагерей, противоборствовавших в годы холодной войны в Африке, Латинской Америке, Азии. Поскольку одним из главных достоинств таких режимов для Востока и Запада была, соответственно, «антиимпериалистическая» или «антикоммунистическая» ориентация, с окончанием противостояния между главным антагонистами они потеряли свою ценность как идеологические союзники и в результате лишились материальной и политической поддержки. За падением отдельных режимов такого рода в Сомали, Либерии, Афганистане последовали дезинтеграция этих государств и гражданская война. Большинство же других стран, например Эфиопия, Никарагуа, Заир, начали движение, правда, различными темпами, от авторитаризма. Это еще больше сократило мировое поле последнего.

На 80-е годы, особенно на их вторую половину, приходится напрямую не связанный с окончанием холодной войны широкомасштабный процесс демократизации на всех континентах. Бразилия, Аргентина, Чили перешли от военно-авторитарных к гражданским парламентским формам правления. Несколько позже эта тенденция распространилась на Центральную Америку. Показательным для результатов этого процесса является то, что 34 руководителя, участвовавшие во встрече в верхах стран Северной и Южной Америки в декабре 1994 г. (Куба не получила приглашения), были демократически избранными гражданскими лидерами своих государств. Аналогичные процессы демократизации, разумеется, с азиатской спецификой, наблюдались в это время в АТР - на Филиппинах, Тайване, в Южной Корее, Таиланде. В 1988 г. избранное правительство пришло на смену военному режиму в Пакистане. Крупным прорывом к демократии не только для Африканского континента явился отказ ЮАР от политики апартеида. В других странах Африки отход от авторитаризма шел более медленными темпами. Однако падение самых одиозных диктаторских режимов в Эфиопии, Уганде, Заире, определенное продвижение демократических реформ в Гане, Бенине, Кении, Зимбабве свидетельствуют о том, что волна демократизации не обошла и этот континент.

Необходимо отметить, что демократия имеет довольно разные степени зрелости. Это наглядно проявляется в эволюции демократических обществ со времен французской и американской революций до наших дней. Первичные формы демократии в виде регулярных многопартийных выборов, например, в ряде африканских стран или в некоторых новых независимых государствах на территории бывшего СССР в значительной степени отличаются от форм зрелых демократий, скажем, западноевропейского типа. Несовершенны и самые передовые демократии, если исходить из определения демократии, данного Линкольном: «правление народа, избранное народом и осуществляемое в интересах народа». Но очевидно и то, что между разновидностями демократий и авторитаризмом существует и демаркационная линия, определяющая качественное отличие внутренней и внешней политики обществ, находящихся по обе стороны от нее.

Глобальный процесс смены социально-политических моделей проходил в конце 80-х - начале 90-х годов в разных странах с различных стартовых позиций, имел неодинаковую глубину, его результаты в ряде случаев неоднозначны, и не всегда есть гарантии против рецидивов авторитаризма. Но масштабность этого процесса, его одновременное развитие в ряде стран, тот факт, что впервые в истории поле демократии охватывает более половины человечества и территории земного шара, а главное, самые мощные в экономическом, научно-техническом и военном плане государства - все это позволяет сделать вывод о качественном изменении социально-политического поля мирового сообщества. Демократическая форма организации обществ не отменяет противоречия, а иногда и острые конфликтные ситуации между соответствующими государствами. Например, факт функционирования в настоящее время парламентских форм правления в Индии и Пакистане, в Греции и Турции не исключает опасной напряженности в их взаимоотношениях. Значительная дистанция, пройденная Россией от коммунизма к демократии, не отменяет разногласий с европейскими государствами и Соединенными Штатами, скажем, по вопросам расширения НАТО или применения военной силы против режимов Саддама Хусейна, Слободана Милошевича. Но фактом является то, что на протяжении всей истории демократические государства никогда не воевали друг с другом.

Многое, разумеется, зависит от определения понятий «демократия» и «война». Обычно демократическим считается государство, если исполнительная и законодательная власти формируются путем соревновательных выборов. Это означает, что в таких выборах участвуют по крайней мере две независимые друг от друга партии, предусматривается право голоса по крайней мере половины взрослого населения и имел место по крайней мере один мирный конституционный переход власти от одной партии к другой. В отличие от инцидентов, пограничных столкновений, кризисов, гражданских войн международными войнами считаются военные действия между государствами с боевыми потерями вооруженных сил свыше 1000 человек.

Исследования всех гипотетических исключений из этой закономерности за всю мировую историю от войны между Сиракузами и Афинами в V в. до н. э. вплоть до сегодняшнего времени только подтверждают тот факт, что демократии воюют с авторитарными режимами и нередко начинают такие конфликты, но никогда не доводили до войны противоречия с другими демократическими государствами. Надо признать, что есть определенные основания для скептицизма у тех, кто указывает на то, что за годы существования Вестфальской системы поле взаимодействия демократических государств было относительно узким и на их мирное взаимодействие влияло общее противостояние превосходящей или равной по силе группы авторитарных государств. Еще не совсем ясно, как поведут себя демократические государства  в отношении друг друга при отсутствии или качественном сокращении масштаба угрозы со стороны авторитарных государств.

Если все же закономерность мирного взаимодействия демократических государств не будет нарушена в XXI в., то происходящее сейчас в мире расширение поля демократии будет означать и расширение глобальной зоны мира. В этом, видимо, состоит первое и главное качественное отличие новой формирующейся системы международных отношений от классической Вестфальской системы, в рамках которой преобладание авторитарных государств предопределяло периодичность войн как между ними, так и с участием демократических стран.

Качественное изменение соотношения между демократией и авторитаризмом в глобальном масштабе дало основание американскому исследователю Ф. Фукуяме провозгласить окончательную победу демократии и в этом смысле объявить о «завершении истории» как борьбы между историческими формациями. Однако, как представляется, масштабное продвижение демократии на рубеже веков еще не означает ее полную победу. Коммунизм как социально-политическая система, хотя и с определенными изменениями, сохранился в Китае, Вьетнаме, Северной Корее, Лаосе, на Кубе. Его наследие ощущается в ряде стран бывшего Советского Союза, в Сербии.

За исключением, пожалуй, Северной Кореи во всех других социалистических странах вводятся элементы рыночной экономики, они так или иначе втягиваются в мировую экономическую систему. Практика отношений некоторых сохранившихся коммунистических государств с другими странами регулируется скорее принципами «мирного сосуществования», чем «классовой борьбы». Идеологический заряд коммунизма ориентирован больше на внутреннее потребление, во внешней политике все чаще берет верх прагматизм. Частичное экономическое реформирование и открытость международным экономическим связям порождают социальные силы, требующие соответствующего расширения политических свобод. Но доминирующая однопартийная система работает в противоположном направлении. В результате наблюдается эффект «качелей», движущихся от либерализма к авторитаризму и обратно. В Китае, например, это было движение от прагматических реформ Дэн Сяопина к силовому подавлению студенческих выступлений на площади Тяньаньмэнь, затем от новой волны либерализации к закручиванию гаек, и снова к прагматизму.

Опыт XX в. показывает, что коммунистическая система неизбежно воспроизводит такую внешнюю политику, которая вступает в противоречие с политикой, генерируемой демократическими обществами. Разумеется, факт радикального отличия социально-политических систем не обязательно обусловливает неизбежность военного конфликта. Но равно обосновано и предположение о том, что наличие этого противоречия не исключает такого конфликта и не позволяет надеяться на достижение уровня отношений, которые возможны между демократическими государствами.

В авторитарной сфере еще остается значительное число государств, социально-политическая  модель которых определяется либо инерцией личных диктатур, как, например, в Ираке, Ливии, Сирии, или аномалией процветания средневековых форм восточного правления в сочетании с технологическим прогрессом в Саудовской Аравии, государствах Персидского залива, некоторых странах Магриба. При этом первая группа находится в состоянии непримиримой конфронтации с демократией, а вторая готова сотрудничать с ней до той поры, пока та не стремится поколебать установившийся в этих странах социально-политический статус-кво. Авторитарные структуры, хотя и в измененной форме, закрепились в ряде постсоветских государств, например в Туркмении.

Особое место среди авторитарных режимов занимают страны «исламской государственности» экстремистского толка - Иран, Судан, Афганистан. Уникальный потенциал воздействия на мировую политику придает им международное движение исламского политического экстремизма, известного под не совсем корректным названием «исламский фундаментализм». Это революционно-идеологическое течение, отвергающее западную демократию как образ жизни общества, допускающее террор и насилие в качестве средства реализации доктрины «исламской государственности», получило в последние годы широкое распространение среди населения в большинстве стран Ближнего Востока и других государствах с высоким процентом мусульманского населения.

В отличие от сохранившихся коммунистических режимов, которые (за исключением Северной Кореи) ищут пути сближения с демократическими государствами, по крайней мере в экономической области, и идеологический заряд которых затухает, ис-ламский политический экстремизм является динамичным, массовым и реально угрожает стабильности режимов Саудовской Аравии, стран Персидского залива, некоторых государств Магриба, Пакистана, Турции, Центральной Азии. Разумеется, при оценках масштабности вызова исламского политического экстремизма мировому сообществу следует соблюдать чувство меры, учитывать противодействие ему в мусульманском мире, например, со стороны светских и военных структур в Алжире, Египте, зависимость стран новой исламской государственности от мировой экономики, а также признаки определенной эрозии экстремизма в Иране.

Сохранение и возможность увеличения числа авторитарных режимов не исключают вероятности военных столкновений как между ними, так и с демократическим миром. По всей видимости, именно в секторе авторитарных режимов и в полосе соприкосновения последних с миром демократии могут развиваться в будущем наиболее опасные, чреватые военными конфликтами процессы. Небесконфликтной остается и «серая» зона государств, отошедших от авторитаризма, но еще не завершивших демократических преобразований. Однако общая тенденция, рельефно проявившаяся в последнее время, все же свидетельствует о качественном изменении глобального социально-политического поля в пользу демократии, а также о том, что авторитаризм ведет арьергардные исторические бои. Разумеется, исследование дальнейших путей развития международных отношений должно включать более тщательный анализ закономерностей отношений между странами, достигшими разных стадий демократической зрелости, влияния демократического преобладания в мире на поведение авторитарных режимов и т.д.

Глобальный экономический организм

Соразмерны социально-политическим изменения и в мировой экономической системе. Принципиальный отказ большинства бывших социалистических стран от централизованного планирования экономики означал включение в 90-х годах в глобальную систему рыночной экономики масштабного потенциала и рынков этих стран. Речь, правда, шла о прекращении противоборства не двух примерно равных блоков, как это было в военно-политической области. Экономические структуры социализма никогда не представляли сколько-нибудь серьезной конкуренции западной экономической системе. В конце 80-х годов доля стран - членов СЭВ в валовом мировом продукте составляла порядка 9%, а промышленно развитых капиталистических стран -57%. Большая часть экономики «третьего мира» ориентировалась на рыночную систему. Поэтому процесс включения бывших социалистических экономик в мировое хозяйство имел скорее перспективное значение и символизировал завершение формирования или восстановление на новом уровне единой глобальной экономической системы. Качественные же ее изменения накапливались в рыночной системе еще до окончания холодной войны.

В 80-е годы в мире наметился широкий прорыв в сторону либерализации мировой экономики - сокращения государственной опеки над экономикой, предоставления больших свобод частному предпринимательству внутри стран и отказа от протекционизма в отношениях с зарубежными партнерами, что, правда, не исключало помощи со стороны государства при выходе на мировые рынки. Именно эти факторы в первую очередь обеспечили экономике ряда стран, например Сингапура, Гонконга, Тайваня, Южной Кореи, беспрецедентно высокие темпы роста. Кризис, поразивший в последнее время ряд стран Юго-Восточной Азии, по мнению многих экономистов, явился следствием «перегрева» экономик в результате их быстрого взлета при сохранении архаичных политических структур, деформирующих экономическую либерализацию. Экономические реформы в Турции способствовали стремительной модернизации этой страны. В начале 90-х годов процесс либерализации распространяется на страны Латинской Америки - Аргентину, Бразилию, Чили, Мексику. Отказ от жесткого государственного планирования, сокращение бюджетного дефицита, приватизация крупных банков и госпредприятий, снижение таможенных тарифов позволили им резко повысить темпы экономического роста и выйти по этому показателю на второе место после стран Восточной Азии. В это же время аналогичные реформы, хотя и гораздо менее радикального характера, начинают пробивать себе дорогу в Индии. В 90-е годы пожинаются осязаемые плоды открытия экономики Китая внешнему миру.

Логическим следствием этих процессов стала существенная активизация международного взаимодействия национальных экономик. Темпы роста международной торговли превосходят мировые темпы внутриэкономического роста. Сегодня более 15% мирового валового продукта реализуется на зарубежных рынках. Вовлеченность в международную торговлю превратилась в серьезный и универсальный фактор роста благосостояния мирового сообщества. Завершение в 1994 г. Уругвайского раунда ГАТТ, предусматривающего дальнейшее существенное снижение тарифов и распространение либерализации торговли на потоки услуг, преобразование ГАТТ во Всемирную торговую организацию знаменовали выход международной торговли на качественно новый рубеж, повышение взаимозависимости мировой хозяйственной системы.

В последнее десятилетие в этом же направлении развивался значительно усилившийся процесс интернационализации финансового капитала. Особенно ярко это проявилось в интенсификации потоков международных инвестиций, которые с 1995 г. растут быстрее, чем торговля и производство. Это стало результатом существенного изменения инвестиционного климата в мире. Демократизация, политическая стабилизация и экономическая либерализация во многих регионах сделали их более привлекательными для зарубежных инвесторов. С другой стороны, произошел психологический перелом во многих развивающихся странах, которые осознали, что привлечение иностранного капитала является трамплином для развития, облегчает выход на международные рынки и доступ к новейшим технологиям. Это, разумеется, требовало частичного отказа от абсолютного экономического суверенитета и означало повышение конкуренции для ряда отечественных отраслей. Но примеры «азиатских тигров» и Китая побудили большинство развивающихся стран и государств с переходной экономикой включиться в соревнование за привлечение инвестиций. В середине 90-х годов объем иностранных инвестиций превысил 2 трлн. долл. и продолжает быстро расти. Организационно эту тенденцию закрепляет заметное повышение активности международных банков, инвестиционных фондов и бирж ценных бумаг. Еще одной гранью такого процесса является существенное расширение поля деятельности транснациональных корпораций, которые сегодня контролируют около трети активов всех частных компаний мира, а объем реализации их продукции приближается к валовому продукту экономики США.

Несомненно, продвижение интересов отечественных компаний на мировом рынке по-прежнему остается одной из главных задач любого государства. При всей либерализации международных экономических связей межнациональные противоречия, как показывают часто жесткие споры США и Японии по вопросам торгового дисбаланса или с Европейским союзом из-за субсидирования им сельского хозяйства, сохраняются. Но очевидно, что при нынешней степени взаимозависимости мирового хозяйства почти ни одно государство не может противопоставлять свои эгоистические интересы мировому сообществу, поскольку рискует оказаться в роли мирового изгоя или подорвать существующую систему с равно плачевными результатами не только для конкурентов, но и для собственной экономики.

Процесс интернационализации и усиления взаимозависимости мировой экономической системы идет в двух плоскостях - в глобальной и в плоскости региональной интеграции. Теоретически региональная интеграция может подхлестнуть межрегиональное соперничество. Но сегодня эта опасность ограничивается некоторыми новыми свойствами мировой экономической системы. Прежде всего, открытостью новых региональных образований - они не возводят по своей периферии дополнительных тарифных барьеров, а снимают их в отношениях между участниками быстрее, чем тарифы снижаются в глобальном плане в рамках ВТО. Это является стимулом для дальнейшего, более радикального уменьшения барьеров в мировом масштабе, в том числе и между региональными экономическими структурами. Кроме того, некоторые страны являются участниками нескольких региональных группировок. Например, США, Канада, Мексика полноправно участвуют как в АТЭС, так и в НАФТА. А подавляющее большинство транснациональных корпораций одновременно функционирует в орбитах всех существующих региональных организаций.

Новые качества мировой экономической системы - стремительное расширение зоны рыночного хозяйства, либерализация национальных экономик и их взаимодействие через посредство торговли и международных инвестиций, космополитизация все большего числа субъектов мировой экономики - ТНК, банков, инвестиционных групп - оказывают серьезное влияние на мировую политику, международные отношения. Мировая экономика становится настолько взаимосвязанной и взаимозависимой, что интересы всех ее активных участников требуют сохранения стабильности не только в экономическом, но и военно-политическом плане. Некоторые ученые, ссылающиеся на то, что высокая степень взаимодействия в европейской экономике начала XX в. не предотвратила развязывания. Первой мировой войны, игнорируют качественно новый уровень взаимозависимости сегодняшней мировой экономики и космополитизации ее значительного сегмента, радикальное изменение соотношения экономического и военного факторов в мировой политике. Но наиболее существенным, в том числе и для формирования новой системы международных отношений, является тот факт, что процесс создания нового мирового экономического сообщества взаимодействует с демократическими преобразованиями социально-политического поля. Кроме того, в последнее время глобализация мировой экономики все больше играет роль стабилизатора мировой политики и сферы безопасности. Особенно это влияние заметно в поведении ряда авторитарных государств и обществ, движущихся от авторитаризма к демократии. Масштабная и увеличивающаяся зависимость экономики, например, Китая, ряда новых независимых государств от мировых рынков, инвестиций, технологий заставляет их корректировать свои позиции по политическим и военным проблемам международной жизни.

Естественно, мировой экономический горизонт не безоблачен. Основной проблемой остается разрыв между индустриально развитыми государствами и значительным числом развивающихся или экономически стагнирующих стран. Процессы глобализации охватывают в первую очередь сообщество развитых стран. В последние годы усилилась тенденция прогрессирующего расширения такого разрыва. По мнению многих экономистов, значительное число стран Африки и ряд других государств, например Бангладеш, отстали «навсегда». Для большой группы развивающихся экономик, в частности Латинской Америки, их попытки приблизиться к мировым лидерам сводятся на нет огромным внешним долгом и необходимостью его обслуживания Особый случай представляют экономики, совершающие переход от системы централизованного планирования к рыночной модели. Их выход на мировые рынки товаров, услуг, капиталов особенно болезнен.

Существуют две противоположные гипотезы относительно влияния этого разрыва, условно обозначаемого как разрыв между новыми Севером и Югом, на мировую политику. Многие международники видят в этом долгосрочном феномене основной источник будущих конфликтов и даже попыток Юга насильственно переделить экономическое благосостояние мира. Действительно, нынешнее серьезное отставание от ведущих держав по таким показателям, как удельный вес ВВП в мировом хозяйстве или доход на душу населения, потребует, скажем, от России (на которую приходится около 1,5% мирового валового продукта), Индии, Украины, нескольких десятилетий развития темпами, в несколько раз превышающими среднемировые, для того чтобы приблизиться к уровню США, Японии, Германии и не отстать от Китая. При этом надо иметь в виду, что сегодняшние страны-лидеры не будут стоять на месте. Точно так же трудно предположить, что в обозримом будущем какая-либо новая региональная экономическая группировка - СНГ или, скажем, зарождающаяся в Южной Америке - сможет приблизиться к ЕС, АТЭС, НАФТА, на долю каждой из которых приходится свыше 20% валового мирового продукта, мировой торговли и финансов.

Согласно другой точке зрения, интернационализация мировой экономики, ослабление заряда экономического национализма, тот факт, что хозяйственное взаимодействие государств перестает быть игрой с нулевым результатом, позволяют надеяться на то, что экономический разрыв между Севером и Югом не превратится в новый источник глобальной конфронтации, особенно в ситуации, когда, хотя и отставая по абсолютным показателям от Севера, Юг все же будет развиваться, повышая свое благосостояние. Здесь, вероятно, уместна аналогия с модус вивенди между крупными и средними компаниями в рамках национальных экономик: средние по масштабам компании не обязательно антагонистически сталкиваются с корпорациями-лидерами и стремятся ликвидировать разрыв между ними любыми средствами. Многое зависит от организационно-правовой среды, в которой функционирует бизнес, в данном случае мировой.

Сочетание либерализации и глобализации мировой экономики наряду с очевидными выгодами несет в себе и скрытые угрозы. Цель конкуренции корпораций и финансовых институтов –прибыль, а не сохранение стабильности рыночной экономики. Либерализация уменьшает ограничения на конкуренцию, а глобализация расширяет ее поле. Как показал последний финансовый кризис в Юго-Восточной Азии, Латинской Америки, России, затронувший рынки всего мира, новое состояние мирового хозяйства означает глобализацию не только позитивных, но и негативных тенденций. Понимание этого заставляет мировые финансовые институты спасать экономические системы Южной Кореи, Сянгана, Бразилии, Индонезии, России. Но эти разовые операции лишь подчеркивают сохраняющееся противоречие между выгодами либерального глобализма и ценой поддержания устойчивости мирового хозяйства. По всей видимости, глобализация рисков потребует глобализации их менеджмента, совершенствования таких структур, как ВТО, МВФ и группа семи ведущих индустриальных держав. Очевидно и то, что растущий космополитический сектор глобальной экономики меньше подотчетен мировому сообществу, чем национальные экономики государствам.

Как бы то ни было, новый этап мировой политики определенно выдвигает ее экономический компонент на передний план. Так, можно предположить, что объединению большой Европы в конечном счете препятствуют, скорее, не столкновения интересов в военно-политической области, а серьезный экономический разрыв между ЕС, с одной стороны, и посткоммунистическими странами - с другой. Подобно этому главная логика развития международных отношений, например, в Азиатско-тихоокеанском регионе диктуется не столько соображениями военной безопасности, сколько экономическими вызовами и возможностями. На протяжении последних лет такие международные экономические институты, как «семерка», ВТО, МВФ и Всемирный банк, руководящие органы ЕС, АТЭС, НАФТА, явно сравниваются по влиянию на мировую политику с Советом Безопасности, Генеральной Ассамблеей ООН, региональными политическими организациями, военными союзами, а нередко и превосходят их. Таким образом, экономизация мировой политики и формирование нового качества мировой экономики становятся другим основным параметром формирующейся сегодня системы международных отношений.

 

Новые параметры военной безопасности

Каким бы парадоксальным ни представлялось, на первый взгляд, предположение о развитии тенденции к демилитаризации мирового сообщества в свете последнего драматического конфликта на Балканах, напряженности в районе Персидского залива, неустойчивости режимов нераспространения оружия массового уничтожения, оно все же имеет основание для серьезного рассмотрения в долгосрочном плане.

Окончание холодной войны совпало с кардинальным изменением места и роли фактора военной безопасности в мировой политике. В конце 80-х - 90-х годах наблюдается масштабное сокращение глобального потенциала военной конфронтации холодной войны. Со второй половины 80-х годов устойчиво снижаются мировые расходы на оборону. В рамках международных договоров и в порядке односторонних инициатив осуществляется беспрецедентное в истории сокращение ракетно-ядерных, обычных вооружений и личного состава вооруженных сил. Снижению уровня военной конфронтации способствовали значительная передислокация вооруженных сил на национальные территории, развитие мер доверия и позитивного взаимодействия в военной области. Идет процесс конверсии большой части мирового военно-промышленного комплекса. Параллельная активизация ограниченных конфликтов на периферии центральной военной конфронтации времен холодной войны при всей их драматичности и «неожиданности» на фоне мирной эйфории, характерной для конца 80-х годов, по масштабам и последствиям не может сравниться с ведущей тенденцией демилитаризации мировой политики.

Развитие этой тенденции имеет несколько фундаментальных причин. Преобладающая демократическая монотипность мирового сообщества, а также интернационализация мировой экономики сокращают питательную политико-экономическую среду глобального института войны. Не менее важным фактором является неопровержимо доказанное всем ходом холодной войны революционное значение характера ядерного оружия.

Создание ядерного оружия означало в широком плане исчезновение возможности победы для какой-либо из сторон, что на протяжении всей предыдущей истории человечества являлось непременным условием ведения войн. Еще в 1946г. американский  ученый Б. Броуди обратил внимание на эту качественную характеристику ядерного оружия и высказал твердое убеждение, что в будущем единственной его задачей и функцией будет сдерживание войны. Некоторое время спустя эту аксиому подтвердил А.Д. Сахаров. На протяжении всей холодной войны и США, и СССР пытались найти пути обхода этой революционной реальности. Обе стороны предпринимали активные попытки выйти из ядерного пата посредством наращивания и совершенствования ракетно-ядерных потенциалов, разработки изощренных стратегий его применения, наконец, подходов к созданию противоракетных систем. Пятьдесят лет спустя, создав около 25 тыс. только стратегических ядерных боезарядов, ядерные державы пришли к неизбежному выводу: применение ядерного оружия означает не только уничтожение противника, но и гарантированное самоубийство. Более того, перспектива ядерной эскалации резко ограничила возможность применения противостоящими сторонами обычных вооружений. Ядерное оружие сделало холодную войну разновидностью «вынужденного мира» между ядерными державами.

Опыт ядерной конфронтации в годы холодной войны, радикальные сокращения ракетно-ядерных арсеналов США и РФ в соответствии с договорами СНВ-1, СНВ-2, отказ от ядерного оружия Казахстана, Беларуси и Украины, принципиальная договоренность РФ и США о дальнейших более глубоких сокращениях ядерных зарядов и средств их доставки, сдержанность Великобритании, Франции и Китая в развитии своих национальных ядерных потенциалов позволяют сделать вывод о признании ведущими державами в принципе бесперспективности ядерного оружия как средства достижения победы или эффективного средства влияния на мировую политику. Хотя сегодня трудно представить такую ситуацию, когда одна из держав может применить ядерное оружие, вероятность использования его в качестве самой крайней меры или в результате ошибки все же остается. Кроме того, сохранение ядерного и другого оружия массового уничтожения даже в процессе радикальных сокращений повышает «негативную значимость» обладающего им государства. Например, опасения (независимо от их обоснованности) относительно сохранности ядерных материалов на территории бывшего Советского Союза дополнительно повышают внимание мирового сообщества к его правопреемникам, в том числе и к Российской Федерации.

На пути всеобщего ядерного разоружения стоит несколько фундаментальных препятствий. Полный отказ от ядерного оружия означает и исчезновение его основной функции - сдерживания войны, в том числе и обычной. Кроме того, ряд держав, например Россия или Китай, могут рассматривать наличие ядерного оружия в качестве временной компенсации относительной слабости их потенциалов обычных вооружений, а вместе с Великобританией и Францией - и как политический символ великодержавности. Наконец, тот факт, что даже минимальные потенциалы ядерного оружия могут служить эффективным средством сдерживания войны, усвоили и другие страны, особенно находящиеся в состоянии локальных холодных войн с соседями, например Израиль, Индия, Пакистан.

Проведение испытаний ядерного оружия Индией и Пакистаном весной 1998 г. закрепляет патовую ситуацию в конфронтации между этими странами. Можно предположить, что легализация ядерного статуса давнишними соперниками заставит их более энергично искать пути принципиального урегулирования застарелого конфликта. С другой стороны, не совсем адекватная реакция мирового сообщества на такой удар по режиму нераспространения может породить соблазн и других «пороговых» государств последовать примеру Дели и Исламабада. А это приведет к эффекту «домино», в результате чего вероятность несанкционированного или иррационального срабатывания ядерного оружия может перевесить его сдерживающие возможности.

Некоторые диктаторские режимы, учитывая результаты войн за Фолкленды, в Персидском заливе, на Балканах, не только осознали бесперспективность конфронтации с ведущими державами, обладающими качественным превосходством в сфере обычных вооружений, но и пришли к пониманию того, что гарантией против повторения аналогичных поражений может стать обладание оружием массового уничтожения. Таким образом, в ядерной сфере на передний план реально выходят две среднесрочные задачи - укрепление системы нераспространения ядерного и другого оружия массового уничтожения и одновременно определение функциональных параметров и минимально достаточных размеров ядерных потенциалов обладающих ими держав.

Задачи в области сохранения и укрепления режимов нераспространения сегодня оттесняют в плане приоритетности классическую проблему сокращения стратегических вооружений РФ и США. Долгосрочной же задачей остается продолжение выяснения целесообразности и поиска путей продвижения к безъядерному миру в условиях новой мировой политики.

Диалектическим звеном, связывающим режимы нераспространения оружия массового уничтожения и ракетных средств их доставки, с одной стороны, с контролем над стратегическими вооружениями «традиционных» ядерных держав - с другой, становится проблема противоракетной обороны и судьба Договора по ПРО. Перспектива создания ядерного, химического и бактериологического оружия, а также ракет средней дальности, а в недалеком будущем и межконтинентальных ракет рядом государств выдвигает в центр стратегического мышления проблему защиты от такой опасности. США уже обозначили предпочтительное для себя решение - создание «тонкой» противоракетной обороны страны, а также региональных противоракетных комплексов театров военных действий, в частности, в АТР - против северокорейских ракет, и на Ближнем Востоке - против ракет Ирана. Такие противоракетные потенциалы, развернутые в одностороннем порядке, девальвировали бы ракетно-ядерные потенциалы сдерживания РФ и Китая, что могло бы привести к стремлению последних компенсировать изменение стратегического баланса наращиванием собственных ракетно-ядерных вооружений с неизбежной дестабилизацией глобальной стратегической ситуации.

Другой актуальной проблемой является феномен локальных конфликтов. Окончание холодной войны сопровождалось заметной активизацией локальных конфликтов. Большинство из них были, скорее, внутригосударственными, чем международными, в том плане, что вызвавшие их противоречия были связаны с сепаратизмом, борьбой за власть или территорию в рамках одного государства. Большая часть конфликтов стала результатом распада Советского Союза, Югославии, обострения национально-этнических противоречий, проявление которых ранее сдерживалось авторитарными системами или блоковой дисциплиной холодной войны. Другие конфликты, например в Африке, стали следствием ослабления государственности и экономической разрухи. Третья категория - это длительные «традиционные» конфликты на Ближнем Востоке, в Шри-Ланке, Афганистане, вокруг Кашмира, которые пережили завершение холодной войны, или вспыхнули вновь, как это случилось в Камбодже.

При всем драматизме локальных конфликтов на рубеже 80 - 90-х годов с течением времени острота большей их части несколько спала, как, например, в Нагорном Карабахе, Южной Осетии, Приднестровье, Чечне, Абхазии, Боснии и Герцеговине, Албании, наконец, в Таджикистане. Частично это объясняется постепенным осознанием конфликтующими сторонами высокой цены и бесперспективности военного решения проблем, а во многих случаях эта тенденция подкреплялась принуждением к миру (так было в Боснии и Герцеговине, Приднестровье), другими миротворческими усилиями с участием международных организаций - ООН, ОБСЕ, СНГ. Правда, в нескольких случаях, например в Сомали, Афганистане, такие усилия не дали должных результатов. Эта тенденция подкрепляется серьезными подвижками в сторону мирного урегулирования между израильтянами и палестинцами, а также между Преторией и «прифронтовыми государствами». Соответствующие конфликты служили питательной средой нестабильности на Ближнем Востоке и юге Африки.

Изменяется в целом и глобальная картина локальных вооруженных конфликтов. В 1989 г. имело место 36 крупных конфликтов в 32 районах, а в 1995 г. было зарегистрировано 30 таких конфликтов в 25 районах. Некоторые из них, например взаимное истребление народностей тутси и хуту в Восточной Африке, приобретают характер геноцида. Реальной оценке масштабов и динамики «новых» конфликтов мешает их эмоциональное восприятие. Они вспыхнули в тех регионах, которые считались (без достаточных на то оснований) традиционно стабильными. Кроме того, они возникли в тот момент, когда мировая общественность уверовала в бесконфликтность мировой политики после завершения холодной войны. Беспристрастное же сравнение «новых» конфликтов со «старыми», бушевавшими в годы холодной войны в Азии, Африке, Центральной Америке, на Ближнем и Среднем Востоке, несмотря даже на масштабность последнего конфликта на Балканах, позволяет сделать более взвешенный вывод относительно долгосрочной тенденции.

Более актуальными сегодня становятся вооруженные операции, которые предпринимаются под руководством ведущих западных стран, в первую очередь США, против стран, которые, как считается, нарушают международное право, демократические или гуманитарные нормы. Наиболее наглядными примерами являются операции против Ирака с целью пресечения агрессии против Кувейта, принуждение к миру на заключительном этапе внутреннего конфликта в Боснии, восстановление законности на Гаити и в Сомали. Эти операции проводились с санкции Совета  безопасности ООН. Особое место занимает крупномасштабная военная операция, предпринятая НАТО в одностороннем порядке без согласования с ООН, против Югославии в связи с ситуацией, в которой оказалось албанское население в Косово. Значимость последней заключается в том, что она ставит под вопрос принципы глобального политико-правового режима, как он был зафиксирован в Уставе ООН.

Глобальное сокращение военных арсеналов более рельефно обозначило качественный разрыв в вооружениях между ведущими военными державами и остальным миром. Фолклендский конфликт на завершающем этапе холодной войны, а затем война в Персидском заливе и операции в Боснии и Сербии наглядно продемонстрировали этот разрыв. Прогресс в миниатюризации и повышении способности поражения обычных боезарядов, совершенствование систем наведения, контроля, управления и разведки, средств ведения электронной борьбы, повышение мобильности обоснованно считаются решающими факторами современной войны. Выражаясь категориями холодной войны, баланс военных сил между Севером и Югом еще больше изменился в пользу первого.

Несомненно на этом фоне возрастание материальных возможностей США влиять на развитие ситуации в сфере военной безопасности большинства регионов мира. Абстрагируясь от ядерного фактора, можно сказать: финансовые возможности, высокое качество вооружений, способность быстрой переброски крупных контингентов войск и арсеналов вооружений на большие расстояния, мощное присутствие в Мировом океане, сохранение основной инфраструктуры баз и военных союзов - все это превратило США по имеющимся возможностям в единственную глобальную державу в военном плане. Дробление военного потенциала СССР при его распаде, глубокий и длительный экономический кризис, болезненно затронувший армию и военно-промышленный комплекс, медленные темпы реформирования оружейных сил, фактическое отсутствие надежных союзников ограничили военные возможности Российской Федерации евразийским пространством. Систематическая, рассчитанная на длительный срок модернизация вооруженных сил Китая дает основание предположить в перспективе серьезное повышение его способности проецировать военную мощь в Азиатско-тихоокеанском регионе. Несмотря на попытки некоторых западноевропейских стран играть более активную военную роль за пределами зоны ответственности НАТО, как это было в ходе войны в Персидском заливе или при проведении миротворческих операций в Африке, на Балканах, и как это провозглашено на будущее в новой стратегической доктрине НАТО, параметры военного потенциала собственно Западной Европы без американского участия в основном остаются региональными. Все остальные страны мира по разным причинам могут рассчитывать лишь на то, что военный потенциал каждой из них будет одним из региональных факторов.

Новая ситуация в области глобальной военной безопасности в целом определяется тенденцией к ограничению использования войны в классическом понимании. Но одновременно возникают новые формы применения силы, например «операция по гуманитарным причинам». В сочетании с изменениями в социально-политической и экономической областях такие процессы в военной сфере оказывают серьезное влияние на формирование новой системы международных отношений.

Космополитизация мировой политики

Изменение традиционной Вестфальской системы международных отношений затрагивает сегодня не только содержание мировой политики, но и круг ее субъектов. Если на протяжении трех с половиной веков государства были доминирующими участниками международных отношений, а мировая политика в основном политикой межгосударственной, то в последние годы их теснят транснациональные компании, международные частные финансовые институты, неправительственные общественные организации, не имеющие определенной национальности, во  многом  космополитичные.

Экономические гиганты, которые раньше легко было отнести к экономическим структурам конкретной страны, потеряли эту привязку, поскольку их финансовый капитал – транснациональный, менеджеры - представители разных национальностей, предприятия, штаб-квартиры и системы маркетинга часто находятся на разных континентах. Многие из них могут поднять на флагштоке не национальный, а только собственный флаг корпорации.  В большей или меньшей степени процесс космополитизации, или «оффшоризации», затронул все крупные корпорации мира Соответственно уменьшился их патриотизм по отношению к тому или иному государству. Поведение транснационального сообщества мировых финансовых центров нередко оказывается столь же влиятельным, как и решения МВФ, «большой семерки».

Сегодня международная негосударственная организация «Гринпис» эффективно выполняет роль «глобального экологического полицейского» и часто определяет приоритеты в этой области, которые вынуждено принимать большинство государств. Общественная организация «Международная амнистия» обладает значительно большим влиянием, чем межгосударственный центр ООН по правам человека. Телевизионная компания Си-эн-эн отказалась от употребления в своих передачах термина «иностранный», поскольку «отечественными» для нее являются большинство стран мира. Значительно расширяется и растет авторитет мировых церквей и религиозных объединений. Все больше число людей, родившихся в одной стране, имеющих гражданство другой, а живущих и работающих в третьей. Человеку часто легче общаться через Интернет с людьми, живущими на других континентах, чем с соседями по дому. Космополитизация затронула и худшую часть человеческого сообщества - организации международного терроризма, преступности, наркомафии не знают отечества, а их влияние на мировые дела остается на небывало высоком уровне.

Все это расшатывает одну из важнейших основ Вестфальской системы - суверенитет, право государства выступать высшим судьей в национальных границах и единственным представителем нации в международных делах. Добровольная передача части суверенитета межгосударственным институтам в процессе региональной интеграции или в рамках таких международных организаций, как ОБСЕ, Совет Европы и др., дополнилась в последние годы стихийным процессом его «диффузии» в глобальном масштабе.

Существует точка зрения, согласно которой международное сообщество выходит на более высокий уровень мировой политики, с долгосрочной перспективой формирования Соединенных Штатов Мира. Или, выражаясь современным языком, движется к системе, схожей по стихийным и демократическим принципам построения и функционирования с Интернет. Очевидно, это слишком фантастический прогноз. В качестве прообраза будущей системы мировой политики, вероятно, следовало бы рассматривать Европейский союз. Как бы то ни было, с полной уверенностью можно утверждать, что глобализация мировой политики, рост в ней удельного веса космополитического компонента уже в ближайшее время потребуют от государств серьезного пересмотра их места и роли в деятельности мирового сообщества.

Увеличение прозрачности границ, усиление интенсификации транснационального общения, технологические возможности информационной революции ведут к глобализации процессов в духовной сфере жизни мирового сообщества. Глобализация в других областях привела к определенному стиранию национальных особенностей повседневного образа жизни, вкусов, моды. Новое качество международных политических, экономических процессов, ситуации в области военной безопасности открывает дополнительные возможности и стимулирует поиск нового качества жизни и в духовной области. Уже сегодня можно считать универсальной, за редкими исключениями, доктрину приоритета прав человека над национальным суверенитетом. Завершение глобальной идеологической борьбы между капитализмом и коммунизмом позволило по-новому взглянуть на доминирующие в мире духовные ценности, соотношение между правами отдельного человека и благосостоянием общества, национальными и глобальной идеями. В последнее время на Западе нарастает критика негативных черт потребительского общества, культуры гедонизма, ведется поиск путей сочетания индивидуализма и новой модели морального возрождения. О направлениях поиска новой морали мирового сообщества свидетельствует, например, призыв президента Чехии Вацлава Гавела возродить «естественное, уникальное и неповторимое ощущение мира, элементарное чувство справедливости, способность понимать вещи так же, как другие, чувство повышенной ответственности, мудрость, хороший вкус, мужество, сострадание и веру в важность простых действий, которые не претендуют быть универсальным ключом к спасению».

Задачи морального ренессанса стоят одними из первых в повестке дня мировых церквей, политики ряда ведущих государств. Огромное значение имеет результат поиска новой национальной идеи, сочетающей специфические и общечеловеческие ценности, процесс,который  идет, по существу, во всех посткоммунистических обществах. Высказываются предположения, что в XXI в. способность того или иного государства обеспечить духовный расцвет своего общества будет иметь не меньшее значение для определения его места и роли в мировом сообществе, чем материальное благополучие и военная мощь.

Глобализация и космополитизация мирового сообщества обусловлены не только возможностями, связанными с новыми процессами в его жизнедеятельности, но и вызовами последних десятилетий. Речь прежде всего идет о таких общепланетарных задачах, как защита мировой экологической системы, регулирование глобальных миграционных потоков, напряженности, периодически возникающей в связи с ростом народонаселения и ограниченностью природных ресурсов земного шара. Очевидно - и это подтвердила практика, - что решение таких проблем требует адекватного их масштабам планетарного подхода, мобилизации усилий не только национальных правительств, но и негосударственных транснациональных организаций мирового сообщества.

                                                           * * *

Подводя итог, можно сказать, что процесс формирования единого мирового сообщества, глобальная волна демократизации, новое качество мировой экономики, радикальная демилитаризация и изменение вектора применения силы, появление новых, негосударственных, субъектов мировой политики, интернационализация духовной сферы жизнедеятельности человечества и вызовов мировому сообществу дают основания для предположения о формировании новой системы международных отношений, отличной не только от существовавшей в период холодной войны, но во многом и от традиционной Вестфальской системы. Судя по всему, не окончание холодной войны породило новые тенденции в мировой политике - оно только усилило их. Скорее, именно новые, трансцендентные, процессы в области политики, экономики, безопасности и духовной сфере, зародившиеся в период холодной войны, взорвали прежнюю систему международных отношений и формируют ее новое качество.

В мировой науке о международных отношениях в настоящее время нет единства относительно сути и движущих сил новой системы международных отношений. Это, видимо, объясняется тем, что сегодня для мировой политики характерно столкновение традиционных и новых, доселе неизвестных факторов. Национализм борется с интернационализмом, геополитика - с глобальным универсализмом. Трансформируются такие основополагающие понятия, как «сила», «влияние», «национальные интересы». Расширяется круг субъектов международных отношений и меняется мотивация их поведения. Новое содержание мировой политики требует новых организационных форм. Сейчас еще преждевременно говорить о рождении новой системы международных отношений как о завершенном процессе. Реалистичнее, пожалуй, вести речь об основных тенденциях формирования будущего мирового порядка, вырастания его из прежней системы международных отношений.

Как и при любом анализе, в данном случае важно соблюсти меру в оценке соотношения традиционного и только появляющегося. Крен в любую сторону искажает перспективу. Тем не менее даже несколько утрированное подчеркивание новых тенденций формирующегося сегодня будущего методологически сейчас более оправданно, чем зацикленность на попытках объяснять возникающие неизвестные явления исключительно с помощью традиционных понятий. Несомненно, что за этапом принципиального размежевания между новыми и старыми подходами должен последовать этап синтеза нового и неизменного в современной международной жизни. Важно правильно определить соотношение национального и глобального факторов, новое место государства в мировом сообществе, соразмерить такие традиционные категории, как геополитика, национализм, сила, национальные интересы, с новыми транснациональными процессами и режимами. Государства, правильно определившие долгосрочную перспективу становления новой системы международных отношений, могут рассчитывать на большую эффективность своих усилий, а те, кто продолжает действовать исходя из традиционных представлений, рискуют оказаться в хвосте мирового прогресса.

 

 

Рекомендованная литература

Гаджиев К. С. Введение в геополитику. - М., 1997.

Глобальные социальные и политические перемены в мире. Материалы  российско-американского семинара (Москва, 23 - 24 октября /Отв. ред. А. Ю. Мельвиль. - М., 1997.

Кеннеди П. Вступая в двадцать первый век. - М., 1997.

Киссинджер Г. Дипломатия. - М., 1997. Поздняков Э. А. Геополитика. - М., 1995.

Хантингтон С. Столкновение цивилизаций // Полис. - 1994. - № 1.

Цыганков П. А. Международные отношения. - М., 1996.

ГЛАВА 3

ПОЛИТИКО-ПРАВОВОЙ РЕЖИМ

СОВРЕМЕННЫХ МЕЖДУНАРОДНЫХ

ОТНОШЕНИЙ

Если согласиться с тем, что в мировой политике сегодня происходят изменения качественного характера, то логично предположить, что это влечет за собой не менее радикальные изменения и свода правил, регулирующих поведение участников политического взаимодействия, образующего определенный политико-правовой режим современных международных отношений.

Со времени выхода в свет работ основоположника международного права голландского юриста Гуго Гроция, т.е. на протяжении 350 лет существования Вестфальской системы, и вплоть до наших дней ведется дискуссия об эффективности или даже самом существовании международного права как такового. Крайние позиции выражаются в утверждении одного крыла исследователей, что международное право должно играть определяющую роль в поведении государств в международных делах, и в утверждении другого, что это лишь набор легалистских аргументов для обоснования любой акции государства, к которой оно считает необходимым прибегнуть.

Нередко международное право сравнивают с правилами дорожного движения, которые принимаются всеми его участниками для общего удобства и безопасности. В государственном (внутреннем) праве установленные нормы права соблюдаются благодаря наличию общего «инспектора дорожного движения» - государства. Весьма высока степень подчинения правилам в международном частном праве, регулирующем отношения между негосударственными субъектами транснациональных отношений - отдельными гражданами, компаниями, организациями и т.д. в таких, например, областях, как торговля, связь, туризм. Здесь эффективность обеспечивается высокой вероятностью исключения нарушителя правил из международного общения со всеми вытекающими отсюда экономическими и иными последствиями для компаний, юридических и физических лиц.

Что касается публичного международного права, сфера применения которого - межгосударственные отношения, то оно характеризуется меньшей степенью исполнения. Во многом это объясняют отсутствием «верховного судьи и исполнителя» над государствами. Действительно, основное ядро международного публичного права составляет вытекающий из обычая и заключенных договоров свод правил, призванных исключить вооруженную борьбу между государствами. Тем не менее систематические военные конфликты и крупномасштабные войны являлись такой же неотъемлемой чертой истории международных отношений на всем ее протяжении, как и периоды мирных отношений между ними. Это вело к формированию довольно скептического или даже циничного отношения к международному публичному праву. Широко известно, например, высказывание бывшего министра иностранных дел Израиля Абба Эбана: «Международное право - это право, которое злонамеренные не выполняют, а праведные не принуждают исполнять». Однако большинство государств в большинстве случаев все-таки придерживаются обычных и договорных норм международного права. Но беда в том, что исключением из этого правила являются войны, часто перечеркивающие все то позитивное, что накоплено в практике международного права в мирное время.

Сохраняя определенные принципы неизменными, международное право развивалось и адаптировалось к специфике конкретных этапов международных отношений. В последнее время, особенно после окончания холодной войны, начинается переосмысление ряда базовых подходов к вопросу о своде правил, которые должны регулировать международную жизнь в новых условиях. Все большее число ученых, ссылаясь на тенденции глобализации мировой политики, определенное уменьшение в ней удельного веса межгосударственных отношений за счет возрастания роли негосударственных субъектов, изменения ее повестки дня в результате возрастания приоритетности экономических, технологических и духовных областей, достигающих уровня традиционной области «высокой политики» - вопросов войны и мира, предлагают новый подход. Они считают правомерным рассматривать традиционную область международного права в более широком контексте «режимов» мировой политики. Под режимами понимаются наборы явно выраженных и подразумевающихся принципов, норм, правил и процедур принятия решений, вокруг которых концентрируются ожидания участников в конкретной области международных отношений. Совокупность этих режимов в различных сферах мировой политики и составляет, по их мнению, еще довольно аморфный организм «мирового менеджмента». Можно спорить о том, какой из режимов - например, в сфере торговли и тарифов, или, скажем, сокращения стратегических наступательных вооружений - оказывает большее влияние на повседневную жизнь людей в различных уголках земного шара, а следовательно, и на всю мировую политику.

Ограниченное пространство главы вынуждает все же сконцентрироваться на более узком круге формирующегося режима «мирового менеджмента» - сохраняющих остроту проблемах безопасности, в частности вопросах суверенитета и вмешательства, войны и мира, которые в большой степени определяют и политико-правовой режим новой системы международных отношений, по крайней мере, на уровне межгосударственных отношений. Актуальность и значимость этой области ярко высветил последний конфликт на Балканах. При этом следует подчеркнуть, что обозначенная проблема анализируется не в строгих рамках юриспруденции, а в более широком контексте взаимодействия политики, права и морали.

Принцип суверенитета, т.е. неподчиненности государства какой-то высшей власти, традиционно рассматривался в качестве основополагающего в международном публичном праве. Действие международного права заканчивалось на границах суверенного государства, в пределах которого все подчинялось исключительно его юрисдикции. Из высшего принципа суверенитета вытекал и принцип невмешательства как обязательства других субъектов не вовлекаться во внутренние дела государства без согласия последнего. Разумеется, абсолютного суверенитета не существовало. Государства, вступая в договоры или руководствуясь обычаем, могли идти на отказ от части своего суверенитета. Например, принцип экстерриториальности дипломатических представительств иностранных государств или, скажем, обязательство большого числа государств выполнять решения Европейского Суда по правам человека по искам собственных граждан, естественно, ограничивают суверенитет. Глобальное радио- и телевещание, Интернет «вторгаются» на территории суверенных государств, по существу, без их согласия. Глобализация мира делает границы более прозрачными. Но в целом уважение суверенитета и невмешательство на протяжении длительного времени оставались краеугольными принципами международного права.

Поскольку в международных отношениях нет высшего авторитета и все государства в принципе равны и свободны в своих действиях, до начала XX в. внешним проявлением суверенитета считалось и право любого государства прибегать к военной силе в отношениях с другими государствами. Но в 1928 г. в пакте Кел-лога-Бриана, который до начала Второй мировой войны подписали 62 государства, впервые в истории была кодифицирована норма, запрещающая применение силы как инструмента национальной политики. Позже она была подтверждена Нюрнбергским трибуналом, объявившим войну «тягчайшим международным преступлением». Тем не менее было очевидно, что одно юридическое объявление войны вне закона не гарантирует ее предотвращения.

При подготовке Устава Организации Объединенных Наций была предпринята попытка разработать более действенный механизм обеспечения одной из главных целей этой организации - механизм «поддержания международного мира и безопасности». Общие положения об отказе от вмешательства в дела другого государства с применением силы были зафиксированы в статье 2 (4): «Все Члены Организации Объединенных Наций воздерживаются в их международных отношениях от угрозы силой или ее применения как против территориальной неприкосновенности или политической независимости любого государства, так и каким-либо другим образом, несовместимым с целями Объединенных Наций».

С другой стороны, Устав предусматривал поддержание или восстановление международного мира и безопасности в индивидуальном или коллективном порядке, т. е. допускал в определенныx случаях вмешательство, в том числе и с использованием военной силы. Статья 51 закрепляла право на самооборону. А глава VII (статьи 39-42) предусматривала процедуры и меры по коллективному принуждению к миру по решению Совета Безопасности, которые могут приниматься при условии совпадения голосов (отсутствия вето) всех постоянных членов - Великобритании, Китая, Франции, Соединенных Штатов и Советского Союза (после 1991 г. - Российской Федерации). Статья 39 конкретно очерчивала круг эвентуальностей, при которых мог быть задействован механизм главы VII: «угроза миру, нарушение мира или акт агрессии».

Холодная война, по существу, начавшаяся сразу же после принятия Устава ООН или одновременно с этим, блокировала предусмотренный главой VII механизм коллективного поддержания мира и безопасности в результате конфронтации между Советским Союзом и другими постоянными членами Совета Безопасности. С 1946 по 1990 г. Совет Безопасности только дважды смог принять решения, констатирующие факт «нарушения мира». Первый раз - против КНДР в 1950 г. (резолюция 82), что объясняется случайностью, поскольку представитель СССР в Совете Безопасности бойкотировал заседания в момент принятия этого решения. Второй раз единогласия постоянных членов Совета Безопасности для принятия такого решения удалось добиться лишь в 1982 г. в связи с захватом Аргентиной Фолклендских островов (резолюция 502).

За этот же период действия лишь двух государств были признаны «агрессивными» (Израиля и Южной Африки), а в семи случаях Совету Безопасности удавалось договориться о квалификации ситуаций как представляющих «угрозу международному миру и безопасности»4. За 45 лет Совет Безопасности только дважды смог договориться о введении невоенных санкций - экономической блокады Южной Родезии (1966-1979 гг.) и эмбарго на поставки оружия в Южную Африку (1977-1994 гг.). Если иметь в виду, что за этот же период на планете было развязано порядка 80 войн между государствами, а общее количество конфликтов (с учетом внутренних) составило около 300, то придется признать, что механизм коллективного обеспечения международного мира и безопасности ООН в годы холодной войны был, по существу, парализован.

В практике ООН времен холодной войны сформировался паллиатив коллективных мер по обеспечению международного  мира и безопасности - механизм «поддержания мира». В 1956 г. в связи с конфликтом на Ближнем Востоке Генеральная Ассамблея ООН заложила прецедент, приняв резолюцию «Единство в пользу мира», учреждающую «чрезвычайные силы ООН», и предоставила Генеральному секретарю полномочия по их использованию. Но принципы применения чрезвычайных сил ООН по «поддержанию мира» качественно отличаются от принципов «принуждения к миру», предусмотренных главой VII. «Голубые каски» использовались как силы разъединения конфликтующих сторон после заключения перемирия или с согласия этих сторон. Как правило, такие контингенты могли применять оружие только в случае нападения на них и для защиты жизни входящих в них солдат и офицеров.

Этот механизм оказался более приемлемым для постоянных членов Совета Безопасности, в первую очередь для СССР и США, поскольку помогал либо заморозить развитие конфликтов между клиентами Москвы и Вашингтона, как это не раз бывало, в частности, на Ближнем Востоке, или предупредить вмешательство великих держав в те конфликты, в которые по тем или иным причинам они не были склонны втягиваться, например, на Кипре.

Тем временем государства - члены ООН, независимо от их мощи и статуса, регулярно прибегали к использованию силы в отношениях друг с другом. В качестве обоснований или предлогов использовались право на самооборону, защита собственных граждан за рубежом, союзнические обязательства, обращения за помощью (действительные или сфабрикованные) правительств конфликтующих государств и т.п.

Перспектива возрождения консенсуса всех постоянных членов Совета Безопасности открылась в результате окончания холодной войны и в связи с агрессией Ирака против Кувейта в ноябре 1990 г. Совет Безопасности принял резолюцию 678, которая уполномочила государства - члены ООН применить «все необходимые меры для освобождения Кувейта». СССР и западные постоянные члены Совета Безопасности поддержали резолюцию, КНР воздержалась. Таким образом, принцип единогласия был соблюден. В январе 1991 г. возглавляемая Соединенными  Штатами коалиция, в которую вошли вооруженные силы 29 государств, начала операцию «Буря в пустыне».

Эта акция расценивается как начало возрождения эффективности Совета Безопасности и как первый существенный случай использования механизма коллективного обеспечения международного мира и безопасности.

Надо заметить, что сама Организация Объединенных Наций не располагает вооруженными силами, а Военно-штабной комитет так и не начал функционировать, как это было предусмотрено статьями 43 и 47 Устава. Поэтому реализация ее санкций по обеспечению международного мира и безопасности делегировалась тем государствам, которые имели возможности и изъявляли готовность исполнить такие решения.

Другим, хотя и более сложным примером реализации коллективных мер по обеспечению международного мира и безопасности под эгидой ООН, является операция в Боснии. В данной главе нет возможности подробно рассмотреть всю историю этой и других подобных операций по принуждению к миру и его поддержанию. Но необходимо хотя бы схематично обозначить канву развития событий.

В июне 1991 г. Словения и Хорватия заявили о выходе из СФРЮ. Проживающие в Хорватии сербы, не согласные с решением Загреба, при помощи Белграда начали боевые действия против вооруженных сил провозгласившей независимость республики. Хорватия обратилась в ООН, и весной 1992 г. Совет Безопасности принял решение о направлении сил по поддержанию мира (ЮНПРОФОР) для наблюдения за заключенным к тому времени перемирием между конфликтующими сторонами.

В марте 1992 г. независимость провозгласила другая республика СФРЮ - Босния. Боснийские сербы при помощи Белграда начали боевые действия против мусульманского правительства Сараево и добились контроля над большей частью территории республики. Аналогичные акции предприняли и боснийские хорваты. В июне 1992г. Совет Безопасности распространил мандат ЮНПРОФОР на Боснию. Помимо наблюдения за очередным перемирием, которое вскоре было нарушено, миротворческому контингенту ООН было поручено обеспечение доставки гуманитарных грузов в наиболее бедствующие районы Боснии. В августе Совет Безопасности принял резолюцию 770, санкционирующую принятие «всех необходимых мер» для обеспечения доставки гуманитарной помощи населению в таких районах, а в октябре - резолюцию 781, запрещающую полеты над Боснией любых самолетов участвовавших в конфликте сторон.

   Поскольку боевые действия не прекращались, ООН ввела эмбарго на поставки оружия воюющим сторонам, экономические санкции против Союзной Республики Югославии (в которой остались Сербия и Черногория), оказывавшей помощь боснийским сербам, направила миротворческий контингент в отделившуюся к тому времени Македонию для недопущения разрастания конфликта на эту республику, санкционировала усилия представителя ООН, бывшего госсекретаря США С. Вэнса и представителя Европейского сообщества, бывшего министра иностранных дел Великобритании Д. Оуэна по поиску дипломатических путей решения конфликта, а также «контактной группы» в составе России, США, Великобритании, Германии и Франции. Кроме того, Совет Безопасности объявил несколько районов Боснии «безопасными зонами» и санкционировал применение силы в случае нападения на персонал ООН и миротворческий контингент в этих зонах

Но решения ООН не претворялись в жизнь. ЮНПРОФОР, будучи контингентом «по поддержанию мира», не имел возможности для принуждения к миру. Европейское сообщество уклонилось от предоставленного мандата на применение силы, а Соединенные Штаты на протяжении длительного времени отказывались от принятия на себя той роли, которую они сыграли при осуществлении операции «Буря в пустыне». В свою очередь Российская Федерация, поддерживавшая в Совете Безопасности все решения по Боснии, согласившись в 1994 г. на размещение российского контингента в составе ЮНПРОФОР, тем не менее решительно выступала в последующем против нанесения воздушных ударов по позициям боснийских сербов.

Перелом в боснийской ситуации наступил в начале 1994 г. В феврале сербские силы, блокировавшие мусульманское Сараево, обстреляли центральный рынок, в результате чего погибли 68 человек. В марте они начали систематический обстрел Горажде с 65-тысячным, преимущественно мусульманским населением, который был объявлен Советом Безопасности «безопасной зоной» Эти акты, подробно освещавшиеся телекомпаниями, в первую очередь Си-Эн-Эн, вызвали бурную реакцию мирового общественного мнения. США и ряд европейских стран приняли решение выполнить резолюции Совета Безопасности, предусматривающие принуждение к миру с использованием инфраструктуры НАТО в координации с Генеральным секретарем ООН и его представителем в Боснии.

В конце сентября 1994 г. авиация НАТО сбила четыре сербских самолета, нарушивших запрет на полеты над Боснией, а в апреле нанесла несколько ударов по сербской военной технике вблизи Горажде и Сараево. В мае 1995 г. самолеты НАТО нанесли новые удары по позициям боснийских сербов, которые, в свою очередь, захватили и использовали в качестве живого щита несколько сот миротворцев из состава ЮНПРОФОР. В июне боснийские сербы захватили Сребреницу и Зепу. При этом было расстреляно несколько тысяч мусульман. В свою очередь в августе Хорватия начала наступление и изгнала около 150 тысяч сербов, проживавших в Крайне. К более активным действиям против сербов перешли боснийские мусульмане и хорваты, объединившие к тому времени свои усилия. В сочетании с воздушными ударами НАТО это изменило соотношение сил в Боснии, создало условия для согласования в Дейтоне (США) и последующего подписания в Париже 14 декабря 1995г. соглашения о мирном урегулировании в Боснии и о размещении сил ООН по претворению этого соглашения в жизнь (ИФОР) в соответствии с резолюцией Совета Безопасности 1035.

Таким образом, коллективные действия ООН по принуждению к миру в принципе достигли поставленной цели, привели к прекращению самого кровопролитного конфликта в истории Европы после окончания Второй мировой войны, заложили определенные основы для возможного мирного развития Боснии. Вместе с тем эта операция отличается от «Бури в пустыне» по многим аспектам.

Боснийский конфликт имел преимущественно внутренний, межэтнический характер, хотя и при значительном внешнем вмешательстве со стороны Сербии и Хорватии. Существенным отличием является присутствие масштабного гуманитарного фактора - массовых насильственных перемещений гражданского населения - и мусульман, и хорватов, и сербов - воюющими сторонами по признакам национальности и религии, его планомерного истребления, целенаправленного лишения продуктов питания и медикаментов. Осуществление этой операции характерно и отсутствием на протяжении длительного времени решимости кого-либо из членов ООН предложить свои услуги для реализации решений Совета Безопасности о применении   «всех необходимых мер».

Американское вмешательство в конфликт в районе Персидского залива в большой степени стимулировалось обеспокоенностью по поводу перебоев в поставках нефти из этого района в целом и из Кувейта в частности. На Балканах таких экономических интересов у США не было. Кроме того, американское общественное мнение первоначально не было готово поддержать новое применение своих вооруженных сил, памятуя о жертвах, понесенных в ходе санкционированной ООН операции в Сомали. Другой отличительной чертой явилось то, что в конечном счете военным инструментом ООН в урегулировании конфликта стала НАТО.

Наконец, неоднозначной была и политика России. Не возражая против резолюций Совета Безопасности по Боснии, в том числе и тех, которые санкционировали применение «всех необходимых мер», Москва тем не менее настороженно, а затем критически отнеслась к постепенному возрастанию роли США и НАТО в событиях на Балканах. Эта настороженность явилась следствием особых, традиционных отношений Москвы и Белграда, а также нарастающих противоречий с Вашингтоном и Брюсселем по вопросу расширения НАТО и общего отчуждения между Россией и Западом. Хотя при завершении операции РФ сохраняла общий фронт с западными постоянными членами Совета Безопасности и даже согласилась на фактическое подчинение своего контингента в ИФОР командованию НАТО, было очевидно, что за этим скрывается потенциал раскола в рядах Совета Безопасности, а «окно возможностей» для коллективных действий по коллективному сохранению или восстановлению международного мира и безопасности под эгидой ООН начинает закрываться. Расхождению позиций России с Западом способствовало также углубляющееся противоречие по вопросу о новых военных акциях против Ирака. К этому надо добавить влияние особой позиции КНР, которая хотя и не прибегала к вето, но неоднократно воздерживалась при голосовании резолюций в Совете безопасности, которые, по ее мнению, создавали опасный прецедент для подрыва суверенитета и легализации вмешательства во внутренние дела любого государства. А в начале 1999 г. Пекин заблокировал продление мандата миротворческих сил в Македонии, которая незадолго до этого установила официальные отношения с Тайванем.

Поэтому к новому балканскому кризису в связи с ситуацией в Косово западные страны, с одной стороны, и Россия и Китай - с другой, подошли с разных позиций. Тем более что косовский кризис качественно отличался от ситуаций и в районе Персидского залива, и в Боснии.

Если в двух предыдущих кризисах ООН действовала на стороне правительств независимых Кувейта и Боснии, то косовская ситуация в юридическом плане была внутренним делом Союзной Республики Югославии и конкретно Сербии. Суть ее вкратце заключалась в следующем. Правительство Милошевича в 1989 г лишило Косово автономии, проводило жесткую линию на подавление первоначально ненасильственного неподчинения албанцев, которые составляют подавляющее большинство населения Косово, белградским властям. Косовскими албанцами была создана параллельная структура власти в Косово, а лидер Демократического союза Косово И. Ругова был избран президентом «Республики Косово». С формированием в последние годы отрядов Армии освобождения Косово (АОК), не подчинявшихся Ругове и прибегавших к методам вооруженной борьбы не только против сил безопасности Сербии, но и против сербского гражданского меньшинства, Белград резко расширил масштабы военных операций в Косово, от которых все в большей степени страдало гражданское население. Сербская сторона утверждала, что это является следствием борьбы с албанскими террористами и теми, кто поддерживает их, а албанцы заявляли, что речь идет о целенаправленных «этнических чистках»

Совет Безопасности уделял самое пристальное внимание развитию ситуации в Косово и принял три резолюции (1160, март 1998 г.; 1199, сентябрь 1998 г; 1203, октябрь 1998 г.), в которых выражалась глубокая озабоченность ухудшением гуманитарной ситуации в Косово, в частности, в том, что касалось прав человека и международного гуманитарного права, и содержалось требование к СРЮ отвести сербские силы безопасности из Косово, обеспечить международное наблюдение за ситуацией в этой провинции, а также содействовать безопасному возвращению беженцев и перемещенных лиц. Эти резолюции также осуждали «все акты терроризма» со стороны Армии освобождения Косово. В резолюциях содержалась ссылка на главу VII Устава ООН, но не было никаких прямых определений относительно того, что ситуация в Косово представляет «угрозу миру», а тем более, санкций на применение «всех необходимых мер».

Россия последовательно выступала за мирное урегулирование конфликта. Основным механизмом для достижения этой цели была избрана «контактная группа», сформированная еще для разрешения боснийского кризиса, а затем и «тройка» в составе представителей России, США и Европейского союза Остроту ситуации удалось несколько ослабить в ходе встречи Б. Н. Ельцина и С. Милошевича в Москве в июне 1998 г. Но осенью бои между силами безопасности СРЮ, которые применили бронетехнику и артиллерию, и АОК вспыхнули с новой силой, в результате чего около 300 тысяч косовских албанцев вынуждены были бежать в горы. Приближающаяся зима грозила физическим истреблением большей части беженцев.

В этой ситуации Совет НАТО заявил о том, что в Косово налицо все признаки «гуманитарной катастрофы», и о своей решимости нанести воздушные удары по сербским силам безопасности, если те не прекратят боевые действия против мирного населения в крае В октябре 1998 г, накануне начала планировавшейся воздушной операции НАТО, спецпредставителю США Холбруку удалось договориться с Милошевичем о промежуточном урегулировании. Правительство СРЮ соглашалось прекратить боевые действия, сократить подразделения армии и сил безопасности в Косово до количества, которое было размещено там в начале года, обеспечить присутствие наблюдателей ОБСЕ в крае, а также беспрепятственное возвращение беженцев в места прежнего проживания и начать переговоры с албанцами о политическом будущем Косово в составе Сербии

Эти обязательства частично были выполнены. В Косово были введены наблюдатели ОБСЕ, в том числе и российские представители. Но албанцы отказались от переговоров с Белградом, требуя, чтобы повестка дня включала не только вопросы автономии, но и полного отделения Косово от Сербии, на что не согласилось сербское правительство. В начале года боевые действия между сербскими войсками и АОК вспыхнули с новой силой.

Представители ОБСЕ, по существу, следили не за соблюдением достигнутых соглашений, а за возобновлением и эскалацией боевых действий, и в конечном счете были выведены из Косово.

НАТО вновь предупредила о возможности нанесения воздушных ударов по СРЮ. Россия определенно заявила, что в случае постановки такого вопроса в Совете Безопасности будет голосовать против резолюции, санкционирующей применение силы против СРЮ, и предложила продолжить поиск мирного разрешения кризиса. Тем не менее после того, как представители Белграда отказались на конференциях в Рамбуйе и Париже подписать западный проект соглашения, в частности, предусматривающий ввод сил НАТО в Косово, Совет НАТО предоставил полномочия Генеральному секретарю Солане и главнокомандующему Кларку на нанесение воздушных ударов по Югославии. 24 марта 1999 г. началась операция «Союзническая сила».

Российская Федерация, Беларусь, Китай, Индия, ряд других стран осудили вооруженное нападение НАТО на Югославию как вмешательство во внутренние дела и акт агрессии против суверенного государства. При этом указывалось, что эта акция имеет не только балканский, но и глобальный масштаб, поскольку впервые региональная военно-политическая организация открыто проигнорировала букву и общепринятое до той поры толкование Устава ООН, а именно положения статьи 2 (4) о недопустимости вмешательства во внутренние дела суверенного государства, а также четкую процедуру коллективных действий государств - членов ООН по поддержанию международного мира и безопасности исключительно с санкции Совета Безопасности согласно положениям главы VII. Не подпадали действия НАТО и под статью 51 о самообороне. Этот факт вынуждена была признать даже большая часть членов американского Общества содействия международному праву, заседание которого, посвященное этому вопросу, состоялось в Вашингтоне в конце марта 1999 г.

Надо сказать, что на Западе как в политических, так и в научных кругах в последние годы укреплялась доктрина о праве мирового сообщества на вмешательство во внутренние дела государства не только для поддержания международного мира и безопасности, но и по гуманитарным причинам (humanitarian intervention). Классическим в мировой литературе сегодня считается определение вмешательства, предложенное английским ученым Р. Винсентом: «Действия, предпринятые государством, группой внутри государства, группой государств или международной организацией, которые насильственно вторгаются во внутренние дела  другого государства. Это конкретное действие, имеющее начало и завершение и направленное против властных структур государства - объекта вмешательства. Оно не обязательно законно или незаконно, но оно нарушает обычную модель международных отношений». Что же касается «вмешательства по гуманитарным причинам», то оно по практике Красного Креста определяется как «вмешательство, мотивированное гуманитарными соображениями по предотвращению и облегчению страданий людей».

Сторонники доктрины «вмешательства по гуманитарным причинам» ссылаются на исторические прецеденты. Они считают что даже в годы холодной войны отдельные государства прибегали к вмешательству, которое хотя и преследовало своекорыстные, в первую очередь военно-политические цели, но имело в конечном счете положительный гуманитарный эффект.

В качестве первого примера обычно приводится вмешательство Индии во внутренний конфликт в Восточном Пакистане в 1971 г. Подавление Исламабадом протеста восточнопакистанцев привело к масштабным жертвам среди населения, а более 9 млн. человек были вынуждены бежать в Индию. Индия ввела свои войска в Восточный Пакистан, разгромила там западнопакистанскую армию, обеспечила возвращение беженцев на родину. В результате было создано независимое государство Бангладеш. Разумеется, в действиях Индии присутствовало стремление подорвать мощь своего традиционного соперника - Пакистана и решить проблему беженцев, пребывание которых в таком количестве на территории страны создавало угрозу ее безопасности. Но и с учетом этого вмешательство Индии имело большой гуманитарный эффект. Тем не менее 105 членов Генеральной Ассамблеи ООН осудили акцию Индии как вмешательство во внутренние дела суверенного Пакистана. От более жестких репрессалий в Совете Безопасности Индию спасла угроза вето со стороны Советского Союза, который действовал исходя из геостратегических соображений.

Другим эпизодом является свержение вооруженными силами Танзании режима угандийского диктатора Иди Амина. За время правления Амина с 1971 по 1979 г. армией и силами безопасности было уничтожено около 300 тыс. граждан этой небольшой страны В 1978 г. Уганда безуспешно попыталась аннексировать часть территории Танзании. Спустя несколько месяцев после отражения агрессии и, по существу, завершения конфликта Танзания ввела свои войска в Уганду и свергла режим Амина. Танзания избежала санкций со стороны ООН, обосновав свои действия «необходимостью отражения агрессии».

По существу, и ввод вьетнамских войск в Камбоджу в конце 1978 г. имел в конечном счете существенный гуманитарный эффект, поскольку положил конец политике геноцида Пол Пота, во время правления которого было уничтожено около 2 млн. камбоджийцев. Подавляющее большинство членов ООН осудили действия Вьетнама. Китай продолжал оказывать помощь свергнутому Пол Поту, а западные страны помогали его политическим союзникам.

И в начале 90-х годов государства - члены ООН отказывались признать правомерность «вмешательства по гуманитарным причинам», предпочитая рассматривать ситуации, где явно присутствовали признаки «гуманитарной катастрофы», все же под углом зрения формулы главы VII: «угроза миру, нарушение мира или акт агрессии». Именно в этой плоскости рассматривались ситуации, когда Совет Безопасности принимал решения, санкционировавшие «все необходимые меры» в отношении Ирака и Боснии, хотя ситуация с иракскими курдами и шиитами, а особенно массовые «этнические чистки» во втором случае давали все основания квалифицировать их в том числе и как «гуманитарные катастрофы». Совет Безопасности косвенно признал этот факт при учреждении Международного трибунала по преступлениям в бывшей Югославии.

Гуманитарное измерение было еще более очевидным в ситуации, которая сложилась в Сомали. В 1992 г. центральное правительство этой страны перестало существовать, борьба соперничающих группировок и просто банд мародеров, массовый голод поставили страну на грань катастрофы. Совет Безопасности принял резолюцию 751 о направлении в Сомали международного контингента (ЮНИСОМ) для обеспечения безопасной доставки продовольственной помощи населению международными гуманитарными организациями. Однако ситуация не изменилась, поскольку ЮНИСОМ не имел мандата на применение силы, и спустя некоторое время Совет Безопасности принял резолюцию 794, санкционирующую по предложению США направление в Сомали американских вооруженных сил для выполнения поставленных задач. В июне 1993 г. силы Мохамеда Айдида, возглавлявшего одну из соперничавших группировок, совершили нападение на контингент ЮНИСОМ, в результате которого погибло несколько десятков пакистанских миротворцев. Совет Безопасности принял резолюцию, санкционирующую арест и наказание ответственных за это нападение, а также эскалацию ударов американского контингента по силам Айдида. В октябре 1993 г в ходе одной из таких операций погибли 18 американских солдат и один был взят в плен. Под влиянием американского общественного мнения президент Клинтон принимает решение о выводе войск США из Сомали. Остававшемуся в стране контингенту ЮНИСОМ-2, разумеется, не удалось предотвратить дальнейшее сползание Сомали к анархии.

Травма, полученная в результате неудачи ООН в Сомали, частично объясняет фактическое бездействие перед лицом следующей гуманитарной катастрофы в Руанде, где весной 1994г. начались массовые акты взаимного уничтожения народностей тутси и хуту, в результате чего погибло около миллиона человек. Мандатом Совета Безопасности на применение «всех необходимых мер» в соответствии с резолюцией 929 воспользовалась лишь Франция, которая провела весьма ограниченную и запоздалую акцию в Руанде по защите части народности хуту, что не изменило ситуации в стране, как и присутствие там незначительного миротворческого контингента ООН (ЮНАМИР).

Особое место в операциях с санкции ООН занимает вмешательство на Гаити в 1994 г. В данном случае речь шла не столько о гуманитарной акции или поддержании международного мира и безопасности, сколько о восстановлении в правах законно избранного президента Аристида, свергнутого военной хунтой в 1991 г. Действительно, поток беженцев из Гаити в другие страны, главным образом в США, давал некоторые основания для задействования механизма главы VII, что Совет Безопасности и сделал, единогласно приняв в июле 1994г. резолюцию 940, содержащую санкцию на принятие «всех необходимых мер». Соединенным Штатам не пришлось воспользоваться полномочиями этой резолюции, поскольку за несколько часов до начала операции вторжения военная хунта сочла за благо согласиться на возвращение президента Аристида на Гаити.

Таким образом, в период с 1990 по 1995г. в деятельности ООН по обеспечению международного мира и безопасности произошел существенный прорыв. Следует отметить следующие черты этого феномена. Во-первых, он стал возможным в результате окончания холодной войны и формирования консенсуса всех постоянных членов Совета Безопасности. Во-вторых, общественное мнение в мире и особенно в странах, которые несли основное бремя в процессе реализации таких операций, все больше поддерживало их проведение и вытекающие отсюда последствия - экономические затраты и риск жертв среди военнослужащих. Отсутствие такой готовности применительно к Сомали, Руанде и на протяжении длительного времени - к Боснии осложнило эти операции. В-третьих, хотя все операции и проводились под лозунгом защиты международного мира и безопасности, по существу, большинство из них были нацелены на противодействие гуманитарным катастрофам и даже на восстановление внутренней законности.

В то же время параллельно этому процессу начинает развиваться новая тенденция - принятие рядом западных государств решений о применении военной силы в одностороннем порядке, в обход Совета Безопасности.

Первым таким примером было установление «бесполетных зон» на севере и юге Ирака. В 1992 г., вскоре после завершения операции «Буря в пустыне», на юге Ирака восстали шииты, а на севере - курды. Режим Хусейна подавил оба выступления. Совет Безопасности в связи с этим принял резолюцию 688, в которой, в частности, требовал обеспечения беспрепятственного «доступа международных гуманитарных организаций ко всем тем, кто нуждается в помощи, во всех частях Ирака». Однако в ней не содержалось санкции на применение силы.

Тем не менее в апреле 1992 г., ссылаясь на «дух» резолюции 688, США, Великобритания, Франция и Турция объявили северные районы Ирака, где проживали курды, «безопасной зоной», в которой Ираку было запрещено размещать свои вооруженные силы, а в более широкой зоне воздушного пространства севернее 36-й параллели запрещался полет иракских самолетов. В августе аналогичная «бесполетная зона» была объявлена Соединенными Штатами южнее 32-й параллели «для защиты шиитского населения». В 1993 г. Ирак, не согласный с этими ограничениями, ввел в «бесполетные зоны» свои системы противовоздушной обороны, которые и до сегодняшнего дня подвергаются систематическим ударам со стороны ВВС США, патрулирующих эти зоны и расценивающих включение радаров иракских ПВО как попытки поразить американские самолеты. Российская Федерация неодноккратно, особенно в последнее время, указывала на незаконность установления «бесполетных зон», а следовательно, и ударов по наземным объектам в этих зонах.

В июне 1993 г. США нанесли удар крылатыми ракетами по штаб-квартире иракской разведки в Багдаде, объяснив это наличием данных о готовившемся разведслужбами Ирака покушении на бывшего президента США Буша в ходе его визита в Кувейт. В качестве юридического обоснования на этот раз было избрано право на самооборону в соответствии со статьей 51 Устава ООН.

Наиболее серьезным последним случаем применения силы против Ирака явились масштабные ракетно-бомбовые удары США и Великобритании в январе-феврале 1998 г. В апреле 1991 г. после завершения операции «Буря в пустыне» Совет Безопасности принял резолюцию 687, обязывающую Ирак ликвидировать все программы, связанные с производством ядерного, химического, бактериологического оружия и ракет дальностью свыше 150 км. Ирак согласился с этим требованием и обязался обеспечить надлежащие условия для работы специальной комиссии, созданной МАГАТЭ под эгидой Совета Безопасности (ЮНСКОМ), которой было поручено выявлять и уничтожать материалы и оборудование, связанные с такими программами, а также вести дальнейший мониторинг с целью недопущения их возобновления. При общем удовлетворительном выполнении Ираком требований по всем четырем «досье» Багдад неоднократно затруднял работу ЮНСКОМ, скрывал данные, в частности, по бактериологическому оружию, не соглашался на допуск инспекторов на «президентские объекты». Очередной кризис возник в октябре 1997 г., когда Багдад отказался сотрудничать со спецкомиссией. Соединенные Штаты и Великобритания, ранее неоднократно угрожавшие Багдаду применением военной силы, в январе 1998 г. начали масштабную воздушную операцию против Ирака.

Первоначально в качестве обоснования своих действий Вашингтон и Лондон заявляли, что Ирак противопоставил себя «воле Объединенных Наций», как она зафиксирована в резолюции 7, поэтому они, дескать, имеют право претворить эту «волю» в жизнь военными средствами. Но преобладающая среди юристов точка зрения заключается в том, что даже если имеет место нарушение условий обязывающей резолюции Совета Безопасности, требуется конкретное решение этого органа для применения силы. А такового не было.

В последующем Лондон и Вашингтон придерживались уже другой линии обоснования, квалифицируя отказ Багдада сотрудничать с ЮНСКОМ как «материальное нарушение» условий прекращения огня, ссылаясь при этом на Венскую конвенцию о праве договоров. Это, по их мнению, давало право реактивировать полномочия резолюции 678, первоначально санкционировавшей в 1990 г. применение силы против Ирака. Но многие юристы-международники не согласны и с таким, более изощренным толкованием и настаивают на том, что каждая операция по применению силы в новых условиях все же требует отдельного решения Совета Безопасности. Российская Федерация отвергала угрозу применения силы против Ирака до операции 1998 г. и решительно осудила применение силы после ее начала.

Что же касается операции против Союзной Республики Югославии в марте 1999 г., то НАТО решила вообще выйти за рамки ООН и приняла решение о вмешательстве самостоятельно, ссылаясь на необходимость предотвращения «гуманитарной катастрофы». СРЮ квалифицировала эти действия как неприкрытую агрессию. Российская Федерация внесла на заседание Совета Безопасности проект резолюции, осуждающей одностороннее применение военной силы в нарушение Устава ООН. В Совете Безопасности ее поддержали Китай и Намибия. Однако 12 других членов Совета Безопасности, в том числе и три постоянных члена - Великобритания, Соединенные Штаты и Франция, отклонили проект. Их поддержало довольно большое число западных государств - членов НАТО и не входящих в эту организацию, в том числе Япония, ряд членов СНГ, по существу, согласившихся таким образом с прецедентом обхода Устава ООН.

Итак, в связи с последним балканским конфликтом возникают два принципиальных вопроса.

Первый: является ли «гуманитарная катастрофа» основанием для вмешательства во внутренние дела суверенного государства?

Второй: вправе ли какая-либо организация или отдельное государство принимать решение о вмешательстве во внутренние дела суверенного государства иначе, чем в соответствии со статьей 51 или главой VII Устава ООН?

Отвечая на первый вопрос, сторонники традиционного подхода утверждают, что вмешательство допустимо с санкции Совета Безопасности только в случаях «угрозы миру, нарушения мира или акта агрессии».

По мнению же сторонников вмешательства, суверенитет никогда не был понятием абсолютным. «По существу, внутренний порядок - писал еще в 60-х годах один из авторитетных специалистов в области международного права, Ричард Фальк, - никогда не был автономным в строгом смысле... Суверенитет наделяет нацию лишь главной компетенцией; он не является и никогда не был исключительной компетенцией». Именно поэтому основатели ООН и сформулировали право на вмешательство в случае «угрозы миру, нарушения мира или акта агрессии» в рамках главы VII Устава. Если вмешательство в принципе допустимо то остается доказать, что «гуманитарная катастрофа» столь же значима в нынешних условиях, как и «угроза миру, нарушение мира или акт агрессии».

В международном праве, утверждают сторонники вмешательства «по гуманитарным причинам», существует международная система принципов, которые относятся к категории jus cogens, или принципов, которые не подлежат невыполнению и, следовательно, не подпадают под внутреннюю юрисдикцию. К ним относится запрещение пыток, рабства и геноцида. «Ни одно государство, - считает Ингрид Делюпис, принадлежащая к числу наиболее принципиальных сторонников вмешательства по гуманитарным причинам, - не может утверждать после Нюрнбергского процесса, что международное право, даже в отсутствие договоров, не содержит никаких правил, запрещающих зверства и геноцид». Многие ученые считают, что принципы, заложенные во Всеобщей декларации прав человека 1948 г., стали нормами международного права и, следовательно, не являются предметом исключительной компетенции государства.

Сторонники «вмешательства по гуманитарным причинам» ссылаются также на преамбулу и статьи 1 (3), 55 и 56 Устава ООН, согласно которым государства-члены взяли на себя обязательство «предпринимать совместные и самостоятельные действия» для утверждения «всеобщего уважения и соблюдения прав человека и основных свобод для всех», и делают на этом основании вывод о том, что Устав ООН, по существу, предусматривает такое вмешательство.

При анализе вопроса о «вмешательстве по гуманитарным причинам» во весь рост встает проблема прав человека и более масштабная проблема международных отношений, касающаяся определения моральной стороны тех или иных действий. Выбор между добром и злом является неотъемлемым компонентом деятельности человека во всех структурах - от семьи, общества, государства до мирового сообщества.

«Как и много веков назад, человечество разделено вокруг различного понимания морали и права, вокруг соотношения самих этих явлений как таковых», - говорится в Обращении Патриарха Московского и всея Руси Алексия II «Мир на перепутье Глобальные общественные процессы перед лицом новых нравственных вызовов». Подчеркивая возрастающее значение проблем морали и нравственности, он указывает на то, что «сама природа человека обычно протестует против крайностей нравственного нигилизма, а следовательно, демократические общества неизбежно должны отражать общественную мораль в своих установлениях».

Самое трудное заключается в нахождении общих для всех критериев морали. Формула, согласно которой вытекающие из суверенитета «национальные интересы» являются высшим мерилом морали, длительное время заменяла эти критерии. Солдаты рассматривались как доблестные защитники отечества гражданами собственного государства, а граждане тех стран, против которых они воевали, видели в них убийц.

Но, по существу, с начала межгосударственных отношений появляются определенные нормы поведения в международных делах, которые признавались в качестве моральных подавляющим большинством государств, например гуманное отношение к военнопленным или запрет работорговли.

Постепенно все большее число государств начинает воспринимать основные права человека как универсальное проявление естественного права, которое исходит из того, что все люди от рождения наделяются набором определенных прав, соблюдение которых естественно и морально. Развивая известную формулу М.С. Горбачева, можно предположить, что по мере глобализации мировой политики общечеловеческие ценности будут приобретать приоритет не только по сравнению с классовыми, но и во все большем числе случаев по сравнению с национально-государственными.

Принцип защиты прав человека был закреплен в Уставе ООН, в принятой в 1948 г. Всеобщей декларации прав человека, в Хельсинкском акте, многих других документах. Таким образом, государства приняли на себя обязательство гарантировать эти права. Однако многие их нарушали, и нередко систематически и в массовых масштабах. Поэтому ключевой стала проблема претворения в жизнь декларированных прав. Принцип суверенитета в традиционном толковании запрещает вмешательство во внутренние дела, в том числе и для принуждения к исполнению обязательств в области прав человека. Поэтому мировая общественность на протяжении длительного времени ограничивалась осуждением, а в редких случаях - невоенными санкциями, например введением экономического эмбарго. С окончанием холодной войны и в связи с бурным процессом глобализации в общественных кругах многих стран укрепляется мнение, что мировое сообщество не может оставаться безучастным к массовым нарушениям прав человека в том или ином государстве. Все больше укрепляется позиция, согласно которой предотвращение «гуманитарной катастрофы» является столь же веским основанием для вмешательства, как и закрепленное в Уставе ООН «поддержание международного мира и безопасности».

Но критики такой позиции сразу же ставят множество вопросов Что такое «гуманитарная катастрофа»? Сколько сот, тысяч или миллионов человек должны быть убиты, изгнаны, лишены жизни, крова, средств существования для того, чтобы квалифицировать ситуацию как дающую основание для вмешательства? Кто должен принимать решение о наличии гуманитарной катастрофы? Как гарантировать, чтобы «вмешательство по гуманитарным причинам» не было использовано лишь как прикрытие своекорыстных военно-политических или экономических интересов вмешивающихся государств? Как исключить случаи, когда «вмешательство по гуманитарным причинам» несет «сопутствующий ущерб» - гибель гражданского населения страны, в дела которой совершается вмешательство, и какой уровень «сопутствующего ущерба» допустим?

Кроме того, очевидно, что сегодня не может быть обеспечено универсальное применение принципа «вмешательства по гуманитарным причинам». Во-первых, никто не рискнет вмешиваться в дела ядерных государств даже в том случае, если бы было установлено наличие в них «гуманитарных катастроф». Нарушение прав человека еще имеет место в таком большом числе государств, что мировое сообщество и ведущие страны физически не смогут вмешиваться в каждом случае. А при отсутствии универсальности, естественно, возникает вопрос: почему вмешиваются в дела этого, а не того государства? Например, в дела Сербии, преследующей косовских албанцев, а не Турции, по мнению многих, проводящей примерно такую же политику по отношению к курдам?

Сторонники «вмешательства по гуманитарным причинам» признают обоснованность этих вопросов и соглашаются с необходимостью их дальнейшей проработки, но утверждают, что мировое сообщество достигло такой степени единства и моральной зрелости, что не может более мириться с геноцидом и массовыми нарушениями основных прав человека.

Что же касается второго вопроса, то здесь дискуссия ведется в более конкретном плане. Сторонники традиционного подхода утверждают, что государства - члены ООН согласились со строгой процедурой санкций на вмешательство, закрепленных в главе VII Устава ООН. И попытки отдельных государств, групп государств или региональных организаций отобрать у Совета Безопасности и присвоить себе право принимать решение о вмешательстве приведут мир к анархии и подорвут тот мировой порядок, который существовал после окончания  Второй мировой войны.

«Ревизионисты» в ответ замечают, что на протяжении большей части послевоенного периода механизм главы VII был парализован и может быть парализован вновь из-за грядущей новой холодной войны. Кроме того, они дают понять, что наделение пяти государств - членов ООН правом «вето», дескать, стало сегодня, 55 лет спустя, анахронизмом, и, например, 19 членов НАТО и ряд не входящих в эту организацию, но поддерживающих ее западных государств сегодня более весомо представляют волю мирового сообщества.

До сих пор официальные представители стран НАТО и самого альянса старательно обходили проблему правового обоснования воздушных ударов по Сербии и старались уходить от ответов на вопрос о том, как они видят будущее политико-правового режима международных отношений. Но по крайней мере в двух случаях представители США и НАТО обозначили свои позиции. В начале апреля 1999г. на брифинге представителя госдепартамента США было заявлено, что желательно и предпочтительно, чтобы действия альянса базировалась на решениях Совета Безопасности. Но, добавил он, мы должны «зарезервировать собой право в других ситуациях действовать и без таковых, если это нам потребуется». Вскоре на пресс-конференции по завершении вашингтонского саммита, посвященного 50-летию НАТО генеральный секретарь альянса X. Солана в ответ на настойчивые вопросы журналистов воспроизвел ту же самую формулу.

Для урегулирования проблемы Косово мировое сообщество, в том числе и члены НАТО, снова обратилось к авторитету ООН. Резолюция 1244 Совета Безопасности по урегулированию в Косово от 10 июня 1999г. зафиксировала центральную роль Организации Объединенных Наций в согласованной миротворческой операции. Но уже начало ее осуществления продемонстрировало сохранение довольно серьезной напряженности между Российской Федерацией и НАТО. Кроме того, обращение в данном случае к механизму главы VII вовсе не означает, что какая-либо страна или группа стран, в том числе и НАТО, вновь не решится действовать в обход Устава ООН.

Теоретически сегодня есть три варианта утверждения политико-правового режима международных отношений на будущее:

• вернуться к букве Устава ООН;

• отказаться в явочном порядке от его основных положений;

•найти компромиссное решение в рамках современного консенсусного толкования если не буквы, то духа Устава ООН.

Само возникновение вопроса о будущем политико-правового режима свидетельствует о глубинных изменениях в системе современных международных отношений. От того, как он будет решаться, в значительной степени будет зависеть характер развития международных отношений в XXI в.

Рекомендованная литература

Устав ООН. - М., 1992.

Международное сотрудничество в области прав человека. Документы и материалы. - М., 1993.

Морозов Г.И. ООН на рубеже веков (К 50-летию ООН) // Московский журнал международного права. -1995.№1.

Moore J. (ed.). Hard Choices: Moral Dilemmas in Humanitarian intervention. - New York - Oxford, 1998.

ГЛАВА 4

ЭКОНОМИЧЕСКАЯ БЕЗОПАСНОСТЬ

Мировая экономика как система производительных сил и форм их общественной организации

Современная мировая экономика - сложная система прямых и обратных связей, объединяющая национальные хозяйства отдельных стран или групп стран и активно влияющая как целостная структура на процессы экономического развития отдельных своих частей.

Мировое хозяйство - категория историческая. На протяжении человеческой истории мир движется от дискретных структур к рыночной экономике, к интегрированному всемирному хозяйству.

В основе этого движения - международное разделение труда, всеобщий характер глобальной индустриальной и научно-технической революции, формирование единого воспроизводственного механизма на основе становления планетарных производительных сил. Соответственно этому создаются и механизм мирового экономического развития, и единая материально-производственная база всемирного хозяйства. Процесс этот противоречив, нередко весьма конфликтен. Но несмотря на различия в уровнях развития и формах социальной организации производительных сил, в современных условиях все более активно начинают преобладать и усиливаться тенденции к выравниванию условий воспроизводства национально-государственных сегментов мирового хозяйства. Наряду с этим идет интенсивная миграция идей, научных открытий, технологий, предопределяя унификацию условий воспроизводства, образование общей экономической матрицы на планетарном пространстве.

Процесс становления единого механизма мирового экономического развития отражает коллективные усилия всех стран и народов, формирует всемирное хозяйство, являющееся необходимым условием выживания человечества. Современные интеграционные процессы позволяют утверждать, что происходит расширение масштабов взаимовлияния и взаимозависимости, растет степень включенности ограниченных в той или иной мере  национально-исторической спецификой стран и народов в интернациональные связи. Различия, порой существенные, в исторических судьбах, уровнях экономического развития, культуре, конфессиях, формах социальной организации отражают момент развития в истории человечества. Тенденции же развития имеют явно выраженный центростремительный характер и свидетельствуют о растущем сцеплении национальных хозяйств в планетарном экономическом общении. Расширяются внутриотраслевые взаимодействия государств и интегрированных структур, все более открытый характер принимают национальные хозяйственные организмы.

Индикатором этих процессов является рост коэффициента эластичности мирового внешнеторгового оборота по отношению к ВВП планеты, превысившего в 1998 г. 40 трлн. долл. при расчете по паритету покупательной способности валюты. В 1951 -1970 гг. этот коэффициент составил 1,64, а в 1986- 1992 гг.-2,37. Экономический императив меняет политический облик мира. Уходит в прошлое всемирное противостояние стран и народов. Оно становится бессмысленным и по причине тесного взаимозависимого экономического общения, и в силу сужающихся ресурсных и экономических факторов, обеспечивающих выживание человеческого сообщества.

Современный, начальный, этап технологической революции уже породил систему производительных сил, способную в исторически обозримые сроки исчерпать материальные и энергетические ресурсы Земли, подорвать продуктивность биосферы. С этой точки зрения, неконтролируемый экономический рост сам по себе становится опасностью, что в свое время нашло отражение в работах ученых, объединенных Римским клубом.

В такой постановке проблема экономической безопасности становится актуальной для всех стран, приобретает всеобщий, глобальный характер.

В то же время научно-техническая революция предопределила необходимость структурной перестройки в рамках национальных экономик и мирового хозяйства в целом. Для этого требовалась огромная концентрация человеческих усилий и финансовых затрат. Существенно усложнились условия национального и внешнего воспроизводства. Преодоление структурного кризиса, противоречий макросоциальных форм, становление оптимизированных структур в странах, где наиболее успешно развивались новые производительные силы, способствовало повышению экономической эффективности функционирования не только национальных хозяйственных комплексов, но и всего мирового хозяйства. Регионы, которые отстали в структурной перестройке, не достигли уровня международной структурной и технологической рентабельности, образовали объективно экономически уязвимый сектор мирового хозяйства. Сегодня на этот сектор приходится свыше 84% населения Земли, живущего в развивающихся и постсоциалистических странах. Это обстоятельство определяет другой аспект проблемы экономической безопасности мирового сообщества, непосредственно затрагивающий и всю сферу международных отношений.

По мере трансформации мировой экономики во всемирное хозяйство, роста взаимозависимости всех участников этого процесса возникает опасность депрессивного воздействия как менее развитых, так и более зрелых форм на общую тенденцию экономического роста. Экономическая безопасность становится в этом смысле весьма острой проблемой и для богатых, и для бедных стран.

Человечество осознает, что только общие осмысленные действия способны гарантировать достойное грядущее для мирового сообщества. Сегодня формируется модель мира, которая способна обеспечить общий выигрыш либо общий проигрыш для всех участников мирового экономического и политического процесса.

Институциональные системы мирового хозяйства, практика международных экономических и политических отношений, действующие механизмы принятия и реализации решений прокладывают путь к единому миру, к созданию комплиментарных экономических структур, способных вызывать эффект синергизма, а не разрушения и в конце концов продлить человеческую историю.

«Будущее мировой экономики в ее неделимой реальности», - отмечает М. Сингхания. Формирование современного облика мирового хозяйства шло длительным, сложным, конфликтным путем, отразившим логику исторического процесса, объективные закономерности развития производительных сил человечества.

Становление системы мировых производительных сил

Противоречие между количественными и качественными параметрами производительных сил и общественными условиями развития на разных этапах истории человеческого общества характеризовалось различной степенью остроты и формы разрешения.

В докапиталистическую эпоху стоимостные пропорции производства имели подчиненное значение или вообще не имели значения. «Общественно необходимое» время как мерило трудовых затрат не содержало социального смысла. Рабовладельческое и феодальное общество было расточительным по отношению к рабочему времени, ибо оно почти не обладало реальной ценностью. Проблема экономии этого времени существовала лишь как социальная потребность. В этих условиях тип производства и характер потребления производимого продукта предопределяют весьма низкую потребность в оптимальном использовании труда и новых средствах или орудиях производства. Мускульная сила человека в таком обществе - главный фактор производительности груда. Интенсивность воздействия человека на природу и предметы труда поэтому ограничена, возможности совершенствования структуры производительных сил и повышения уровня их развития предопределяются основным лимитирующим элементом этой структуры - самим человеком.

Промышленный переворот - один из крупнейших исторических этапов в развитии европейских государств. В ходе его реализации произошло качественное изменение в системе производительных сил, расширились границы человеческой производительной силы, обусловленные природным фактором. В результате промышленного переворота человечество перешло к машинному способу производства. Машина, став важнейшим элементом структуры производительных сил, неизмеримо повысила производительность труда. С 1770 г., т.е. с начала промышленного переворота, современные промышленно развитые раны добились существенного ускорения экономического проса. Средние темпы роста ВВП за последние 200 лет составили 3%. При росте населения в 1% подушевые доходы увеличивались на 2% ежегодно. Это обеспечивало удвоение подушевых  доходов и ВВП каждые 35 лет.

Подушевые доходы за истекшие два столетия росли в 10 раз быстрее, чем в доиндустриальную эпоху, а реальный ВВП – в 40 - 50 раз. Экономический рост сопровождался перестройкой не только технологической структуры производительных сил, но в форм их общественной организации. По мере развития промышленной революции ликвидировались или теряли свое значение старые социальные структуры, усложнялись и расширялись международные экономические связи, мировое сообщество становилось на путь интеграции во всемирное хозяйство. Социальный и технологический переворот тесно связаны.

Машинное производство играет доминирующую роль в укреплении и расширении новых экономических отношений, основанных на рыночных механизмах регулирования.

Однако в процессе развития и совершенствования индустриальных производительных сил со временем также обнаруживаются лимитирующие факторы.

Внутренняя логика развития самих индустриальных производительных сил, стремление к безграничному развитию требовали преодоления такого лимитирующего элемента в их структуре, как рабочая сила. Находясь в системе машин, человек не только управлял ими, но и дополнял собой необходимые связи в этой системе, был ее органической частью. В силу ограниченности своих физических и психофизиологических возможностей человек в конце концов оказался наиболее слабым звеном индустриальной структуры производительных сил. Возникло противоречие между технологическими возможностями машин и агрегатов и встроенной в их структуру рабочей силой. Это противоречие самой структуры производительных сил разрешается в процессе развития современной технологической революции, социальный смысл которой состоит прежде всего в том, что она выводит человека как участника процесса производства за пределы системы машин, сохраняя за ним лишь одну функцию управления этим процессом. В новых условиях человек регулирует функционирование системы, задает ей необходимый ему ритм работы, будучи сам независим от нее, перестав быть ее органическим элементом.

Таким образом, в процессе технологической революции совершается переход человека как непосредственной производи-ной силы в новое качество - опосредованной производительной силы. Создаются условия для оптимальной интеллектуальной реализации человека. Соответственно меняется социальный облик общества, формируется принципиально новый техноценоз.

Система «машина - человек - машина», характерная для индустриальных производительных сил, замещается системой «машина - машина». Находясь как бы вне действующей технологической цепочки, возвышаясь над ней, человек тем самым преодолевает физические границы своей рабочей силы, единственного лимитирующего фактора на пути безграничного развития производительных сил. Сама система в современной модели экономически развитых стран теоретически способна прогрессировать бесконечно и высокими темпами, постоянно совершенствуясь. Сводя к минимуму физические затраты труда, новая модель позволяет максимально использовать интеллект человека, возможности которого поистине неисчерпаемы. Из лимитирующего фактора, поскольку речь идет о физических границах рабочей силы, человек становится самой активной частью новой структуры производительных сил. Происходит принципиальный, качественный переворот, неизмеримо повышающий производительную силу труда. Последствия этого переворота чрезвычайно широки по охвату и глубоки по содержанию. Они реально отразились во всех сферах социальной, политической и экономической жизни человеческого общества, охватывают и область международных экономических и политических отношений.

Однако беспредельные возможности современных производительных сил реализуются в рамках различных по уровню развития и социальной организации подсистем мирового хозяйства. Технологические сдвиги воздействуют на социальные условия воспроизводства капитала, динамику и структуру инвестиций, формы концентрации и централизации капитала, изменения в качестве и структуре рабочей силы, на все основные параметры, определяющие облик современного мирового хозяйства. Будучи планетарным процессом, современная научно-техническая эволюция ведет к появлению и обострению глобальных проблем - экологической, продовольственной, энергетической и вообще ресурсной - и одновременно влияет на их решение; косвенно она сказывается и на мировых демографических процессах. Так  или иначе все это активно воздействует и на систему современных международных отношений.

Процесс интернационализации мирового хозяйства все больше приобретает форму становления мировых производительных сил, что находит свое проявление в углублении международного разделения труда, специализации и кооперировании производства во всемирном масштабе, подчиняя сферу межгосударственных отношений объективным потребностям мирового воспроизводственного процесса. В то же время появляются новые формы технологической зависимости развивающегося и постсоветского мира от промышленно развитых государств, происходит качественное отставание их производительных сил, что сказывается на роли этих стран как участников мирового производства и обмена, сохраняя условия для возникновения противоречий и конфликтных ситуаций. Формирование новых производительных сил находит проявление и в особенностях современного экономического цикла, циклических и структурных кризисах, экономических и демографических проблемах, в целом определяет внешние и внутренние условия воспроизводства.

Реализуясь как система машин, управляемых с помощью машин, современная технология непосредственно включает в структуру производительных сил науку как необходимую основу для совершенствования и экспоненциального роста экономики.

Процесс общественного воспроизводства, состоявший ранее из двух стадий (инвестиции - производство), становится триединым (научно-исследовательские и опытно-конструкторские разработки (НИОКР) - инвестиции - производство). Разумеется, это не формальное различие. Процесс производства таким образом подчиняется логике научного познания и научной организации. Уже одно это ведет к появлению новых импульсов и придает иную динамику развитию производительных сил, нередко предопределяя и саму модель экономического роста. Возникают широкие возможности прямого и ускоренного претворения в жизнь научных открытий, органически встроенных в систему производительных сил. Если на уровне индустриальных производительных сил технический прогресс имел эндогенный характер, научные открытия внедрялись в производство как новинки, участие науки в техническом прогрессе ограничивалось лишь решением частных задач, то в современных условиях внедрение различных новшеств обусловлено не только и не просто потребностями текущего производственного процесса. Научное познание и научное открытие постоянно опережают сегодняшний уровень производства, а универсальная система производительных сил позволяет реализовать в производственном процессе научные достижения, поднимая этот процесс на новый качественный уровень. При этом, как правило, не наука идет за производством, откликаясь на его заказы, а производство подчиняется научным  открытиям и техническим направлениям. Таким образом, приоритет науки в системе производительных сил НТР проявляется в том, что она сама создает новые продукты, новые отрасли производства, намного опережающие нынешний уровень производства, порождая новые потребности, давая импульсы техническому и экономическому росту.

Непосредственная связь науки с производством оказала огромное воздействие не только на технические, но и на стоимостные пропорции воспроизводства, эффективно повлияла на его структуру.

Наукоемкие отрасли производства требуют значительной концентрации ресурсов и капиталов. Многие научные решения вообще имеют экономический смысл, если они реализуются на широком экономическом пространстве, нередко охватывающем даже не одну страну. В частности, многие проекты, направленные на решение крупных экологических проблем, могут осуществляться лишь в рамках целых регионов и даже на глобальном уровне, что затрагивает не только экономику, но и политическую сферу, межгосударственные, международные отношения.

Рост масштабов производства повышает инвестиционный барьер для капитала, что активно влияет на интеграционные процессы. По мере роста массы используемого капитала видоизменяются и формы его организации на межгосударственном и частнопредпринимательском уровне. Прогресс техники, науки, рост специализации производства требуют постоянного расширения рынка, что обеспечивается развитием внешнеэкономических функций государства и активизацией деятельности международных корпораций.

Создание государственных и частных международных комплексов раздвигает границы национальных государств, давая капиталу возможности функционирования и реализации в масштабах всего мирового хозяйства. Процесс интернационализации капитала получает дополнительные импульсы.

Интеграционные процессы, вовлекая в мирохозяйственные связи, тесное экономическое общение страны и регионы, различные по уровню развития, хозяйственной структуре, темпам пропорциям воспроизводства капитала, содействуют формированию в них единой экономической модели. Правда, это повышает чувствительность всей системы к кризисным явлениям, возникающим в любом из ее звеньев.

Инфляционные процессы, безработица, структурные диспропорции способны в этих условиях распространяться по законам цепной реакции, они могут приобретать эпидемический характер, снижая защитные потенции системы в целом. Попытки отдельных стран противостоять распространению кризисных процессов в своих национальных границах с помощью различных видов протекционизма способны обострить экономические и политические противоречия между государствами, они противоречат и общей тенденции к интернационализации мирового хозяйства.

Межгосударственные интеграционные процессы тесно переплетаются с корпоративными, что вносит дополнительный элемент в общую проблему интернационализации хозяйственной жизни планеты.

Современная международная организация капитала породила транснациональную корпорацию, которая реализуется в различных структурных формах.

В настоящее время насчитывается свыше 44 тыс. ТНК и более 276 тыс. их филиалов. В совокупности они контролируют 1/3 активов частного сектора мировой промышленности, 40% мирового промышленного производства, 90% экспорта промышленно развитых стран, 80% прямых инвестиций, на ТНК приходится 30% мирового ВВП. Их активы достигли 10 трлн. долл.

Существующие сегодня формы организации капитала отразили новые масштабы и технические возможности участников международной хозяйственной деятельности. ТНК возникли в результате потребности в оптимизации размеров предприятий и связанной с этим необходимости расширения пространственных границ для функционирования производительных сил. Интернационализация капитала приводит к утрате им непосредственной связи со страной своего происхождения, превращает его в самостоятельный фактор международных экономических и политических отношений.

Научно-технический переворот в средствах транспорта, новые виды связи, высокая точность выпуска комплектующих изделий позволили рассредоточить единый технологический процесс национального производства в различных странах в зависимости от оптимальных экономических и социальных условий, обеспечивающих максимальное снижение издержек производства и массовый выпуск конечного продукта.

Международное разделение труда, опосредуемое внешней торговлей, все в большей степени испытывает воздействие внутриотраслевого разделения труда, которое определяется стоимостными условиями и технологией производства тех или иных товаров, изготавливаемых на предприятиях международных корпораций, размещаемых в разных частях планеты. Мировое хозяйство постепенно втягивается в воспроизводственный процесс наднационально оперирующих гигантских корпораций, своеобразных глобальных фабрик. Это обстоятельство стало сильным стимулом взаимной интенсификации международных потоков капитала и внешней торговли.

При этом обостряются или возникают по крайней мере две крупные группы противоречий: между объективным процессом обобществления и интернационализации производства и теми формами, в которых оно сегодня реализуется, давая преимущества более развитым государственным и частным формам мирового экономического процесса, а также между государственными и корпоративными интересами. Ведь 100 самых крупных ТНК базируется в промышленно развитых странах. Но если механизм разрешения противоречий между государственными и частными структурами уже достаточно отлажен и регулируется национальным и международным законодательством, то различия в уровнях экономического развития разных стран сохранятся еще долго.

Расширившаяся деятельность ТНК распространилась на территории развивающегося мира, оказывая заметное воздействие на формирование там экономической структуры, которая зачастую больше соответствует интересам функционирования воспроизводственного механизма прежде всего самой ТНК. Предприятия и целые производственные комплексы, расположенные в различных странах, в том числе и в развивающихся, связываются в большей степени технологически и экономически не с хозяйственной системой страны пребывания, а с предприятиями, входящими в состав корпораций независимо от места их размещения. Филиалы ТНК, занятые выпуском самой современной и сложной продукции, используя новейшие машины и оборудование, существуют в развивающихся странах все еще как своеобразная надстройка над многоукладным базисом. Нередко слабо связанные с национальным производством, отвлекая от него наиболее квалифицированную часть рабочей силы, дефицитное сырье, пользуясь услугами местного рынка капиталов, ТНК оказывают неоднозначное влияние на воспроизводственные связи развивающихся стран, формируют такой тип международного разделения труда, который при определенных условиях может деформировать в них процесс экономической и социальной трансформации. И  тем не менее через ТНК развивающиеся страны реально втягиваются в русло мирового экономического процесса, получают доступ к передовым технологиям, инновациям, современной организации труда, международным  внешнеторговым  каналам.

Процесс глобализации реально захватывает наиболее экономически продвинутые развивающиеся страны, оставляя значительную их группу все еще на периферии мирового хозяйства. Российская революция в октябре 1917 г. кардинальным образом деформировала интеграционные процессы в мировой экономике, породила длительный кризис мирохозяйственных связей. Два мира - две системы - не только словесная парадигма. Взаимодействие двух систем в экономическом плане было формальным, достаточно обособленным и конфликтным. Политические и системные барьеры были весьма прочны, чтобы говорить о функциональном включении стран социализма в мировое экономическое общение. Основные потоки товаров, услуг и капиталов вращались в замкнутых орбитах двух групп стран.

В условиях конкурентно-рыночной экономики неизбежно должна была сложиться оптимальная или рациональная модель воспроизводства, которая породила современную техногенную цивилизацию - основу либеральной демократии и гражданского общества, подорвав тем самым идеи агрессивного национализма и ксенофобии, политику недоверия между народами.

Антирыночная  модель воспроизводства в социалистических странах была искусственным построением, эманацией идеологических воззрений. Лишенная внутренних побудительных мотивов роста, она приводила к истощению природных и человеческих ресурсов и в конце концов к снижению темпов воспроизводства и эффективности капиталовложений. В мировом хозяйстве социалистические страны, по существу, заняли положение сырьевого придатка. На долю СССР приходилось всего 0,3% мирового экспорта высоких технологий.

Характерно, что на фоне общего отставания от промышленно развитых стран по всем основным экономическим и техническим параметрам процветали лишь производство и экспорт вооружений.

Выход из исторического тупика, радикальная структурная перестройка советской экономической модели в рыночную снимают барьеры для экономического роста не только в национальных границах постсоциалистических стран, но и в масштабах всей мировой экономики.

Процесс глобализации означает переход человечества на такие формы организации хозяйства, которые органично выросли из многовековой практической деятельности людей. Общим итогом процесса становится не только ускорение темпов «экономического вращения планеты» (Э. Плетнев), он открывает «путь к единому миру, объединенному общей судьбой и руководимому общими принципами разума, дружбы и взаимоуважения» (М. Тодаро).

Такова исторически обозримая тенденция развития мировых производительных сил. Момент же развития достаточно сложен, противоречив и потребует от мирового сообщества немалых усилий и финансовых затрат.

Оценка ситуации в рамках «реального времени» прежде всего затрагивает проблему качественной адекватности производительных сил различных участников мирового хозяйственного общения формам их общественной организации.

Тенденции и противоречия мирового экономического развития

Темпы, пропорции, наконец, качество мирового воспроизводства определяются степенью технологической и экономической зрелости структур, формирующих этот процесс. В настоящее время подсистемы мирового хозяйства представлены, согласно классификации  ООН, тремя большими группами стран: рыночной экономики, развивающимися и государствами переходного типа. В соответствии с этим единый вектор мирового экономического развития складывается в результате взаимодействия национально-специфических процессов, определяющих развитие каждой из трех рассматриваемых подсистем, и их взаимовлияния.

В настоящее время еще далеко не преодолено расхождение экономических тенденций в трех группах стран. Несмотря на объективную тенденцию к становлению единой экономической модели, мировое хозяйство - своеобразный симбиоз различных по уровню зрелости и особенностям общественной организации производительных сил.

В пределах промышленно развитых стран с исторически сложившимися рыночными механизмами не только явно преобладает тенденция к формированию сходных экономических структур, но и существует наиболее рациональная в современных условиях форма их организации, что значительно повышает экономическую эффективность инвестиционного процесса.

Качественные изменения в самом производстве промышленно развитых стран определяются следующими факторами.

Во-первых, сложилась устойчивая тенденция заметного превышения темпов роста обрабатывающей промышленности над темпами роста производства всех видов энергии и сырья, что свидетельствует о внедрении в экономику этих стран энерго-  и ресурсосберегающей модели.

Во-вторых, оптимизировалось соотношение между первым и вторым подразделениями общественного производства, что позволяет повысить эффективность инвестиционного процесса, увеличить с наименьшими затратами производство продуктов конечного потребления.

В-третьих, уже сегодня абсолютно преобладает над сырьевыми и энергетическими отраслями обрабатывающая промышленность.

В-четвертых, создано и постоянно совершенствуется современное машиностроение - автоматические линии, новые средства связи, робототехника, ЭВМ, все шире используются композитные новые материалы, короче, все то, что является материальным воплощением НТР.

В-пятых, быстро растет сфера непроизводственных отраслей, сфера услуг, включающая самый широкий спектр деятельности человека, не занятого непосредственно в производстве.

Все это сказалось на социальном и материальном облике общества. Утратили былое смысловое значение понятия «рабочий» и «крестьянин» Появилась преобладающая (свыше 80%) социальная группа - средний класс. Доля личного потребления в ВВП промышленно развитых стран превышает 60%.

Изменились и подходы к оценке национального богатства - теперь его критерием служит накопление не «вала и металла», а разума. Этот критерий (он получил название «софтизация капитала») отразил новое восприятие термина «органическое строение капитала». Реальное, нетленное богатство человеческого сообщества - в научных достижениях и открытиях, патентах и новшествах, записанных на дискетах и используемых в производственной деятельности людей.

В части мирового хозяйства, представленного развитыми странами, структурные сдвиги видоизменили техническое строение капитала в целом.

В современных условиях совершенствование производства приобретает экономический и социальный смысл в том случае, если экономится и живой, и овеществленный труд.

Интенсификация производства в настоящее время достигается путем использования новейшей техники, позволяющей экономить в значительных размерах прошлый труд. В силу этого в процессе развития современной системы производительных сил, главным образом в границах промышленно развитых стран, соотношение стоимостных пропорций капитала изменяется в пользу той его части, которая отражает масштабы применения живого труда. В настоящее время экономический рост в развитых странах достигается за счет сокращения удельных затрат на средства производства. Таким образом формируется  капиталосберегающий тип воспроизводства.

Развитие новых производительных сил предопределяет утверждение не только высокопроизводительной, но и наиболее экономичной воспроизводственной модели. К принятию такой модели объективно побуждает и необходимость учитывать ресурсные пределы планеты.

Нынешний этап научно-технической эволюции сопровождается не столько простым расширением использования количества живого труда, сколько возрастанием той его доли, которая соответствует новому положению человека в системе производительных сил, т.е. сложного труда, связанного с накоплением и применением знаний. Производительные силы в их человеческом измерении приобретают новое качество и новую роль как в экономической жизни общества, так и в социальной и политической. Человеческое сообщество поднимается на новый уровень потребностей и качества жизни. Перестав реализовываться как биологическая вставка в технологической системе, рабочая сила оценивается не по физиологическим нормам выживаемости, а по аналитическим способностям, уровню образования, творческому потенциалу. В структуре капитала значительно повышается доля трудовых ресурсов, которые интеллектуально реализуются в процессе производства. Доля тех, кто занят рутинным, неквалифицированным трудом, в наиболее развитых странах не превышает сегодня нескольких процентов.

И хотя в сферу активного участия в международных политических и экономических отношениях вовлечены ныне все страны и национальные хозяйственные организмы, все больше выступающие как составные части планетарной системы производительных сил, единого механизма мирового экономического развития еще не создано. Социальная и технологическая неоднородность производительных сил ограничивает возможности мирового экономического развития в полном объеме, задерживает полноценное вовлечение многих государств во всемирное хозяйственное общение. Качественная неоднородность экономических структур не только отрицательно воздействует на темпы и пропорции мирового воспроизводственного процесса, но и обрекает огромные массы людей, территории и ресурсы на хроническое недоиспользование. Производительные силы промышленно развитых стран объективно противостоят производительным силам развивающихся и постсоциалистических стран как более высокая технологическая система, что обеспечивает им существенные экономические преимущества.

Становление единой экономической модели на планетарном уровне зависит прежде всего от темпов и глубины социальных и экономических преобразований в развивающихся странах, где проживает сегодня более 3/4 населения Земли.

Развивающиеся страны находятся на различных этапах промышленного переворота. Ни в одной из этих стран индустриализация не завершена. Собственной, сложившейся базы НИОКР они все еще не имеют. На их долю приходится не более 2% НИОКР мира.

Импорт - основной источник покрытия потребностей развивающихся стран в новой технологии, что превращает его в долговое бремя. Не случайно экономическая стратегия развивающихся стран предусматривает решение проблемы свободного доступа к новой технологии и научным достижениям, неограниченного их выбора в зависимости от конкретных экономических условий.

Эффективность общественного производства в возрастающей степени зависит от уровня развития науки и степени технологической реализации ее достижений. Необходимая предпосылка для этого - повышение уровня образования.

В этой области отставание развивающихся стран также велико. При общем низком удельном весе образованной части населения расходы на образование, как доля в ВВП, почти вдвое ниже, чем в промышленно развитых странах. В абсолютных показателях это различие еще больше. Не в пользу развивающихся стран и баланс международного движения кадров. Часть научных и инженерных кадров, подготавливаемая в рамках международного сотрудничества за рубежом из граждан развивающихся стран, не возвращается домой или покидает родину в поисках лучших условий жизни и высоких заработков. «Утечка умов» влечет значительные экономические потери для развивающихся стран, превращая их в резервуар квалифицированных кадров для более развитых государств.

Становление новой системы производительных сил в промышленно развитых странах в сочетании с особенностями передачи технологии, всей совокупностью экономических форм и методов прямого и косвенного влияния на молодые государства становится фактором все еще сохраняющегося качественного отставания производительных сил развивающегося мира, свидетельством чего являются низкая производительность труда, глубокая социальная и имущественная стратификация, более миллиарда нищих, почти двухмиллиардная внешняя задолженность, 12-кратное отставание от промышленно развитых стран по размерам подушевого дохода.

И тем не менее и в этой части мирового хозяйства все более очевидной становится тенденция устойчивого экономического роста, качественного преобразования традиционных социальных форм организации производительных сил.

Вторая половина 80-х и начало 90-х годов характеризовались низкими темпами роста мирового ВВП, которые и в первой половине 90-х годов не превышали 2%. Для промышленно развитых стран этот показатель составил лишь 1,8%.

В развивающихся странах в рассматриваемый период сложилась иная ситуация. Они преодолели неблагоприятные последствия мирохозяйственных процессов первой половины 80-х - начала 90-х годов. Если в 1981 - 1988 гг. темпы их экономического роста едва перекрывали прирост населения, то в 1997 г. они достигли 5,8%. Заметны эти сдвиги и при сравнении этого показателя с темпами роста мировой экономики в 1997 г. - 4,1%, в том числе для промышленно развитых государств - 3,1%.

Валютно-финансовый кризис конца 90-х годов снизил темпы роста мировой экономики до 2-2,5%. И тем не менее, по прогнозам МВФ, в 1999 г. темпы экономического роста развивающихся стран почти вдвое выше, чем в промышленно развитых - соответственно 3,6% и 1,9%.

Таким образом, есть основания утверждать, что наметился перелом в функционировании механизма, предопределявшего низкие, а для значительной группы развивающихся стран отрицательные показатели экономической динамики. Итоги последних лет показали, что пределы, в которых был возможен экономический рост в развивающихся странах, постепенно расширяются или устраняются. Завершается эпоха, когда эти государства, не играя самостоятельной роли в формировании генеральных тенденций и противоречий мирового хозяйства, лишь испытывали удары и потрясения, вызываемые мировыми циклическими и структурными кризисами, валютными неурядицами, гонкой вооружений, долговым бременем.

Свидетельством повышения качества экономических систем развивающегося мира становится и их нарастающая активность в формировании мировых потоков капитала.

Процесс унификации мирового воспроизводственного процесса реализуется по мере расширения свободного перелива капиталов между различными сегментами планетарного хозяйства.

Движение международных потоков капитала раздвигает границы денежного и реального накопления, становится средством преодоления структурных диспропорций в мировом хозяйстве.

Иностранные инвестиции создают в менее развитых регионах более высокую по качеству систему производительных сил, увеличивают число участников международного разделения труда, предопределяют однотипность экономической структуры, укрепляя тем самым различные формы сцепления хозяйственных организмов мировой экономики.

Существование трех групп стран - промышленно развитых, развивающихся и социалистических - привело к разобщению внешних инвестиционных потоков, снижению их совокупной эффективности.

По существу, от экспорта капитала наибольший выигрыш получили промышленно развитые страны, обладавшие относительно равными условиями его реализации. Эти страны стали эпицентром мирового технологического и экономического прогресса. Свыше 75% мировых потоков прямых инвестиций - носителей мировой технологии - замыкались в границах западных стран.

Идеологические и политические барьеры прочно отсекали социалистический лагерь от проникновения иностранного капитала в форме прямых инвестиций.

Развивающиеся страны, несмотря на дешевизну сырья и рабочей силы, в течение двух послевоенных десятилетий были малопривлекательным объектом для экспортеров капитала. Революция в науке и технике предъявила повышенные требования к квалификации всех категорий занятых, к емкости внутреннего рынка, возможностям широко использовать новую сложную технику и новые потребительские товары. Изменилась материально-вещественная структура капитала и стала неадекватной социальной и экономической системе развивающихся стран, унаследовавших от прошлого низкое качество производительных сил, их структурное несовершенство, обилие дешевой, но неквалифицированной рабочей силы, узкий внутренний рынок, неразвитую промышленную и социальную инфраструктуру. Все это объективно ограничивало экспорт производительного капитала в обширную часть мирового хозяйства.

Только с середины 60-х годов появляется усиливающаяся тенденция к росту экспорта капитала в развивающиеся страны. Эта тенденция отразила не только известное перенакопление основного капитала в индустриально развитых странах, но и качественные сдвиги в социально-экономической структуре, пропорциях и темпах воспроизводственного процесса развивающегося мира.

К концу 90-х годов на долю развивающихся стран приходилось уже около 40% мирового экспорта прямых инвестиций. Расширение экспорта капитала ускоряет структурную перестройку бывшей колониальной периферии по рыночной модели, выравнивает условия производства в двух группах стран, способствует сближению национальных социально-экономических стандартов, содействует утверждению единой экономической модели на планете.

Таким образом, экономическая реконструкция развивающегося мира подтверждает, что и в этом сегменте мирового хозяйства начинают преобладать тенденции к организации конкурентно-рыночной экономики, образованию структур, сходных по основным параметрам со структурами промышленно развитых государств. В самом развивающемся мире, как и в мировом хозяйстве в целом, начали складываться условия, которые порождают устойчивую тенденцию к сближению и выравниванию уровней хозяйственного развития. Этому способствуют и более высокие по сравнению с промышленно развитыми странами темпы экономического роста молодых государств.

Превращение развивающихся стран в равноправных участников мирового производства и обмена постепенно устраняет в системе планетарных производительных сил такие структуры, которые по своим качественным параметрам, по формам общественной организации представляют наиболее слабое звено.

Мировой воспроизводственный процесс преобразует отсталые общественные формы.

Непременным условием международного разделения труда, оптимальной реализации капитала должна стать прогрессивная трансформация отсталой периферии, представляющей большинство населения Земли. Международные социальные и экономические барьеры, препятствующие свободному обмену товарами, услугами, капиталом, идеями, открытиями, противоречат самой природе рыночной экономики. Преодоление отсталости развивающимися странами позволяет ликвидировать архаичные формы в системе мировых производительных сил, вовлечь в сферу активного участия в мировых процессах миллиарды людей. В результате ускоряется становление мировых производительных сил, повышаются темпы мирового воспроизводства. Поэтому формы, методы, исторические рамки ликвидации отсталости развивающихся стран приобретают глобальный характер. В этом заинтересованы не только народы развивающихся стран, но и все человечество.

Достаточно сложны и противоречивы экономические реалии постсоциалистического мира, и прежде всего России. Превращение России, как и других постсоциалистических стран, в интегральную полноценную часть мирового хозяйства - дело будущего.

Административно-плановый тип организации экономики, тотальная роль государства в формировании и управлении хозяйственным организмом страны предопределили отключение рыночных механизмов в ее внешних экономических связях. Неконвертируемость валюты исключила ее участие в международных потоках капитала, изолировала от участия в формировании международных экономических пропорций и, следовательно, лишила выгод международного разделения труда.

Высокий уровень концентрации производства, соответствовавший потребностям централизованного управления, породил крупнейшие в мире отраслевые монополии. Почти 75% предприятий СССР относились к группе крупных, с числом занятых свыше 1000 человек. В США таких индустриальных монстров только около 25%. Тем самым был нарушен принцип соразмерной оптимальности на национальном уровне, существенно затрудняющий структурную перестройку экономики России.

Закрытость экономики, отсутствие внутренней и внешней конкуренции породили глубокое научно-техническое отставание во всех отраслях гражданского производства, а использование для индустриализации преимущественно национальных источников накопления обескровило деревню.

Эту экономическую пирамиду венчали ни с чем не соизмеримые военные расходы, достигавшие, по официальным данным, 25% национального дохода, т.е. были в 3 - 4 раза больше, чем в других промышленно развитых странах.

В итоге создались условия, породившие тенденцию к расхождению количественных и качественных параметров экономического роста. Высокие темпы роста экономики - от 10 до 14% в предвоенные пятилетки - не имели прямой корреляции с уровнем жизни основной массы населения страны. Добившись в послевоенные десятилетия существенного превосходства над США в производстве стали, цемента, нефти, стекла, железной руды, комбайнов, тракторов и многих других видов промышленной продукции, Россия к концу 90-х годов более чем в 10 раз уступала Соединенным Штатам по ВВП на душу населения.

Перестройка сложившейся за семь десятилетий жесткой централизованной системы требует времени и крупных финансовых затрат. Для приближения России к технологическим стандартам Запада потребуется, по оценкам российских экономистов, от 1,5 до 2 трлн. долл. на ближайшие 15 лет. Внутренние источники явно не способны обеспечить мобилизацию таких ресурсов. Внешние заимствования в форме долгосрочных кредитов от институциональных организаций и операций на внешних и внутренних фондовых рынках также не соответствуют потребностям экономической и технологической перестройки страны. Привлекательность России для иностранных инвесторов растет медленно. В 1996 г. она занимала 88-е место по этому показателю в списке из 167 стран. Поступление частного иностранного капитала в страну осуществляется в небольших размерах. Общий объем прямых инвестиций в 1998 г. составил 11,7 млрд. долл. И тем не менее экономические реформы преобразуют национальную экономическую организацию, углубляются рыночные связи, становясь главным регулятором экономических процессов.

Слом старой системы привел к падению темпов экономического роста и снижению уровня жизни населения. Но и в постсоциалистических странах Восточной и Центральной Европы к середине 90-х годов определилась тенденция к снижению темпов отрицательной динамики ВВП. С 1991 по 1995 г. отрицательные показатели темпов воспроизводства составили в среднем 7,6%, в 1997 г. наметился подъем, темпы экономического роста достигли 2%. По оценке МВФ, в 1998 г. и 1999 г. они составят соответственно 3,4% и 3,6%.

В совокупном объеме мирового потока прямых инвестиций доля стран Восточной и Центральной Европы в 1983 - 1987 гг. не превышала 0,02%, к 1995 г. она выросла до 3,8%.

В России средние темпы снижения реального ВВП в 1992 -1996 гг. превысили 9,3%, в 1996 г. - 6,0 %. В 1997 г. появилась положительная динамика роста ВВП, которая была прервана валютно-финансовым кризисом в августе 1998 г. По расчетам МВФ снижение темпов роста экономики России в 1999 г. составит 6%.

Макроэкономические процессы на планетарном уровне деформируются масштабами милитаризации, расходами на вооружения, ложащимися тяжким бременем на все человеческое сообщество независимо от форм его общественной организации и уровня развития.

До окончания периода холодной войны (1989г.) военные расходы всех государств составляли почти 6% мирового ВВП, или были равны валовому приросту основного капитала развивающихся стран. С 1970 по 1989 г. на закупку вооружений только развивающиеся страны затратили около 2 трлн. долл. Своего пика военные расходы достигли в 1987 г. - 995 млрд. долл. (в ценах 1991 г.).

По мере накопления арсеналов новейшего оружия массового уничтожения возрастает угроза мировой катастрофы, тотального уничтожения жизни на Земле. Милитаризация стала активным фактором образования структурных диспропорций в мировой экономике. Она приводит к глубоким сдвигам в инвестиционных потоках капитала, стимулирует развитие одних отраслей промышленности в ущерб другим, насильственно вторгается в сложившиеся экономические связи, ведет к гипертрофированному возрастанию роли военно-промышленного комплекса, т.е. становится одной из причин такой структурной перестройки мировой экономики, которая вызывает кризисное состояние мирового воспроизводственного процесса.

Перелив капиталов в сферу военного производства с высокой стоимостью конечной продукции повышает удельные затраты переменного капитала на одного занятого в военной промышленности в среднем в два раза по сравнению с отраслями гражданского производства, что усугубляет проблему занятости, создания новых рабочих мест. Рост военного производства отрицательно сказывается на составе населения: увеличивается военная бюрократическая элита, расширяется ее политическое влияние.

Милитаризация дестабилизирует мировые экономические связи и политические отношения, ведет к сокращению размеров экономической помощи для развития, препятствует макроэкономической перестройке мирового хозяйства.

Окончание эпохи противостояния двух систем, осознание очевидного факта, что войны третьего тысячелетия вряд ли выявят победителя, впервые в истории человечества перевели проблему всеобщего сокращения вооружений и конверсии военного производства в сферу практических решений.

С 1987 г. началось сокращение вооружений. К 1994 г. общие мировые расходы на выпуск оружия уменьшились на 228 млрд. долл., хотя и составили все еще огромную сумму - 767 млрд. долл. (в ценах 1991 г.).

Макроэкономическая стабилизация – условие

глобальной экономической безопасности

Все многообразие экономических процессов на планетарном уровне фокусируется в макроэкономических сдвигах, отражающих воздействие структурного кризиса или долговременной структурной эволюции на мировой воспроизводственный процесс.

Сдвиги в составе производительных сил, связанные с более или менее глубокими их качественными изменениями, всегда порождали кризисные явления структурного типа. Фазы, или этапы, промышленной революции, продолжавшейся почти 200 лет, дают немало примеров перестройки национальной экономики промышленно развитых стран, которая осуществлялась в процессе преодоления структурного кризиса. Появление новых видов энергии (паровая машина, двигатель внутреннего сгорания, электродвигатель), новых отраслей промышленности не просто нарушали сложившиеся темпы и пропорции производства, но и подрывали основы существования или вызывали застой и упадок традиционных хозяйственных структур, не сумевших приобщиться достаточно быстро к индустриальному прогрессу. Отдельные виды производства и хозяйственной деятельности в этих условиях утрачивали экономический смысл и прекращали существование. Трансформировались характер общественного потребления, состав конечного продукта, емкость рынка. Изменялся и социально-классовый состав населения. Разрывались или ослабевали сложившиеся воспроизводственные связи и появлялись новые.

Однако в прошлом структурные изменения в экономике происходили в течение длительного времени. Сама длительность процесса промышленного переворота и постепенный охват им промышленности, транспорта, коммуникаций, сельского хозяйства, сервиса создавали условия для частичного преодоления структурных диспропорций или, во всяком случае, не позволяли им приобрести всеобщий характер. Острота структурных противоречий могла сглаживаться или частично ослабевать в ходе циклических кризисов. Кроме того, мировое хозяйство в течение продолжительного времени обладало известными резервами: дешевое сырье, энергоносители, колониальные владения, внешняя экспансия, недостаточно освоенные собственные территории. Это не могло не отразиться на содержании и форме проявления экономико-социального перехода, вызванного структурными причинами. Следует иметь в виду и то, что структурные сдвиги десятилетиями отражали процесс подрыва или разрушения относительно гетерогенной формы хозяйства, не достигшего уровня реального обобществления. Иными словами, вытеснялись и замещались неразвитые воспроизводственные связи экономического механизма доиндустриального общества. Состав промышленного капитала в стадии становления обеспечивал лишь формальное его обобществление. Структурные  несоответствия поэтому не могли в тот период сколько-нибудь значительно влиять на темпы и пропорции самого воспроизводства.

В результате утверждения промышленного капитала как главного фактора воспроизводственного механизма и становления индустриальных  производительных сил эффективность, динамика общественного воспроизводства оказываются в прямой зависимости от структурных изменений. По мере складывания всемирного хозяйства структурный элемент приобретает и международный аспект, влияние которого все больше и больше сказывается на функционировании национального экономического организма. Однако нарушения структурного баланса на протяжении почти всего исторического периода, охватывающего промышленный переворот, происходили медленно и, хотя не укладывались в пределы одного промышленного цикла, не имели в прошлом специфических, устойчивых форм проявления. Фазы экономического цикла, не совпадая по времени с периодами обострения или выравнивания структурных диспропорций, затрудняли становление относительно устойчивых социально-экономических форм, в которых структурный кризис находил бы адекватное отражение.

На завершающем этапе промышленного переворота сформировалась сложная, взаимосвязанная и взаимозависимая система производительных сил. Общественное разделение труда, опосредованное рынком в масштабах национального или мирового хозяйства, предопределяло соответствующий отраслевой и технологический состав функционирующего капитала и соотношение его стоимостных пропорций. Нарушенный баланс сил в этой системе с большими или меньшими потерями восстанавливался периодически в процессе преодоления очередного экономического кризиса. Переход от индустриальной системы производительных сил к научно-технической привел к качественным сдвигам в воспроизводственном механизме мировой экономики. Внешние и внутренние условия научно-технического переворота, совершающегося в настоящее время в промышленно развитых странах, постепенно охватывают все мировое хозяйство, предопределяют иную интерпретацию исторического процесса. Характер, масштабы и глубина воздействия совокупности экономических, социальных и исторических процессов на мировое хозяйство обусловливают противоречия, которые должны разрешаться с учетом прежде всего глобальной экономической безопасности, формирования единого механизма мирового экономического развития, превращения человечества в гражданское общество, осознающее свою ответственность перед нынешними и грядущими поколениями за организацию жизни на планете. С этой точки зрения, национальная экономическая безопасность приобретает характер органической, функциональной части глобальной безопасности. При этом становится необходимостью такой баланс интересов, при котором управление глобальными процессами будет соответствовать потребностям всех народов, реальностям планетарного разнообразия. Но сегодня мировое хозяйство развивается неравномерно как вширь (по охвату тех или иных сфер хозяйства), так и по глубине преобразования индустриальных структур в различных странах и регионах. Горизонтальная и вертикальная неравномерность развития сочетается с почти одновременным появлением новых структур во всех подсистемах мирового хозяйства. Но международный аспект явления далеко не одинаково реализуется в отдельных странах и регионах, что периодически нарушает складывающиеся экономические и технологические связи в системе мировых производительных сил. В настоящее время мировое хозяйство пока еще не в состоянии создать полноценный воспроизводственный процесс на своей собственной базе. По этой причине противоречие между интересами национальной и глобальной экономической безопасности сохраняется, а в отдельных случаях может обостриться даже в границах глубоко интегрированных региональных образований.

В подобных условиях структурные диспропорции не только сглаживаются, но могут «накапливаться». Их роль в воспроизводственном механизме возрастает, что периодически нарушает генеральную тенденцию, формирующую единство мировых производительных сил как системы. Исторические рамки нынешнего этапа в развитии мировой экономики предопределены временными пределами существования структурных диспропорций и противоречий, преодоление которых зависит от объективных и институциональных условий их разрешения.

Острота и длительность существования подобных противоречий зависят также от силы или слабости приспособительного механизма, который может не допустить общего расстройства экономической жизни мирового сообщества, что прослеживается в настоящее время в валютно-финансовых кризисах, инфляции, уровне безработицы, росте противоречий в сфере международного обмена и производства. Подобные деструктивные экономические процессы усиливаются также в результате ухудшения общих условий реализации капитала в масштабах всемирного хозяйства, что угрожает экономической безопасности, как национальной, так и мировой. Все это усугубляется гонкой вооружений и гипертрофированным развитием научно-технических достижений, прежде всего в сфере военного производства, экологической деградацией, все еще сохраняющимися различиями в уровне и качестве производительных сил развитых и менее экономически развитых участников мирового воспроизводственного процесса.

И тем не менее генеральное направление мирового развития свидетельствует, что современный этап замены и вытеснения индустриальных производительных сил воспроизводственным механизмом, формирующимся на базе НТР, ведет к растущей унификации мирового хозяйства и интенсификации форм и методов овладения и использования новых производительных сил в интересах большинства народов мира.

Экономическая перестройка современного мира возможна лишь в условиях становления адекватных общественных форм. Кардинальные социально-экономические изменения связаны в первую очередь с установлением и укреплением действия рыночных механизмов, сближающих структурные характеристики участников мирового экономического общения.

Исторические сроки и эффективность функционирования рыночных рычагов управления экономикой планеты зависят сегодня главным образом от того, насколько быстро развивающиеся и постсоциалистические страны будут включены в хозяйственные условия, определяемые в настоящее время основным потоком государств с рыночной экономикой. Близость структурных характеристик экономических субъектов мирового хозяйства становится также реальной основой для достижения максимально возможных политических, экономических и социальных  компромиссов.

Достижения научно-технической мысли открывают перед миром безграничные перспективы. Человечеству предстоит пройти нелегкий путь, чтобы стать подлинным гражданским мировым сообществом, свободным от национального эгоизма, экспансионистских амбиций, недоверия и нетерпимости. В конечном счете это позволит обеспечить всеобщую, в том числе экономическую, безопасность на планете.

Рекомендованная литература

Ломакин В.К. Мировая экономика. - М., 1998.

Медовой А.И. Экономические и социальные проблемы развивающихся стран. — М., 1994.

Россия и Юг: возможности и пределы взаимодействия / Отв. ред. Р. Аваков. - М., 1996.

Тодаро М. Экономическое развитие. - М., 1997.

Finance for Sustainable Development. The Road Ahead. - N.Y., 1997.

Global Environment. Outlook. - N.Y., 1997.

Heilbroner R. 21st Century Capital. - L., 1995.

Report on the World Social Situation. 1997. -N.Y., 1997.

Singhania H. Sh. Economic Issues. Global and National. - New Delhi, 1995.

World Bank Economic Review. - Vol. 10. - May 1996.

World Economic and Social Survey. 1997. - N.Y., 1997.

World Economic Outlook. - IMF, 1998.

ГЛАВА 5

ВОЕННЫЙ ФАКТОР В СОВРЕМЕННЫХ МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЯХ

На протяжении практически всей истории человечества вооруженные конфликты представляли собой центральные звенья, своего рода контрапункты международных отношений. В ходе войн разрешались накопившиеся между государствами противоречия, устанавливалась новая структура международных отношений, соответствующая сложившемуся в тот или иной момент соотношению политических, экономических и военных сил, корректировались коалиции и блоки. Соответственно, военная сила рассматривалась как важнейший компонент и фактор мощи государства и сохранения у власти правящей элиты. «...Государь не должен иметь ни других помыслов, ни других забот, ни другого дела, кроме войны, военных установлений и военной науки... Военное искусство наделено такой силой, что позволяет не только удержать власть тому, кто рожден государем, но и достичь власти тому, кто родился простым смертным. И наоборот, когда государи помышляли больше об удовольствиях, чем о военных упражнениях, они теряли ту власть, которую имели», - писал великий итальянский мыслитель Николо Макиавелли.

Ключевая роль вооруженных столкновений и, соответственно, военной силы в мировой политике объяснялась во многом тем, что, как писал выдающийся военный теоретик Карл фон Клаузевиц, война являлась продолжением политики насильственными средствами. «Война, - подчеркивал он, - есть только часть политической деятельности. Она ни в коем случае не является чем-то самостоятельным... Если война есть часть политики, то последняя определяет ее характер... И поскольку именно политика порождает войну, представляет собой ее направляющий разум, то война есть только инструмент политики, но не наоборот».

Но это лишь одна сторона дела. Будучи порождением политики, как справедливо подчеркивал фон Клаузевиц, войны, в свою очередь, во многом определяли содержание и направленность последней. И действительно, важнейшая задача внешней политики государств состояла в подготовке благоприятных международных условий для будущих столкновений и вооруженных конфликтов, прежде всего в создании собственных коалиций и разложении коалиций потенциального противника. Такое состояние сохранялось вплоть до окончания Второй мировой войны. Однако во второй половине XX века положение стало меняться.

Роль военной силы в условиях биполярной системы и стратегического паритета

До середины XX в. военная сила в полном соответствии с формулой фон Клаузевица служила одним из средств, часто наиболее важным и эффективным, достижения конкретных экономических и политических целей. В конечном счете, именно военным путем, с одной стороны, устанавливались сферы влияния, захватывались территории, представлявшие экономический или стратегический интерес, контролировались важнейшие коммуникации, а с другой - блокировались аналогичные устремления соперников. Иными словами, в результате применения военной силы государства либо приобретали нечто, с их точки зрения, важное, либо лишали другие страны возможности ущемить собственные интересы, как правило, связывавшиеся с установлением контроля над теми или иными территориями или транспортными путями.

Однако со второй половины 40-х годов нынешнего столетия роль военной силы в международных отношениях начала меняться. Это объяснялось двумя основными причинами. Первая - формирование весьма специфической системы международных отношений, получившей название биполярной. Вторая - разработка и принятие на вооружение в растущих масштабах новых ядерных вооружений.

Биполярная система возникла через полтора-два года после разгрома нацистской Германии и ее союзников. Сложившаяся во время Второй мировой войны антигитлеровская коалиция оказалась крайне непрочной. Неудачными были и попытки ряда лидеров победивших государств создать принципиально новый механизм регулирования международных отношений на основе сотрудничества трех-четырех ведущих государств-победителей. Стремительно нарастали противоречия между наиболее мощными в военном отношении участниками антигитлеровской коалиции - Соединенными Штатами Америки и Советским Союзом. До сих пор специалисты спорят относительно соотношения политических, идеологических, военных и иных причин, вызвавших это противостояние.

Не вызывает, однако, сомнения, что важную, если не решающую роль в этом сыграло настойчивое стремление сталинского руководства расширить сферу влияния Советского Союза за пределы, оговоренные, как считают многие историки, на встречах «большой тройки» в Тегеране, Ялте и Потсдаме. Об этом свидетельствовали попытки Сталина сохранить советское военное присутствие в Северном Иране, его претензии на несколько турецких провинций, примыкавших к бывшей советской Армении, вооруженная борьба за власть коммунистов в Греции, блокада Берлина в 1948 г. и особенно военная поддержка Коммунистической партии Китая, способствовавшая ее победе. Последняя означала крупное изменение соотношения сил на мировой арене, выход коммунистических государств в стратегически важные районы Азиатско-тихоокеанского региона и, видимо, окончательно похоронила идеи строительства системы международных отношений на принципах, обсуждавшихся на встречах руководителей антигитлеровской коалиции. Если одним полюсом биполярной системы стал Советский Союз с группой своих сателлитов, то другим - Соединенные Штаты, взявшие на себя задачу военного, экономического и политического противоборства с попытками массированной советской или, точнее, коммунистической экспансии.

Советско-американское противоборство стало ключевым звеном сложившейся в конце 40-х - начале 50-х годов системы международных отношений и главной движущей силой большинства происходивших в ней процессов. Оно доминировало практически над всеми сколько-нибудь значимыми международными конфликтами и противоречиями, а в ряде случаев - и над внутригосударственными, во многом «вбирало» в себя эти противоречия, подчиняло их себе. Вокруг этих двух сверхдержав сформировались военно-политические блоки, и с середины 50-х годов, с момента образования Организации Варшавского договора, биполярная система приобрела свой законченный вид.

В ее фундаменте лежала жесткая борьба не только двух сверхдержав, но и противостоящих социальных систем, основанных на взаимоисключающих друг друга идеологиях, одна из которых - коммунистическая - имела ясно выраженный мессианский характер, ставила своей целью распространение соответствующего общественного устройства на весь мир. Это противоборство часто, трактовалось как «игра с нулевой суммой», означавшая, что военный, политический, экономический или идеологический выигрыш одной стороны воспринимался как проигрыш другой.

При этом произошла серьезная корректировка функций военной силы как инструмента внешней политики государств. По мере становления биполярной системы она все более рассматривалась как важнейшее средство глобального политико-идеологического противоборства. Традиционные же цели ее применения - захват территорий, источников сырья, контроль над рынками сбыта и т.п. - постепенно отходили на задний план, хотя и не потеряли полностью своего значения. И если бы не произошло принципиальных изменений в средствах ведения войны, то, скорее всего, через несколько лет после окончания Второй мировой войны произошло бы новое военное столкновение, если не глобального масштаба, то по крайней мере охватывающее Европейский и Азиатский континенты.

Однако такое развитие событий было предотвращено появлением ядерного оружия. Колоссальная разрушительная сила новых вооружений вызывала все большие сомнения в целесообразности применения военной силы в отношениях между двумя ведущими центрами силы - СССР и США и возглавляемыми ими военно-политическими блоками. Опасение, что прямое военное столкновение двух сверхдержав приведет к ядерной войне, последствия которой могли иметь катастрофический характер, стало мощным средством, сдерживавшим развитие военного противоборства НАТО и ОВД.

Так, вероятность того, что США могут применить против СССР ядерное оружие, которого в тот момент в арсеналах Советского Союза не было, повлияла на снятие советской блокады вокруг Западного Берлина. Таким образом, был прекращен возникший в 1948 г. исключительно опасный международный кризис, чреватый мировой войной. Ядерный фактор, безусловно, способствовал тому, что корейская война 1950 - 1953 гг. не переросла в войну между СССР и США. Однако лишь карибский кризис, разразившийся осенью 1962 г., когда две ядерные сверхдержавы оказались буквально на грани обмена ядерными ударами, стал своеобразным переломным моментом, после которого лидеры обеих держав стали избегать ситуаций, чреватых прямым крупномасштабным столкновением их вооруженных сил.

Необходимо, однако, подчеркнуть, что огромная, выходящая за пределы рационального, разрушительная сила ядерного оружия сама по себе была лишь одним из факторов, вызвавших трансформацию роли военной силы в международных отношениях. Значительно более важным было формирование в начале 60-х годов стратегического ядерного паритета между СССР и США, НАТО и Организацией Варшавского договора. Суть его в том, что сторона, развязавшая ядерную войну и нанесшая первый ядерный удар по территории противника, в том числе по его стратегическим вооружениям, не могла рассчитывать на то, что сможет избежать сокрушительного ответного удара. Колоссальная мощь ядерного оружия привела к тому, что даже несколько боезарядов, достигших целей в ходе ответного удара, неизбежно вызвали бы неприемлемый ущерб. Принципиально важным условием стратегического паритета была невозможность с необходимой степенью вероятности уничтожить первым ударом все или практически все стратегические средства потенциального противника, с тем, чтобы лишить его возможности нанести ответный удар.

Иными словами, использование стратегических ядерных вооружений для достижения каких-то конкретных политических или военных целей в отношениях между противостоящими общественными системами и возглавлявшими их государствами потеряло смысл. Но возникла и другая проблема. Не было, да и не могло быть никакой уверенности в том, что более или менее серьезное вооруженное столкновение между обычными (неядерными) вооруженными силами противостоящих коалиций не перерастет в ядерную войну со всеми вытекающими из этого последствиями. Просматривались и определенные сценарии такого развития событий. Суть их в самых общих чертах сводилась к тому, что сторона, проигрывающая войну, скорее всего, постарается перевести ее на более высокий уровень эскалации - сначала применит тактическое ядерное оружие, а затем, если это не остановит конфликт, очередь может дойти и до использования стратегических вооружений для нанесения ударов по территориям СССР и США5.

Возможность ядерной эскалации вплоть до стратегического уровня (т.е. до применения стратегических ядерных вооружений непосредственно по территориям СССР и США) практически любого сколько-нибудь существенного вооруженного столкновения между армиями и флотами СССР и США, НАТО и ОВД фактически заблокировала использование военной силы между этими субъектами международных отношений. Возникла парадоксальная, не встречавшаяся в прошлом ситуация, которую иногда называли «ядерным тупиком», а ее суть определялась «взаимным ядерным сдерживанием». Военная сила потеряла свою роль инструмента достижения конкретных политических и иных целей на международной арене. Она обрела новое качество - стала средством предотвращения агрессии со стороны потенциального противника.

Однако такое положение дел сложилось лишь в центральном звене биполярной системы - в отношениях государств противостоящих социальных систем. В тех же случаях, когда применение военной силы не грозило перерасти в обмен ядерными ударами, она сохранила свои прежние функции и использовалась не только участниками локальных конфликтов, но и сверхдержавами, прежде всего для того, чтобы не допустить расширения сферы влияния противоположной стороны или распространить собственное влияние на новые страны и регионы. Наиболее яркие примеры этого - война, которую США вели в Индокитае, и война СССР в Афганистане.

Принципиально важным явилось и другое обстоятельство. Не исключалась вероятность того, что ядерный паритет будет нарушен. Это могло произойти либо в случае крупного количественного превосходства одной из сторон в стратегических вооружениях, либо в результате каких-либо качественных «прорывов» в технологиях военного назначения, например в создании эффективных противоракетных систем. Постоянное ожидание того, что потенциальный противник может обрести решающее превосходство, подталкивало каждую сверхдержаву к наращиванию собственных потенциалов и разработке новых стратегических вооружений. При этом каждое продвижение Советского Союза или США в этой области стимулировало противостоящую сторону к еще более масштабным усилиям, с тем чтобы обеспечить себе определенный «запас прочности» на случай неблагоприятного развития событий.

В итоге качественная и количественная гонка вооружений стала одной из наиболее отличительных особенностей всего периода холодной войны. О ее масштабах позволяют судить следующие цифры: общее количество ядерных боезарядов, развернутых в вооруженных силах США, достигло в середине 60-х годов своего максимума - примерно 35 тыс. единиц, а у Советского Союза превысило 40 тыс. единиц во второй половине 80-х годов. И хотя впоследствии количество ядерных вооружений снижалось и той, и другой стороной, в середине 90-х годов и США, и Россия располагали примерно 12-15 тыс. боеготовых ядерных зарядов. Это, в свою очередь, привело к невиданному разрастанию военно-промышленных комплексов и увеличению военной нагрузки на экономику. Особенно тяжелым было бремя военных расходов в бывшем СССР, поскольку, во-первых, советская экономика была значительно слабее американской, а во-вторых, Советский Союз фактически противостоял не только США, но и всем другим центрам силы окружающего мира, в том числе с конца 60-х годов и Китаю.

Были и другие противоречия и особенности взаимного ядерного сдерживания, которые делали его не слишком надежным средством предотвращения прямого использования военной силы. «Ядерное сдерживание, - подчеркивается в докладе, подготовленном в 1997 г. группой ведущих американских специалистов в военно-политической области, - заключало (и заключает) в себе целый комплекс дилемм и опасностей. Например, сдерживание является успешным только в том случае, если имеются не вызывающие сомнений (у потенциального противника. – Ю.Ф.) планы действий на тот случай, если оно окажется неэффективным. Но создание таких планов - исключительно трудная задача. А попытки сделать угрозу ядерного возмездия максимально правдоподобной могут рассматриваться другой стороной как проявление стремления добиться преимуществ, позволяющих совершить агрессию. Это порождает напряженность, стимулирует гонку вооружений и увеличивает вероятность ядерной войны в результате кризисной нестабильности6 или случайности». Иными словами, речь шла о том, что для того, чтобы сдержать потенциального противника от развязывания войны, необходимо убедить его в том, что агрессивные действия неизбежно вызовут «ядерный ответ». Но это требует создания разнообразных ядерных вооружений, предназначенных для различных типов конфликтов, а также достижения определенных преимуществ, если не по каждому, то по большинству из них. Такая линия, в свою очередь, практически неизбежно воспринимается противостоящей стороной как подготовка к ядерной агрессии, что может в кризисной ситуации спровоцировать первое применение ядерного оружия и постоянно подталкивает гонку ядерных вооружений.

Механизм гонки вооружений во многом определялся также тем, что каждая из сторон стремилась упредить возможное появление у потенциального противника систем оружия, способных изменить соотношение сил, задолго до того, как такие системы могли быть приняты на вооружение. Эта логика ясно выражена, например, в документе, направленном осенью 1952 г. несколькими высшими советскими военачальниками руководству страны. Там говорилось: «В ближайшее время ожидается появление у вероятного противника баллистических ракет дальнего действия как основного средства доставки ядерных зарядов к стратегически важным объектам нашей страны. Но средства ПВО, имеющиеся у нас на вооружении и вновь разрабатываемые, не могут бороться с баллистическими ракетами. Просим поручить промышленным министерствам приступить к работам по созданию средств борьбы с баллистическими ракетами». Подчеркнем, что этот документ, положивший начало разработке советской системы ПРО, появился на свет еще до того, как в СССР и в США начали развертываться баллистические ракеты дальнего действия. Видимо, аналогичными мотивами руководствовались и в США. В результате формирования такого рода механизмов гонка вооружений очень быстро обрела собственную инерцию и стала развиваться в соответствии с ее собственными закономерностями, набирать все большие темпы.

Возникновение «ядерного тупика» не предотвратило наращивания обеими коалициями обычных вооружений, прежде всего на Европейском континенте, причем в данной сфере явно лидировал Советский Союз. В этом также была своя логика. Нельзя было полностью исключать, что в условиях взаимного ядерного сдерживания СССР или США не рискнут использовать свои ядерные силы в случае вооруженного конфликта, в том числе и в Европе. Тогда решающую роль в исходе конфликта будет играть соотношение обычных вооруженных сил и вооружений. Такой вариант вызывал особое беспокойство в странах Западной Европы. Там, в частности, опасались, что США воздержатся от применения своего ядерного оружия с тем, чтобы не ставить собственную территорию под угрозу ядерного удара, даже если обычные вооруженные силы НАТО потерпят поражение.

Таким образом, биполярный характер системы международных отношений и стратегический ядерный паритет во многом изменили функции и механизмы применения военной силы. Ее важнейшей задачей стало сдерживание потенциальной агрессии. Это сыграло важную роль в предотвращении глобального военного столкновения государств двух противостоящих систем. Но одновременно на первый план вышли некоторые новые, косвенные способы использования военной силы. Так, многие эксперты полагают и, видимо, не без оснований, что стимулирование гонки вооружений было, в частности, рассчитано на то, чтобы измотать экономически более слабый Советский Союз. Если подобный расчет действительно имел место, то он полностью оправдался. Чрезвычайно высокий уровень милитаризации советской экономики стал одним из важных факторов проигрыша холодной войны и, более того, краха как коммунистической системы, так и основанного на ней государства.

Стратегический паритет и контроль над вооружениями

По мере нарастания гонки вооружений ее неконтролируемый характер стал вызывать все большее беспокойство у лидеров государств противостоящих общественных систем. Особое внимание привлекали четыре обстоятельства. Во-первых, в некоторых областях складывалось своего рода «тупиковое равновесие» - дальнейшее наращивание тех или иных вооружений, прежде всего, относящихся к средствам массового поражения, или определенных параметров таких вооружений, например мощности ядерных боезарядов, не давало ни той, ни другой стороне сколько-нибудь существенных преимуществ, но отвлекало ресурсы от разработки более важных и перспективных систем. Во-вторых, обозначились некоторые возможные направления гонки вооружений, в развитие которых не было вложено значительных средств и которые еще не играли первостепенной роли в формировании стратегического баланса. В-третьих, важно было сохранить монопольное положение ведущих государств в ядерной области или в некоторых других видах оружия массового поражения и не допустить распространения соответствующих вооружений. В-четвертых, оба противостоящих блока были заинтересованы в сохранении ситуации взаимного ядерного сдерживания.

Эти факторы подталкивали руководителей СССР и США, а в ряде случаев и других ядерных государств к поиску средств и методов ограниченного контроля над гонкой вооружений, своего рода управления ею. Суть этих усилий заключалась в том, чтобы, во-первых, на взаимной основе перекрыть те или иные направления гонки вооружений, прежде всего «тупиковые» или не самые важные, но достаточно дорогостоящие, позволив тем самым сосредоточить усилия в наиболее перспективных областях военно-технического прогресса. Во-вторых, важно было не допустить или ограничить разработку таких систем, которые могли подорвать ситуацию взаимного ядерного сдерживания и резко усилить угрозу самопроизвольной нежелательной эскалации конфликтов вплоть до ядерного столкновения. Соответствующие усилия получили на Западе название «контроля над вооружениями», а в СССР обозначались как «борьба за разоружение», но независимо от различий в терминах и та, и другая сторона руководствовались в общем сходными мотивами.

Одинаковым, в частности, было и стремление в ходе переговоров по контролю над вооружениями ограничить в первую очередь те системы вооружений, по которым преимущество было на стороне партнера, и не допустить или максимально смягчить ограничения на те системы, в которых данное государство чувствовало собственное превосходство. Это придавало переговорам затяжной и исключительно сложный характер, причем особые трудности возникали в связи с тем, что объектами дискуссии становились весьма тонкие моменты сугубо технического свойства. В то же время сам факт переговоров и достижения соглашений приводил к появлению некоторой степени доверия между элитами противостоящих государств, накоплению опыта совместного решения крайне деликатных проблем, связанных с ключевыми вопросами обеспечения безопасности.

Наряду с этими факторами определенное значение имело влияние общественного мнения, озабоченного тем, что наращивание вооружений рано или поздно может привести к военному столкновению. Особенно ощутимо давление со стороны общественности проявилось во второй половине 50-х - начале 60-х годов в вопросах запрещения испытаний ядерного оружия. Следующие всплески массовой озабоченности гонкой вооружений были вызваны развертыванием новых советских ракет средней дальности, создавших принципиально новую угрозу странам Западной Европы, и ответными действиями НАТО, планами развертывания в Европе американского «нейтронного оружия», а затем разработкой принципиально новых систем противоракетной обороны, начатой в США в соответствии со «стратегической оборонной инициативой».

Политические лидеры не могли игнорировать такие настроения, более того, стремились в полной мере использовать любые достижения в области контроля над вооружениями для укрепления своего авторитета. При этом, разумеется, собственные усилия в этой сфере трактовались исключительно как результат искреннего стремления сохранить мир и остановить гонку вооружений. В итоге вокруг контроля над вооружениями возникла целая система пропагандистских мифов и кампаний. Цель их заключалась в том, чтобы убедить общественное мнение в искренности собственных намерений и коварстве партнера. Типичным, в частности, было выдвижение инициатив, внешне привлекательных и рассчитанных на завоевание симпатий общественности, но заведомо неприемлемых не только для противоположной стороны, но и, во многих случаях, для тех, кто их выдвигал. Однако практические меры в области ограничения и сокращения вооружений становились возможны только там и тогда, где и когда обе стороны по тем или иным соображениям были заинтересованы в конкретном результате.

Исторически первое существенное соглашение по контролю над вооружениями - Договор о запрещении испытаний ядерного оружия в трех средах - было заключено между СССР, США и Великобританией в 1963 г. Этим договором запрещались все ядерные взрывы в атмосфере, космосе и под водой, однако разрешались ядерные испытания под землей. С одной стороны, это соглашение стало результатом весьма существенного давления на политическое руководство указанных держав, которое оказывалось общественным мнением, все более встревоженным тяжелыми экологическими и медицинскими последствиями ядерных испытаний, вызвавших выбросы в окружающую среду больших количеств радиоактивных веществ.

Но, с другой стороны, к началу 60-х годов проведение ядерных взрывов в атмосфере или, например, под водой потеряло смысл с военной точки зрения. К этому времени, в частности, не представляло серьезных трудностей наращивание мощности ядерных боезарядов, была накоплена достаточная информация о воздействии поражающих факторов ядерного взрыва на основные системы оружия, военные и гражданские сооружения, природную среду, получены другие данные, важные для планирования практического использования ядерных вооружений в тех или иных боевых ситуациях. Главные научные и инженерные проблемы состояли в том, чтобы создавать ядерные устройства сравнительно небольших размеров, которые можно было размещать на носителях, где внешние параметры и вес заряда играли решающую роль, или же предназначенных для решения тех или иных конкретных боевых задач.

Особое значение имела разработка ядерных боезарядов, в которых был существенно увеличен удельный вес отдельных поражающих факторов. Наиболее известным примером такого рода стала «нейтронная бомба», в которой наибольшая часть энергии ядерного взрыва выделялась в виде нейтронного излучения. В 80-е годы появились также сообщения о возможности создания «электромагнитной бомбы», а точнее - ядерного устройства, генерирующего в момент взрыва сверхмощный электромагнитный импульс, способный вывести из строя электронные устройства, в том числе военные компьютерные сети, средства связи и т.д. В связи с этим некоторые специалисты стали говорить о некоем «ослепляющем ударе», лишающем сторону, ставшую его жертвой, возможности управлять вооруженными силами, в том числе стратегическими вооружениями. Все разработки такого рода не требовали проведения сверхмощных, многомегатонных ядерных взрывов в атмосфере. Для них было достаточно испытаний ядерных устройств ограниченной мощности, которые можно было проводить в глубоких подземных шахтах, выброс радиоактивных веществ из которых был сравнительно незначительным.

Обнаружившаяся «избыточность» некоторых направлений гонки вооружений привела к подписанию бывшим Советским Союзом и США в 1972 г. двух соглашений, относящихся к стратегическим вооружениям. Первое - так называемое Временное соглашение между СССР и США о некоторых мерах в области ограничения стратегических наступательных вооружений7. Согласно этому документу стороны обязались не начинать строительство дополнительных пусковых установок МБР. Количество же пусковых установок баллистических ракет морского базирования ограничивалось для СССР потолком в 950 пусковых установок, размещенных не более чем на 62 современных подводных лодках. Для США - 710 пусковых установок и 44 подводные лодки. Второе - Договор об ограничении систем противоракетной обороны. Согласно ему запрещалось развертывать системы противоракетной обороны, способные защитить территорию соответствующих государств, а каждой из сторон разрешалось иметь не более двух систем ПРО, способных защитить от ракетного нападения ограниченные участки национальной территории вокруг столицы и одного из районов базирования стратегических систем.

Появление этих соглашений во многом связано с тем, что к началу 70-х годов были разработаны так называемые многозарядные головные части баллистических ракет наземного или морского базирования. Иными словами, на каждую такую ракету оказалось возможным поставить несколько боевых блоков, каждый из которых мог поражать свою собственную цель. В этих условиях стало бессмысленным увеличивать количество ракет-носителей и особенно крайне дорогостоящих шахтных пусковых установок. Гораздо дешевле было наращивать количественные возможности поражения целей на территории потенциального противника, развертывая новые дополнительные боеголовки. Показательно в этой связи, что во временном соглашении об ограничении стратегических наступательных вооружений не было даже намека на возможное ограничение ядерных боезарядов для баллистических ракет.

Стало также нецелесообразным строительство противоракетных систем, основанных на поражении атакующей боеголовки при помощи так называемой противоракеты. Именно на этом принципе были основаны создававшиеся и в СССР, и в США системы ПРО. Возможность быстрого наращивания количества боеголовок путем развертывания многозарядных головных частей потребовала бы соответствующего увеличения количества противоракет, их пусковых установок, средств наведения и т. д. Причем для более или менее надежного перехвата боеголовок потенциального противника, против каждой из них надо было бы развернуть как минимум две противоракеты. С экономической и технической точек зрения такая задача была непосильной. Наконец, системы ПРО, будучи крайне дорогими, не в состоянии защитить страну от целого комплекса ядерных вооружений, не являющихся баллистическими ракетами, но способных нанести неприемлемый ущерб. К их числу относятся, например, крылатые ракеты воздушного и морского базирования, летящие на предельно низких высотах.

Не допускались договором и создание, испытание и развертывание противоракетных систем морского, воздушного, космического и мобильного базирования. Тем самым стороны, заключая данный договор, ограничивали разработку будущих систем ПРО системами наземного базирования, что, по-видимому, соответствовало тогдашним планам развития новых систем оружия. Вместе с тем Договор по ПРО не запрещал научные исследования и опытно-конструкторские работы в области ПРО, в том числе разработку систем, основанных на так называемых новых физических принципах.

Договор по ПРО сохраняет свое значение до сих пор, причем не только потому, что он самым существенным образом ограничивает бесперспективное направление гонки вооружений. Это соглашение представляет собой принципиально важное средство стабилизации взаимного ядерного сдерживания. Дело в том, что как разрабатывавшиеся в прошлом, так и создаваемые сегодня системы ПРО, по оценкам большинства экспертов, не в состоянии с необходимой степенью надежности перехватить несколько тысяч атакующих боеголовок, которые могут быть использованы в первом массированном ударе по военным и гражданским целям на территории СССР (а сейчас России) или США. Тем не менее они могут оказаться достаточно эффективными в случае защиты территории инициатора стратегического ядерного обмена от ответного удара. Последний наносится стратегическими средствами, в том числе морскими и наземными баллистическими ракетами, уцелевшими после первого удара. Если таких ракет окажется немного, например несколько десятков, то системы ПРО могут по крайней мере гипотетически свести к некоему «приемлемому минимуму» ущерб от ответного использования стратегических ядерных ракет. В этих условиях обе стороны потенциального конфликта могут прийти к выводу, что в условиях эскалации вооруженной конфронтации наиболее «рациональной» - в сугубо военном смысле - может стать стратегия нанесения массированного ядерного удара первым. А это, в свою очередь, является фактором дестабилизации стратегического баланса и разрушения взаимного ядерного сдерживания.

Несмотря на бесперспективность создания систем ПРО «традиционного типа», т.е. основанных на использовании противоракет, поражающих атакующие боеголовки, в Советском Союзе продолжалось разрешенное Договором по ПРО строительство противоракетной системы вокруг Москвы, состоящей из 100 пусковых установок противоракет и нескольких радиолокационных станций, предназначенных для определения траектории приближающихся боеголовок и наведения на них противоракет. Что касается США, то соответствующие работы были прекращены и строительство противоракетной обороны, предназначенной для обороны района базирования МБР, было свернуто.

Это типичный пример иррациональности военно-промышленной политики СССР, поскольку система ПРО вокруг Москвы могла защитить столицу лишь от нескольких десятков ядерных боезарядов, причем вероятность ее эффективной работы в реальных боевых условиях принципиально не могла быть проверена. Никто не мог гарантировать, что против Москвы не будет использовано большее количество атакующих боеголовок, чем может быть перехвачено противоракетной системой. Более того, входящие в ее состав ракеты оснащены ядерными боевыми частями. Это означает, что при ее использовании на относительно небольшом расстоянии от Москвы произойдут сто ядерных взрывов, последствия которых трудно себе представить.

Помимо Договора по ПРО принципиально значимым явился подписанный 1 июля 1967 г. многосторонний Договор о нераспространении ядерного оружия. Фактически он содержит два важнейших обязательства. Подписавшие его ядерные государства обязались не передавать неядерным государствам ядерное оружие или другие ядерные взрывные устройства, контроль над этим оружием, не содействовать каким-либо образом тому, чтобы неядерные государства приобретали это оружие. Со своей стороны неядерные государства обязались не производить и не приобретать каким-либо иным образом ядерное оружие. Данный договор зафиксировал монопольное положение ядерных держав и одновременно существенно ограничил возможность распространения ядерного оружия, хотя, как показали действия Индии и Пакистана, и не перекрыл ее полностью. В настоящее время несколько государств - Индия, Израиль, Пакистан, Северная Корея и другие либо приобрели такое оружие, либо вплотную подошли к его созданию.

В 60 - 70-е годы было заключено также несколько многосторонних соглашений, перекрывающих те или иные направления гонки ядерного и иных видов оружия массового уничтожения, выводящих из нее либо отдельные географические регионы, либо такие сферы, как космос и дно морей и океанов. Так, в декабре 1959 г. был подписан Договор об Антарктике, согласно которому данный континент может использоваться исключительно в мирных целях. Согласно двум договорам - Договору Тлателолко (подписан в феврале 1967 г.) и Договору Раротонга (подписан в августе 1985 г.) Латинская Америка, Карибский регион и южная часть Тихого океана были объявлены безъядерными зонами. В начале 1967 г. был подписан Договор о принципах, определяющих деятельность государств в целях изучения и использования космического пространства, включая Луну и другие небесные тела, согласно которому в космическом пространстве запрещалось размещение оружия массового уничтожения, создание военных баз, укреплений и т.д. В феврале 1971 г. был заключен договор, запретивший размещать ядерное и другие виды оружия массового уничтожения на дне морей и океанов.

Несколько других договоров перекрывали разработку некоторых принципиально новых средств ведения войны либо запрещали давно разрабатываемые, но малоэффективные, особенно применительно к гипотетическому советско-американскому конфликту, средства массового поражения. Так, в апреле 1975 г. была заключена многосторонняя конвенция, запрещающая создание, производство, хранение бактериологического и токсинного оружия и требующая уничтожения уже накопленных запасов такого оружия и средств его доставки. Через два года, в мае 1977 г. была подписана конвенция, запрещающая воздействие на окружающую природную среду в военных и иных враждебных целях.

Несмотря на эти соглашения и конвенции, гонка вооружений в 60 - 70-е годы продолжалась на самых перспективных ее направлениях и привела к возникновению нескольких весьма опасных ситуаций. Первая была порождена разработкой и принятием на вооружение новых образцов ядерных ракет средней дальности. Суть этой проблемы состояла в том, что во второй половине 70-х годов Советский Союз стал развертывать в массовом порядке как в западной, так и в восточной частях страны новые баллистические ракеты, названные на Западе СС-20, оснащенные каждая тремя разделяющимися боеголовками индивидуального наведения. Это было весьма совершенное оружие, способное доставлять ядерные боевые блоки к целям на расстояние до 4 тыс. км с весьма высокой точностью. Как на Западе, так и в Китае развертывание этих вооружений вызвало самую серьезную озабоченность, было расценено как свидетельство подготовки СССР к началу ограниченной ядерной войны.

Логика рассуждений военных и политических экспертов государств НАТО была весьма простой. Она состояла в том, что, развертывая в больших количествах СС-20, Советский Союз обретает возможность «одним ударом» уничтожить несколько сот, а может быть, и больше важнейших военных целей на территории Западной Европы - командные пункты, узлы связи, средоточия коммуникаций и войск, аэродромы, склады вооружений и т.д. Если такой удар действительно будет нанесен, то он самьм существенным образом ослабит вооруженные силы НАТО, и страны Западной Европы окажутся практически беззащитными. В таких условиях Соединенные Штаты окажутся перед исключительно сложной дилеммой - либо смириться с разгромом союзников по НАТО, либо ввести в действие свои стратегические ядерные силы, ставя тем самым под угрозу опустошающего ответного стратегического удара собственную территорию. Такая оценка подтверждалась, с западной точки зрения, тем, что, несмотря на интенсивное политическое давление со стороны Запада, тогдашнее советское руководство категорически отказывалось прекратить развертывание СС-20.

После долгих и напряженных переговоров выход из этой ситуации государства НАТО нашли в развертывании на территории нескольких западноевропейских стран новых американских средств средней дальности - баллистических ракет «Першинг-2» и крылатых ракет, способных поразить важнейшие военные и политические цели на большей части европейской территории СССР. Решение о развертывании таких систем было принято высшими органами НАТО в начале 80-х годов, и с 1983 г. новые американские ракетные системы стали развертываться в Западной Европе. Вначале тогдашнее советское руководство попыталось остановить развертывание новых американских ракет путем нагнетания международной напряженности. Так, в заявлении Ю. В. Андропова от 24 ноября 1983 г. говорилось о том, что СССР прекращает переговоры по ядерным средствам средней дальности в Европе, будет размещать свои оперативно-тактические ракеты повышенной дальности на территории Чехословакии и ГДР и развертывать дополнительные ядерные средства морского базирования.

Однако жесткие меры, объявленные советским руководством, не достигли своих целей. При этом развертывание американских ракет в Западной Европе кардинально изменило положение дел. Теперь уже Советский Союз оказался под угрозой массированного ядерного удара с территории Западной Европы, способного уничтожить не только значительную часть инфраструктуры, но и центры партийно-политического руководства СССР, в том числе командные бункеры, находящиеся на европейской территории Советского Союза. Особую тревогу советского военно-политического истэблишмента вызывало то, что подлетное время американских ракет «Першинг-2» составляло около 15 минут, что практически лишало советское военное командование и политическое руководство возможности принять ответные меры в случае неожиданного нападения со стороны НАТО.

В этих условиях горбачевское руководство было вынуждено изменить позицию и после очень тяжелых переговоров с США согласиться на полное запрещение на взаимной основе всех ракет средней и меньшей дальности. Договор об этом, подписанный в Вашингтоне в декабре 1987 г., обязывал стороны уничтожить все ракетные системы, как баллистические, так и крылатые наземного базирования с дальностью от 500 до 5500 км. По сути, этот договор означал переход к новой парадигме контроля над вооружениями. Вместо отсечения малоперспективных направлений гонки вооружений, что давало возможность концентрировать усилия на «прорывных» направлениях, впервые удалось договориться об уничтожении целого класса новых, весьма эффективных вооружений, что реально приводило к улучшению стратегической ситуации в Европе и на Дальнем Востоке и, таким образом, во всем мире.

Новые установки в области контроля над вооружениями позволили заключить в 1991 г. принципиально важное соглашение о сокращении стратегических наступательных вооружений, известное как Договор СНВ-18. Впервые удалось договориться о реальном значительном сокращении боезарядов, имевшихся в распоряжении СССР и США, охватить сокращениями не только баллистические ракеты, но и авиационную компоненту стратегической триады а также ввести ограничения на некоторые типы межконтинентальных баллистических ракет. Так, согласно Договору СНВ-1 общее количество стратегических боезарядов на каждой стороне должно быть сокращено до 6000 единиц, при этом количество боезарядов на баллистических ракетах морского и наземного базирования не должно превышать 4900 единиц, максимальное количество боезарядов на мобильных ракетах было ограничено потолком в 1100 единиц, а максимальное количество «тяжелых ракет» - пределом 154 единицы, притом, что общее количество развернутых на них боеголовок не должно превышать 1540 единиц9.

Не менее важным было заключение в 1990 г. Договора об обычных вооруженных силах в Европе (ОВСЕ). Этот договор разрабатывался для того, чтобы снизить уровень и опасность вооруженной конфронтации двух военно-политических блоков в Европе, которые (особенно Организация Варшавского договора) сосредоточили в зоне соприкосновения друг с другом колоссальные группировки обычных вооруженных сил. Согласно оценкам авторитетного Международного института стратегических исследований в Лондоне, соотношение сил в Европе в середине 80-х годов выглядело следующим образом.

Таблица 1

ОВД

НАТО

Боеготовые дивизии

  107

  101

Танки

52200

22200

Артиллерия (включая минометы и системы залпового огня)

46500

13700

Цель Договора об ОВСЕ состояла в том, чтобы устранить возможность неожиданного нападения и проведения крупномасштабных наступательных операций. Для этого было решено выровнять количества наступательных вооружений - танков, боевых бронированных машин (ББМ) и артиллерийских систем в масштабах Европейского континента в целом и применительно к нескольким географическим регионам, так или иначе соотносящимся с зоной непосредственного соприкосновения НАТО и ОВД. Последнее было необходимо для того, чтобы не только выровнять боевые возможности войск «первых стратегических эшелонов», которые должны были вступить в действие сразу по получении приказа, но и устранить дисбалансы «вторых стратегических эшелонов», которые могли быть введены в бой в течение относительно короткого времени. Что касается авиации, т.е. боевых самолетов и ударных вертолетов, то их способность к переброске за считанные дни на большие расстояния сделала региональные ограничения бессмысленными.

Весь Европейский регион «от Атлантики до Урала» с включением основной части Турции был разделен на четыре зоны. К первой, получившей название «Центральная Европа», были отнесены Германия, страны Бенилюкса, Польша, Венгрия, Чехия и Словакия. Именно в этой зоне концентрировались ударные группировки ОВД и соответствующие войска НАТО и могли развернуться первые сражения третьей мировой войны.

Ко второй зоне, названной «расширенная Центральная Европа», относились Центральная Европа, а также Дания, Великобритания, Франция, Италия и территории западных военных округов бывшего СССР - Прикарпатского, Белорусского, Прибалтийского и Киевского. Во входящих во вторую зону военных округах бывшего СССР были сосредоточены крупные боеготовые группировки сухопутных войск и авиации, составлявшие «второй стратегический эшелон». Они должны были вступить в действие, когда силы «первого эшелона» будут уничтожены или измотаны. В НАТО эту роль могли (теоретически) выполнять французские войска. Но, учитывая тогдашнюю позицию Франции относительно военной организации НАТО, трудно сказать, какие конкретно планы использования ее войск в сражениях в Центральной Европе могли существовать в годы холодной войны.

К третьей зоне были отнесены «расширенная Центральная Европа», а также так называемый тыловой район - Испания, Португалия, территории Московского и Приволжско-Уральского военных округов бывшего СССР. Наконец, была введена «фланговая зона», в которую входили Исландия, Норвегия, Греция и Турция, а также территории Ленинградского, Одесского, Северо-Кавказского и Закавказского военных округов бывшего СССР.

Суть договора заключалась в том, что для каждой группы государств-участников, представлявших, соответственно, членов НАТО и ОВД, были введены количественные потолки на ограничиваемые договором вооружения в каждой географической зоне. Для вооружений регулярных частей они даны в табл. 2.

Таблица 2

Танки

ББМ

Артиллерия

Боевые самолеты

Ударные вертолеты

Зона 1

7500

11250

5000

-

-

Зона 2

10300

19250

9100

-

-

Зона  З

11800

21400

11000

-

-

Зона 4

4700

5900

6000

-

-

Район      приме-нения

16500

27300

17000

6800

2000

Помимо этого, каждой группе государств-участников разрешалось иметь на складском хранении 3 500 танков, 2 700 боевых бронированных машин и 3 000 артиллерийских установок. Далее, в рамках каждой группы государств-участников были распределены квоты для вооружений входящих в них государств.

Подписание этого договора имело большое значение для европейской безопасности, поскольку реально подлежали уничтожению десятки тысяч единиц вооружений, выравнивались боевые потенциалы войск противостоящих коалиций. Но события развивались таким образом, что практически сразу после подписания Договора ОВСЕ распалась Организация Варшавского договора, а затем рухнул и Советский Союз, проигравший холодную войну. Стратегическая ситуация в Европе радикальным образом изменилась, и возникла весьма сложная проблема приспособления Договора об ОВСЕ к новым военно-политическим реальностям. Однако решать эту проблему начали только в 1997 г. Одной из причин этого было согласие участников договора с тем, что сначала надо выполнить его положения и, соответственно, сократить национальные вооруженные силы, а затем уже искать пути адаптации к новой обстановке. Другая причина состояла в том, что вопрос об изменениях договора оказался самым тесным образом переплетенным с проблемой расширения НАТО на восток.

Роль военной силы в мировой политике после краха коммунистической системы в Европе

Развитие событий после Второй мировой войны показало, что роль военной силы в международных отношениях не является чем-то раз и навсегда заданным. Она зависит как от ее собственных качественных и количественных характеристик (пример тому - появление ядерного оружия с его иррациональной разрушительной силой), так и от системы международных отношений. И потому в 90-е годы, после того как рухнули тоталитарные режимы левого толка в странах Центральной и Восточной Европы и распался Советский Союз, встали принципиально важные вопросы: какова может быть роль военной силы в новой формирующейся системе международных отношений и какова природа самой этой системы? Произойдет ли возвращение к прежним моделям и стратегиям внешнеполитического поведения, основанным на военной силе, или же возникнет некоторая отличная как от биполярной, так и от предшествовавшей ей система, где военная сила приобретет во многом новые измерения и функции? Эти вопросы стали предметом научного анализа и острых политических дискуссий в России и во всем мире. При этом зачастую академические разработки оказались тесно связанными с теми или иными политическими доктринами, отражающими как прямо, так и косвенно интересы различных социальных групп и лобби.

В самом общем плане сложились два принципиально разных представления о формирующейся в 90-е годы системе международных отношений и, соответственно, роли в ней военной силы. Первое исходит из того, что после краха биполярной системы мир распадается на некие крупные образования или общности, которые в цивилизационном, культурном и политическом отношениях все больше расходятся друг с другом и потому рано или поздно столкнутся в ожесточенных противоречиях и конфликтах. Наиболее известная концепция такого рода принадлежит крупному американскому ученому С. Хантингтону. Он охарактеризовал будущую мировую политику как столкновение цивилизаций, отличающихся друг от друга языком, историей, религией, традициями, институтами и субъективной самоидентификацией людей. «Мировая политика, - писал Хантингтон, - вступает в новую фазу... основной источник конфликтов в новом мире будет порожден не идеологией или экономикой, а главным образом различиями в культуре. Национальные государства останутся самыми мощными силами в мировых делах, и наиболее важные конфликты будут происходить между нациями или их группами, принадлежащими к различным цивилизациям. Линии разлома между цивилизациями станут в будущем горячими точками». Если эта версия справедлива, то тогда военная сила, может быть, не только вернется к своей традиционной роли, но, возможно, даже приобретет новое, более важное значение.

В России концепция «столкновения цивилизаций» обрела немало сторонников. Она также перекликается с идеей многополюсного мира. Фактически там речь идет о том, что формируются несколько самостоятельных «центров силы» - США, Европа, Россия, Китай и Япония, а также несколько иных, более низкого уровня - Бразилия, Индия и др., отношения которых будут определять мировую политику. Последняя может воспроизводить, разумеется, применительно к новым условиям, модель баланса сил, существовавшую в Европе в XVIII - XIX вв. Для этой системы были характерны неустойчивые коалиции, а главный мотив внешней политики - недопущение военного доминирования какого-либо одного «центра силы». При этом, однако, в данной системе периодически возникали вооруженные конфликты и войны, в результате которых устанавливалось неустойчивое равновесие, таившее опасность новых столкновений и войн.

Другое видение будущих международных отношений основано на концепции американского философа Ф. Фукуямы. По его мнению, возникает универсальная цивилизация, охватывающая важнейшие регионы земного шара, основанная на торжестве либеральных ценностей, присущих западному обществу. «...Трудно избавиться от ощущения, - писал Фукуяма в своей знаменитой статье «Конец истории», - что во всемирной истории происходит нечто фундаментальное... На наших глазах в двадцатом веке мир был охвачен пароксизмом идеологического насилия, когда либерализму пришлось бороться сначала с остатками абсолютизма, затем с большевизмом и фашизмом и, наконец, с новейшим марксизмом, грозившим втянуть нас в апокалипсис ядерной войны. Но этот век, вначале столь уверенный в триумфе западной либеральной демократии, возвращается теперь, под конец, к тому, с чего начал: не к предсказывавшемуся еще столь недавно «концу идеологии» или конвергенции капитализма и социализма, а к неоспоримой победе экономического и политического либерализма». Если прав Фукуяма, то военная сила неизбежно будет терять свое значение - она будет применяться лишь за пределами «либерального мира», в тех частях планеты, которые остаются вне зоны торжества цивилизации, основанной на либеральных принципах.

Возникают естественные вопросы: какая концепция - столкновения цивилизаций, многополярного мира или конца истории - адекватна реальностям мирового развития? Будет ли в мире в XXI в. воспроизводиться европейский баланс сил XVIII -XIX вв.? Эти вопросы отнюдь не просты, и пока на них вряд ли можно дать однозначные ответы. В самом общем плане проблема состоит в том, можно ли действительно имеющее место разнообразие или, точнее, многообразие современного и будущего мира, прежде всего многообразие цивилизационное и культурное, рассматривать как многополярность в ее традиционной интерпретации, в какой мере культурные различия будут порождать военную конфронтацию. При этом развитие событий для России может зависеть от того, будет ли она ориентироваться на адаптацию к доминирующим в мире процессам, ассоциировать себя с либеральной цивилизацией, по крайней мере в политическом и экономическом планах, или же противопоставит себя как Западу, так и Востоку.

Происходящие в современном мире процессы, как уже говорилось, не дают пока возможности уверенно утверждать, что военная сила вытесняется из мировой политики. Локальные и региональные вооруженные конфликты, во многих из которых внутреннее противоборство переплетается с межгосударственными столкновениями, остаются характерной чертой зоны развивающегося мира. Об этом свидетельствуют гражданские войны в Афганистане и Таджикистане, острейшие этнические конфликты в Африке, многие из которых сопровождаются фактическим геноцидом. Напряженная обстановка сохраняется на Ближнем Востоке, прежде всего в результате авантюристической политики нынешнего иракского режима. Очагом крайне опасного военного столкновения может стать Корейский полуостров. Нет оснований считать, что изжиты традиционные причины и факторы, порождающие конфликты и войны. Так, в Восточной Азии вызывают беспокойство нерешенные территориальные споры из-за ряда островов и архипелагов, большинство из которых находится в районах, потенциально богатых запасами энергетического сырья. Чреваты эскалацией конфликта отношения между Грецией и Турцией, Турцией и Кипром.

Крах коммунистических режимов в бывших СССР, Югославии, а также в Албании сопровождался вспышками вооруженного насилия и конфликтов, многие из которых не потушены до сих пор. К их числу относятся война в Боснии и Герцеговине, операция НАТО против режима Милошевича, приглушенные, но неурегулированные конфликты и гражданские войны в Молдове, Грузии, Таджикистане, армяно-азербайджанское противоборство из-за Нагорного Карабаха. Некоторые специалисты ставят вопрос о формировании новой «дуги нестабильности и конфликтов», идущей от Балкан через Молдову, Крым, Кавказ и Каспийский регион к Таджикистану и Афганистану.

Сохранение локальных и региональных конфликтов, как внутренних, так и международных, породило новые формы применения военной силы. К их числу относятся прежде всего миротворческие операции. В них коллективные вооруженные силы применяются для восстановления и поддержания мира, пресечения вооруженного насилия как внутри государств, так и в отношениях между ними. Специфика этих операций заключается в том, что они осуществляются по мандату международных организаций, прежде всего ООН. К таким операциям относится и так называемое принуждение к миру, когда миротворческие силы проводят боевые операции, направленные на пресечение агрессии и восстановление статус-кво. Примером эффективного «принуждения к миру» стала международная операция, проведенная против Ирака и получившая название «Буря в пустыне». В ее результате была восстановлена независимость Кувейта, захваченного Ираком в ходе агрессивной неспровоцированной войны, существенно ограничена способность режима Саддама Хусейна вновь обострять военно-политическую обстановку в регионе.

Далеко не все миротворческие операции приводят к успеху. Так, окончилась неудачей миротворческая операция в Сомали, где не удалось остановить внутреннюю межплеменную войну, приведшую фактически к краху государственности. Оказались неэффективными несколько операций в Африке, в районе Великих озер, где развернулись ожесточенные этнические войны. Есть и другие примеры такого рода. Эти неудачи, однако, не заслоняют становящейся все более отчетливой тенденции - военная сила в определенных случаях применяется не в традиционных целях захвата территорий, источников сырья и т.п. (хотя и это далеко не изжито), а в целях восстановления международного правопорядка, поддержания мира и безопасности, осуществления необходимых гуманитарных  акций.

Кроме того, в 90-е годы наблюдается тенденция к «обессиливанию» военной силы, которая нередко оказывалась не способной решать те или иные политические проблемы. Подобная ситуация возникла еще в 70-е годы. Наиболее показательным примером такого рода стало поражение США в Индокитае. Американские войска, обладавшие превосходящей военной мощью, не смогли одержать победу, которая позволила бы Вашингтону достичь своих политических целей в этом регионе. Практически аналогичным был и результат советского вмешательства в Афганистане, откуда бывший СССР был вынужден вывести свои войска, не добившись желаемых политических результатов. Поражение российской армии в Чечне - продолжение той же тенденции. Другим ее проявлением стало возникновение своего рода тупиковых ситуаций в ряде локальных конфликтов, когда длительные военные действия обессиливали и ту, и другую сторону и не приводили к победе ни одну из них.

Вместе с тем операция НАТО против режима Милошевича, осуществленная в марте - июне 1999 г., высветила ряд проблем, сложностей и противоречий, присущих современной системе международных отношений и связанных с ролью военной силы в складывающихся военно-политических условиях. Что может и должно предпринять международное сообщество в случае массовых нарушений прав человека и, более того, фактического геноцида, осуществляемых теми или иными преступными режимами? Насколько эффективной в пресечении такого рода эксцессов является Организация Объединенных Наций, особенно если среди пяти постоянных членов Совета Безопасности возникают разногласия относительно конкретных действий против такого рода режимов? Не приведет ли применение военной силы, разрешающее один комплекс проблем, к появлению ряда новых, не менее сложных? Не окажется ли Россия в опасной международной изоляции, если в той или иной степени ассоциирует себя с «государствами-изгоями», бросающими вызов мировому сообществу?

Итоги войны на Балканах, видимо, еще долго будут анализироваться военными и экспертами. Но уже сейчас можно сделать ряд вполне определенных выводов. Прежде всего, подтверждается тенденция к денуклеаризации военно-политических отношений и мировой стратегической обстановки. То обстоятельство, что Россия является второй в мире ядерной державой, не помогло Москве добиться своих целей в ходе конфликта, прежде всего предотвратить бомбардировки Сербии. В свою очередь, три ядерные державы - США, Великобритания и Франция, вступив в войну с режимом Милошевича, никак не использовали (да и не могли использовать) свой ядерный потенциал и ядерный статус.

Далее, НАТО одержала убедительную победу не только над режимом Милошевича, заставив последний принять условия, предложенные на переговорах в Рамбуйе, но и над многочисленными скептиками, утверждавшими, что без тяжелой и кровопролитной наземной операции невозможно добиться успеха в этой войне. Кроме того, НАТО утвердила себя в качестве важнейшей военно-политической структуры в евро-атлантическом регионе, способной к эффективному применению силы в тех или иных политических целях. Наконец, в практику международных отношений введено успешное использование военной силы во имя гуманитарных целей - прекращения массового насилия и этнических чисток - без санкции  ООН.

В то же время результаты операции НАТО против режима Милошевича в более долгосрочном плане представляются весьма противоречивыми. Неясно, насколько успешным станет наведение порядка в Косово, каково политическое будущее Армии освобождения Косово, не приведет ли развитие событий в Косово к албанской экспансии в регионе во имя создания Великой Албании, и как это скажется на стабильности в этой части Балкан. Но, пожалуй, наиболее противоречивым и сложным является влияние войны в Югославии на политическое будущее ООН и Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ). И та, и другая, по сути дела, оказались бессильными остановить этнические чистки и акции геноцида в Косово. Это неизбежно привело к тому, что их вес и авторитет в мировой политике существенно снизились, а принципиальные вопросы урегулирования в Косово на деле решались вне рамок ООН - на встречах министров иностранных дел «группы семи» и России.

Военная операция НАТО против режима Милошевича, бесспорно, осложнила отношения России со странами Североатлантического альянса, прежде всего с США. Она также предельно жестко поставила российскую государственную элиту перед необходимостью стратегического выбора между формальной или неформальной ассоциацией страны с режимами, подобными режимам Милошевича, Саддама Хусейна, фундаменталисткого Ирана, Северной Кореи, с одной стороны, или с развитыми промышленными странами Запада - с другой. Этот выбор пока не сделан. Для его осуществления необходим тщательный профессиональный, свободный от идеологических установок и эмоций анализ последствий того или иного курса с точки зрения долгосрочных интересов России как в сфере экономики, так и в области безопасности.

В этом анализе, в частности, важное место должен занять вопрос, насколько Россия заинтересована в сохранении соглашений и договоренностей, достигнутых с Западом, в том числе и прежде всего с США, в области контроля над вооружениями, в сохранении и развитии элементов сотрудничества с Соединенными Штатами и другими государствами - членами НАТО, нацеленного на борьбу с терроризмом, организованной преступностью, наркобизнесом и преодоление других «нетрадиционных» угроз, а также - в перспективе - на стабилизацию социально-экономического и политического положения в новых независимых государствах, возникших на развалинах СССР.

После начала операции НАТО против режима Милошевича в российской политической и академической элитах распространилось представление, будто эта операция ликвидировала саму основу конструктивного сотрудничества России с Западом, в первую очередь с США, заставила отложить на неопределенное время решение всего комплекса проблем поддержания и укрепления безопасности. Такая постановка вопроса не учитывает, что развитие сотрудничества в этой сфере в 90-е годы было не только и не столько результатом политических симпатий российской и западных элит друг к другу (если таковые вообще имели место), сколько результатом прагматических подходов, осознания того, что совместные решения проблем безопасности, по крайней мере, поиски таких решений отвечают интересам как России, так и Запада, в том числе США. Операция НАТО против режима Милошевича не отменила необходимости решения этих проблем. Война на Балканах, например, не снизила заинтересованности России в установлении дополнительных ограничений на американские стратегические вооружения, адаптации Договора по ПРО, соответствующей российским интересам и учитывающей американские тревоги, и т.д. Скорее, в новой стратегической обстановке эта заинтересованность возрастает.

В условиях сложившегося в 90-е годы соотношения экономических и военных потенциалов на мировой арене, необходимости трудного и длительного реформирования российских вооруженных сил, зависимости экономики России от ведущих держав Запада, отсутствия у России реальных союзников и в силу других известных обстоятельств разрыв отношений России с США, в том числе в военно-политической области, обернулся бы для нас неизмеримо большими издержками, чем для наших западных партнеров.

Возобновление военно-политической и идеологической конфронтации с Западом приведет к изоляции России на мировой арене, что, в свою очередь, неизбежно вызовет переход к так называемым мобилизационным моделям экономики. Реализация последних невозможна без установления в стране авторитарного режима, который попытается внеэкономическими методами перераспределить ресурсы в пользу ВПК. Это, как показывают исследования общественного мнения, не соответствует массовым ожиданиям и предпочтениям, а потому способно лишь обострить социально-политическую обстановку в стране, привести к неясным в подробностях, но, скорее всего, тяжелым последствиями. Последние события свидетельствуют, что левая (но и не только левая) оппозиция и часть военных кругов сознательно провоцируют обострение отношений с Западом, желая усилить свои позиции и в конечном счете прийти к власти в условиях нарастания экономических трудностей и сопряженной с ними внутренней нестабильности в стране. Но это никоим образом не отвечает ни задаче сохранения российской государственности, ни задаче продолжения демократических преобразований.

Все это свидетельствует о необходимости продолжения диалога с Западом, прежде всего с США, по вопросам безопасности, сохранения накопленного потенциала договоренностей и соглашений в этой области, развития сотрудничества в тех сферах, где это соответствует интересам безопасности Российской Федерации. Для дальнейшего анализа требуется определить эти интересы более детально.

В самом общем виде интересы безопасности России распадаются на две основные группы. Прежде всего, необходимо обеспечить условия для длительного периода спокойного, мирного развития страны. Для этого важно не допустить соскальзывания к конфронтации с ведущими государствами Запада и их военно-политическими объединениями, возобновления гонки вооружений, которую Россия не выдержит по экономическим причинам. В настоящее время вероятность такой конфронтации может вытекать прежде всего из непродуманных, эмоционально мотивированных действий России на мировой арене. И самое главное: без длительного мирного периода в отношениях с Западом Россия не сможет решить две ключевые проблемы своей безопасности: во-первых, выйти из экономического кризиса и начать модернизацию экономики; во-вторых, осуществить кардинальную реформу своих вооруженных сил, привести их в соответствие с требованиями XXI  в.

Следующая группа российских интересов безопасности вытекает из необходимости обеспечить стабильное, дружественное или, по крайней мере, нейтральное международное окружение в непосредственной близости к нашим границам, устранить там источники конфликтов и напряженности, которые так или иначе распространяются на российскую территорию, не допустить укрепления в приграничных, прежде всего новых независимых государствах  антироссийских  сил. В свете начавшегося расширения НАТО особую значимость приобретает, во-первых, создание и развитие международно-правовых механизмов, ограничивающих возможности наращивания вооруженных сил и вооружений стран - членов альянса, в том числе и прежде всего иностранных войск на территориях новых государств - членов НАТО; во-вторых, укрепление и развитие мер доверия и безопасности в зонах, прилегающих к западным российским границам или находящимся от них в непосредственной близости. При этом присоединение к такого рода механизмам, режимам и договоренностям прибалтийских государств приобретает для нас первостепенное значение, учитывая, что нынешняя реакция России на события на Балканах увеличила вероятность приглашения прибалтийских стран в НАТО.

Исключительно важным является то, что в 90-е годы закрепилась тенденция к демилитаризации отношений между развитыми индустриальными странами с устоявшимися демократическими режимами. Пока нет оснований говорить и о том, что военная сила будет играть серьезную роль в отношениях России с государствами Запада. Это обусловлено несколькими факторами.

Прежде всего, постоянно возрастает экономическая взаимозависимость современного мира, имеющая очень сложную структуру, уже соединившую в единое целое хозяйственные комплексы стран демократического и промышленно развитого Севера. В этих условиях страны Европы, Северной Америки и Япония являются, по сути, подсистемами единой экономической системы, соединенными финансовыми, торговыми и технологическими цепочками. Не случайно в последние двадцать лет важнейшую роль во взаимоотношениях этих государств играют усилия, направленные на решение экономических и финансовых проблем, обеспечение наиболее благоприятных условий хозяйственного развития. Не вызывает сомнений, что не только вооруженное столкновение, но даже сколько-нибудь серьезный политический конфликт между этими тремя важнейшими средоточиями экономической и военно-политической мощи может привести к крупномасштабным экономическим катастрофам, затрагивающим каждое из них..

Россия также включена в эту экономическую систему, хотя и весьма односторонним образом - она выступает как поставщик на мировые рынки энергетического и иного сырья. Видимо, нет необходимости говорить о том, что развитие российской экономики во многом, если не в решающей степени, зависит от экспорта сырья, прежде всего на европейские рынки. Такая ситуация может вызвать самые удрученные чувства у части российского населения и российских элит. Это понятно, поскольку массовое сознание в России унаследовало от прошлого определенное удовлетворение от причастности к сверхдержаве, чья военная мощь внушала опасение всему миру. Однако реальная практическая задача России состоит в том, чтобы наилучшим образом использовать сырьевые ресурсы для модернизации экономики.

Экономическая взаимозависимость дополняется ростом политического единства развитых демократических государств. Цивилизационной его основой служат общие либеральные ценности. Происходит постепенное приобщение к соответствующим ценностям и институтам новых стран и обществ. В практическом плане единство государств Евроатлантического региона нашло свое выражение в сохранении, а затем и расширении во второй половине 90-х годов Организации Североатлантического договора. В отличие от Организации Варшавского договора, исчезнувшей со стратегической карты мира сразу же после того, как рухнули коммунистические режимы в странах Восточной и Центральной Европы, НАТО не только сохранилась после окончания холодной войны, но и постепенно обретает новые функции и задачи, как военного, так и невоенного характера. Это вряд ли можно объяснить только бюрократической инерцией центрального аппарата Североатлантического союза.

В стратегическом и концептуальном плане решения мадридской сессии Совета Североатлантического союза, состоявшейся летом 1997 г., далеко выходят за рамки собственно приема в эту организацию нескольких новых членов из числа государств Центральной и Восточной Европы. Эти решения фактически подвели итог осмысления правящими кругами Запада новых реальностей, сложившихся после прекращения холодной войны. Они прежде всего подтвердили значение, которое в новых условиях страны Северной Америки и Европы придают сотрудничеству друг с другом и НАТО - как важнейшей несущей конструкции и основному механизму практического осуществления атлантической солидарности. С этой точкой зрения, начавшееся расширение НАТО выступает как один из центральных элементов долгосрочной стратегической линии Запада, основанной на императивах совместного поиска общей политики, направленной на решение возникающих проблем. Можно с уверенностью сказать: если бы после прекращения холодной войны исчез смысл существования НАТО, то никакого расширения этой организации не произошло бы.

После краха Советского Союза и возглавляемого им военно-политического блока НАТО выступает не столько как военная организация, в прошлом противостоявшая ОВД, но во все большей степени как механизм согласования политической и военной линий стран Атлантического региона. Этот механизм вырастает не только из необходимости защиты европейских государств или урегулирования тех или иных конкретных международных конфликтов. Он также порожден глубокой общностью их политической культуры, сходного видения мира и своего места в нем, единых  либеральных ценностей, определяющих единство их политических систем. Иными словами, НАТО фактически трансформировалась из сугубо военного союза в один из центральных механизмов определения и реализации общих интересов государств Северной Америки и Европы, более того, атлантической цивилизации как таковой. В этом отношении расширение НАТО стало свидетельством того, что страны Центральной и Восточной Европы рассматриваются как составная часть этой цивилизации.

Зона демократических, промышленно развитых государств постепенно расширяется, вбирая в себя государства Центральной, Восточной и Южной Европы. Это сопровождается во многих случаях крупными сдвигами в цивилизационных и культурных моделях. Примером тому могут быть страны Южной Европы, где еще в середине XX в. доминировали традиционные ценности. В Испании, Италии и Португалии они базировались на глубоко внедренном в массовое сознание католицизме. К сегодняшнему дню все более широкое распространение в этой зоне получает светское видение мира и другие либеральные культурные парадигмы. Сложнее обстоит дело со странами Юго-Восточной Азии и Японией, которые включаются в экономическую и политическую систему Запада, сохраняя во многом свои традиционные культурные особенности.

И тем не менее там в растущей степени утверждается специфическая азиатская форма демократии, сочетающая политические институты и нормы, присущие любому демократическому обществу, с сохранением ориентации на такие преобладающие ценности, как семья, образование, социальная дисциплина и ответственность. «Азиатская демократия, - писал, например, посол Сингапура в России М. Хонг, - в данный момент является адаптацией либо президентской демократии по-американски, либо парламентской демократии образца британского Вестминстера, с определенными характерными чертами, например денежной политикой, влиянием законных интересов, таких как голосование в сельской местности или землевладение и так далее. В идеале демократия по-азиатски должна быть сочетанием политического плюрализма, свободных и справедливых выборов, экономического либерализма... а также социальной дисциплины и ответственности. В отличие от этого, на Западе вместо социальной дисциплины и ответственности большое внимание уделялось индивидуальным правам».

Таким образом, развитие событий в 90-е годы подтверждает тенденцию формирования обширной зоны экономически развитых и демократически ориентированных государств с близкими формами политической культуры, постепенно распространяющейся на все новые регионы Европы, Азии и Латинской Америки. Во взаимоотношениях государств этой зоны военная сила постепенно теряет свое значение не только ввиду единых демократических норм и принципов разрешения противоречий, но и в результате все более глубокой экономической взаимозависимости. Наряду с этим система международных отношений включает в себя, быть может, еще более обширные регионы, где господствуют традиционные нормы и механизмы межгосударственных отношений, ориентированных на широкое использование военной силы. Линии разграничения этих двух систем международных отношений весьма причудливы, в некоторых географических регионах, например на Балканах, они даже переплетаются.

Таким образом, в 90-е годы происходит новая трансформация роли и функций военной силы в мировой политике. Помимо сокращения географических ареалов ее традиционного применения идет изменение соотношения отдельных ее компонентов. Последнее связано прежде всего с серьезной и весьма противоречивой трансформацией роли ядерного оружия. Как уже отмечалось, со времени карибского кризиса начала 60-х годов ядерное оружие утвердилось не как средство ведения войны, а как инструмент сдерживания агрессии, прежде всего осуществляемой с использованием ядерного же оружия. Особое значение эта функция ядерного оружия приобрела в биполярной системе, в основе которой лежало непримиримое противостояние двух несовместимых социальных систем. Но если угроза такой агрессии исчезает, а политико-идеологическое противостояние ушло в прошлое, то и эта «сверхзадача» ядерного оружия также теряет свое значение.

В настоящее время большинство ядерных государств рассматривают ядерное оружие как некую гарантию безопасности на случай непредвиденного развития событий, которое сегодня предсказать трудно, если вообще возможно, но которое может содержать в себе угрозу. Одновременно растет понимание того, что ни одна внешнеполитическая задача, которая традиционно решалась - а подчас решается до сих пор - с помощью военной силы, будь то захват территорий или восстановление собственного контроля над ними, господство в зонах средоточия стратегически важных коммуникаций, обеспечение политического влияния в определенных регионах и т.п., по самой своей природе не может быть решена с помощью ядерного оружия, стратегического или тактического.

Вместе с тем имеет место и другая тенденция, наиболее ярко проявившаяся в проведении весной 1998 г. ядерных испытаний Индией и Пакистаном и, соответственно, обретении ими ядерного оружия. Последнее, как можно предположить, рассматривается руководителями этих государств не только как средство предотвращения некоей гипотетической угрозы или сдерживания возможного нападения, но и как мощный инструмент возможного конкретного военного противоборства друг с другом. В итоге военно-политическая ситуация в регионе, расположенном недалеко от границ бывшего СССР, обрела новые, намного более опасные черты. По сути, впервые возникла реальная вероятность локальной ядерной войны. Ее экологические, медицинские, экономические и политические последствия могут выйти далеко за пределы района собственно боевых действий.

Однако этим далеко не исчерпываются негативные последствия вхождения Индии и Пакистана в число обладателей ядерного оружия. Фактически дан старт разрушению режима нераспространения ядерного оружия. При этом впервые с 1967 г., с момента подписания Договора о нераспространении ядерного оружия, безнаказанно разрушен один из краеугольных камней сложившегося мирового режима безопасности. Мировое сообщество (прежде всего постоянные члены Совета Безопасности ООН) оказалось не в состоянии предотвратить появление ядерного оружия в Южной Азии. Тем самым был сломан психологический барьер, препятствовавший распространению ядерных вооружений. Долгосрочные последствия этого в деталях пока не проанализированы. Но большинство экспертов склонны считать, что в обозримом будущем в зоне «третьего мира» могут появиться новые обладатели ядерного оружия, в том числе в районах, непосредственно примыкающих к Южной Азии. Среди таких стран часто называют Иран, граничащий с новыми независимыми государствами Закавказья и Центральной Азии.

Но дело не только в этом. Становящееся все более реальным распространение ядерного оружия в нестабильных районах «третьего мира» создает новую глобальную стратегическую обстановку, в которой совместные действия и сотрудничество ведущих держав, включая и Россию, по обеспечению безопасности, предотвращению и урегулированию конфликтов приобретают особое значение. Любые же их попытки использовать процесс распространения в собственных интересах для того, чтобы укрепить свои позиции в тех или иных регионах, могут оказаться весьма опасными и в конечном итоге контрпродуктивными для их инициаторов.

В нынешних условиях особое значение приобретает реализация poccийско-американских договоренностей, нацеленных на постепенное уменьшение запасов ядерного оружия на взаимно регулируемой основе. Это может создать основу для дальнейших совместных действий в новой непростой международной обстановке. Кроме того, для России выполнение Договора СНВ-2 приобретает исключительную важность, поскольку экономические реалии таковы, что ядерный потенциал, в первую очередь стратегический, будет сокращаться независимо от того, как будут складываться отношения с США и как будет реализовываться данное соглашение.

Оно было подписано в январе 1993 г. и является во многом продолжением Договора СНВ-1. Согласно ему общее количество боеголовок на стратегических носителях России и США должно быть сокращено до уровня в 3000 - 3500 единиц, т.е. примерно в два раза по сравнению с потолками, определенными Договором СНВ-1. При этом должны быть ликвидированы все наземные баллистические ракеты, оснащенные разделяющимися головными частями, и тяжелые ракеты. Вводится дополнительное ограничение на баллистические ракеты подводных лодок - количество развернутых на них боеголовок не должно превышать 1700 - 1750 единиц. Наконец, были устранены во многом искусственные правила засчета, позволявшие США иметь на тяжелых бомбардировщиках дополнительно около 2000 ядерных боеголовок, практически не учитываемых соглашением.

Договор СНВ-2 был ратифицирован американским Сенатом, но в российской Государственной Думе его ратификация крайне затянулась. Причина тому - политические спекуляции национал-коммунистической оппозиции и некоторых других политических деятелей, амбиции которых пришли в противоречие с требованиями здравого смысла. Суть проблемы в том, что к концу следующего десятилетия истекут сроки эксплуатации всех 713 ракетных комплексов наземного базирования, стоящих сегодня на боевом дежурстве. На смену им должны прийти новые комплексы «Тополь-M» (или, по классификации НАТО, СС-27), однако пока не ясно, в каком количестве российская промышленность способна произвести эти МБР нового поколения. Не менее сложно складывается положение дел с российскими ракетами морского базирования. В середине 90-х годов предполагалось, что в начале следующего десятилетия у России будет 6 стратегических подводных ракетоносцев класса «Тайфун» и 7 - класса «Дельта 4» Но уже в 1997 г. досрочно из боевого состава были выведены две подлодки класса «Тайфун», а остальные четыре исчерпают свой ресурс к 2001 г. Гарантийные сроки эксплуатации подлодок «Дельта 4» истекают в 2007 г. Нет ясности и относительно того, в какой мере эти системы могут быть заменены стратегическими ракетоносцами новых моделей. Не лучше обстоят дела и с авиационной компонентой российской стратегической триады. В итоге к концу будущего десятилетия стратегический потенциал России серьезно понизится.

В этих условиях перед Россией открываются две возможности. Первая - ратифицировать Договор СНВ-2 и тем самым более чем в два раза снизить американский стратегический потенциал. Вторая - сорвать ратификацию и существенно ухудшить стратегический баланс Россия - США. «Если Договор СНВ-2 не вступит в силу, - подчеркивал видный российский военный эксперт генерал-майор Владимир Дворкин, - то потенциал сдерживания отечественных СЯС, то есть количество боевых блоков, сохранившихся для ответного удара, будет примерно в два раза меньше, чем в условиях Договора СНВ-2». Одно из возможных объяснений обструкционистской позиции Государственной Думы - стремление сорвать и без того непростой процесс строительства российско-американских отношений.

К концу 90-х годов проблема противоракетной обороны приобрела несколько новых черт и параметров. Распространение ракетных и ядерных технологий (прежде всего ставшая реальной перспектива появления баллистических ракет с ядерными боеголовками в государствах, власть в которых принадлежит диктаторским режимам экстремистского толка) вызвало серьезную озабоченность в США и некоторых других странах. Действительно, в будущем десятилетии Северная Корея, например, сможет нанести несколько ядерных ударов по территории США и Японии. В связи с этим американским руководством был поставлен вопрос о необходимости пересмотра Договора по ПРО, прежде всего о создании ограниченной национальной ПРО (создание любой национальной ПРО ныне действующим Договором запрещено)

В России такая постановка вопроса вызвала серьезное сопротивление как в Государственной Думе, прежде всего среди националистической и левооппозиционной части парламентариев, так и со стороны военного руководства. Главный аргумент состоит в том, что развертывание национальной ПРО, даже самой ограниченной, может привести к разрушению ситуации взаимного ядерного сдерживания и обретению США решающего стратегического преимущества над Россией. А США подчеркивают, что речь идет о развертывании системы ПРО, способной перехватить в лучшем случае несколько десятков боеголовок, не имеющих современных систем преодоления ПРО. Такая система может быть достаточно эффективной против относительно примитивного ракетного оружия, которое может быть разработано и принято на вооружение в Северной Корее, Иране и других подобных государствах, но не против современных систем, имеющихся у России.

Не менее важной для России будет адаптация к нынешним реальностям Договора об обычных вооруженных силах в Европе. Соответствующие переговоры начались в январе 1997 г в рамках Совместной консультативной группы. 23 июля 1997 г были согласованы так называемые ключевые элементы (basic elements) будущей версии договора. Наиболее важные утвержденные положения состоят в следующем:

1. Все стороны согласились с тем, что структура Договора об ОВСЕ устарела. В частности, групповые потолки должны быть заменены системой территориальных и национальных потолков на все ограничиваемые договором вооружения.

2.Национальные потолки не должны превышать существующие национальные квоты на ограничиваемые договором вооружения и должны быть зафиксированы на уровне, учитывающем законные интересы безопасности всех сторон.

3.Для каждого государства должен быть установлен территориальный потолок, ограничивающий общее количество как национальных вооруженных сил, так и иностранных войск, размещенных на его территории.

4. Должны быть сформулированы специальные правила, регулирующие размещение на территории каждого государства иностранных войск на так называемой временной основе.

После начала войны на Балканах в российских политических и академических кругах стала распространяться точка зрения, что Договор по обычным вооруженным силам в Европе (ДОВСЕ) не отвечает интересам России, и нам стоило бы от него отказаться. Эта точка зрения прямо противоречит интересам безопасности России, особенно учитывая достигнутую весной 1999 г. договоренность по конкретным параметрам адаптации этого договора к новым военно-политическим реальностям континента.

ДОВСЕ - единственный международно-правовой документ, имеющий обязательную силу, с помощью которого Россия может воздействовать на соотношение сил в Европе, в том числе (что для нас особенно важно) в регионах, непосредственно примыкающих к нашим границам и границам бывшего СССР. Нет другого инструмента, самым серьезным образом ограничивающего возможности НАТО по наращиванию своих вооружений и вооруженных сил на территориях новых государств - членов альянса. Конкретно, Чехия, Польша и Венгрия (как и все другие страны - участники ДОВСЕ), согласно достигнутым договоренностям, могут (каждая из них) повысить свои «потолки» на вооружения в течение ближайших пяти лет не более чем на 150 танков, 250 ББМ и 100 единиц артиллерии. С точки зрения соотношения военных сил в Восточной и Центральной Европе такое повышение может иметь минимальное значение.

Кроме того, и это не менее важно, по достигнутым договоренностям российские вооруженные силы в Европе могут иметь 6 350 танков, 11 280 ББМ, 6315 единиц артиллерии, 3 416 боевых самолетов и 855 ударных вертолетов. Это несколько превышает те количества данных вооружений, которые Россия имеет в настоящее время в зоне действия договора и практически совпадает с теми, которые были определены для нее по изначальному договору, подписанному в начале десятилетия в совершенно иной стратегической обстановке (по танкам - 6 400, ББМ - 11 480, артиллерии - 6 415, авиации - 3 416, вертолетам - 890).

Более того, такое количество вооружений намного превышает те потребности, которые определяются для России в процессе реформирования ее вооруженных сил. Последнее, как это следует из заявлений российского военного руководства, приведет к резкому сокращению количества частей и соединений, но к созданию одновременно нескольких полностью оснащенных и укомплектованных личным составом соединений. Даже если предположить, что в российских сухопутных силах в зоне действия ДОВСЕ будет создано десять таких дивизий (это заведомо завышенное предположение), то для их оснащения потребуется существенно меньше танков, ББМ и артиллерии, чем Россия может иметь по адаптированному варианту договора.

Важно также, что в ходе переговоров по адаптации ДОВСЕ имело место конструктивное российско-американское взаимодействие. Оно проявилось прежде всего в активных усилиях американской стороны в нахождении приемлемого для нас решения так называемой фланговой проблемы, а именно - выведения из состава флангов Псковской, Волгоградской, Астраханской областей, части Ростовской области и узкого коридора в Краснодарском крае. Позиция США стала важным фактором, благодаря которому удалось переломить сопротивление Норвегии и, особенно, Турции, настаивавших на сохранении предыдущего состава фланговой области.

* * *

Крах коммунистических режимов в Центральной и Восточной Европе, распад Советского Союза стали закономерным финалом холодной войны, во многом следствием того, что чрезмерное бремя военных расходов не просто подорвало советскую экономику, но и сформировало такую ее структуру, при которой бывший СССР не мог соревноваться с Западом в обеспечении материальных потребностей населения. Это важнейший пример того, что косвенное использование военной силы оказалось более эффективным, чем прямое военное давление и вооруженное противоборство. Прекращение холодной войны, в свою очередь, привело к дальнейшей демилитаризации международных отношений, понижению роли военной силы в мировой политике. Однако пока нет оснований говорить о том, что этот процесс приобрел общемировой характер. За пределами зоны демократических и экономически развитых государств военная сила во многом сохраняет свои традиционные функции. При этом возникли новые формы и цели применения военной силы - в виде миротворческих операций, ориентированных в целом на поддержание правопорядка в международных отношениях, «гуманитарные интервенции» и т.п. Это может быть одним из первых признаков становления нового, более безопасного международного порядка. Растущая демилитаризация мировой политики ставит перед Россией серьезную проблему. Она должна выбрать одну из двух альтернатив. Первая состоит в том, чтобы вписаться в новую, формирующуюся модель международных отношений и тем самым укрепить свою безопасность, устраняя сами источники возможных конфликтов, по крайней мере вдоль наиболее важных западных границ. Вторая - ориентация на конфронтацию, попытка реанимировать все более устаревающие модели международных отношений, в которых главную роль играет военная сила. Последствия второй стратегии могут быть самыми печальными.


Рекомендованная литература

Иванов И. Фактор силы // Красная звезда. - 1996. - 19 нояб.

Кокошин А. Какая армия нам нужна // Сегодня. - 1996. - 7 июля.

Макиавелли Н. Государь. - СПб., 1997.

Соков Н. Тактическое ядерное оружие: новые геополитические реальности или старые ошибки? // Ядерный контроль. - 1997. - № 26.

Фукуяма Ф. Конец истории // Вопросы философии. - 1996. - № 3.

Хантингтон С. Столкновение цивилизаций // Полис. -1994. - № 1.

Хонг М. Демократия в Азии // Россия и Корея в меняющемся мире - М., 1997.

Clawsewitz С. von. On War / Ed. and translated by M. Howard and P. Pfiet. - Prinston, 1976.

ГЛАВА 6

НОВЫЕ ИЗМЕРЕНИЯ ОТНОШЕНИЙ СЕВЕР-ЮГ

Современные процессы мирового развития придали новое измерение широкому кругу международных проблем. К их числу относится и проблема отношений Север - Юг, которую принято связывать с общими условиями взаимодействия промышленно развитых и развивающихся стран. Вопросы этого взаимодействия впервые встали на повестку дня после распада колониальной системы и изначально трактовались почти исключительно под углом зрения экономической помощи молодым независимым государствам. Однако в дальнейшем термин «Север - Юг» не только занял прочное место в политическом лексиконе, но и стал часто фигурировать как синоним противоречий между «богатыми» и «бедными» странами, как вектор глобальной конфронтации XXI в. Вместе с тем анализ реальной ситуации, сложившейся в регионах, относимых к мировому Югу, как и тенденций, доминирующих в мировой политике после окончания холодной войны, на наш взгляд, отнюдь не подтверждает апокалиптические прогнозы.

Крайне тяжелые условия социального бытия в регионах мирового Юга (140 развивающихся стран, согласно классификации ООН), где проживает сегодня около 80% населения нашей планеты, давно стали источником серьезной озабоченности. Но общая ситуация в регионах Юга значительно отличается от той, которая существовала 10-20 лет назад.

В последние десятилетия заметно укрепились экономические позиции развивающихся стран. По темпам прироста ВВП они вдвое опережали промышленно развитые государства, и в 1996 г. их доля составила около 31,4% ВВП всех стран рыночной экономики. В результате роста производства произошло также Увеличение и большинства среднедушевых показателей, что свидетельствует о повышении общего уровня развития периферии мирового хозяйства. Особо следует отметить резкое ускорение промышленного роста в ряде регионов, появление так называемых новых индустриальных стран (НИС). Заметно увеличивается доля периферии мирового хозяйства и в международной торговле.

Очевидно, что темпы преодоления разрыва экономических показателей развитых и развивающихся стран отстают от потребностей населения Юга, но все же вероятность глобальной поляризации «бедности» и «богатства» представляется уже крайне незначительной. Большую озабоченность сегодня внушает не эта чисто гипотетическая угроза, а неравномерность происходящих в странах Юга позитивных перемен.

В основе бесспорных экономических успехов развивающихся стран лежит мощный рывок ограниченного числа государств. Так, в течение последних десятилетий свыше 4/5 прироста совокупного ВВП «третьего мира» было обеспечено 26 странами, где проживает около 28% всего населения. Степень дифференциации уровней социально-экономического развития стран мирового Юга сегодня такова, что фактически речь идет об их расслоении на три различные группы, разрыв между которыми возрастает.

Согласно авторитетным оценкам, в 80-е годы к первой группе относились 25 относительно продвинутых в экономическом отношении государств (24,9 % населения Юга). По показателям среднедушевого дохода эта группа превосходила средний «эшелон» (54 страны - 24,9% населения) в 2,4 раза, а нижний (36 стран - 60,8% населения) в 5,4 раза. К середине 90-х годов среднедушевой доход в странах верхнего «эшелона» (19 стран -12,5% населения) превышал соответствующий показатель среднего «эшелона» уже в 2,9 раза, а нижнего - в 12,2 раза.

Неравномерность процессов хозяйственного развития стран Юга имеет и пространственное измерение. Самыми быстрыми темпами экономический рост осуществлялся в государствах восточноазиатского субрегиона. В 90-е годы мировой список стран с наивысшими показателями прироста ВВП возглавляли Китай (максимальные мировые темпы экономического роста - 10% в год), Таиланд, Сингапур, Южная Корея, Малайзия, Индонезия. В целом страны Азии постоянно наращивали темпы экономического роста с 3% в 70-е до 3,2% в 80-е и 4,1% в 90-е годы. В странах Латинской Америки, переживших в результате долгового кризиса 80-х годов существенное падение производства, в 90-е годы возобновился экономический рост, составивший первоначально 1,5%, а затем 3,2% в год. Но одновременно крайне тяжелая ситуация сложилась в африканских странах южнее Сахары. В них темпы роста ВВП постоянно являются самыми низкими в мире (около 1%), причем в ряде случаев наблюдалась даже отрицательная динамика.

Неравномерностью в зоне развивающихся стран характеризуется и такой показатель общественного благосостояния, как производство ВВП на душу населения, который нередко рассматривают как условный индикатор социального прогресса. Если в 50-е годы Азия являлась самым бедным континентом мира, отстававшим по этому показателю от Африки более чем в 1,5 раза, а от среднемирового уровня более чем в 3 раза, то к 1996г. она уже почти вдвое опережала Африку и лишь на 1/3 отставала от среднемирового уровня.

Таким образом, в 80-е и особенно в 90-е годы мировой Юг перестал существовать как более или менее единое целое. Регионы и страны, относящиеся к хозяйственной периферии, дифференцировались на существенно отличающиеся по уровню, а главное, и по потенциальным возможностям социально-экономического развития группы государств. На современном этапе часть из них получила достаточно мощный импульс для продолжения быстрой эволюции и преодоления отсталости. Другими словами, аккумуляция «глобальной бедности» вряд ли станет доминантой третьего тысячелетия.

Однако дальнейшая реализация благоприятного сценария находится в очень тесной зависимости от политических условий, в которых будет проходить развитие как экономических лидеров, так и большинства других стран Юга. Сегодня их все настойчивее связывают с процессами либерализации и демократизации, переходом от преимущественно авторитарного управления к утверждению ценностей гражданского общества. Политический опыт, накопленный странами Азии, Африки и Латинской Америки к 90-м годам, свидетельствует, что «авторитаризм развития» стимулирует процесс структурных преобразований постольку, поскольку он эволюционирует в сторону демократии, и что, несмотря на различные недостатки, демократические, а не авторитарные формы правления обеспечивают устойчивое развитие общества.

Среди развивающихся стран есть примеры длительного существования политических режимов, при которых демократические институты формировались одновременно с завоеванием независимости. Но Индия, Шри-Ланка или Малайзия являются скорее исключением. В большинстве государств Юга построение основ демократического общества было начато гораздо позже, проходило с осложнениями и неравномерно. Но общими чертами демократизации конца 80-х - начала 90-х годов стали законодательное подтверждение прав и свобод граждан, отказ от однопартийных политических систем, разделение властей и утверждение принципов их подотчетности населению. Отправной точкой этих процессов явилось проведение свободных выборов, причем часто с привлечением корпуса международных наблюдателей.

Во многом схожими были и главные недостатки демократических преобразований: технократизм, игнорирующий социальные потребности, и популизм, приносящий в жертву псевдосоциальной политике эффективность экономики. Кроме того, демократические структуры в развивающихся странах повсеместно обладают собственной спецификой. Для них характерны большая роль стереотипов традиционной политической культуры, этнический корпоративизм, клановость и персонификация политических отношений. Однако следует учитывать, что совершенствование новых форм социального бытия - сложный и длительный процесс.

Начало демократического процесса в Африке совпало с изменением глобальной политической ситуации в мире. Оно было обусловлено и такими региональным факторами, как деколонизация Намибии, национальное примирение в Анголе и Мозамбике, проведение первых многорасовых выборов в ЮАР. К началу 90-х годов в большинстве африканских государств существовали однопартийные или военные режимы. В условиях противостояния двух мировых сверхдержав часть из них ориентировалась на Запад, другие поддерживали более тесные контакты с СССР. Но жизнеспособность авторитарных режимов повсеместно падала: экономика деградировала, росло число внутренних и внешних вооруженных конфликтов, участились массовые антиправительственные выступления.

Переход к демократическим формам правления осуществлялся разнообразными путями. Общими чертами были легализация оппозиционных организаций и снятие запретов на деятельность политических партий. В результате свободных выборов с политической авансцены ушла плеяда авторитарных лидеров, произошла смена политических режимов. Пионерами демократизации стали страны Западной Африки: Республика Острова Зеленого Мыса (РОЗМ), Нигер, Мали, Того, Бенин, Буркина-Фасо. Смена режимов путем многопартийных выборов за редким исключением проходила в мирных формах. К концу 1993 г. в 15 африканских странах установилась многопартийная политическая система.

Однако к середине 90-х годов стало ясно, что демократизация резко замедлила свои темпы. Авторитарные режимы в Заире, Кении, Мадагаскаре, Камеруне, Габоне и некоторых других странах оказали упорное сопротивление переменам. Одновременно новые, избранные демократическим путем руководители встретили сопротивление старых элит, приверженных личной власти.

Камнем преткновения переходного периода стали прежде всего проблемы отношений гражданских властей с армией. В крайне драматичных формах проявилось недовольство армейских кругов сокращением военных расходов в Чаде, Того, Руанде. Выступления военных периодически дестабилизировали ситуацию в Заире и позволили такому одиозному деятелю, как президент Мобуту, на несколько лет затянуть свое пребывание у власти.

Новые африканские демократии столкнулись и с другими трудностями: экономический кризис, низкие доходы населения, отсутствие прочных демократических традиций. Но, пожалуй, главной угрозой их существованию стало обострение этнических конфликтов. Политический плюрализм в африканском контексте резко усилил напряженность межэтнических отношений. В наиболее разрушительных формах это проявилось в ходе гражданских войн в Либерии, Сомали, Эфиопии. Этнический геноцид 1994 г. в Руанде спустя два года повторился и стал угрожать Бурунди и Заиру (ДРК).

На волне этнических конфликтов во многих африканских странах стали проявляться опасные признаки распада государственности, а неоправдавшиеся надежды населения в ряде случаев заставили обратить внимание на политические модели прошлого. В Бенине на президентских выборах в 1996 г. победил М. Кереку, бывший авторитарный лидер страны. Летом 1996 г. произошел государственный переворот в Бурунди. Представители армейских кругов вернулись на политическую арену в Нигере, Чаде, Гвинее, Конго и ЦАР. Весной 1999 г. произошел военный переворот в Гвинее-Бисау. Обнадеживающие признаки продолжения процесса демократизации на Африканском континенте появились только в связи с падением в 1997 г. диктаторского режима Мобуту. Однако до сих пор страну продолжают сотрясать военные столкновения правительственных сил и вооруженной оппозиции, в которые оказались вовлеченными и некоторые соседние с ДРК страны.

Хрупкость демократических перемен в Африке общеизвестна, но она не является доказательством провала демократических целей общественной и политической эволюции стран региона. Препятствием на пути возрождения авторитаризма стала деидеологизация международных отношений, а возникшие на континенте вооруженные конфликты были блокированы совместными усилиями стран - членов ОАЕ и ООН. Важную роль сыграло и то, что крупнейшие доноры африканских стран обусловили предоставление помощи продолжением демократических перемен.

Краткосрочные перспективы демократизации в Африке еще неопределенны. Возместить потери 70 - 80-х годов пока не удается. Но благодаря международной помощи и прагматизму политиков, воздерживающихся от вытеснения частного сектора, применения репрессий, раздувания военных расходов, большому числу африканских государств удалось остановить экономический спад. ВВП в странах Африки в среднем вырос на 2% в 1994 г., на 4% в 1995-м и на 4,5% в 1996 г. В таких странах, как Эфиопия, Гана, Мозамбик и Уганда, отмечается рост доходов на душу населения.

Демократии в странах Африки в подлинном смысле еще нет, но налицо широкий отказ от «ценностей» авторитаризма и первые успехи, которые будут закрепляться при поддержке мирового сообщества.

На встрече глав государств и правительств стран - членов ОАЕ, состоявшейся в июне 1998г. в Уагадугу, было отмечено, что «проблемы Африки многочисленны», и что «Африка не может развиваться, если не будет мира и стабильности, настоящей демократии и уважения прав человека».

Значительным своеобразием отличаются процессы либерализации и демократизации в Юго-Восточной Азии. Они осуществлялись по нескольким направлениям и во многом стали возможны благодаря разрядке международной напряженности, которая утверждалась в регионе при поддержке СССР, США, Китая. Позитивное влияние на региональную обстановку оказали и внутренние преобразования, которые проходили в странах, ориентировавшихся как на социалистическую, так и на рыночную модель развития.

Например, Лаос, Вьетнам и Кампучия, сохраняя свою политическую структуру, приступили к осуществлению экономических реформ с использованием рыночных элементов. Наибольших успехов на этом пути достигла Республика Вьетнам. Но отказа от социалистического эксперимента оказалось недостаточно, чтобы добиться нормализации положения в Кампучии. Мирный демократический процесс, начатый в 1993 г. под эгидой ООН, тормозился различными группировками местной политической элиты. Кроме того, в последнее время Кампучия стала центром торговли наркотиками и других видов криминального бизнеса. Поэтому дальнейшая демократизация зависит от усилий всех кампучийских лидеров, направленных на восстановление порядка и честного управления страной.

Заметно эволюционировал в сторону демократии Таиланд, где традиционно сильное влияние военных на общественную жизнь существенно ослабло. В 1995 г. в стране были проведены демократические выборы и восстановлено гражданское правление. Характерно, что формирование нового правительства проходило с учетом непричастности потенциальных министров к наркобизнесу.

Усиление демократического движения в середине 80-х годов привело к падению авторитарного режима в Южной Корее. На президентских выборах 1992 г. впервые за многие годы не было претендентов из среды военных, а победу одержал лидер оппозиции. К середине 90-х годов был демонтирован авторитарный режим на Тайване, расширилось представительство оппозиционных партий в парламентах Сингапура и Малайзии. Монополия исполнительной власти на принятие государственных решений все больше ограничивалась.

Более противоречивый характер носят процессы демократизации и либерализации на Филиппинах. Правительство президента Ф. Рамоса, пришедшего к власти в начале 1992 г., добилось существенного понижения активности вооруженных повстанческих группировок, десятилетиями действовавших в различных районах Филиппин, и одновременно разработало программу развития страны, нацеленную на переход в ряды НИС к 2000 г. Но пока не удалось заложить прочную законодательную базу рыночных преобразований. Представители старой олигархии, сложившейся в эпоху диктаторского режима Ф. Маркоса, продолжают доминировать в парламенте и блокируют принятие конструктивных решений.

Важную роль в развитии демократических процессов в ЮВА играет ограничение действия такого традиционного для восточных стран тормоза социальных преобразований, как бюрократия, и ее главной питательной среды - государственного сектора экономики. Убедившись, что госпредприятия не ускоряют, а чаще тормозят промышленное развитие, правительства НИС стали стимулировать частное предпринимательство. В Южной Корее, Сингапуре, Малайзии, Индонезии законодательная поддержка частного бизнеса сочеталась с приватизацией предприятий, либерализацией банковского дела, увеличением числа фондовых бирж, сокращением регулирующей роли государства во внешней торговле. Все это позволило сократить финансовое бремя, а в ряде случаев и высвободить дополнительные бюджетные средства на нужды социальной сферы.

Опыт стран ЮВА не только показывает реальность достижения развивающимися странами значительного прогресса в сжатые исторические сроки, но и опровергает многие мифы. Подтверждаются сомнения в возможности прямого копирования моделей западной либеральной демократии без учета специфики «южных» обществ. Не менее важен и вывод о том, что преодоление отсталости не может успешно осуществляться при сохранении авторитарных политических режимов. Даже в условиях экономического бума, который переживали «азиатские тигры», автократы не смогли перейти к реализации долгосрочной стратегии развития. Решающими факторами для подавляющего большинства стран ЮВА стали образование, подготовка квалифицированной рабочей силы, а в широком смысле вся социальная сфера. Без решения этих проблем они не смогут перейти на новый этап НТР, сохранить достижения прошлых лет. Поэтому новое поколение азиатских лидеров связывает будущее своих стран с дальнейшей реорганизацией системы государственного управления и упрочением демократических институтов.

Тяжелейший финансово-экономический кризис, начавшийся в азиатских странах с середины 1997 г., оказал противоречивое воздействие на развитие региона. С одной стороны, стали очевидными многие упущения в сфере экономического и социального управления, которые обусловили радикальную критику в адрес МВФ, Запада (прежде всего США), поиск виновников неурядиц среди наиболее активных сторонников либерализации. В некоторых странах, например в Малайзии, была предпринята попытка дискредитировать демократические реформы с популистских и националистических позиций. Однако анализ причин наступившего кризиса и первые результаты усилий по его преодолению свидетельствуют, что решение обострившихся социальных и политических проблем реально связано с продолжением курса реформ, борьбой со злоупотреблениями коррумпированного чиновничьего аппарата и транснациональными финансовыми спекуляциями, укреплением основ гражданского общества. На этот путь встали страны, начавшие постепенно справляться с трудностями кризисного периода, в том числе Южная Корея, Индонезия. Такого рода процессы идут и на Тайване. В этом же направлении ориентированы тактические шаги региональных организаций - АТЭС и АСЕАН - в области международного сотрудничества.

Динамичные процессы демократизации и либерализации развернулись с конца 80-х годов в Латинской Америке. Программы структурных преобразований, проводившиеся ранее в ряде крупных стран континента военно-диктаторскими режимами, оказались малоэффективными. Предпосылки социально-политической нестабильности не только сохранились, но и возросли.

В этих условиях в большинстве латиноамериканских государств был взят курс на коренное изменение политических приоритетов. Новое поколение политиков, пришедшее к власти в результате свободных выборов, отличается от своих авторитарных предшественников не только демократической репутацией, но и профессионализмом.

Главными направлениями в их деятельности стали широкая приватизация и финансовая стабилизация, благодаря которым странам Латинской Америки в основном удалось выйти из состояния глубокого кризиса. Существенную роль в этом процессе сыграла и финансовая поддержка США, оказанная таким странам, как Чили, Мексика, Аргентина, Перу, и некоторым другим.

В середине 90-х годов темпы экономического роста в регионе составляли 3% в год (в конце 80-х - менее 1%), но в Чили, Аргентине, Перу, Венесуэле, Уругвае, Парагвае, Панаме, Доминиканской Республике они достигали 4 - 8%. Вырос внешнеторговый оборот, прекратился отток капиталов за рубеж.

Процессы демократизации и либерализации проходили отнюдь не гладко. В Боливии они развернулись на фоне серии государственных переворотов. Столкновения исполнительной и законодательной власти периодически создавали напряженность в Парагвае. В ходе либерализации обострились и традиционные социальные проблемы региона: выросли безработица, наркомания, а преступность приобрела трансграничный характер.

Высокая социальная цена структурных реформ обусловила хрупкость демократических порядков во многих латиноамериканских странах. В Перу в середине 90-х годов активизировались вооруженные экстремистские группировки. В Мексике в 1994 г. в штате Чапас произошло восстание индейского населения. Правящие круги Панамы не сумели справиться с влиянием наркобизнеса.

Но очень многое говорит о позитивных переменах. В 1991 г. впервые в истории региона президент Бразилии Ф. Колор был отстранен от власти не в результате переворота, а посредством конституционной процедуры. Год спустя то же повторилось в Венесуэле. Несмотря на напряженные условия поставторитарной трансформации не возобновилась гражданская война в Никарагуа. В результате президентских выборов большинство граждан страны дважды подтвердили отказ от сандинистского прошлого и поддержали деятелей либеральной ориентации.

Конструктивные преобразования проходят в Уругвае, традиционно самой стабильной и благополучной стране Латинской Америки. При вполне удовлетворительной конъюнктуре производства уругвайское правительство в середине 90-х годов начало осуществлять программу масштабной модернизации экономики, сделав главную ставку на повышение эффективности управления за счет сокращения государственного сектора и расходов на государственный аппарат.

Большое значение для укрепления тенденций демократизации и либерализации в латиноамериканском регионе имеет активизация интеграционных процессов. Поиск стратегий взаимодействия ведут страны Андской группы и Карибского сообщества, причем к деятельности последнего подключена и Куба. С 1995 г. начал функционировать крупнейший торговый блок Южной Америки - МЕРКОСУР, в который входят Аргентина, Бразилия, Парагвай и Уругвай, стремящиеся к взаимной ликвидации таможенных тарифов. Расширяют двустороннее сотрудничество Бразилия и Чили. Важно, что в условиях интеграционных процессов возрастает готовность латиноамериканских стран налаживать сотрудничество в борьбе с наркобизнесом и преступностью, пресекать попытки выступлений криминальных кругов под прикрытием радикальных политических лозунгов.

Латинская Америка переживает период структурных преобразований, для которых характерно комплексное решение экономических и политических проблем. К середине 90-х годов во всех странах региона созданы предпосылки реальной демократизации общества. Вместе с тем дальнейшая эволюция ощутимо тормозится крайней неравномерностью распределения богатств в большинстве стран континента. Показательно, что и влиятельная католическая церковь, и эксперты МВФ указывают на необходимость срочного включения механизмов преодоления социальной поляризации. Важность этой задачи хорошо осознают и многие находящиеся у власти политики.

На современном этапе в регионе существует высокая степень согласия относительно необходимости добиться повышения эффективности расходов на образование и здравоохранение бедных слоев населения. В то же время политические силы, стремящиеся возглавить решение социальных проблем, выступая с ортодоксально левых или популистских позиций, неизменно теряют поддержку избирателей. Например, в октябре 1998 г. в Бразилии, несмотря на экономические трудности, сторонник либеральных реформ Кардозу вновь был избран президентом. И если одна из ведущих партий Мексики - Партия демократической революции теряет влияние в массах, то в Аргентине, Чили и Сальвадоре левые силы, переместившиеся в центр политического спектра, имеют хорошие перспективы на ближайших выборах. В этой связи есть все основания полагать, что процессы демократизации в Латинской Америке будут продолжаться.

Сложные проблемы развития, стоящие перед странами Юга, вряд ли могут быть решены только с помощью либерализации политических систем. Достичь фундаментальных целей демократии, видимо, можно на путях одновременного продвижения политических и рыночных реформ, осуществляемых с учетом условий различных государств. Важную роль в поддержке структурных преобразований призвано сыграть расширение экономического сотрудничества между самими странами Юга, в том числе с целью оказания помощи наиболее бедным из них. Примером попыток решения проблем развития на основе привлечения финансовых ресурсов стран - экспортеров нефти является деятельность Фонда международного развития, созданного в 1976 г. членами ОПЕК. Первоначально деятельность фонда рекламировалась и как способствующая экономической независимости стран Юга от западных держав.

За годы своего существования Фонд ОПЕК предоставил различным развивающимся странам финансовую помощь и льготные займы на общую сумму около 5 млрд. долл. Его услугами воспользовались несколько десятков государств, причем предпочтение отдавалось странам с наименьшим доходом на душу населения, в частности государствам Африки южнее Сахары. Совместно с другими арабскими фондами ОПЕК в течение десяти лет финансировала примерно половину проектов ЕС в Африканском регионе. Наибольшая часть средств была вложена в развитие сельского хозяйства.

Среди крупных получателей помощи и кредитов Фонда ОПЕК фигурируют Лесото, Филиппины, Сенегал, Танзания, Мали, Боливия, Гондурас, Руанда, Гвинея. Безвозмездные ссуды были предоставлены университету в Хартуме, Управлению Верховного комиссара ООН по делам беженцев, ряду учебных центров Восточной Африки. Развивающиеся страны связывали большие надежды с прямым финансированием Фондом ОПЕК различных проектов. Но основная часть «нефтедолларов» направлялась не на Юг, а на Запад в виде банковских инвестиций. На развивающиеся страны к началу 80-х годов (пик расходов Фонда) приходилось лишь 17% зарубежных инвестиций членов ОПЕК. Сегодня этот показатель намного ниже. Половина членов ОПЕК имеет большие платежные дефициты, а такие страны, как Алжир, Нигерия, Иран, отказываются выделять крупные суммы.

Помощь, предоставляемая Фондом ОПЕК, не приносит донорам прямых экономических выгод, но она является важным инструментом их политики. В 70 - 80-е годы развивающиеся страны поддержали линию ОПЕК в международной дискуссии по энергетической проблеме. Однако, поскольку члены ОПЕК в политическом отношении неоднородны, различаются и цели, преследуемые ими при оказании помощи. Такие государства, как Ирак, Иран, Ливия, стремились усилить антизападную направленность политики «третьего мира». В то же время княжества Аравийского полуострова делали упор на распространении влияния ислама, уделяя особое внимание Тропической Африке.

Страны ОПЕК связывают с другими развивающимися странами общие проблемы и долгосрочные интересы. Сотрудничество с ними будет продолжаться, но завышенные ожидания остались в прошлом. На первый план с середины 90-х годов выдвигаются более прагматичные и неполитизированные формы международного взаимодействия по линии Юг - Юг.

Примером может служить деятельность созданного в 1989 г. наиболее развитыми странами Азии, Африки и Латинской Америки объединения «Группа 15». В него входят Аргентина, Бразилия, Чили, Зимбабве, Индия, Малайзия, Нигерия, Перу, Сенегал, Венесуэла, Алжир, Египет, Индонезия, Ямайка и Мексика. Члены «Группы 15» стремятся к взаимному расширению торгово-экономического сотрудничества, а также к установлению постоянного диалога с мировыми державами, входящими в «семерку».

Участники «Группы 15» положительно оценивают результаты рыночных преобразований и существенный прогресс, достигнутый значительной частью восточноазиатских и латиноамериканских стран. Экономический рост, снижение инфляции и уменьшение внешнего долга стали признанными показателями первых успехов. Члены «Группы 15» учитывают перспективы дальнейшей глобализации мирового производства и торговли, но основной акцент в своем развитии делают на региональные экономические организации.

В этой связи представляется, что локомотивом отношений Юг - Юг в дальнейшем будут выступать не экспортеры нефти или объединения, стремящиеся установить монопольные цены на сырьевых рынках, а сложившиеся и формирующиеся группы региональных партнеров в Азии, Африке и Латинской Америке, такие как АСЕАН, МЕРКОСУР (Латинская Америка), Карибское соглашение, Договор Абуджа (Африка). Возможно, со временем появятся и совершенно новые региональные формы сотрудничества развивающихся стран.

С прекращением холодной войны претерпела существенные изменения и такая авторитетная международная организация, как Конференция ООН по торговле и развитию (ЮНКТАД), которая является важным координационным центром экономических связей между развитыми и развивающимися странами. Созданная в 60-е годы, она традиционно занимала радикальные позиции в отношении размеров помощи развитых стран бывшим колониальным и зависимым народам. Но в 90-е годы на первый план вышли вопросы повышения ее эффективности, понимаемой в категориях не донорства, а партнерства. Кроме того, после создания в 1995 г. Всемирной торговой организации (ВТО) в качестве основного органа, регулирующего общие правила мировой торговли, ЮНКТАД продолжает играть роль международного форума для обмена мнениями по кардинальным проблемам экономического взаимодействия развитых и развивающихся стран.

Так, наименее развитые страны возлагают особые надежды на ЮНКТАД в плане списания большей части их долгов государствам-донорам и радикального пересмотра долговых обязательств перед международными финансовыми институтами. Другое традиционное объединение развивающихся стран  -«Группа 77» (сейчас в нее входит уже 132 государства) стремится превратить ЮНКТАД в инструмент обеспечения свободного экспорта их продукции на рынки развитых стран, критикуя высокие таможенные тарифы, действующие в Западной Европе и Северной Америке.

Представители развивающихся стран используют механизмы ЮНКТАД и для противодействия предложенному ЕС формированию многосторонней инвестиционной структуры, позволяющей иностранным инвесторам пользоваться равными с местными компаниями правами. К сожалению, и другие, в том числе достаточно умеренные, инициативы развитых стран нередко воспринимаются членами «Группы 77» как попытки узаконить дискриминацию «третьего мира», как прелюдию к новому колониализму.

В свою очередь западные страны, и особенно США, обусловили дальнейшую поддержку деятельности ЮНКТАД отказом от идеологических стереотипов при принятии решений. Эта линия была подчеркнута на очередном форуме ЮНКТАД в 1996 г., на котором Север настойчиво призвал Юг ориентироваться на адаптацию к реалиям современных торгово-экономических отношений.

На современном этапе ЮНКТАД сохраняет свой статус в международном сообществе. Согласно представлениям развивающихся стран, она должна оказывать им содействие в деле интеграции в глобальную экономику. В рамках ЮНКТАД начато изучение предлагаемого развитыми странами «инвестиционного кодекса». Продолжаются консультации с МВФ и Всемирным банком по вопросам долговых обязательств развивающихся стран.

Дифференциация развивающихся стран и появление обнадеживающих перспектив экономического роста в различных регионах «третьего мира» фактически сняли с повестки дня угрозу превращения отношений Север - Юг в комплекс непримиримых противоречий между «богатыми» и «бедными» народами. Несмотря на качественные различия в уровне жизни населения индустриально развитых и отстающих в приобщении к техногенной цивилизации государств, усиление глобальной взаимозависимости Севера и Юга происходит на современном этапе не на принципах устрашения, а на принципах сотрудничества.

Новые отношения Север - Юг складываются по многим направлениям. Но традиционно общие условия взаимодействия развитых и развивающихся стран характеризуются преимущественно экономическими индикаторами, прежде всего оценкой состояния мировой торговли.

Растущий глобальный спрос на некоторые виды сырья и интенсификация промышленного развития в странах Восточной и Юго-Восточной Азии привели к существенному увеличению в 90-е годы товарооборота между развитыми и развивающимися странами. Ежегодно он составлял примерно 11%, значительно опережая среднемировые темпы роста.

Хотя из развивающихся стран периодически формируются «команды», стремящиеся приобрести определенные преимущества, они являются уже не «командами беднейших», а скорее объединениями достаточно благополучных участников международной торговли. Например, единой «командой» на форумах ВТО обычно выступают семь восточноазиатских стран: Бруней, Вьетнам, Индонезия, Малайзия, Сингапур, Таиланд и Филиппины. Они разделяют концепцию либерализации мировой торговли, но выступают за более гибкие условия подключения к процессам либерализации региональных зон свободной торговли.

Кроме того, идет активное наращивание сотрудничества между тремя центрами деловой активности Севера и Юга: Восточной Азией, Западной Европой и США. С 1993 г. 17 стран Азии и США участвуют в создании самой большой в мире зоны свободной торговли - Организации Азиатско-тихоокеанского экономического сотрудничества. В 1995 г. в Таиланде состоялся и первый в истории азиатско-европейский торговый саммит, на котором Азию представляла АСЕАН (при участии Китая, Южной Кореи и Японии), а Европу - Европейский союз.

Другим показателем расширения связей развитых и развивающихся стран является движение капитала. Несмотря на высокую степень риска, более четверти направляемых за рубеж капиталов развитых стран вкладывается в акции предприятий, расположенных в зоне Юга (в середине 90-х годов около 25 млрд. долл. ежегодно). Если еще недавно больше всего средств в заграничные инвестиции вкладывали Великобритания и Япония, то в 90-е годы США и континентальная Европа тоже стали активно вывозить капитал в развивающиеся страны. Есть и сравнительно новое явление: взаимный обмен капиталовложениями, причем в существенных масштабах, между новыми индустриальными странами, особенно в Юго-Восточной Азии.

В ходе структурных преобразований, развернувшихся в зоне развивающихся стран, центральной проблемой экономических отношений Север - Юг стала инвестиционная политика. В 90-е годы иностранные инвестиции, направляемые в развивающиеся страны, росли очень быстрыми темпами. По оценкам МВФ, они увеличились с 18 млрд. долл. в 1990 г. до 91 млрд. долл. в 1996 г. Но глобализация инвестиционных потоков затронула развивающиеся страны неравномерно. По данным ООН, из прямых иностранных инвестиций в развивающиеся страны 80% было вложено в 10 наиболее развитых государств «третьего мира».

Региональное распределение вывозимого в развивающиеся страны частного капитала, по данным Всемирного банка, выглядело в середине 90-х годов следующим образом: 40 % приходилось на Восточную Азию, 37% - на Латинскую Америку и Карибский бассейн, 3,5 % - на Южную Азию, 1,4% - на Субсахарскую Африку и 1% - на страны Ближнего Востока и Северной Африки. Эти данные означают, с одной стороны, что более половины населения развивающегося мира оказалось в основном незатронутым экономическим ростом, а с другой - что ТНК, главные хозяйственные субъекты Севера, формируют хотя и глобальную, но в то же время территориально локализованную производственную и торговую сети для различных  регионов.

Рост производства в зоне развивающихся стран, новые показатели мировой торговли и движения финансовых потоков создали иную, чем в прошлом, конфигурацию глобальной экономики. Ожидается, что годовой объем производства развитых и развивающихся стран сравняется в начале третьего тысячелетия. По расчетам Всемирного банка, в первую десятку государств с максимальным объемом ВВП будут входить преимущественно страны, традиционно относящиеся к «третьему миру»: Китай, Индия, Индонезия, Южная Корея, Таиланд, Бразилия (в первой десятке предположительно останутся США, Япония, Германия, Франция).

Новое состояние мировой экономики опровергает рассуждения о различных вариантах возрождения политики гегемонии в условиях многополярности мира. Разумеется, рецидивы гегемонистских устремлений исключить нельзя, но на пороге третьего тысячелетия они лишились своей материальной основы. Система современных мирохозяйственных связей активно формируется под влиянием транснациональной модели рыночной экономики, которая развивается на только на основе межгосударственных соглашений, но и под воздействием региональных сообществ, международных экономических организаций, транснациональных финансовых институтов. Формируется новый единый рынок товаров и услуг. Благодаря этим тенденциям есть основания полагать, что отношения Север - Юг в ближайшие годы будут трансформироваться и стабилизироваться на данной основе.

Совершенствование отношений Север - Юг началось, в частности, в сфере международной помощи, предоставляемой развивающимся странам. В течение долгого времени вопросы оказания помощи регулировались на основе переговорного процесса, известного как диалог Север - Юг. Он успешно осуществлялся до середины 60-х годов, но в результате нефтяного кризиса зашел в тупик. К 80-м годам он фактически превратился в монолог различных коалиций развивающихся стран, требовавших пересмотра правил мировой торговли и увеличения безвозмездных субсидий. При этом Север, который оправился от организованного ОПЕК «нефтяного кризиса», проявлял все меньше готовности идти навстречу Югу.

В результате к 90-м годам на первый план в оказании содействия в деле развития и преодоления отсталости выдвинулись международные финансовые институты - МВФ и Всемирный банк. В том, что структурный кризис в большинстве стран Юга был приостановлен, а во многих из них удалось добиться перелома в социально-экономической ситуации, есть немалая заслуга этих институтов.

МВФ и МБРР активно включились в разработку и финансирование структурных преобразований, которые проводились в жизнь правительствами многих развивающихся стран. Однако практическая деятельность МВФ и МБРР часто подвергается критике. Их обвиняют в неуважении прав суверенных государств, поскольку предоставление займов и помощи жестко оговаривается согласием на реализацию специальных программ. Но такие обвинения упрощают суть проблемы.

Принятие программ, предлагаемых МВФ и МБРР, оставляет достаточную свободу экономического маневра. Иногда развивающиеся страны вообще отказывались от них. Во второй половине 70-х годов так поступила Республика Корея, а в начале 80-х - Индия. В дальнейшем обе страны приняли значительную часть отвергнутых рекомендаций, но в адаптированном к местным условиям виде. Вместе с тем очевидно, что большинство пораженных кризисом развивающихся стран не смогут выйти из него без внешней поддержки. Помимо нехватки материальных средств, преодолению кризисных тенденций часто препятствует расстановка местных социально-политических сил, из-за которой правящие круги оказываются не готовы к проведению жизненно необходимых реформ.

Несмотря на важную роль МВФ и МБРР в формировании новых отношений между развитыми и развивающимися странами, международные финансовые институты не являются абсолютными монополистами в этой области. Политика многих западных стран, например Франции, в отношении «третьего мира» отмечена традиционной спецификой. Необходимо отметить и альтернативные макроэкономическому курсу решения, предложенные неформальным объединением видных западноевропейских политиков социал-демократического толка - «Стокгольмской инициативой». В 1991 г. участники этого объединения призвали существенно увеличить финансовую помощь Югу, установив ее в размере 1% ВВП государств Севера. Тем не менее необходимо подчеркнуть, что вариантность «северных» подходов к проблемам Юга более ощутима на стадии обсуждения концептуальных аспектов, чем в сфере политической практики.

Поэтому особенно важным фактором совершенствования помощи развивающимся странам представляется пересмотр общей стратегии, осуществленный во второй половине 90-х годов Всемирным банком. Его руководство признало, что макроэкономический подход недостаточен для обеспечения прогресса развивающихся стран и нуждается в корректировке. Была подчеркнута необходимость параллельного развития производственной и социальной сфер. В этой связи корректировка стратегии крупнейшего «спонсора» развивающихся стран в ближайшие годы предполагает массированное финансирование социальной сферы и образования.

В целом в новых условиях взаимодействия развитых и развивающихся стран традиционные торгово-экономические претензии последних постепенно теряют если не актуальность, то во всяком случае остроту. Вместе с тем появляются новые области противоречий. Все более существенную роль среди них играют расхождения по поводу значения социальных факторов. Развитые страны полагают обязательным учитывать социальные критерии (в частности, запрет детского труда, труда заключенных, наличие системы социального страхования и установленного минимума заработной платы) при решении вопроса о включении развивающихся стран в систему глобальных экономических связей и привилегий. В середине 1997 г. западные страны предложили добавить к теме «трудовых стандартов» также проблему коррупции в правительственных сферах.

Симптоматично, что далеко не все страны Юга готовы принять принципы цивилизованных отношений между трудом и капиталом, ввести запрет на использование труда заключенных, внедрять социальное страхование. Нередко они пытаются защищать даже то, что нельзя оправдать никакой самобытностью. На одном из последних форумов ВТО индонезийский представитель заявил, в частности, что, «многие так называемые нарушения трудовых стандартов и практика работы государственных учреждений составляют традиционный азиатский образ жизни».

Другим постоянным камнем преткновения в отношениях между Севером и Югом является экология. Попытки развитых стран внедрять щадящие экологические технологии (в частности, исключающие использования фреонов), продвигать программы защиты окружающей среды, ограничения вырубки тропических лесов, сокращения истребления редких видов животных, охраны тропических морей отвергаются.

Положительные сдвиги в развитии экономических отношений между развитыми и развивающимися странами, расширение предпосылок для устойчивого развития значительного числа государств «третьего мира» позволяют дополнить экономические аспекты двусторонних и многосторонних переговорных процессов между Севером и Югом рассмотрением политических проблем, обусловливающих взаимозависимость всех членов мирового сообщества. Благоприятная возможность для этого сложилась после того, как в группу «северных лидеров» диалога между развитыми и развивающимися странами включилась Россия.

Так, конференция «восьмерки» в Денвере летом 1997 г. зафиксировала совпадение оценок ведущих индустриальных стран мира по многим важным проблемам, связанным с ситуацией в регионах Юга. Они выразили решимость придать новый импульс ближневосточному мирному процессу, приветствовали диалог между Индией и Пакистаном, подчеркнули значение четырехсторонних переговоров по урегулированию на Корейском полуострове, подтвердили решимость добиться полного выполнения всех резолюций Совета Безопасности ООН в отношении Ирака и Ливии. Новым важным моментом явилось и обращение с призывом к правительству Ирана «играть конструктивную роль в региональных и мировых делах».

Важная роль в формировании согласованной политики Севера принадлежит долгосрочному прогнозированию перспектив развивающихся стран, которое проводится МВФ, Всемирным банком, Всемирным экономическим форумом. Несмотря на значительные трудности, с которыми сталкиваются развивающиеся страны, эти перспективы выглядят достаточно оптимистично. По оценкам, сделанным в 1997 г. Всемирным банком, в ближайшие 25 лет развивающиеся страны могут поддерживать средние темпы ежегодного экономического роста на уровне 5 - 6% и обеспечивать треть совокупного мирового производства.

Север также стремится постоянно держать в поле зрения проблему управления рисками, которые возникают в регионах Юга. С одной стороны, эти риски связаны с неравномерностью преодоления отсталости в зоне развивающихся стран, а с другой - обусловлены низким качеством управления. Коррупция и произвол правящих кругов представляют одну из самых больших угроз дальнейшему улучшению экономических показателей развивающихся стран.

Вместе с тем финансово-экономический кризис конца 90-х годов продемонстрировал уязвимость основных подходов международных финансовых институтов к проблемам развивающихся стран и поставил на повестку дня вопрос о кардинальной реорганизации самой системы этих институтов. Ключевой темой Всемирного экономического форума, состоявшегося в начале 1999 г. в Давосе, стала критика негативных последствий глобализации в регионах Юга, которые во многом связаны с бесконтрольным перемещением краткосрочного капитала в условиях либерализации рынков. Примечательно, что акцент на необходимость более ответственного подхода к современным проблемам развивающихся стран был сделан представителями влиятельных экономических кругов ряда развитых индустриальных государств, например Германии.

Многосторонняя поддержка усилий развивающихся стран по преодолению отсталости и постоянное внимание к рациональному использованию внешней помощи, по-видимому, станут основными чертами сотрудничества стран Севера и Юга в начале третьего тысячелетия.

Противоречивые тенденции эволюции отношений Север - Юг наглядно проявляются и в деятельности такого авторитетного объединения развивающихся стран, как Движение неприсоединения.

Сегодня участниками движения являются 115 стран, около 50 из которых принимают активное участие в его деятельности. Наблюдателями являются такие государства, как Германия, Канада, Италия, Австралия, Испания и Нидерланды, а в последнее время и Россия, Китай и Украина.

С момента своего основания в 1961 г. в Белграде движение претерпело значительную эволюцию. С прекращением блокового противостояния новое дыхание ему придали X (Джакарта, 1992 г.), XI (Картахена, 1996 г.) и XII (Дурбан 1998 г.) конференции. Согласно итоговым документам Джакартской и Картахенской конференций, Движение неприсоединения отвергает перспективы однополюсного мира и стремится взять на себя ключевую роль в формировании нового сбалансированного миропорядка, основанного на взаимном уважении и равенстве наций.

Как подчеркнул в своем выступлении на Конференции в Дурбане президент ЮАР Н. Мандела, избранный председателем Движения неприсоединения, процесс глобализации должен прежде всего служить сближению «между богатым Севером и бедным Югом», поскольку окончание холодной войны создало предпосылки для коллективных усилий, направленных на обеспечение стабильного развития на принципах сотрудничества и партнерства, а также для активизации борьбы против войны, насилия, безработицы, голода, болезней.

Движение ориентирует неприсоединившиеся страны на усиление активности в формировании новой системы международных отношений. Правда, часто эта идея сводится к предложениям признать за Генеральной Ассамблеей ООН статус высшей инстанции мирового сообщества, подчинить ей Совет Безопасности. Неоднозначно оцениваются участниками Движения неприсоединения и миротворческие усилия ООН последних лет.

Движение неприсоединения активно участвует в обсуждении вопросов разоружения. Его участники поддерживают идею ядерного разоружения, установления безъядерного статуса южного полушария. Но одновременно они настаивают на дополнительных гарантиях неприменения ядерными державами этого вида оружия, выполнения обязательств по передаче технологий мирного использования атомной энергии.

Важной на современном этапе международных отношений является и общая убежденность участников Движения неприсоединения в том, что нет и не может быть единого пути развития и что необходим постоянный поиск альтернативных моделей.

Хотя не все призывы Движения неприсоединения совпадают с позицией России на международной арене, в последние годы Россия предприняла ряд шагов по сближению с этой организацией.

* * *

Различия между странами в зависимости от уровня их развития, несомненно, сохранятся в обозримом будущем. Но это отнюдь не предопределяет очередного раскола мира. Хотя нельзя преуменьшать последствия сохранения значительного числа неблагополучных стран, тенденции последних десятилетий убеждают, что отношения между более развитой и менее развитой частями мира не способны превратиться в новую ось глобальной конфронтации.

Более вероятными представляются усиление разнообразия отношений между Севером и Югом, расширение региональных интеграционных процессов в зоне развивающихся стран, укрепление позиций потенциальных региональных лидеров. Однако формирование системы международных отношений XXI в. будет определяться главным образом не процессами дифференциации, а глобальной взаимозависимостью членов мирового сообщества.

Мир начала третьего тысячелетия действительно будет разделен, но не по линии Восток - Запад или Север - Юг, а на регионы и страны, которые участвуют в процессах глобализации, пользуются их плодами, и те, которые не смогли включиться в этот процесс.

В результате эволюции отношений между Севером и Югом формируются новые условия сотрудничества России с развивающимися странами. И хотя они отличаются большим своеобразием не только на региональном, но и на субрегиональном уровне, представляется, что определяющими станут следующие моменты:

1. Независимо от традиционного уровня отношений всех великих держав со странами Юга двусторонние связи в возрастающей степени будут дополняться взаимодействием с региональными и международными институтами. Эти связи будут ориентироваться не только на повышение эффективности усилий по преодолению отсталости, но и на противодействие любым попыткам установления асимметричного влияния в «третьем мире», откуда бы они ни исходили.

2. Баланс интересов, ставший императивом современного мира, предполагает тщательно взвешенный подход всех членов мирового сообщества к стратегии и тактике политики в отношении развивающихся регионов. Рецидивы межгосударственной конкуренции в зоне Юга чреваты консервацией там нестабильности и увеличением социальных издержек отсталости в глобальном масштабе.

3. Политика России в формировании отношений между Севером и Югом в начале третьего тысячелетия может и должна стать более активной. Конструктивные решения в этом плане  могут быть найдены не в плоскости геополитического раздела глобального пространства, а в поддержке магистральных направлений мирового развития.

Рекомендованная литература

Авторитаризм и демократия в развивающихся странах / Отв. ред. В. Г. Хорос. - М, 1996.

Дзасохов А. С. «Третий мир» и урегулирование геополитических проблем современности. - М., 1996.

Илларионов А. Основные тенденции развития мировой экономики во второй половине XX века. - М., 1997.

Кулагин В. Рождение мирового порядка // Международная жизнь. -1996. -№ 4.

Симония Н. Север - Юг. К конфронтации или сотрудничеству // Азия и Африка сегодня. - 1992. - № 2.

Фадеев И. Ловушки модернизации // Азия и Африка сегодня. -1997.-№3.

Широков Г. «Третий мир» - стратегия развития // Азия и Африка сегодня. - 1992. - № 3.

ГЛАВА 7

ОБЩЕМИРОВЫЕ ПРОБЛЕМЫ

Во второй половине XX столетия человечество столкнулось с проблемами подлинно глобальных масштабов. Речь идет о процессах и явлениях, охватывающих сферу взаимодействия природы и общества, человека и окружающей его среды, а также отношений между социальными общностями - народами, нациями, государствами.

В последние десятилетия резко ухудшилась экологическая ситуация в мире. Воздействие человеческой деятельности на природную среду и ее загрязнение приобрели разрушительный, а в ряде случаев и необратимый характер. Высокие и не всегда оправданные темпы расходования природных ресурсов привели к беспрецедентному давлению на естественный потенциал планеты. Быстрый рост народонаселения в мире не сопровождается соответствующим увеличением производства продуктов питания и обеспечением необходимых условий существования больших масс людей. Сохраняющаяся бедность населения на значительной части планеты создает серьезные препятствия на пути выхода из сложившейся в мире экологической и демографической ситуации. В преддверии третьего тысячелетия человечество оказалось перед новыми вызовами. Транснациональная организованная преступность, международный терроризм, незаконный оборот наркотиков представляют ныне серьезную угрозу безопасности граждан в самых разных странах и регионах мира.

Общие особенности всех этих проблем состоят в том, что они:

- приобрели поистине планетарный, общемировой характер, затрагивают интересы народов всех государств;

- угрожают человечеству серьезным регрессом в дальнейшем развитии производительных сил, в условиях самой жизни;

- нуждаются в неотложных решениях и действиях по преодолению и предотвращению опасных последствий и угроз жизнеобеспечению и безопасности граждан;

- требуют коллективных усилий и действий со стороны всех государств, всего мирового сообщества.

Общемировые, или глобальные проблемы пронизывают ныне всю ткань международных отношений. С попытками их решения связаны различные сферы международного сотрудничества. Поисками конструктивных решений таких проблем заняты сегодня ученые и государственные деятели, правительства и парламенты, партии и общественные движения, широкая сеть международных организаций, включая Организацию Объединенных Наций, ее многочисленные институты и учреждения.

В чем же конкретно проявляются опасности, вызываемые общемировыми проблемами? Каковы главные факторы, обусловившие их возникновение и обострение? В каком направлении мировое сообщество прилагает усилия, способные ослабить, устранить или предотвратить негативное воздействие общемировых проблем на развитие человечества, на судьбы будущих поколений людей?

Проблемы окружающей среды, природных и людских ресурсов

На протяжении многовековой истории человечество пользовалось дарами природы, не задумываясь над последствиями своей деятельности. Существовало глубокое убеждение о неисчерпаемости ресурсов Земли. Обретя на определенном этапе исторического развития относительную свободу от сил природы, люди поверили в постулат о ничем неограниченной (кроме уровня технического прогресса) способности человека «овладевать» этими силами, вмешиваться в жизнь природы, игнорируя и даже изменяя ее законы.

Прозрение наступило лишь после того, как в разных уголках планеты стали обнаруживаться признаки «экологического стресса». Давление, оказываемое человеком на природную среду, достигло масштабов и уровня, при которых она стала утрачивать свойственную ей способность к восстановлению. Экология человека и общества, их взаимодействие с природой оказались в состоянии глубокого кризиса.

Экологические бедствия в том или ином виде не раз возникали и в прошлом (землетрясения, наводнения, засуха и т.п.). Но если прежде они были следствием действия преимущественно стихийных сил природы, то теперь их возникновение во все большей степени зависит от человеческой деятельности, размеры которой многократно увеличились. С ростом материального производства и народонаселения резко возросли потребности человечества в природных ресурсах. Возможности же природы далеко не беспредельны. Сегодня человечество подошло к той черте, когда возникает угроза существованию самой жизни на Земле.

Окружающая среда. Ухудшение состояния окружающей человека природной среды повлияло на все важнейшие ее компоненты - атмосферу и климат, водные ресурсы и Мировой океан, почвенный покров Земли и ее недра, растительный и животный мир. Но это влияние было разным и имело неодинаковые последствия.

Особую опасность представляет высокий уровень загрязнения атмосферы в результате выброса промышленными объектами и автомобильным транспортом отравляющих веществ. В ряде районов мира, где расположены предприятия металлургии, нефтепереработки, химии, производство удобрений, в воздухе обнаружено до 200 и более различных вредных веществ, а их суммарное содержание превосходит допустимый уровень концентрации в 10 и более раз. Все это создает опасность для здоровья и жизни людей, растительного и животного мира не только в самих этих районах, но и далеко за их пределами. Загрязнение атмосферы не знает географических границ.

Другая угроза - истощение озонового слоя в атмосфере в результате производства и использования холодильных реагентов, пенопродуктов, аэрозолей. Образование в 1986 г. «озоновой дыры» в Антарктиде, а спустя десятилетие - в районе Якутска, признаки «озоновых дыр» в Арктике, снижение содержания озона над средними северными и южными широтами Земли ведут к изменению радиационного и термического режима глобальной атмосферы, росту крайне опасного для здоровья людей ультрафиолетового излучения Солнца. Загрязнение атмосферы вызывает также кислотные дожди, уничтожающие растительность, делающие безжизненными водоемы, резко ухудшающие состояние покрова Земли, условия существования животного мира.

Мировая общественность высказывает также большую озабоченность по поводу так называемого тепличного (парникового) эффекта - общего потепления климата, вызываемого накапливанием в атмосфере углеводородов в результате сжигания все увеличивающихся масс ископаемого топлива и древесины. И хотя подобный эффект по-разному оценивается учеными, сам факт его появления и непредсказуемость многих связанных с потеплением климата последствий порождают большую тревогу и беспокойство не только в научном мире, но и среди населения.

За последние десятилетия заметно ухудшилось общее состояние водных ресурсов - рек, озер, водохранилищ, внутренних морей. Между тем глобальное потребление воды удвоилось между 1940 и 1980 гг. и, по оценкам, вновь удвоится к 2000 г. Под влиянием хозяйственной деятельности происходит истощение водных ресурсов, исчезают малые реки, сокращается водоотбор в крупных водоемах. Восемьдесят стран, на которые приходится 40% населения Земли, испытывают в настоящее время нехватку воды.

Вода не только транспортирует, но и аккумулирует отравляющие вещества. Загрязнения водных объектов за счет сброса сточных вод предприятиями и жилищно-коммунальными хозяйствами, попадание в эти объекты ядохимикатов и пестицидов с сельскохозяйственных земель, биогенных и органических веществ с животноводческих хозяйств вызвали резкое снижение качества питьевой воды. В России, например, качество воды от половины до 3/4 водных объектов не отвечает нормативным требованиям. Подобные явления, характерные для многих стран мира, особенно развивающихся, крайне негативно сказываются на здоровье людей, ведут к росту заболеваний и смертности.

Непрерывно действующие источники загрязнения сосредоточены главным образом на суше и на прилегающих к ней водах. Что же касается Мирового океана, то он постепенно превращается в гигантский отстойник попадающего в него с суши большого количества загрязняющих веществ и продуктов их распада. Он же является местом захоронения высокотоксичных (химических, радиационных) отходов, последствия которого пока до конца не изучены. Кроме того, морская среда, особенно в прибрежных районах, постоянно подвергается опасному загрязнению в результате сброса танкерами нефти, достигающего 1,5 млн. т ежегодно. Расширение добычи нефти на шельфах, создание в прибрежных районах систем нефтепроводов сопровождаются авариями и разливами нефти на больших поверхностях морской воды, что наносит огромный ущерб рыбным ресурсам, отрицательно сказывается на состоянии прилегающих ландшафтов, сельскохозяйственных земель.

Огромное значение для сохранения биосферы, всего живого на Земле имеет почвенный покров Достаточно сказать, что 98 -99% продуктов питания (по весу) человек получает в результате использования почв в земледелии и животноводстве. От состояния почвенного покрова зависят процессы поглощения и отражения солнечной радиации, кругооборот влаги между сушей и атмосферой, состав и режим воздушного и водного бассейнов, биологическая продуктивность водоемов. Проблема, однако, заключается в том, что антропологическое воздействие (воздействие человека) на почвенный покров оказалось наиболее губительным по своим масштабам и последствиям.

В результате хищнического использования земельных ресурсов в мире остается все меньше и меньше свободной для распашки почвы, и это притом, что население Земли продолжает быстро увеличиваться. Человечество уже потеряло около 2 млрд. га некогда плодородных земель, превратив их в пустыни и так называемые «бедленды» (непригодные для земледелия территории).

В настоящее время деградация почвы продолжается, причем ускоренными темпами. Скорость ветровой и водной эрозии земли в результате сведения лесов, неправильной агрикультуры за последние 50 лет возросла по сравнению со среднеисторической в 30 раз. Ускоренная эрозия почв, получившая название «тихого кризиса планеты», представляет сегодня, по мнению ученых, наибольшую (не считая ядерной войны) экологическую угрозу.

Значительный ущерб наносится лесным ресурсам мира, во многом определяющим состояние и качество биосферы (тонкий - не более 10 км глубины - покров из земли, воздуха и воды, где возможна жизнь). Леса - это не только огромные хранилища углеводорода, но и источник его выброса в атмосферу, регулятор газового, водного, теплового режимов окружающей среды, источник древесных, пищевых и многих других ресурсов. Лесная продукция занимает крупное место в международной торговле. Между тем площадь лесов, несмотря на возросшие масштабы искусственного лесонасаждения, продолжает неуклонно сокращаться. За последнее столетие она уменьшилась на 1/3. При этом в  Африке исчезло более 1/2, Азии - 2/5, Латинской Америке  около 1/3 лесов в сравнении с их первоначальной площадью. Ухудшился качественный состав лесных ресурсов. Основная  причина сокращения и деградации лесов - чрезмерные масштабы  вырубки, нерациональное использование древесины (в развивающих странах главным образом в качестве топлива), гибель лесов пожаров (уничтожается до 10 и более млн. га ежегодно). По имеющимся прогнозам, прекратить сокращение лесов в тропических и аридных (с засушливым климатом) районах мира в обозримой перспективе не удастся.

Сокращение биологического разнообразия Земли - еще одно крайне тревожное следствие антропогенного воздействия на природную среду. За истекшее столетие полностью исчезли либо близки к исчезновению до 25 тыс. видов высших растений, более 1 тыс. видов диких животных, сотни уникальных пород домашних животных. Подобные темпы вымирания биологических видов беспрецедентны. Согласно оценкам специалистов, к 2010-2015 гг. биосфера может еще утратить до 10 - 15% составляющих ее видов. Сохранение генетического фонда Земли превратилось, таким образом, в одну из острейших проблем, требующих кардинального пересмотра всей стратегии поведения человека в отношении природной среды.

Энергообеспечение. Проблема надежного обеспечения энергией не раз возникала перед человечеством. В свое время многие страны столкнулись с тяжелым топливным кризисом из-за истощения древесины. Не разрешило трудностей с энергоснабжением, а лишь отодвинуло их на время последующее широкое использование угля в качестве топлива. По мере ухудшения условий и истощения местных источников угледобычи население в разных странах все чаще стало испытывать энергетический голод. С переходом же на более дешевые источники энергии - нефть и природный газ - открылась возможность достаточно устойчивого энергоснабжения. К 1970 г. доля нефти в мировом энергобалансе поднялась до 60%, в то время как доля угля упала до 25%. Остальная часть мировых потребностей в энергии удовлетворялась за счет природного газа и альтернативных источников энергии, в том числе атомной. Казалось, ничто не предвещало угрозы энергообеспечению.

Глубокий энергетический кризис 1972 г., выразившийся в 10-кратном повышении мировых цен на нефть, подверг мировое сообщество суровому испытанию. Беспрецедентный рост дороговизны нефти быстро перекинулся на другие источники энергии, затронул многие виды минерального сырья, повлек за собой стагнацию ряда отраслей промышленности, в первую очередь энергоемких производств, снижение общих темпов мирового экономического развития, рост безработицы. Потребовалось почти десятилетие, чтобы правительства, деловой мир, население приспособились к новой энергетической ситуации, новым условиям на мировом энергетическом рынке.

В последней трети XX столетия необычайно возросшие масштабы хозяйственной деятельности и быстрый рост народонаселения в мире вызвали многократное увеличение совокупного спроса на энергоресурсы. Между тем минеральное сырье и топливо, в отличие от других ресурсов природы, относятся к невозобновляемым, невоспроизводимым. Запасы полезных ископаемых конечны. Речь при этом не идет об абсолютной нехватке энергетического сырья. При нынешних уровне и структуре энергопотребления в мире разведанных запасов угля хватит на сотни лет, природного газа - на 70 лет, нефти - более чем на 40 лет. К тому же используются и альтернативные энергоисточники - ядерная, а также ветровая, геотермальная, солнечная и другие виды энергии.

Суть же проблемы состоит, во-первых, в общем ухудшении природно-географических условий производства минерального топлива и, как следствие, значительном росте расходов на геологоразведку, добычу и транспортировку энергоносителей на большие расстояния. Районы добычи нефти и газа все более отдаляются от основных центров их потребления. При этом в качестве крупных потребителей энергоресурсов ныне выступают не только промышленно развитые регионы мира, но и большое число развивающихся государств, в том числе такие многонаселенные страны, как Индия и Китай. Основные же центры нефте- и газодобычи размещены на Ближнем и Среднем Востоке и в России. Освоение новых источников нефти и газа на шельфе Каспийского моря предполагает многомиллиардные затраты на строительство трубопроводов, проходящих через границы многих государств, по территории труднодоступных горных районов. Что касается северных стран, таких как Россия, США, Канада, Норвегия, а также Великобритания, то их нефте- и газодобыча все более перемещается в малонаселенные и необитаемые районы шельфов Арктических морей. Согласно оценкам, именно арктические и субарктические территории - регионы с наиболее высокой концентрацией минеральных ресурсов.

Во-вторых, удовлетворение быстро растущих в мире потребностей в энергоресурсах происходило преимущественно экстенсивным путем - путем вовлечения в оборот все новых и новых объемов энергоресурсов, их расточительного, не всегда оправданного расходования. Переход на энергосберегающую технику и технологию начался лишь под давлением энергетического кризиса 70-х годов, главным образом в технически передовых странах. В подавляющем же большинстве развивающихся государств, в том числе и быстро индустриализирующихся, этот процесс, требующий крупных капиталовложений, сильно задержался.

В-третьих, с расширением масштабов энергопотребления в мире резко возросло загрязнение природной среды. В результате сжигания огромных масс угля и особенно нефти выброс углеводородов в атмосферу, как уже отмечалось, достиг размеров, способных воздействовать не только на состояние воздуха, почвы, водных, лесных, биологических ресурсов, но и на климатические условия на планете в целом. С освоением же новых районов добычи нефти и газа на морских шельфах и увеличением морских перевозок нефти, а также с ростом протяженности континентальных нефтепроводов увеличилось число аварийных ситуаций, сопровождающихся загрязнением земной и морской поверхностей.

В-четвертых, существующий уровень развития производительных сил и технического прогресса не позволяет мировому сообществу обеспечить полную гарантию безопасности замены традиционных источников энергии альтернативными, прежде всего ядерной. Несмотря на многие очевидные преимущества последней (относительно более дешевый и к тому же возобновляемый источник энергии), ее более широкое применение наталкивается на острое сопротивление со стороны мирового общественного мнения. Крупные техногенные катастрофы, например авария ядерных реакторов в Три-Майл-Айленде (США) и еще более трагичная по своим последствиям - на Чернобыльской АЭС, вызвали резкую волну протеста в мире против планов строительства новых атомных электростанций. Проблема осложняется и тем, что производство ядерной энергии сопровождается скоплением многих тысяч тонн опасных для биосферы и здоровья людей ядерных отходов, требующих надежного захоронения.

Перед человечеством встала задача подлинно исторического значения - перейти к использованию надежных, полностью безопасных для жизни человека и окружающей его природы источников энергии, ее разумному расходованию, устойчивому, экономически эффективному энергообеспечению.

Продовольственная безопасность. Нехватка продовольствия периодические вспышки голода, хроническое недоедание больших масс населения сопровождали развитие человечества на всем протяжении его истории. Мировое производство продуктов питания, как правило, не успевало за общим ростом народонаселения. Подобную тенденцию удалось затормозить лишь во второй половине XX столетия. В эти годы, впервые в истории, мировое производство зерновых - главный индикатор продовольственного положения - стало опережать по своим темпам рост народонаселения. За сорок лет (с 1950 по 1990 г.) население в мире удвоилось, тогда как мировой сбор зерновых увеличился в три раза. Широкое применение в земледелии высокопроизводительной техники, новых технологий обработки земли, крупных ирригационных систем, минеральных удобрений произвело подлинную «зеленую революцию» в сельском хозяйстве многих стран. Благодаря крупномасштабному строительству траулеров резко увеличилась добыча морепродуктов. Острота мировой продовольственной проблемы заметно смягчилась.

Тем не менее и в наше время от недоедания страдает все еще более 840 млн. человек. Сохраняются глубокие диспропорции между уровнем производства и потребления продуктов питания в развитых и развивающихся странах. Что же касается беднейшего континента - Африки, то начиная с 70-х годов производство продовольствия на душу населения здесь сокращается примерно на 1% в год, и голод остается серьезной проблемой. Только благодаря созданной в послевоенные годы системе международной продовольственной помощи удается сдерживать наиболее негативные последствия продовольственных кризисов, возникающих в наименее развитых районах мира.

Но дело не только в неравномерности продовольственного
обеспечения населения. Главное в том, что со второй половины
80-х - начала 90-х годов в развитии мирового рынка продовольствия обнаружились принципиально новые тенденции, свидетельствующие о серьезной угрозе продовольственной безопасности государств.

Рост производства продуктов питания в мире впервые за послевоенные годы начал замедляться, тогда как спрос на них продолжает быстро расти. Последнее связано не только с увеличением общего числа жителей на планете, но и с таким новым фактором, как повышение благосостояния большой массы людей вследствие широкой индустриализации развивающихся стран в первую очередь в Азии. Когда страны Западной Европы после Второй мировой войны приступили к радикальной модернизации своей экономики, их население составляло 280 млн. человек. США прошли период быстрого экономического роста, имея в то время население в 160 млн. человек. Сегодня страны Азии во главе с Китаем переживают подлинный промышленный бум, располагая населением в 3,5 млрд. человек, что составляет более половины всех жителей Земли. При этом не только увеличиваются масштабы мирового спроса на продукты питания, но и меняется его структура в сторону увеличения доли продукции животноводства - мяса, молока, яиц и т.д., а также морских продуктов. Таким образом, складывается ситуация, когда развитие сельского хозяйства и воспроизводство рыбных ресурсов в мире уже не поспевают за изменениями в объеме и структуре мирового спроса на продовольствие. Если подобную тенденцию не приостановить, то, согласно прогнозам, к 2030 г. потребность в импорте недостающего зерна может увеличиться в несколько раз. Только Китай будет вынужден ввозить около 200 млн. т. зерна ежегодно, что равно всему объему мирового зернового экспорта в 1996г.

Нехватка продуктов питания грозит обернуться значительным ростом мировых цен на них. По прогнозу правительства Японии, уже к 2010 г. цены на пшеницу и рис могут подскочить вдвое. В принципе это могло бы послужить стимулом для новых инвестиций фермерских хозяйств в производство продуктов питания и его инфраструктуру. Однако на этом пути появились серьезные ограничители. Первый из них - деградация сельскохозяйственных земель. Ныне полностью не пригодны для восстановления либо требуют значительных капиталовложений более 15% всех обрабатываемых земель в мире. Второй ограничитель - снижающиеся запасы водных ресурсов, используемых в сельском хозяйстве. Широкое строительство ирригационных оросительных систем, способствовавших на первых порах быстрому росту сельскохозяйственного производства, обернулось затем резким дефицитом воды из-за пересыхания рек и снижения уровня внутренних морей (наглядный пример - трагедия с Аральским морем в бывшем СССР). Третий ограничитель - перенасыщенность сельскохозяйственных земель минеральными удобрениями, когда их дополнительное внесение уже не сопровождается ростом урожайности.

Иными словами, все те, казалось бы, неоспоримые преимущества, которые принесла с собой «зеленая революция» прошлых десятилетий, ныне уже не дают прежнего эффекта и, более того, вызывают негативные последствия в самих условиях развития сельскохозяйственного производства. Равным образом, создание крупного траулерного флота в мире привело к такому росту добычи морепродуктов, которое угрожает истощением мировых рыбных ресурсов.

Результатом такого развития явилось ухудшение мирового продовольственного положения. Ежегодная урожайность зерновых с 1 га оказалась в 90-е годы почти в 2 раза ниже, чем в период с 1950 по 1990 г. (1,1% против 2,1% соответственно). Сбор зерна на душу населения, прочно удерживавшийся вплоть до 1984 г. на уровне 346 кг, снизился к 1996 г. более чем на 9%. Мировой улов рыбы на душу населения, возросший к 1988 г. по сравнению с 1950 г. в 2 с лишним раза, к 1996 г. также сократился на 9%. Мировые запасы зерна упали в 90-е годы до самой низкой отметки - их хватило бы на 50 дней потребления, тогда как минимальный допустимый уровень безопасности составляет 70 дней. Бюджет Международного продовольственного фонда помощи нуждающимся странам снизился за эти годы в 2 раза. Мировые цены на пшеницу и кормовое зерно за один 1996 г. возросли вдвое. Так выглядят главные индикаторы мировой продовольственной безопасности, свидетельствующие о появлении в конце XX столетия серьезных угроз ее стабильности.

Демографические сдвиги. Общемировые проблемы, как уже отмечалось, теснейшим образом связаны с демографической ситуацией. Крупные изменения, происходящие в динамике  и структуре народонаселения, в его географическом размещении на   территории Земли, оказывают сильное воздействие на окружающую среду, состояние природных ресурсов, уровень энергообеспечения, продовольственную безопасность. Демографические сдвиги второй половины XX в. оказались столь серьезными, что они превратились в самостоятельную проблему мирового значения.

Первая и главная особенность демографических процессов  в современном мире - быстрый рост народонаселения Если в течение первой половины XX в. общее число жителей Земли увеличилось на 1 млрд. человек - с 1,5 млрд. до 2,5 млрд., или на 2/3 то в последующие десятилетия оно уже возросло на 3,5 млрд.  или в 2,4 раза,  достигнув в 1999 г. 6 млрд. человек. По имеющимся оценкам, к 2025 г. население может возрасти до 8 млрд.  человек.

При этом рост населения в мире происходит неравномерно Число жителей в основных центрах мировой экономики - Северной Америке, Западной Европе, Японии, Австралии, Новой Зеландии вместе взятых увеличился за 1950 - 1996 гг. в 1,5 раза, в странах Восточной Европы и бывшего СССР - в 1,6 раза. В то же время в развивающихся странах население выросло за эти годы в 2,7 раза, в том числе в Африке - в 3,3 раза, Латинской Америке - в 3, Азии- 2,5 раза. В итоге доля развивающихся стран в общей численности жителей планеты возросла за последние полвека с 2/3 почти до 4/5.

Хотя общая численность населения в мире продолжает увеличиваться, однако темпы его ежегодного прироста начиная с 60-х годов стали снижаться: от пиковой отметки в 2,2% в 1964 г они сократились до 1,4% в 1997 г. Несколько снизился и абсолютный ежегодный прирост населения - с 87 млн. в 1988 г до 80 млн. человек в 1997 г. Подобная тенденция поколебала мрачные прогнозы недавних лет, согласно которым должен был произойти сильный и длительный «демографический взрыв», способный растянуться на многие десятилетия и тем самым поставить человечество перед катастрофой. Многие демографы недооценили такой фактор, как снижение во многих странах, в том числе и многонаселенных развивающихся, так называемого коэффициента фертильности - числа рождающихся детей в течение жизни матери. Между тем в Индии, например, этот показатель  снизился к середине 90-х годов по сравнению с 60-ми годами на 41% и составлял в среднем 3,8 ребенка на каждую семью против 6,0. В Индонезии и Бразилии среднее число детей на каждую семью сократилось за это время на 55% - с 6,4 до 2,9 ребенка, в Китае - еще значительнее, на 68% - с 6,2 до 2 детей на семью. В мире в целом снижение фертильности было не столь значительным (в среднем семья сократилась на одного ребенка), тем не менее это позволило смягчить остроту демографической проблемы, сдержать беспрецедентный в мировой истории рост числа жителей на Земле.

Подобные изменения - результат роста благосостояния населения в экономически зрелых странах, снижения масштабов бедности и повышения уровня жизни во многих развивающихся странах, вставших на путь реформ и индустриализации своей экономики. В числе последних такие крупнонаселенные страны, как Китай, Индия, Индонезия, Бразилия, на которые приходится почти 45% населения мира. Вместе с тем сыграл роль и переход этих и ряда других стран к политике ограничения рождаемости. Впервые в истории появилась возможность контролировать рост больших масс населения, хотя это пока лишь первые шаги.

Другой крупный демографический сдвиг - быстрый процесс «омоложения» населения в группе развивающихся государств и, наоборот, старения жителей в развитых странах. Доля детей до 15 лет за первые три послевоенные десятилетия увеличилась в большинстве развивающихся стран до 40 - 50% их населения. В результате в настоящее время именно в этих странах сосредоточена наибольшая часть молодой трудоспособной рабочей силы. Обеспечение занятости огромных трудовых ресурсов развивающегося мира, особенно в бедных и беднейших странах, является сегодня одной из острейших социальных проблем подлинно международного значения. В то же время увеличение продолжительности жизни и замедление темпов рождаемости в развитых странах привели здесь к существенному увеличению доли престарелых людей, что повлекло за собой огромную нагрузку на пенсионную, здравоохранительную и попечительскую системы. Правительства оказались перед необходимостью выработки новой социальной политики, способной решать проблемы старения населения в XXI в.

Остроту демографической проблемы нельзя оценить, абстрагируясь от экономических и социальных факторов. Сдвиги в темпах роста и структуре населения происходят в условиях сохраняющихся глубоких диспропорций в размещении мирового экономического потенциала и всей совокупности предоставляемых населению социальных благ. В то время как в небольшой группе экономически развитых государств проживает всего около 1/7 населения земного шара, в них производится 4/5 мирового валового продукта, а ВВП в расчете на душу населения в 20 раз больше, чем в развивающихся странах. Соответственно, в первой группе стран неизмеримо выше общий уровень расходов на здравоохранение, образование, сохранение природной среды и, как следствие, продолжительность жизни намного выше, чем в группе развивающихся государств.

Что же касается стран Восточной Европы и бывшего СССР,  где проживает 6,7% населения Земли, то они производят 6% мирового валового продукта и по душевому производству ВВП отстают от экономически развитых стран в 5 раз.

Закономерен вопрос: сможет ли человечество в перспективе смягчить глубокие диспропорции между богатым и бедным полюсами современного мира? Как показывают прогнозы, в ближайшие два десятилетия XXI в. развивающиеся страны превзойдут по темпам роста ВВП группу развитых стран почти в 2 раза, и их доля в совокупном валовом продукте мира может увеличиться с 19,5% в середине 90-х годов до 29,1% к 2020 г. Но сократится ли при этом образовавшийся разрыв в уровне экономического развития основных хозяйственных центров мира и развивающейся периферии, зависит в значительной степени от темпов и характера демографических сдвигов, которые произойдут в предстоящие десятилетия.

Новые вызовы

До сих пор речь шла о глобальных проблемах, возникающих в сфере отношений человека и общества с природой, воспроизводства людских ресурсов. Но человечество окружает не только природная, но и социальная среда. И от того, насколько государство и общество способны обеспечить своим гражданам безопасность, зависит жизнеспособность и жизнедеятельность каждого человека, каждой личности.

Человечество в первой половине нынешнего столетия не смогло создать надежной системы безопасности: две мировые войны и кровавые революции унесли жизни многих десятков миллионов людей.  Особенность второй половины XX в.  состоит в том, что мировое  сообщество сумело предотвратить главную угрозу международной безопасности - угрозу развязывания новой,   на этот раз термоядерной войны, способной уничтожить все живое на Земле. Но остается оружие массового уничтожения – ядерное, химическое, бактериологическое. Продолжают создаваться новые виды вооружений. Хранение запасов, равно как и уничтожение такого оружия, сопряжено не только с огромными финансовыми затратами, но и с угрозами для безопасности населения и окружающей среды.

Тяжелые последствия влекут за собой развязываемые в разных районах мира региональные и локальные конфликты, в том числе военного характера. Особую опасность представляли вооруженный конфликт в Югославии и попытки НАТО разрешить кризис путем прямого военного вмешательства. Это повлекло за собой не только огромные разрушения и большое число жертв среди гражданского населения, но и массовый отток беженцев из страны, сопоставимый по своим масштабам с глобальной гуманитарной катастрофой.

Мировое сообщество второй половины XX в. сделало большой шаг вперед в сторону демократии, защиты прав человека и основных свобод, улучшения экономических и социальных условий жизни людей. Но оно не смогло предотвратить насилие в различных его проявлениях, в том числе и в форме преступлений - запрещенных уголовным законом, общественно опасных, виновных и наказуемых деяний.

Общая преступность в мире с каждым годом увеличивается. Начиная с 80-х годов она возрастает на 5% ежегодно. Наибольшее число преступлений совершается в США - до 35 млн. в год. Резко возросла преступность и в России, где количество преступлений только в 1995 г. достигло около 3 млн., а число преступных группировок увеличилось за 1990 - 1994 гг. в 10 раз. При этом растет удельный вес тяжких преступлений. Все крупнее масштабы наносимого ими материального и морального ущерба, что особенно тревожно, все большее  число людей в мире оказываются их жертвами. 

Характерная черта современной преступности - ее организованный характер. В качестве инициаторов и исполнителей преступлений выступают не столько отдельные лица, сколько хорошо организованные группировки, оснащенные новейшими системами оружия, средствами связи и коммуникаций, охранной сигнализацией, прослушивающими устройствами, радиотелевизионными и компьютерными сетями. Подобные группировки располагают квалифицированными штабами, оперативными службами, заранее разработанными программами осуществления операций. В последнее время они объединяются в «преступные сообщества», отличающиеся сплоченностью, высоким уровне организации, тщательной подготовкой преступных действий, наличием общей кассы, строго соблюдаемой иерархией власти и дисциплиной.

Характерная тенденция последней четверти века - быстрый рост транснационализации преступности. Она выражается в создании преступных группировок с участием граждан нескольких государств, осуществлении криминальной деятельности на территории двух и более стран, организации преступлений, нарушающих международные обязательства и нормы международного права. Как констатировалось на встрече «восьмерки» государств на высшем уровне 22 июня 1997 г. в Денвере, «транснациональные преступные группировки часто адаптируются к крупным изменениям быстрее и эффективнее, чем наши правительства».

Преступления международного характера не относятся к преступлениям против человечества, самым страшным из которых оказалась гитлеровская агрессия против народов Европы, повлекшая за собой гибель десятков миллионов людей. Но и совершаемые в условиях мирного времени преступления могут оказаться средством нагнетания международной напряженности, ухудшения условий международного сотрудничества, провоцирования локальных, региональных международных конфликтов.

Одно из наиболее опасных и распространенных в современном мире преступлений - международный терроризм. Он представляет собой насильственные действия. Цели терроризма многообразны. Это и попытки изменения политического строя, свержения руководства страны, навязывание в качестве официальной идеологии сектантских, националистических, фундаменталистских и иных воззрений. Это и подрыв стабильности в обществе, запугивание населения, провоцирование военных действий. Это и требования освобождения от ареста участников террористических актов, предоставления материальных и иных выгод и т.п. Арсенал используемых средств также широк: убийства политических лидеров, захват заложников, вербовка, финансирование, обучение наемников, их использование в военных и террористических актах, угон самолетов, захват телерадиоцентров, незаконное радиовещание и многое другое.

К началу 90-х годов в мире действовало около 500 террористических организаций и групп различной экстремистской направленности. Только за десять лет своей деятельности они совершили 6500 актов международного терроризма, от которых погибло 5 тыс. человек, пострадало более 11 тыс. человек. От рук террористов погибли такие известные государственные и политические деятели, как Джон и Роберт Кеннеди, Альдо Моро, Индира и Раджив Ганди, Мартин Лютер Кинг. Жертвами террора оказались многие тысячи простых людей в разных странах мира. В полной мере ощутили на себе последствия террористических актов и граждане России. Москва, Санкт-Петербург, Буденновск, Первомайск, Грозный, районы Дагестана - таков далеко не полный перечень российских территорий, где были осуществлены либо готовились крупные террористические акции.

Серьезную тревогу и беспокойство мирового сообщества вызывают преступления, связанные с незаконным оборотом наркотических средств. Число таких преступлений в мире растет, и настолько быстрыми темпами, что этот процесс сравнивают с эпидемией. Не избежала этого и Россия. Только с 1991 по 1995 г. количество связанных с наркотиками преступлений увеличилось с 17 тыс. до более 74 тыс., или в 4 раза, число привлеченных к уголовной ответственности лиц возросло с 10 тыс. до более 46 тыс. Вес изъятых наркотиков возрос с 2 до 49 т. В Азербайджане, одном из крупных поставщиков наркотиков, число преступлений, связанных с их сбытом, выросло за эти годы в 5 раз.

Характерная черта современного наркобизнеса - выход за национальные границы, организация нелегальной международной торговли наркотиками, охватывающей практически все страны мира. Сформировались мощные группировки, располагающие широкой сетью не только торговых, но и производственных предприятий, собственными лабораториями, специально обученным персоналом. Международный наркобизнес приносит его хозяевам огромные прибыли. Общий годовой доход американской мафии от контрабанды наркотиков составляет более 1 млрд. долл., что превышает государственные бюджеты ряда стран. Сосредоточение в руках наркоторговцев столь баснословных финансовых средств создает проблему отмывания денег, что влечет за собой все новые и новые преступления.

Очевидна высокая степень общественной опасности международного наркобизнеса. Его следствием являются причинение  вреда здоровью растущего числа граждан, снижение их социальной активности, ухудшение генофонда населения. Обладание крупными денежными средствами позволяет наркопреступным группировкам оказывать давление на политическую систему, правоохранительные органы, средства массовой информации, что расшатывает стабильность общества, подрывает его безопасность.

Серьезную угрозу представляют преступления, посягающие на личные права граждан:  продажа и эксплуатация детского труда, торговля женщинами, распространение порнографии, насильственные похищения людей. Подобного рода преступность, отнюдь не новая в мировой практике, приобретает в настоящее время иные, чем прежде, формы, часто скрытые от широкой общественности и правосудия и потому трудно распознаваемые.

Новым и опасным видом преступлений являются незаконные операции в сфере высоких технологий, связанные прежде всего с нелегальной передачей через национальные границы компьютеров, средств телекоммуникаций, других видов дорогостоящей наукоемкой техники. Особую тревогу мировой общественности вызывают проводимые в некоторых странах эксперименты по клонированию людей - переводу ядер соматических клеток с целью создания ребенка, искусственному воспроизводству детей-двойников, - создающие прямую угрозу генетическому фонду человечества.

Таким образом, мировое сообщество на рубеже XX-XXI вв. оказалась перед новыми вызовами - беспрецедентным по своим последствиям региональным кризисом на Балканах, вооруженными конфликтами в других регионах мира, а также транснациональной организованной преступностью в самых разных ее проявлениях.

Основные причины возникновения общемировых проблем и пути их решения

По мере того, как проблемы экологии, перенаселенности планеты, углубляющегося разрыва между богатством и бедностью, роста преступности в мире приобретали угрожающий характер, все острее становилась необходимость поиска мировым сообщёством радикальных мер, способных предотвратить надвигающиеся опасности. В начале 70-х годов в полной мере дали о себе знать экологический, энергетический, продовольственный кризисы, тяжелые последствия демографического взрыва. И первое с чем столкнулись правительства и международные организации в эти годы, - дефицит накопленных знаний и информации о причинах общемировых проблем. Без знания и понимания глубинных факторов, определяющих возникновение и обострение таких проблем, трудно было рассчитывать на выработку адекватной политики, направленной на их решение. Некоторые из этих причин мы уже называли. Перейдем к более подробному их изложению.

Первая причина - несоответствие масштабов и темпов роста мировой экономики естественным возможностям и ресуpсaм Земли. Одними из первых, кто обратил внимание мировой общественности на глубокую связь экономического развития и биосферы Земли, были американские ученые Денис и Донелла Медоузы. В 1972 г. вышла в свет коллективная монография «Пределы роста», подготовленная под их руководством и под эгидой Римского клуба (международная неправительственная организация, создана в 1968 г., объединяет видных ученых, политических и общественных деятелей). На основании обширных исследований был сделан вывод о том, что конечность размеров Земли предполагает и пределы человеческой экспансии, хозяйственного роста. Книга, опрокинувшая господствовавшую в те годы «теорию роста», обещавшую «грандиозное общество изобилия», разошлась огромными тиражами на тридцати языках, учебным пособием в более чем тысяче университетов и колледжей мира.

Действительно, масштабы экономической деятельности в XХ в. возросли многократно, что привело к формированию мировой экономики, оцениваемой в гигантскую сумму - 39 трлн. долл. совокупного ВВП (1998 г.). По сравнению с 1900 г. мировой ВВП вырос более чем в 17 раз. Мировое промышленное производство увеличилось за это время более чем в 50 раз, и свыше 4/5 прироста приходится на период с 1950 г. В результате только за первые три четверти столетия потребление энергии в мире выросло в 11 раз (нефти - более чем в 100 раз), стали - в 25 раз, алюминия- почти в 2000 раз и т.д. Все это создало огромную нагрузку на биосферу Земли и ее природные ресурсы, вызвало негативные экологические последствия, речь о которых шла выше. Мировая экономика и глобальная экология оказались в теснейшей взаимозависимости.

Однако вопрос о том, каким образом сочетать растущие потребности человечества в материальных благах (к тому же в условиях их острой нехватки в развивающихся странах) со все более жесткими экологическими и другими ограничениями, долгое время оставался открытым. Лишь спустя полтора десятилетия после выхода в свет упомянутой работы Медоузов, в 1987 г Международная комиссия по окружающей среде и развитию ООН во главе с тогдашним премьер-министром Норвегии Г. X. Брундтланд предложила Концепцию устойчивого и долговременного развития. Согласно концепции, изложенной в докладе комиссии «Наше общее будущее», ограничения в области эксплуатации природных ресурсов должны рассматриваться как неизбежные. Но эти ограничения являются не абсолютными, а относительными и связаны с достигнутым на каждый данный момент уровнем технического развития и социальной организации общества, а также со способностью био