16440

Римское право. Учебник

Книга

Государство и право, юриспруденция и процессуальное право

О.А. Омельченко РИМСКОЕ ПРАВО УЧЕБНИК Учебник подготовлен в соответствии с новой программой учебного курса Римское право. В нем изложены основные начала римского публичного уголовного и частного права а также судебнопроцессуальной культуры связанной с т...

Русский

2013-06-22

2.03 MB

4 чел.


О.А. Омельченко

РИМСКОЕ ПРАВО

УЧЕБНИК

Учебник подготовлен в соответствии с новой программой учебного курса «Римское право». В нем изложены основные начала римского публичного, уголовного и частного права, а также судебно-процессуальной культуры связанной с традицией римского права. Изложение носит обобщенный характер и основано на системе и правилах римского классического и рецепированного права.

Книга адресована студентам, аспирантам и преподавателям юридических вузов, но может представлять интерес и для юристов-практиков. По сравнению с первым, второе издание дополнено рядом новых разделов, относящихся к общей части и вещному праву.

ББК 67.3

ISBN 5-86095-199-Х                                                                                               © О.А. Омeльчeнкo, 1994

© О.А. Омельченко, 2000

ПРЕДИСЛОВИЕ

Предлагаемый учебник охватывает основные вопросы начального курса римского права, которым ограничено изучение этого предмета в безусловном большинстве юридических вузов современной России. В отличие от всех существующих и доступных ныне учебных пособий по предмету, учебник посвящен как римскому частному праву, так и публичному праву, включая по необходимости краткое только изложение системы римского уголовного права. Как и сам начальный курс, учебник может служить лишь для предварительного знакомства с таким выдающимся по своему значению элементом правовой культуры и юридической образованности как Римское право. В известной степени он воспроизводит систему проблем и изложения традиционного для романистики курса «Институций» (совершенно несправедливо сведенного ранее в литературе предмета только к римскому частному праву).

Учебник имеет в виду интересы специального, профессионального юридического знакомства с римским правом как своего рода всеобщей догмой и универсальной конструкцией правовых институтов и норм. Поэтому он знакомит не только с институтами и принципами классического римского права — права в собственном смысле Древнего Рима в исторически определенных рамках существования (VIII в. до н.э. — V в. н.э.) — но и римского права в целом, каким оно оформилось и развивалось на протяжении более двух тысячелетий. Главенствующим ориентиром здесь был взят знаменитый Свод римского права, составленный при императоре Юстиниане (VI в. н.э.) и тот вид, который придан институтам римского права в то время. Для исторического изучения римского права курс и учебник не предназначены, и необходимо иметь в виду, что содержание развитых институтов и принципов той или иной области римского права, даже само наличие многих таких институтов и принципов применимо далеко не ко всем периодам истории римского права. Представляя обобщенно-догматический анализ принципов права, данный учебник поневоле упрощает процесс становления и развития правовых начал, и только в наиболее существенных вопросах даются общие сведения историко-правового содержания*. В силу учебного по преимуществу предназначения и чисто доктринальных задач курса работа освобождена от специальных ссылок и цитации источников римского права. Латинская терминология и отдельные правила-максимы римского права приводятся лишь в самых принципиальных вопросах, подразумевая их доступность при самом начальном знании лексики и форм латинского языка или основных западноевропейских языков.

* Чисто исторический очерк римского права (свободный от догматического изложения институтов) дается в недавней работе автора «Всеобщая история государства и права», т. 1. М.: ТОН — Остожье, 1998 (2-е изд. — 1999), §§ 13—21.

Как и положено в учебном курсе, работа воздерживается от нетрадиционного освещения тех или иных вопросов римского права. Вместе с тем специалисты смогут отметить некоторое своеобразие в систематике проблем, в раскрытии догматического содержания ряда институтов сравнительно с теми пособиями, которые единственно существовали до самого последнего времени в советско-российской юридической литературе, преимущественно цивилистике. Это связано не с какими-либо специальными исследованиями автора, а всего лишь с расширением спектра использованных при разработке курса трудов западноевропейской и старой российской романистики, а также с признанием того факта, что картину римского права воспроизводят не только извлечения из трудов римских классических правоведов в рамках «Дигест», но и правила Юстиниановых «Институций» и, главное, «Кодекса». Очерк римского уголовного права дается на основании в главном классических трудов В. Ренна и Т. Моммзена, хотя следует оговориться, что их систематика далека от требований собственно юридической догматики.

Ввиду практической малодоступности большинства работ по истории и догматике римского права специальные библиографические указания в учебнике также не приводятся. Для первоначального ученического знакомства с историей и правовой традицией римского права можно воспользоваться книгой А.И. Косарева «Римское право» (М.: Юрид. лит., 1986; о недостатках этого труда см. рецензию в «Сов. гос-во и право», 1987, № 7). За последнее десятилетие в связи с возобновлением преподавания основ римского права (или римского частного права) в юридических высших и даже средних учебных заведениях переиздано несколько прежних учебных пособий, вышли новые авторские работы. В интересах того же начального курса римского права можно воспользоваться работами: Новицкий И.Б. «Римское право» (М., 1996; прежние издания 1944 — 1972 гг. под заглавиями «Основы римского гражданского права», «Основы римского частного права»), Подопригора А.А. «Основы римского гражданского права» (Киев, 1990), Черниловский З.М. «Лекции по римскому частному праву» (М., 1996; 2-е изд. —- 1997), Хутыз М.З. «Римское частное право» (Краснодар, 1993). По своему объему и уровню изложения они вполне соответствуют части курса, посвященной частному праву, иногда пошире раскрывают отдельные институты, чем в предлагаемом учебнике. Краткий общий очерк см. также: Скрипилев Е.А. Основы римского права (М., 1998). Вместе с тем в интересах все того же начального и общепрофессионального знакомства с римским правом нецелесообразно обращаться к объемным курсам римского права: «Римское частное право» под ред. И.Б. Новицкого и И.С. Перетерского (М., 1948, переизд. 1994-1999), Дождев Д.В. «Римское частное право» (М., 1996). Книги объемны, сложны для студентов, предполагают детальное знание латинского языка и обладают рядом субъективных особенностей: первая, с завидным усердием переиздаваемая современными издателями, воспроизводит, по сути, систему и институты не столько римского права, сколько германской пандектистики конца XIX в., вторая — наполнена значительным количеством нечеткостей и своеобразных авторских прочтений институтов римского права, весьма нелегких для учебного усвоения предмета (см. об этом рецензию: «Зерцало. Журнал юридической библиографии», 1997, №1). Более детальному знакомству с отдельными аспектами римского права могут помочь издания: «Латинская юридическая фразеология» (М., 1996) и энциклопедический словарь М. Бартошека «Римское право» (М., 1989), которые, однако, также предполагают достаточное знание латинского языка. В самое последнее время появились также доступные, хотя далекие от научных требований, но полезные для расширения знаний по римскому праву и для практической работы в семинарах издания: «Памятники римского права: Законы XII таблиц. Институции Гая. Дигесты Юстиниана» (М.: Зерцало, 1997), «Памятники римского права: Юлий. Павел. Сентенции. Фрагменты Ульпиана» (М.: Зерцало, 1998).

Сравнительно с первым изданием данного учебника (М.: Манускрипт, 1994) в предлагаемом произведены редакционные, главным образом вследствие технических ошибок, исправления, внесены некоторые дополнения в частные разделы без изменения системы изложения и общей структуры учебника.

I СИСТЕМА, ИСТОЧНИКИ, ИСТОРИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ РИМСКОГО ПРАВА

I.1. Римское право в современной правовой культуре

Римское право представляет исключительный по своим особенностям и значению предмет юридического изучения. Восходя в своем историческом становлении к давно минувшим временам античности (и в этом смысле представляя феномен исчезнувшей цивилизации, даже принимая во внимание многовековую повторную жизнь римского права в науке и юридической практике позднего Средневековья, Возрождения и Нового времени), в современной юридической культуре и в современных системах права римское право не имеет непосредственно действительного, практического значения. Внимание, которое заслуженно принято уделять римскому праву в рамках юридического образования или общего научного познания права, объясняется не только огромным влиянием римского права в свое историческое время на становление национальных .правовых культур всей так называемой романо-германской семьи (к которой принадлежит большинство стран Европы, а также Латинской Америки, Африки, Азии), но особыми непреходящими внутренними качествами собственно римского права, обязанными как многовековой работе над ним ученых-юристов и правоведов-практиков, так и особым культурным условиям его первоначального возникновения. По словам видного современного французского правоведа Р. Давида, «Римская империя знала блестящую цивилизацию, и римский гений создал юридическую систему не имеющую прецедентов в мире».*

* Давид Р. Основные правовые системы современности. М., 1988. С. 51.

Для правовых систем романо-германского типа, к которому, с оговорками, принадлежит и традиционное российское право, римское право имеет особую философскую, историческую и культурную значимость Многие черты общей правовой традиции, многие правовые институты и догматические категории современных правовых систем непосредственно восходят к принципам и структуре римского права, вырабатывались или на его основе, или с учетом критического восприятия. Отдельные сопряжения и догматические требования, восходящие к римскому праву продолжают жить в современном праве — явно или неявно, в прямо заимствованном виде или будучи преломленными через собственную национальную традицию. И эта генетическая связь с римским правом сформировала едва ли не главную качественную особенность всего названного типа правовых систем, представляющего к тому же наиболее развитый — в научном отношении — тип, сравнительно с другими известными мировой юридической практике.

Сравнительно с другими, историческими или современными, системами права, римское право в наибольшей степени отмечено началом индивидуализма, сосредоточенности на регуляции свободного и самостоятельного в хозяйственном и гражданском отношении положения индивида, признанного обществом и государством за полноправного субъекта. Индивидуальная гарантированность соответствующей правовым началам общежития деятельности, индивидуальная же и правовая ответственность за нарушение этих начал составили основу римского права. Политическая, правовая и культурная ценность индивидуализма в истории человеческого общества оказывается, как о том свидетельствуют многократные безуспешные попытки социальных унификаций и тоталитарного сплочения, непреходящей, единственно плодотворной в социальной перспективе. Внутренние качества римского права приобретают в этом отношении значение классического ориентира всякий раз, когда возникает общественная и юридическая потребность в правовом воплощении индивидуальной свободы гражданина. Хотя это вовсе не означает, что конкретные юридические достижения римского права и связанной с ним правовой культуры в целом представляют идеально-законченный образец. «Путем римского права, но превзойдя его, дальше через него — вот девиз, в котором для меня, — писал один из крупнейших знатоков римского права всех времен Р. Иеринг, — заключается значение римского права нового мира».*

* Иеринг Р. Дух римского права. СПб., 1875. С. 14.

Исключительность римского права еще и в том, что оно продолжило свою юридическую жизнь даже после распада и перерождения государства и народа, давшего ему первую жизнь. Это сформировало почти двухтысячелетний опыт правовой культуры, юридической практики и науки. За многие века римские и неримские юристы, оставаясь в рамках единых начал, разработали и переосмыслили многие стороны правовой жизни общества, многие юридические проблемы и казусы. Вероятно, в некоторых вопросах таким путем была достигнута своего рода беспробельность юридического знания, и римское право стало подобно Евклидовой геометрии обязательностью своих аксиом (при условии обыденных требований человеческого общежития). Конечно, многое из этого спекулятивного опыта осталось самозамкнутой схоластикой, простой игрой юридического разума. Что-то будет только примерами и опытом юридических тупиков, что-то составило основы всей логики права. Хотя логичность и доскональность традиции римского права — не единственные ее достоинства. «Именно непоследовательность римских юристов и преторов следует считать одним из их величайших достоинств, которое позволяло им отступать от несправедливых и отвратительных институтов».*

* Гегель Г.Ф. Философия права. М.: Мысль, 1990. С. 67.

Наконец, безотносительно к содержанию правовых принципов и институтов римскому праву в большинстве обязана своим происхождением современная терминология философии права и юридической практики. Многие понятия и термины современной правовой культуры представляют прямые заимствования: «республика», «конституция», «мандат», «виндикация», «облигация» и т.д. И хотя смысл этих понятий бывает уже значительно отдален от своего первоисточника, изучение исторических сопоставлений оказывается небесполезным. И в этом отношении римское право оказывается частью познания уже вполне современной юридической практики и правовой культуры.

I.2. Система римского права

(I.2.1) Понятие права. 

Обозначению общего понятия права— во всем множестве предполагаемых оттенков и соотношений —служило латинское слово jus, имеющее древнейшее, еще индоарийское происхождение. В исходном, филологическом значении этого слова (посредством чего выражается и общее духовное представление национальной культуры о той или иной категории) отсутствует какое-либо сопряжение с представлением о справедливом, подобно тому как в аналогичное русское слово «право» имманентно вошло понятие «правоты», «правды». Изначальное представление о праве в римском юридическом обиходе было лишено оттенка морального долженствования, право полагается только как надындивидуальная данность — и это воплотилось во всей системе категорий, связываемых с общим понятием права.

Понятие права, jus, имело чисто социальную наполненность. В этом отношении римляне противопоставляли fas как установление божественного происхождения и jus как установление человеческого общежития. Первое представляет собой род священного, единожды и навсегда в неизменном виде установленного права, переданного людям в виде общих заветов для неукоснительного следования, не подверженного сомнению и лукавому истолкованию, гарантированного Божественным возмездием; благодетельность предначертаний и требований fas следует из презумпции его неумолимой гуманности. Fas определяет собою как бы внешние рамки существования общины (святость гостеприимства, соблюдение междуобщинных и международных договоров, статус главы рода или общины), и санкцией за его нарушения следует изгнание из общины или «предание воле богов». Jus — это внутреннее право общины, формируется оно общественным согласием без всякого участия высших сил, и его обязательность основывается либо на целесообразности следования предписанному, либо на властной принудительности. Fas lex divina, jus lex humana est.

Этимология слова jus, которая бы позволила точнее характеризовать понятие о праве, краеугольное для римской юридической культуры, не ясна. Ближайшие сопоставления, которые принято делать, сводятся к аналогиям c jussum (приказ, повеление) и с именем верховного божества римского языческого пантеона Jupiter; и в первом и во втором случае единственной характеристикой исходного понятия о праве становится властная обязательность, опирающаяся на подчинение силе.

Понятие права в римской юридической культуре имело много разных сопряжений. Правом могли обозначаться правила общежития в отличие от нравов и обычаев. Право могло означать определенное общественное или государственное состояние — в отличие от бесправия. Наконец, право могло сливаться с более общим понятием правопорядка вообще. Тем же словом могла обозначаться совокупность норм, отличающаяся по своему источнику: право божественное — право человеческое; по своему формальному характеру: право писаное — право неписаное; по историческому значению: право новое — право древнее. Jus обозначало и субъективное право: право кого-либо на выражение воли, на завещание, на вещь, или даже более узко — на отказ от опекуна. Несмотря на множественность своих значений, для того чтобы быть рассматриваемым в качестве юридического права, т.е. функционирующего в сфере регулирования юридических отношений, помимо властной принудительности, право должно отвечать некоторым основным критериям.

Право может иметь субъективное происхождение, но не субъективное, чисто индивидуальное содержание. В нем должна присутствовать общечеловеческая целесообразность: «Права установлены не для единой персоны, но для общего значения». Затем, право должно предоставлять своего рода меру общественного согласия относительно тех или иных вопросов общежития: «Все право введено соглашением, или установлено необходимостью, или закреплено обычаем». Это, следуя римскому классическому юристу Модестину, своего рода общественные источники права, и наличие конкретного происхождения (из определенного и принятого традицией источника) является необходимой чертой для него. Наконец позднейшее историческое воздействие на понимание права античной философии стоицизма включила в содержание права ценностные представления: «Предписания права суть следующие: честно жить не оскорблять другого, воздавать каждому должное».

Главным критерием собственно юридического права (в отличие от отвлеченных понятий - естественное право, божественное право кулачное право и т. п.) является его выраженность в конкретных юридических нормах, представляющих как форму существования права так и преобладающий вид его жизненного применения в юридической практике

(I.2.2) Классификация юридических норм. 

Юридическая норма (norma agendi) составляет выражение правовой воли субъекта управомоченного на это всем данным сообществом или народом; поэтому она называлась объективным правом в отличие от индивидуального потенциального правомочия, или субъективного права. Формирование таких норм сводится обыкновенно к нескольким наиболее общим историческим понятиям или историко-логическим процедурам.

Юридическая норма может быть (1) непосредственно установлена предписанием источника, имеющего правовую силу - обычая закона, судебной практики; такая норма, как правило, определенна и однозначна. Норма может быть (2) установлена путем истолкования общих или конкретных предписаний источника права, причем это истолкование должно подчиняться определенным выработанным правилам. Истолкование может быть легальным или доктринальным; первое есть разъяснение нормы с помощью конкретных норм, почерпнутых из того же или родственного правового источника того же закона, того же постановления суда и т.д. Легальное толкование имеет силу, равную собственно истолковываемой норме, поскольку в строгом смысле, при соблюдении полноты и логических правил, не создает ничего нового. Доктринальное истолкование - это разъяснение нормы на основании общего понимания слов (тогда оно специально называется грамматическое истолкование) или обстоятельств существования закона (логическое истолкование). Для полного и правильного представления о качестве юридической нормы римская правовая культура требовала всеобъемлющего истолкования: «Знать законы — это не придерживаться их слов, но силы и значения». По своим формальным последствиям истолкование могло быть распространительным, когда норма переносилась на такие отношения, которые буквально этим правовым источником не предусматривались, но были бы предусмотрены, если бы правообразователь их коснулся, и ограничительным, когда исполнение некоторых условий предельно сужало действие истолковываемой нормы. Наконец, юридическая норма может быть выпилена (3) путем аналогии, т.е. распространения действия родственных норм на основании тождества правовых начал. Не все юридические случаи могли быть предусмотрены конкретными распоряжениями источников права, и если принцип решения таких дел ясен, то ничто не должно останавливать от решения по существу, применяя или аналогию конкретной нормы, или общего предписания права: Ubi eadem legis ratio, ibi eadem legis dispositio.

В отношении качественной классификации юридических норм наиболее важными следует признать следующие: по характеру, по правосодержанию и по объему правового действия.

По характеру юридические нормы могут воплощать строгое право (jus strictum) или справедливое право (jus aequum et bonum). Первые формируются точным предписанием источника права как в отношении объема, так и в отношении объекта и обстоятельств юридического действия, не допускают отклонений при их применении, жестки и неизменны. Вторые формируются указанием источника права на общий принцип юридического решения ситуации, допускают отклонения в зависимости от обстоятельств, личности участников правонарушения. «Справедливое право» представляет более высокую ступень правотворчества, хотя и значительно осложняющее юридическую практику, требующее более совершенной юриспруденции. Неумолимое применение «строгого права» вызывало в римской правовой культуре осуждение, поскольку подразумевалось, что нормы права существуют не сами по себе, а для целей человеческого общества. Выражением этого отношения стала поговорка Summum jus summa injuria.

По своему правовому содержанию юридические нормы могут представлять принудительное право (jus cogens) и разрешительное, или дозволительное, право (jus dispositum). Смысл правового предписания римское право усматривало в том, чтобы «повелевать, запрещать, разрешать, наказывать». Принудительные нормы не допускают свободного усмотрения участников правовых отношений, они требуют только предписанного поведения, не могут изменяться по усмотрению участников правоотношений. Таковы в большинстве нормы, на которых основываются отношения граждан и государства, а также отдельные институты гражданской жизни общественной значимости (брак, воспитание детей следование нормам нравственности и т.д.). Принудительные нормы в свою очередь подразделяются на повелительные, или предписующие, которые однозначно указывают на содержание должного правового поведения — например, обязанность воспитывать собственных детей, и на запретительные, которые указывают на осуждаемое правовое поведение (безразлично прямым ли нарушением или «всего лишь» в обход закона) и, как правило, подразумевают наказание за эти нарушения — таковы все предписания уголовного права. Дозволительные нормы предоставляют участникам правоотношений, подразумевая их равноправными и равнозначными, возможность самим определить форму реализации дозволенного правового поведения. Большинство норм, регулирующих отношения по поводу имуществ, сделок и т.п., относятся к диспозитивным. Причем конкретный вид самих этих норм и создается, как правило, путем свободного исторического выбора гражданского оборота.

По объему правового действия юридические нормы подразделяются на право общее (jus generale) и право исключительное, или специальное (jus speciale). Общее право выражает общий смысл источника права по поводу регуляции того или иного вопроса правоотношений, эта нормы применяются всегда, если нет прямого указания на особенности юридической оценки рассматриваемых обстоятельств применительно к тем или другим условиям. Общее право может представать в виде двух категорий: права обыкновенного (jus commune), заключающего всеобще принятые положения, или права особенного (jus singulare), которым организуются допускаемые общими рамками правовой регуляции отступления или отклонения от однозначных общих принципов. Нормы особенного права формировались отступлениями ввиду какой-либо общественной пользы, в их основе предполагалась справедливость, которой нужно руководствоваться. В силу такого характера особенные нормы могут действовать только в пределах первоначально отрегулированного с их помощью отношения, они ни в коем случае не могут становиться источником аналогии права, подлежат только ограниченному истолкованию. Особенные нормы выражают, как правило, некоторую юридическую льготу (например, для женщин извинительным подразумевалось незнание законов) или же пережитки старых юридических конструкций. Право исключительное представляло изъятие из действия общих законов, установленное в порядке привилегии и строго индивидуально (правовые привилегии лицу, не переходящие по наследству; особый статус имущества или иной собственности; привилегии по правооснованию, например, первого кредитора на первоочередность в удовлетворении долга). Привилегии, как и нормы особенного права, не могут быть объектом аналогии и расширительного толкования. Подразумевалось также, что исключительное право может нести с собой как выгоды для участника правоотношения, так и обременения и даже прямую невыгодность (подразделение на благоприятные и так называемые одиозные привилегии).

Юридические нормы, кроме того, могли различаться по времени действия (только на будущее время или с подразумением обратной их силы), по территории (общегосударственные, местные, экстерриториальные), по порядку прекращения действия (изначально временные нормы, возобновляемые, подразумеваемые отмененными с принятием новых по данному поводу, с обязательной прямой отменой и т.д.). Эти последние классификации получили наибольшее развитие только применительно к нормам закона и в тесной связи с общим качеством закона по римскому праву.

(I.2.3) Система римского права. 

Система римского права, не будучи разработанной и установленной единовременно, а сложившаяся в ходе длительной традиции юридической практики и разработок юриспруденции, отличается от отраслевого (или иного) подразделения правовых систем современности. Главным квалифицирующим признаком классификации институтов и в целом системы римского права явилось деление на право публичное и право частное (jus publicum — jus privatum). Согласно основополагающему определению, «публичное право есть то, которое рассматривает состояние римского государства, частное — то, которое посвящено интересам отдельных лиц».

Подробной и законченной дифференциации этих двух областей права в римской юридической культуре не сложилось, и подразделение носило условно-категориальный характер. Так, римский юрист-классик Ульпиан в качестве поясняющего примера отмечал, что «публичное право есть то, что обращено к положению Рима, к святыням, жрецам, магистратам... частное же право относится к пользе отдельных лиц». Спецификация сформировалась только в области правозащиты и источников права, признаваемых для данной сферы допустимым. Публичное право, отражая интересы римского народа, подлежало правовой охране от имени римского народа и исключительно с его санкции. Традиционно поэтому в эту область включались принципы и институты, которые современная правовая культура относит к государственному, административному, уголовному, финансовому праву, регулированию священно-культовых вопросов, общим началам судебного процесса (с существенными изъятиями), наконец, международному праву. В область римского частного права вошли такие институты и принципы, которые позднее стали относиться к гражданскому материальному и процессуальному праву, частично к сфере уголовного права и процесса (поскольку там шла речь об охране личности гражданина от личностных же посягательств). Частное право, подразумевалось, отражало интересы индивидуума и не могло охраняться помимо желания и интересов отдельного лица. Свои источники право черпало не только в общегосударственных установлениях, но и в воле частных лиц; в традиции римского права сформировалось признание поэтому частных соглашений в этой области как имеющих силу общеправовых установлений.

Взаимоотношения требований публичного и частного права также были отрегулированы условно. Категорично признавалось, что «публичное право нельзя менять частными соглашениями», однако в строгом смысле это означало лишь, что вопросы, признанные предметами регулирования публичного права, не могут регулироваться соглашениями частных лиц, и вовсе не требовало, чтобы сделки частного характера следовали установлениям государства (например, соглашение двух лиц о порядке деятельности судебных органов или форме сбора налогов в городе изначально не могло иметь никаких юридических последствий, в том числе и для самих этих двух лиц, будучи примитивной тратой времени и юридических навыков). Вместе с тем подразумевалось, что требования публичного права не вмешиваются в установления, традиционно считающиеся сферой частного права, и что публичное право только создает правовые условия и должные гарантии реализации индивидуально-свободного поведения. Основными постулатами всех требований частного права полагались такие, что «никто не понуждается действовать против своих желаний» и что «кто пользуется своим правом, никому не вредит». Соответственно, индивидуальная автономия составляла признанный предел вмешательству публичного права в эту область.

Вторую важнейшую особенность римского права, особенно классического периода, представляет отсутствие столь привычной современной правовой культуре четкости разделения на материальное и процессуальное право. Более того: римское право, главным образом частное, это имманентно исковое право; признание собственно правомочия субъекта в отношении ли вещи, в отношении совершения какого-то значимого юридического действия в римском праве означало, что наличествуют точно определенные и установленные формы правовых требований — и что не может быть не охраняемых и не гарантируемых прав. Неразрывность материального содержания права и его судебно-процессуального обеспечения была не только итогом чисто исторических особенностей становления и развития римского права, начинающегося с порядка фиксации юридических действий в обычае или законе. Эта неразрывность лежала в основе всей римской правовой культуры (возможно, это было еще одно выражение ее преимущественного индивидуализма), в свою очередь налагая отпечаток и на содержание институтов и принципов собственно материального права, не позволяя им обрести полную самостоятельность.

I.3. Основные этапы исторического развития римского права

Формирование и развитие римского права как целостной и единой правовой системы распадается на две самостоятельные — как по своим закономерностям, так и по своему значению для сложения принципов и институтов римского права — эпохи. Первая эпоха — это становление и развитие римского права в рамках государственности Древнего Рима и в связи с общей античной культурой (VIII в. до н.э.— V в.н.э.). Вторая эпоха — это восприятие исторической традиции римского права другими народами в рамках собственной государственности в интересах ли непосредственной юридической практики, в целях ли юридической науки и образования (с VI в. н.э. по настоящее время). Хотя именно на вторую эпоху приходится содержательный и формальный расцвет римского права, античное римское право, право Древнего Рима, принято квалифицировать как классическое римское право, представляющее образец догматической конструкции и понимания различных институтов.

(I.3.1) Развитие римского права в эпоху Древнего Рима. 

Существует несколько научных периодизаций римского права античной эпохи. В западноевропейской юридической науке распространенной стала, после трудов английского историка Э. Гиббона и немецкого романиста Г. Гуго, деление этой эпохи на четыре периода, принимая во внимание значение в тот или другой период источников права (от обычного права к кодификационному) или развитие римской юриспруденции. В российской романистике утвердилась впервые разработанная К.Д. Неволиным (сер. XIX в.) трехзвенная периодизация истории права в связи с историей римского государства: царский, республиканский, императорский периоды. В современной романистике общераспространенным стало подразделение античной эпохи римского права на 4 периода, но с другими содержательными различиями периодов. Принципиального значения для квалификации собственно римского права эти различия в периодизации не имеют, поскольку в любом случае намечают только самые общие и условные этапы исторических изменений.

Первый период (VIII в. — III в. до н.э.) характеризуется как период начального формирования римского права. Все его принципы и институты подчинены традиции медленно ломающегося в социальном смысле патриархально-общинного строя, право существует только в рамках патриархальной римской общины, для членов общины и ради сохранения ее ценностей и вместе с тем привилегий, оно неразрывно с юридической практикой жрецов-понтификов, пронизано сакральным, и потому формально-консервативным началам. В этот период отмечается становление главных видов источников римского права, переход от обычного права к государственному законодательству и основанной на нем постоянной судебной практике. В V в. до н. э. была осуществлена первая кодификация римского права в виде записи-издания знаменитых Законов XII Таблиц, которые на долгие века стали отправными для всех областей римского права. Римское право в этот период представляет явно выраженное привилегированное право — т.н. квиритское право, которое не только отделяет членов римской общины от не римлян, но и носит сословный характер даже внутри Рима. Квиритское право консервировало патриархальное строение семьи с безусловным господством домовладыки, в его рамках не было развитого права собственности и всего того, что закономерно обуславливает обращение такой собственности; отношения гражданства заканчивались на пороге римского дома и определяли только военно-общественную и религиозную деятельность узкого круга глав родов и семей в традициях, восходящих еще к временам военной демократии и власти вождей — царей.

Второй период (III в. — II в. до н. э.) — переходный, предклассический. Предпосылкой правового движения стала социальная унификация римской общины, стирание принципиальных граней между патрицианством и плебеями. В этот период происходит закрепление в традиции начал деятельности всех институтов римской государственности и судебной системы, наряду с общенародным государственным законодательством определяющую для движения права роль стало играть судейское и магистратское правотворчество, практически разорвавшее связи с понтификальной юриспруденцией и религиозным толкованием. На место строго формальной юридической практики приходит концепция утверждения справедливости, что позволяет делать судебное правоприменение более современным, учитывающим усложнение гражданской жизни и новых коллизий. Формируется система и практика гарантирующих исков, которые включают в себя конкретные требования с подразумением пока собственно материального права. На требования права начинают оказывать существенное влияние греческая философия и греческие правовые доктрины. К этому же периоду относится и начало будущей знаменитой традиции римской юриспруденции и связанной с нею частной практики, судебного красноречия.

Третий период (I в. до н. э. — III в. н. э.) — классический для всей эпохи античного римского права. В условиях длительного социального кризиса Древнего Рима (I в. до н. э. — нач. I в. н. э.), распада республиканских установлений и утверждения монархии происходит формирование принципов публичного права как права, выражающего суверенитет римского народа, а затем переосмысление с их точки зрения нового монархического строя. Одновременно складывается уголовное право в современном смысле с вполне самостоятельными объектами правовой охраны и принципами применения. В условиях расширения Римской империи и конструирования под нее социальных опор формируется общий правовой статус свободного гражданина, оперирующего самым широким спектром неформально толкуемых, основанных на стремлении к правовой справедливости и равенству в рамках гражданско-правовых отношений институтов собственности, владения, видов дозволенных и охраняемых правом сделок, правовых требований и т.д. К этому времени относится расцвет римской юридической науки и судебной юриспруденции (деятельность М.Т. Цицерона), причем в науке  формируется уже существенно различающиеся течения мысли, и варианты правопонимания оказывают воздействие на общий ход юридической практики. Наконец, в идейно-философском смысле наука и юридическая практика испытывают мощное воздействие философии стоицизма, и это отражается даже в обновляемом понимании принципов и институтов частного права.

Четвертый период (IV — V вв. н. э.) — время начинающейся трансформации римского права из правовой системы, приспособленной только к нуждам античного общества и специфической государственности, в систему, пригодную для других социальных и политических условий. Развитие императорского законодательства и его преимущественное значение меняет круг источников права и их сопоставительную значимость; преобладающей формой права и источником норм стал закон, что в свою очередь приводило к несомненному огосударствлению права. Судебный процесс также становится неразделим с государственным администрированием. В этих условиях реальным историческим фактором стала целостная правовая политика власти, преобразующая (ввиду собственных интересов и разумения) начала и институты права. Римское право, в главнейших своих источниках, неоднократно кодифицируется, на основе чего формируется новое отношение к норме права как безусловно обязательному правовому требованию не только по смыслу, но и по букве; в известных оговорках возрождается на новом уровне юридический формализм. Приспосабливая старые дефиниции к новым правовым условиям, юридическая наука и практика деформирует многие каноны и институты классического права; но одновременно с этим же достигается перспективное для движения мировой культуры права абстрагирование догматического содержания институтов и правоположений. Наконец, в это время начинается новое идейно-философское влияние на римское право и его каноны — влияние христианства, заставившее переосмыслить многие общие начала и постулаты прежнего права, но зато обеспечившее посредством этого его приспособление к новой исторической жизни.

(I.3.2) Историческое восприятие римского права. 

Падение Западной Римской империи, собственно традиционного Римского государства, в V в. н. э. (476 г.) завершило первую эпоху истории римского права. Последующая историческая жизнь римского права в условиях иных государственно-политических учреждений, другой культуры и других в целом социальных условий питалась собственными историческими корнями. В главном эта историческая жизнь сводится к прямому продолжению традиции римского права, к рецепции его и вхождению в иную юридическую практику, к научному, наконец, освоению философии и догмы римского права. Эти три явления и составляют содержание второй эпохи в истории римского права, начинающейся с правовой традиции Византии и продолжающейся в известном смысле по настоящее время.

Правовая культура Византийской империи, бывшей с IV в. н. э. обособленной частью Римской, а в V — XV вв. единственным историческим продолжателем традиций римской государственности, дала, по сути, вторую историческую жизнь римскому праву. Эта традиция многое переменила в содержании и системе классического римского права, но уже с учетом таких перемен римское право легло в основание правовых систем многих народов позднейшей эпохи. Для общей истории римской правовой культуры важнейшими можно выделить следующие итоги византийской традиции. (1) В византийское время римское право обрело самую полную (и едва ли не классическую по своим принципам во всей мировой правовой истории) кодификацию — т.н. Свод Юстиниана; помимо содержательного и формального ее значения для институтов права эта кодификация возымела особую политико-правовую роль — выраженный в ней, утвержденный государственной властью Закон стал если и не единственным на последующее, то безусловно приоритетным источником права. Разрывая с вековой традицией, за римской юриспруденцией сохранилась отныне роль только истолкователя права, но не равнозначащего правотворца. (2) Вновь кодифицированное римское право византийского образца — особенно Кодекс Юстиниана и его Новеллы (см. §1.5)— стали основой для формирования целой новой области правовой культуры — церковного православного права с особой традицией правовых памятников (т.н. Номоканоны), особыми сферами регулирования, особыми институтами — продолжающей жить, в измененном, обновленном, деформированном виде, с суженной в условиях иного времени юрисдикцией и доныне. (3) В условиях византийской традиции римское право объективно было «обречено» на бытование в других социальных связях — в феодальном обществе с мощнейшим государственным хозяйством и в учреждениях бюрократической государственности идеократически-тоталитарного уклона. Воспроизводясь в нормах новых правовых кодексов — Эклоги, Прохирона, Земледельческого закона и др., — римское право приспособлялось к регулированию качественно новых отношений, и этим расширяло свое догматическое содержание. (4) Особому изменению подвергалось в византийское время содержание римского публичного права — оно включало институализацию сильной монархической власти и тем самым сформировало основы догматической конструкции государственного абсолютизма вообще. (5) Наконец, в византийское время в рамках традиции римского права были созданы памятники права — кодексы (т.н. Шестикнижие Арменопуло, 1345 г.), которые служили прямым источником для юридической практики у других народов вплоть до начала XX в. (например, в Бессарабии).

История римского права в Западной Европе, начиная от эпохи Средних веков, представляет по преимуществу пример его заимствования в интересах приспособления к собственной юридической культуре и практике.

После падения Западной Римской империи и раздробления ее на отдельные государства, после образования многочисленных и недолговечных варварских государств в Европе римское право утратило там значение официально-канонического образца. Многие народы новых государств руководствовались формирующимся собственным т.н. родовым правом и собственными законами и кодексами. В несистематическом виде, без общеобязательного применения римское право на протяжении второй половины I тысячелетия сохранилось в праве королевства Бургундов, Вестготского королевства, в государстве Франков, в Испании. Здесь, на основе т.н. Кодекса Феодосия (см. 1.5.1.) были созданы обновленные систематизации: Римский закон, Собрание новелл Феодосия, Эдикт Теодориха (все — V в.). Эти систематизации дополняли императорское законодательство главным образом отрывками из работ юристов. Самым известным стал Римско-вестготский закон, или сокращение Алариха (Бревиарий) (506 г.). Однако с утверждением королевского законодательства у варваров значение римского права сократилось; кое-где к VIII в. его было запрещено применять.

С началом культурного общего подъема в Западной Европе на рубеже XI — XII вв. происходит и возрождение римского права, восприятие старых классических, вновь обнаруживаемых и вводимых в юридический и культурный обиход памятников в качестве безусловных образцов правовой догматики и решения правовых коллизий, начинается собственно рецепция римского права (от receptio — схватываю, усвояю).

Возрождение римского права в Западной Европе в качестве самостоятельной области правовой культуры и практики связано с именем знаменитого правоведа, работавшего в старейшем европейском Болонском университете, Ирнерия (около 1050 — 1130 гг.) и основанной им т.н. болонской школы. По формальной методе освоения римского правового наследия школа Ирнерия получила также название глоссаторов. Болонская школа занялась практическим изучением и освоением Свода Юстиниана и принципов римского права в интересах современной практики, ее методы характеризовались тщательным изучением источников, свободное толкование норм классического права постепенно уступило место твердому следованию текстам, а новации своего понимания и дополнения догматического толкования отражались в примечаниях-глоссах к рукописям классических юридических текстов (откуда и название школы).

Продолжателями научно-практической рецепции римского права в XIII — XIV вв. стали западноевропейские юристы, объединяемые обычно под общим названием комментаторов или постглоссаторов. Основы нового этапа рецепции были декларированы испанским философом и правоведом Раймундом Луллием (1235 — 1315 гг.); наиболее знаменитыми юристами новой плеяды стали итальянцы Бартолус (1314— 1357 гг.) и Бальдо (1327 — 1400 гг.).

В штудиях школы комментаторов характерным стало стремление сформировать единый логический порядок правовой системы и исходя из него выстроить догматическое содержание всех институтов. Они стремились воспроизвести в большей мере не классические нормы римского права, а его дух, тем самым создавали догматические конструкции, основанные на классическом праве, но прямо ему не известные — например, обобщенное понятие собственности. Второй особенностью новой школы было подчинение римского права требованиям естественного (jus naturale): «позитивное право должно сводиться к праву естественному и с ним согласовываться». Открывая дорогу новому в юридической практике своего времени, это второе стремление существенно деформировало принципы собственно римского права.

Заново формируемое таким образом новое римское право стало к XVI в. ведущим элементом юридической науки и практики в Италии, Франции, особенно в Германии, Испании. Эта новая жизнь возрожденного права стала обозначаться как usus modernus Pandectarum. Судам, как, например, в Германии, прямо предписывалось первоочередно применять не собственное национальное, а пандектное римское право; и только указы императоров как-то конкурировали в своем значении с римским правом. Причем новому «применению» подлежало римское право в том именно виде, какой был создан трудами глоссаторов и комментаторов, что ими было «выброшено» за древностью, то и не рассматривалось как нормы права. Наряду с этим практическим применением открывавшееся с культурой Возрождения вообще особое внимание к античному наследию положило начало и историческому — юридическому и филологическому — изучению римского права. Ученые-правоведы занялись изучением первоисточников римского права, их изданием, истолкованием в научном смысле, очищая от позднейших наслоений и отдавая уже первенство именно классическому праву. Самыми известными из этого нового течения стали французские правоведы Ж. Куяций (1522 — 1590 гг.) и Д. Готофред (1549 — 1622 гг.), представившие Свод Юстиниана в том виде, в каком он известен и в современной науке, а также немецкий философ и правовед И.Г. Гейнекций (1681 — 1741 гг.), труды которого включили догматику римского права в философско-правовую культуру нового времени.

С XVIII столетия начинается уже период чисто научного освоения римского права в рамках так называемой исторической школы права, основателями которой были германские ученые Г. Гуго (1764 — 1844 гг.) и Ф.К. Савиньи (1779— 1861 гг.). Согласно требованиям новой школы, истинная система права вообще может быть построена только на основе римского, а единственно правильное понимание главных институтов права дает римская правовая культура. Однако в трудах этой школы догма римского права была такой, какой она не была ни в классическое время, ни в позднейшую эпоху рецепции, а представляла субъективные историко-логические конструкции, полезные в философско-правовом отношении, но мало связанные с собственно римским правом. Вместе с тем лозунг школы «назад к источникам» положил основание подлинно научному изучению истории и догматики римского права, с этого времени ставшего важной обязательной частью правоведения в целом. Благодаря тому преувеличенному значению, которое придавала в XVII — XIX вв. юридическая наука и практика ценностям римского права, правотворчество Нового времени испытало непосредственное влияние римской правовой системы и догматики: в традициях «нового применения» были созданы такие известные и классические для новой эпохи кодексы, как Французский гражданский кодекс 1804 г., Всеобщее гражданское уложение 1811 г. и Германское гражданское уложение 1896 г. Кроме этого, на основе преимущественно римского права оформилась восходящая еще к XIV в. целая новая правовая система международного частного права, первые попытки кодификации которого прямо представили римское право как интернационально приемлемое и реализуемое.

I.4. Источники римского права

Общая концепция римской правовой культуры предусматривала, что требования права определяются, во-первых, собственными для данного народа установлениями, или правом гражданским в широком смысле, во-вторых — согласованностью с естественным разумом общежития, единообщим для всех народов, или правом общенародным (jus gentium). Если первое считается главным источником политических и семейных установлений, то вторым «введены почти все договоры», оно служит основой для организации коммерции, оборота и т.д. Собственное данного народа право может состоять из писаного права и из неписаного; к последнему преимущественно относится обычай. Естественное право считается неизменным, ибо оно установлено Божественным провидением, выражает непреходящую общность условий общежития. В отличие от него право гражданское, или установленное народом, может изменяться «или безмолвным согласием народа, или другим позднейшим законом». Это писаное и изменяемое право и может считаться источником норм права в собственном смысле. Внутреннее подразделение, принятое в римской юриспруденции, отражало далее уже различия по форме образования этих норм: законы и постановления римского народа, определения Сената, указы должностных лиц, постановления государя, ответы или консультации правоведов.

(I.4.1) Обычное право. 

Обычное право представляет объективно исходный исторически источник любого правового регламентирования в самостоятельно развивающемся обществе, если не становиться на позицию признания боговдохновенности государственных и политических установлений. Для обычного права не характерна выраженность его требований в скрупулезно точных постановлениях. Поэтому нормы, вытекающие из обычного права — особые по содержанию и по характеру; главным образом это принципиальные предписания границ или типа дозволенного правового поведения. Закономерно вставал вопрос о критериях допустимости и применимости такой регуляции при помощи обычного права, и римская юридическая традиция выработала определенные указания по этому поводу.

Обычаи (mores) могут играть двоякую роль: во-первых, они заменяют указания других более определенных источников права, прежде всего законов; во-вторых, обычаи свидетельствуют о способе применения законов и других источников права в юридической практике — и это второе значение обычаев не исчезает даже при полном переходе к чисто государственному нормированию права.

Обычаи признавались источником права в том случае если отсутствуют конкретные требования, выраженные в других формах: «В тех делах, в которых мы не пользуемся писаными законами, нужно соблюдать то, что указано нравами и обычаями». В этой ситуации требование обычая безусловно обязательно и равнозначно другому определенному указанию на содержание правового требования: «Укоренившийся обычай заслуженно применяется как закон и это есть право, о котором говорится что оно установлено нравами». Однако не всякий обычай мог признаваться имеющим правовую силу Обычай не должен был противоречить закону подразумевая, что он его дополняет и своего рода «оживляет»; безусловным считалось, что обычай не в силах отменять указание закона. Для своего признания в качестве правового требования, т.е. дающего основание для защиты судом, обычай должен отвечать некоторым дополнительным критериям: (1) он должен выражать продолжительную правовую практику, во всяком случае в пределах жизни более одного поколения; (2) он должен выражать однообразную практику — причем безразлично действия или бездействия; (3) он должен воплощать неотложную и разумную потребность в правовом именно регулировании ситуации, те далеко не все обыкновения даже коммерческого оборота могут составить правовое требование обычая (например, не создают такового обыкновение «давать на чай», разные принятые формы отчетности, обычаи делать подарки и т.п.). Наконец, специфику правового применения обычая составляло то, что ссылающийся на обычай должен сам доказывать факт его наличия, обычай не презюмировался в суде, а доказывался.

Важную особенность римского правового обычая составила особенно в классическом праве, неразрывность понимания обычая с нравами (что выражалось даже в терминологии). Предписания обычая — это «молчаливое согласие народа, подтвержденное древними нравами». В силу этого обычаи носил черты религиозного правила, опирающегося на авторитет жреческого толкования; в языческую пору глашатаем обычая нередко становилось обращение к оракулу, что само по себе подчиняло вытекающие из него правовые требования религиозной традиции. В христианскую эпоху аналогичный характер стали носить ссылки на Священное писание и евангелический канон.

(I.4.2) Законы. 

Главным воплощением писаного права римская правовая культура считала законы leges. Для признания правового предписания в качестве закона необходимо было, чтобы он исходил от имеющего соответствующие полномочия органа, т.е. так или иначе воплощал весь римский народ, и чтобы он был надлежащим образом обнародован: тайный правовой акт не мог иметь верховной юридической силы.*

* Детальнее о публично-правовой конструкции закона см. 11.3.

Сохранились полулегендарные сведения о законах, издававшихся от имени римского народа первыми царями — Нумой Помпилием, Сервием Туллием и др. Однако самым принципиальным моментом в становлении римского законодательства стало издание в середине V в. до н.э. (в итоге длительного социально политического и религиозного кризиса римской общины, сопровождавшегося борьбой плебейских масс с жреческой и патрицианской аристократией) Законов XII Таблиц — свода, по словам римского историка Тита Ливия, даже спустя несколько веков признаваемого за «источник всего публичного и частного права».

Отсутствие подробного писаного права приводило к тому, что источником знания права были жрецы-понтифики, должности которых занимались традиционно патрицианством. В 462 г. до н.э. плебейский трибун Терентилий Арса в целях защиты социальных интересов непривилегированной части римской общины внес предложение о назначении комиссии для опубликования законов. После нескольких лет проволочек и, по-видимому, саботажа жреческой верхушки было решено прибегнуть в деле законодательства к чрезвычайным мерам: прекращалась деятельность всех должностных лиц и органов власти, были избраны десять специально уполномоченных лиц для обнародования законов. Сохранилось также предание, что комиссия (или децемвиры) совершила поездку в Грецию для общего знакомства с тамошними законами. В 451/450 г. до н.э. были опубликованы первые десять таблиц — записей права и юридических обычаев. После нового возмущения, вызванного обвинениями децемвиров в утайке ряда правоположении, в 450/449 гг. были опубликованы еще две таблицы законов, главным образом касавшихся разграничения прав граждан внутри римской общины. Законы были выставлены для обсуждения народом (по обычаю — на деревянных выбеленных досках), утверждены народным собранием и приняты в качестве главнейшего свода права. Несколько позднее законы были запечатлены в виде своеобразного памятника — двух (трех?) медных многогранных колонн, выставленных на римском форуме, но погибших, по-видимому, около века спустя во время галльского вторжения.

Подлинный и полный текст Законов XII Таблиц неизвестен, в традиции римского права существует несколько более или менее убедительных попыток их реконструкции и систематизации на основании цитат из других римских юридических источников классической эпохи. Значение подлинных признано за примерно 140 правоположениями, систематизируемыми по разделам: О вызове в суд (Табл. I), О вершении исков (Табл. II), О долговом рабстве (Табл. III), О порядке манципации при сделках (Табл. IV), О завещании и семейных делах (Табл. V), О пользовании земельным участком (Табл. VI), О воровстве (Табл. VII), О личном оскорблении-обиде (Табл. VIII), Об уголовных наказаниях (Табл. IX), О порядке похорон и церемоний (Табл. X), О публичных делах в городе (Табл. XI), О неиспрашивании привилегий (Табл. XII).* Многие правоположения древних законов были малопонятны уже в век Цицерона, но во всяком случае они охватили все важнейшие сферы юридической практики. По словам того же Цицерона, «для всякого, кто ищет основ и источников права, одна небольшая книжица законов Двенадцати таблиц весом своего авторитета и объемом пользы воистину превосходит все библиотеки философов».

* Система XII Таблиц дается по кн.: Никольский Б.В. Система и текст XII таблиц. Исследование по истории римского права. СПб., 1897.

(I.4.3) Jus civile. 

Законы XII Таблиц положили основание развитию того, что стало обобщенно называться римским общегражданским правом и складывалось из двух основных форм — понтификального истолкования и последующего законодательства — jus civile.

С изданием Законов XII Таблиц значимость прежде всесильной понтификальной юстиции упала, заключительный удар по ней был нанесен в 304 г. до н.э. опубликованием календаря судебных дней и форм судебных исков Гнеем Флавием. После этого жреческая аристократия сохранила только полномочия толкования писаного права, в рамках норм законов и только в целях наилучшего следования им в судебных делах. Из этой функции понтификов, основанной уже не на религиозном авторитете, а на традиционном лучшем знании права, стала формироваться консультационная юриспруденция и собственно литература права, служащая дополнением и комментарием к нормативному уровню права.

Законодательство не осталось только в рамках изданных XII Таблиц. Обновление и развитие принципов, которые почитались как бы священными и не подлежащими ни видоизменению, ни тем более отмене, стало осуществляться новыми законодательными актами. Со временем сложились два подвида римских законов: lex в собственном смысле как постановление народного собрания, т.е. всего римского народа, имеющее высшую юридическую силу, и plebiscitum — указ и распоряжение плебейской части римской общины — «впрочем плебейские постановления по изданию Гортензиева закона (в 258 г. до н.э.) стали иметь силу не меньше законов».

Законом считалось постановление, принятое при соблюдении соответствующей процедуры и соответствующего содержания: «Законы — это имеющие предписывающий характер общие постановления, предложенные магистратом, принятые народным собранием и утвержденные Сенатом». Закон для придания ему должной значимости мог исходить только от законно избранного магистрата и только в пределах его компетенции. Римские законы и получали, как правило, наименование по его инициатору: закон Корнелия, закон Аквилия и т д. Иногда наименование было двойным по двум именам, например, консулов: закон Валерия — Горация и т.п. Закон должен был содержать обязательные элементы: 1) введение, или указатель обстоятельств издания, 2) rogatio, или текст, который мог подразделяться на главки и т.п. и 3) sanctio, где постановлялись последствия нарушения закона и ответственность нарушителей. Для его принятия закон должен был быть доведен до сведения граждан — выставлен магистратом заблаговременно на специальном месте форума. Приниматься закон мог только целиком, либо так же целиком отвергаться, частичные изменения в законе, не внесенные самим магистратом, римская практика не допускала.

В более позднее время, когда реальная деятельность народных собраний стала невозможной из-за количественного роста римских граждан, верховную санкцию на закон давал Сенат. Специальные определения Сената, равнозначные закону, назывались senatusconsultum; однако реально сфера сенатус-консульта все же несколько отличалась от полного закона-lex: известные по содержанию сенатус-консульты в основном касались правовых форм деятельности магистратов и применимости их полномочий к разным территориям и типам правоприменения.

Основная масса римских законов известна только по названиям и по общему содержанию в передаче другими юридическими источниками; полных текстов сохранилось крайне немного.

(I.4.4) Магистратское право. 

В традициях римского государственного политического строя не существовало чисто административных функций должностных лиц государства; большинство из них имели и судебные, и собственно правительственные полномочия. Из этого права магистратов сформировалась вариация римского гражданского права, основанная на этом своеобразном источнике нормообразования, — магистратское право, или jus honorarium. Выраженный в наличии этой формы права, наряду с законом, дуализм права составил одну из важнейших черт всей римской юридической культуры, особенно существенную для исторического приспособления формализовано-консервативных норм законов к обновляющимся условиям других времен.

Полномочия по изданию правоформирующих эдиктов имели только некоторые из римских должностных лиц— магистратов.* Полномочия вытекали из (a) jurisdictio — права лично отправлять правосудие в определенной сфере, и из (б) imperium собственно специального уполномочия высшего магистрата, согласно которому ему предоставлялась власть как судебная, так и административно-принудительная в целях общего блага, в том числе и «поддерживать, дополнять и улучшать jus civile». Только jurisdictio в чистом виде обладали т.н. курульные эдилы, в обязанность которых входило поддержание общественного порядка в узком смысле; вторым видом полномочий, помимо консулов, обладали начальники провинций (правители) и преторы. Соответственно важнейшими видами магистратских указов (edicta), формировавших магистратское, или должностное, право, стали: эдикты эдилов, провинциальные эдикты, пре-торские эдикты. (Первоначально распоряжения магистратов давались устно, откуда происходило и название e-dicta, затем они выставлялись на форуме написанными на досках.)

* О системе римских магистратов см. § 11.5.

Эдикты эдилов касались преимущественно вопросов правового регулирования торговли, прав и обязанностей участников гражданских сделок, исковых требований, вытекавших из рыночного оборота. Провинциальные эдикты заключали в себе, как правило, предписания троякого рода: утверждение местных узаконений и правовых обычаев, нововведения собственно начальников провинций— главным образом в административной и финансовой сфере, заимствования из преторских эдиктов, пригодные для того или другого города или провинции по усмотрению начальника.

Важнейшими для формирования jus honorarium стали преторские эдикты. Право издания указов претором появляется одновременно с учреждением в 366 г. до н.э. самой преторской магистратуры. По-скольку в обязанности и полномочия городского претора входила «охрана мира и порядка» в городе, а тем самым и общий контроль за правоприменением, постольку в его функции вошли не только собственно личное отправление правосудия, но и дача рекомендательных указаний назначаемым судьям по вопросам применения права. При назначении на должность претор издавал указ, в котором декларировал те правоположения и принципы, которых будет держаться в течение года (срок преторских полномочий). Различались (а) новые и (б) перенесенные эдикты: в первых указывались новшества правоприменения и юридической практики, провозглашаемые претором в осуществление принципов законов; во вторых претор только заявлял, что будет держаться воззрений и практики своего предшественника. В другом отношении эдикты подразделялись на: (1) постоянные, где указывались правоположения, обязательные для юридической практики на протяжении всего срока полномочий, и (2) непредвиденные, касавшиеся казусных обстоятельств, либо правоприменения в отношении отдельных личностей. Законом Корнелия (67 г. до н.э.) преторам было строго предписано держаться деклараций постоянного эдикта.

Постоянный эдикт (edictum perpetuum) приобрел особое значение в истории магистратского права. Вследствие особой роли претора в судебном процессе, особенно по частноправовым делам, его содержание постепенно включило рекомендации по очень многим вопросам не только процессуального, но и собственно материального права. Их объем со временем превысил правоположения отправных законов, обновление становилось практически невозможным. В 131 г. н.э. римский правовед Савелий Юлиан по поручению императора кодифицировал все постановления предыдущих преторских эдиктов в единый и неподвижный Edictum perpetuum. Этот акт был утвержден Сенатом и санкционирован императором. Кодифицированный «непременный эдикт» обобщил постановления по: а) подготовке процесса, подаче исков, вызову ответчика; б) своду указаний по определению существа спора; в) исполнению судебного решения; г) особым формам преторской охраны. Содержание «непременного эдикта» показывает в том числе, что вопросы уголовного права не входили в компетенцию претора и что особенности jus honorarium в наибольшей мере проявлялись в сфере частного права.

(I.4.5) Деятельность юристов. 

С общим расширением юридической практики и переходом дела правовых консультаций из рук, вернее уст, понтификов к светским знатокам права примерно в III в. до н.э. началось формирование юриспруденции как самостоятельного и важного источника права. В этом значении незаконодательной юриспруденции также состоит одна из важнейших особенностей всей римской правовой культуры.

Занятия юриспруденцией были в традиции римского общества одним из почетнейших и благородных видов деятельности. Настолько, что Цицерону в его время приходилось не раз обосновывать, что военные или политические заслуги занимают в кругу общественных ценностей никак не меньшее место. Одна из пословиц-максим римского юридического обихода гласила, что постыдно знатному и благородному человеку не знать права, в котором он обращается — turpe esse patrici et nobili et causas oranti jus, in quo versaretur, ignorare. Юристы-знатоки выполняли консультационные функции в судах, выступали помощниками сторон в процессе, занимались правовыми исследованиями для целей правоприменения и правового образования. Юридическое познание рассматривалось как нечто священное (от традиции понтификов), поэтому их труд был в правовом отношении бесплатным; однако помимо популярности и общественного уважения, они имели нравственное право претендовать на honorarium за их услуги, и считалось недостойным оставлять такие юридические услуги без вознаграждения.

В целом сформировалось несколько видов правотворческой деятельности юристов. Первая — cavere — сводилась к составлению рекомендательно-обязательных формул сделок, а также действий по реализации наследственных прав; в эпоху рецепции из этого вида сформируется нотариальная функция юридической практики. Вторая — respondere — ответы по запросам частных лиц, а также судей и должностных лиц; в собственном смысле консультации. Это был наиболее важный в правотворческом смысле вид деятельности, и не все юристы имели признанное jus respondendi, т.е. обязательно-рекомендательной консультации по истолкованию права. Третий вид — agere — заключался в составлении судебных формул, которые выражали существо иска, соответствовали требованиям права и с которыми истец публично выступал в суде. Четвертый — scribere — предполагал написание сочинений-писем по самостоятельно избранному правовому вопросу, распространенных затем в практических целях.

В 426 г. был издан специальный закон, отрегулировавший значение деятельности юристов для судебной практики: согласно закону, только высказывания пяти юристов — Эмилия Папиниана, Гая, Павла, Ульпиана и Модестина — признавались обязательными для судей. Причем в случае разногласий приоритет принадлежал Папиниану, в прочих ситуациях соответствие праву решалось по условному «большинству голосов».        

Кроме этого, римские юристы составляли многочисленные юридические трактаты, монографии и учебные руководства. Наиболее авторитетными и известными стали т.н. «Фрагменты» Ульпиана, правоведа и администратора III в. н.э., «Сентенции» Юлия Павла (III в. н.э.), а также учебное руководство для начинающих, или своего рода очерк права с точки зрения бытовой повседневности, правоведа и судьи Гая (II в. н.э.) — «Институции», получившие особое распространение в римских провинциях простотой и обытовленностью изложения основ права. В римской юриспруденции сложились также две своеобразные научные тенденции — сабинианцы (по имени крупного правоведа I в. Сабина) и прокульяниы (по имени его современника Прокла). Разные воззрения на одни и те же правовые принципы и институты этих двух школ были настолько различными, что в юридической практике предписывалось до некоторого времени учитывать двойные толкования и сложности этих разных пониманий.

(I.4.6) Постановления государя. 

С оформлением в государственно-политической культуре единоличной верховной власти, впоследствии монархической, источником права стали и издаваемые государем, монархом, императором постановления (constitutiones). Отражая содержание переданной государю власти (см. II.4), эти постановления считались имеющими высшую правовую силу наравне с законами. Постановления имели несколько видов, существенных не только в формальном, но и в содержательном отношении.

Эдикт, или указ, (edictum) считался актом, изданным государем как высшим должностным лицом; в нем могли правоустанавливаться все нормы, отнесенные к компетенции вообще всех магистратов государства — т.е. как в сфере публичного, так и частного права. Поручение, или мандат, (mandatum) содержало инструкции должностным лицам, как правило, в отношении правоприменения; главным образом эти акты касались юрисдикции наместников и преторов, соответственно в них рассматривались самые разнообразные вопросы по преимуществу уголовного или частного права. Рескрипт (rescriptum) был ответом императора на правовые запросы частных или должностных лиц. В первом случае ответ представлял простую резолюцию на прошении, написанную самим государем. Во втором — ответ на запрос магистрата составлялся в виде особого письма и имел специальное наименование epistola. Аналогичный ответ на запрос общины, города или корпорации квалифицировался как «прагматическая санкция». Декрет (decretum) был судебным решением государя по конкретному делу, имевшим по правилам аналогии распространительное значение. Его содержание предопределялось судебными полномочиями  монарха как высшего судьи государства.                               

По силе своего действия постановления государя подразделялись на всеобщие (c.generales) и индивидуальные (c.personales). Первые имели значение наравне с законами, в строгом смысле к ним относились только эдикты и мандаты. Но с прекращением власти государя (его кончиной и т.д.), подразумевалось, эти акты теряли юридическую силу. Вторые — рескрипты и декреты — как правило, адресовались конкретному лицу или ситуации; но действие их считалось постоянным для права.

I.5. Кодификация императора Юстиниана (Corpus juris civilis)

(I.5.1) Предпосылки всеобщей кодификации права. 

Уже на относительно раннем этапе своего исторического развития юридическая техника и в целом культура римского права обнаружили потребность и стремление к обобщению и унификации источников права и вытекающих из них правовых норм. Это стремление в особенности усилилось в императорский период, когда унификация правоприменения в интересах единой правовой политики стала практической государственной необходимостью в собственных интересах власти. Развитие юридической науки в первые века н. э. вызвало к жизни первые частные систематизации правовых источников и аналогичного значения комплексные юридические труды. Так, в конце II — начале III вв. юристом Папирием Юстом был составлен систематический сборник постановлений императора Марка Аврелия в 20 книгах. Примерно в то же время другой известный юрист — Юлий Павел — свел воедино все к тому времени обнародованные декреты императоров. Тогда же была обнародована официальная кодификация преторского эдикта (см. выше). Дело кодификации правок видно, было взаимосвязано с правовой политикой императоров, и обобщение именно императорских постановлений рассматривалось как главное в этой работе. В начале IV в. был составлен Кодекс Григориана, в котором обобщались конституции императоров за 196—295 гг. Кодекс состоял из 14 книг, подразделявшихся на титулы, и включал, что было главным, подлинные и полные тексты прежних актов. Несколько позднее был составлен еще один аналогичный Кодекс Гермогениана, служивший как бы продолжением предыдущего, охватывая постановления за 291—365 гг. Но и тот, и другой были теми же частными кодификациями, правда, получившими официальное признание.

В V в. при императоре Феодосии был издан (по образцу предыдущих) уже официальный сборник императорских конституций — Кодекс Феодосия (438 г.) в 16 тематических книгах. В кодексе впервые был произведен отбор только действующего законодательства. Все впоследствии изданное императорами обобщалось в виде собраний т.н. новелл Novellae leges. Но с падением Западной Римской империи в исторической жизни римского права образовалась своего рода пауза; дальнейшее движение, а вместе с тем и развитие кодификации пришлось уже на Византию.

(I.5.2) Разработка Свода Юстиниана. 

Время правления византийского императора Юстиниана (527—565 гг.) было несомненным и всесторонним расцветом восточно-римской цивилизации. В ходе централизаторских политических и правовых реформ, проводимых при активном личном участии императора, была реализована и всеобъемлющая кодификация права, причем на новых принципах, отражавших высокий уровень юриспруденции и юридической науки Византии в рамках римской правовой культуры.

В начале 528 г. была учреждена государственная комиссия из 10 специалистов — «людей науки, опыта, неутомимого и похвального усердия к общественному делу», как гласит официальная историческая справка о кодификации, — под руководством известного юриста Трибониана. В апреле 529 г. комиссия опубликовала кодекс императорских конституций в 12 книгах, с изданием которого все прежние сборники и отдельные акты стали рассматриваться как не имеющие юридической силы. В ходе этой работы был также издан сборник определений и высказываний юристов по разным темам — т.н. «50 определений», в котором систематизировался такой важный источник, как консультации правоведов. Исходя из этой предварительной работы была начата более системная работа по пересмотру всего багажа римской юриспруденции. В декабре 530 г. была назначена новая комиссия из 16 человек (практиков и людей науки) под руководством того же Трибониана. Комиссия осуществила грандиозную компиляцию отрывков из трудов римских юристов примерно пяти предыдущих столетий, опубликованную в декабре 533 г. под названием «Дигест», или «Пандект». Одновременно Юстиниан поставил перед комиссией задачу выделить самые общие принципы римского права — в целях как учебных, так и идейно-политических. В ноябре 533 г. были опубликованы разработанные Трибонианом (совместно с двумя другими правоведами) «Институции» — по прежней традиционной схеме и в значительной степени по образцу «Институций» Гая. Крупная юридическая работа сопровождалась формированием новой политико-правовой концепции власти. Под ее воздействием в ноябре 534 г. был переработан и обновлен Кодекс императорских конституций, в котором на этот раз преимущественно обобщалось право уже христианской эпохи. После выхода в свет кодекса законодательная деятельность Юстиниана, естественно, продолжилась — все крупные изданные им акты позднее составили т.н. «Новеллы» систематизированные уже после смерти Юстиниана.

С началом возрождения римского права в эпоху его рецепции все четыре элемента Свода Юстиниана получили обобщенное название Сorpus juris civilis; под таким же обозначением они были впервые в единстве изданы Д. Готофредом и вошли в историческую традицию Подлинные тексты Свода не сохранились; наиболее авторитетные греческие и латинские рукописи относятся к VIXI вв. В ходе многовековой историко-правовой работы над ними ученым удалось достаточно скрупулезно освободить первоначальные тексты от позднейших дополнений, сокращении и искажений в интересах юридической практики своего времени.

(I.5.3) Составные части Свода Юстиниана (общая характеристика). 

Собственно кодификацией права, в единстве принципов переработки правовых источников и систематизационных задач, можно считать лишь три первые составные части Свода.

«Институции» (Institutiones) представляли систематизированное изложение основ права: общие начала правоприменения и систематическое изложение догматических принципов главным образом частного права. «Институции» подразделялись на 4 книги и 98 титулов; книги были следующими: 1) общее учение о праве и учение о субъектах прав — лицах, 2-3) общие институты вещного права и обязательственного 4) учение об исках и принципах правоприменения в суде. С этого времени аналогичная схема систематизации права стала называться институционной. В числе наиболее принципиальных понятий правовой культуры «Институции» заключали исходное определение смысла правоприменения и знания права как постоянного стремления воздавать каждому его должное: Justitia est constans et perpetua voluntas, jus suum cuique tribuendi. В свою очередь юриспруденция, т.е. наука права, определялась как «знание вещей божественных, равно и человеческих, познание справедливого, равно как и несправедливого». На общее учение о праве, представленное в «Институциях», наибольшее влияние оказали принципы стоической философии эллинизма.

«Институции» не были изложением только отвлеченной философии права. Юстиниан прямо предписал, что они имеют значение обязательного свода основ права, а все текстуальные правоположения имеют силу, равную другим законодательным сборникам как утвержденные императором. Т.е. зафиксированные в «Институциях» нормы права были в полном смысле нормативными требованиями.

Дигесты, или Пандекты, (Digesta, Pandectae) были самой объемной частью свода. Они представляли систематическую компиляцию цитат — отрывков из работ наиболее известных римских правоведов. Всего в составе «Дигест» насчитывают до 9200 отрывков из 2 тыс. работ, принадлежавших перу 39 известных юристов I —V вв. н.э., причем в большинстве случаев составители приводили достаточно определенные указания на названия и даже разделы использованных трудов. Это была своего рода энциклопедия римской юриспруденции, но отражавшая в т.ч. и правовые приоритеты. Так, наибольшее число откликов пришлось на долю работ Ульпиана (2462), Павла (2083), Папиниана (595), Помпония, Гая, Модестина, Юлиана (по нескольку сотен). «Дигесты» разделялись на 50 книг по разным юридическим темам, внутри книг — на титулы и отдельные фрагменты. Фрагменты также располагались не произвольно: вначале систематизировались фрагменты, комментирующие юридические проблемы, поставленные в известном тогда сочинении юриста Сабина по гражданскому праву; затем толкования к постоянному, преторскому эдикту — следуя его системе и вопросам; в заключение давались ответы практической направленности, главным образом следуя сочинениям Папиниана; в некоторых титулах «Дигест» был также дополнительный Appendix — приложение.

«Дигесты» в целом также представляли собой структурированный свод высказываний и правоположений: весь материал условно подразделялся на семь частей. В первой (кн. 1—4) рассматривались общие вопросы права и учение о субъектах права — лицах; во второй (кн. 5—11) — «о праве лиц на свои собственные и на чужие вещи, о защите права собственности», т.е. вещное право; в третьей (кн. 12 —19) — об обязательствах двусторонних, или возникающих из «взаимного доверия»; в четвертой (кн. 20—27) — об обеспечении обязательств, о своего рода издержках и исковых требованиях из обязательств и об обязательствах, связанных с реализацией семейных и опекунских прав; в пятой (кн. 28—36) — о завещаниях; в шестой (кн. 37—43) — о самых разнообразных правовых коллизиях, решаемых по судейскому усмотрению; в седьмой (кн. 44—50) трактовались вопросы, связанные, преимущественно с уголовным и публичным правом; последняя книга посвящалась старым юридическим выражениям, терминологии, высказываниям, пословицам и т.п.

Составители «Дигест» не могли, разумеется, избежать определенных противоречий между разными текстами разных авторов, разделяемых веками и несходством юридических воззрений. Попыткой частично решить эту проблему было корректировочное редактирование, поновление текстов старых правоведов. Это породило т.н. интерполяции, т.е. вставки, истолкования, произведенные составителями и нарушающие иногда строй мысли и логику юридической оценки института в рамках более ранних принципов. Так, ликвидировались столь важные ранее для Ульпиана различия в терминологии в вопросах собственности или разные конструкции исковых требований для разных категорий римских граждан (что уже ушло в историю). Однако смысл институтов воспроизводился, и за этими переменами они деформировались, приобретали иной вид. Для догматики римского права в целом это несущественно, но для истории римского права создает самую принципиальную проблему выяснения подлинного содержания классических институтов и принципов.

При обнародовании «Дигест» император Юстиниан запретил даже писать к ним комментарии: они представляли официально законодательный документ не менее, чем собственно правоволожения законов; разрешалось только делать извлечения и перевод на греческий язык.

Кодекс (Codex) был систематизацией 4600 императорских конституций, начиная со 117 г., в 12 книгах и 765 титулах. В 1-й книге содержались постановления по церковному праву, в отношении источников права, а также государственной службы и обяанностей чиновников, в книгах со 2-й по 8-ю в основном были обобщены акты императоров по гражданскому праву и судопроизводству, в 9-й книге — по уголовному праву, в 10—12-й — по государственному управлению, финансам и т.д. При систематизации сохранялись даты издания конституций и имена даровавших их государей. В общем подходе, тексты предположительно сохранялись неизменными, но однозначно судить об этом тождестве невозможно из-за отсутствия сопоставительных текстов.

Собрание Новелл (Novellae), которые считаются условно дополнительной четвертой частью Свода Юстиниана, было связано уже с частной систематизаторской деятельностью после смерти императора. Сохранились три сборника, первый из которых был составлен в 556 г. и включил 122 конституции; два других (содержащие 134 и 168 актов) относятся ко второй половине VI в. Помимо обобщения императорских постановлений, в них есть эдикты начальников крупных провинций и вообще многoe в их содержании касалось управления провинциями и специфики новшеств в наследственном праве.

II ОБЩИЕ НАЧАЛА ПУБЛИЧНО-ПРАВОВОГО ПОРЯДКА

В основе самых разнообразных по историческим формам государственно-политических установлений Древнего Рима лежали каноны представлений о принципах взаимоотношений общества и властных структур, находившие свое выражение в нормативных и общедоктринальных требованиях публичного права. Эти требования, конечно, не формировались единовременно, а представляют своего рода обобщение исторического опыта римской политической и государственной культуры — тем более ценное, что государственность Древнего Рима и принципы римских государственных установлений в позднейшие эпохи служили прямым образцом для подражания в государственном строительстве.

Публичное право (jus publicum) призвано, в традиции римской юридической культуры, выражать в нормативных или доктринальных требованиях совокупные интересы всего данного сообщества. Согласно классическому определению «публичное право есть то, что обращено к положению Рима, к святыням, жрецам, магистратам». Главная особенность jus publicum — его высшая правовая сила во всей системе нормативных юридических требований, а также неподверженность изменениям со стороны воли единичного субъекта, пусть даже и полноправного. Для того чтобы превратиться в обязывающую норму публично-правового уровня, индивидуальное стремление (или, попросту, воля отдельного человека) должно пройти определенный иерархический путь согласований с волей и стремлениями других лиц. Подлинные принципы и институты публичного права, соответствующие своему изначальному предназначению — выражать интересы сообщества, формируются поэтому не только через чисто материально-нормативные установления, но и неразрывны с определенной процедурой выявления этих установлений. Содержание полномочий каких-либо государственных органов и порядок проявления ими этих полномочий составляют в одинаковой степени важные принципы публичного правопорядка в целом.

Подлинная, историческая система римского публичного права неизвестна. Скорее, римская юридическая традиция относилась к нему как к отвлеченному понятию, обозначающему степень в иерархии правовой регламентации деятельности индивидов. Это понятие далеко не тождественно нынешнему, более общепринятому — государственное право. Как уже отмечалось, римская юридическая культура придавала значение публично-правовых требований и таким нормам и институтам, которые теперь принято включать в области административного, финансового, уголовного права. Вместе с тем в целях, которые ставятся курсом основ римского права, было бы непрагматично воссоздавать взаимоотношения давно ликвидированных учреждений и несуществующих более двух тысяч лет органов власти. Поэтому в дальнейшем речь будет идти о предельно общих категориях, присущих практически любой развитой системе государственного права, с точки зрения опыта римского публичного права и традиций римского права, как о своего рода принципах, подчиняющих своему воздействию все другие нормативные требования и институты публичного права.

II.1. Основы государственности

Собственно конкретного термина — понятия, равнозначного современному «государство», римская юридическая культура не сформировала. То, на что были направлены требования публичного права, именовалось res publicae — «дела общественные», под чем понимались порядок организации структуры, властвующей в интересах всех, определения ее полномочий — в целом и по частям, реализации этих полномочий, включая и принудительные. Предписания, которые в правовом смысле формировали организацию rei publicae, считались относящимися к праву божественному или к праву гражданскому (jus civile); заранее исключалось, что на требования публичного права могут оказывать влияние критерии права естественного или тем более права общенародного. Основополагающим принципом организации rei publicae в римской юридической традиции было предпочтение целесообразности над справедливостью. В частном праве доминировала, напротив, справедливость.

Источником всех государственных установлений признавался единственно римский народ — Populus Romanus. Начало народного суверенитета должно воплощаться во всех главных принципах и институтах публичного правопорядка. Все образуемые в сообществе властные органы или учреждаемые должностные лица обладают полномочиями только в силу тем или иным способом переданных им римским народом прав и в пределах этих прав; соответственно подразумевалось, что существуют установления, превосходящие власть народа, и что есть поэтому определенные стороны общественного бытия, не подверженные публично-правовому регулированию. Разграничение на fas и jus было существенным и для требований публичного правопорядка.

Внутренняя организация властной структуры rei publicae должна быть взаимно уравновешенной, чтобы во всех политических стремлениях доминировало стремление к наилучшему воплощению воли римского народа. «Наилучшее же установление дел публичных такое, каковое в трех корнях заключается: в правлении единовластном, лучших людей и народном — но умеряемых совмещением». Сочетание в государственном устройстве начал монархии, аристократического правления и народовластия считалось обязательным для правильно устроенной «республики».

В силу своей общественной значимости публичные дела требуют общественного согласования, требуют совета многих людей. Коллегиальность поэтому является необходимой чертой процедуры принятия государственных решений. Однако обязательность уважения прав большинства, тем более большинства в представительстве, не входило в круг начал публичного правопорядка: целесообразным и полезным в интересах «Римского народа» может быть как раз решение одного, но учитывающее «советы многих». (Именно поэтому представительное единовластие не считалось противоречием общим началам публичного права.)

Необходимость agere cum popolo обусловила существование в римской государственности народных собраний даже тогда, когда реально властное значение их было невелико. Народные собрания (comitia) были трех видов, подразделяющихся как по истории их возникновения, так и по публично-правовым полномочиям: куриатные, центуриатные и трибутные (плебейские). Все виды народных собраний не могли действовать самостоятельно: они обязательно должны быть созваны полномочным магистратом — должностным лицом, советующимся с народом; их решения вне такого порядка не считались обязательными.

Куриатные собрания назывались так потому, что голосование вопроса происходило по куриям, исторически сложившимся подразделениям римской общины, восходящим к древнейшей военной организации. Куриатным собраниям подлежали две основные категории «публичных дел»: а) религиозные и семейные — посвящение в сан жреца, составление завещания, и б) светского характера. К последним относились избрание верховного представителя римского народа (в древности — царя, позднее — высших магистратов), предоставление должностным лицам публичноправовых полномочий, обжалование судебных решений, дарование прав гражданства.

Центуриатные комиции воплощали цензовую систему организации народовластия, в них участвовали все полноправные граждане общины соответственно размеру исчисленного имущества. Основным полномочием центуриатных собраний было принятие законов от имени римского народа, а также избрание некоторых должностных лиц. Центуриатные собрания стали главенствующим типом решения основных «публичных дел».

Трибутные собрания были, по сути, формой самоуправления общины по территориальному признаку; решения такой сходки граждан были обязательны только в пределах данной трибы (например, на рубеже I в. до н.э. — I в. н.э. в Риме было 35 триб) и преимущественно по вопросам финансовым, организации полицейской власти в районе трибы и т.п.

Важнейшим принципом организации всей системы народовластия в римской публично-правовой традиции было, как видно, строгое различие полномочий разных видов собраний, не пересекающихся друг с другом.

Аристократическое начало в государственном устройстве воплощал Сенат (Senatus), собрание «лучших людей», призванных руководить всей общиной. Сенат формировался главным образом из тех, кто своей прежней деятельностью доказал умение руководить народом — т.е. из бывших должностных лиц, военачальников и т.д., а также отвечал высокому имущественному цензу. Позднее звание сенатора стало наследственным, связывалось с соблюдением определенных правовых ограничении и, по существу, стало не только государственно-политическим чином, но и сословным обозначением. Сенат считался как бы «опекун» римского народа и потому обладал некоторыми императивными полномочиями: мог не утвердить принятый собранием закон (но сам принять закон права не имел), представлял республику во внешних сношениях, заведовал государственной казной, контролировал деятельность должностных лиц. Однако влияния на выбор должностных лиц, т.е. в конечном счете, на свой собственный состав, Сенат не имел.

Вторым важнейшим принципом организации системы власти в римской публично-правовой традиции было, как видно, строгое распределение полномочий между различными установлениями и органами. Притом что ни один орган власти не мог представлять римский народ в целом — в этом были не только необходимые правовые гарантии от узурпации власти, но и требование «действовать с народом».

Наличие взаимных сдержек и непересекающихся полномочий разных государственных органов было в римском праве гарантией реализации народного суверенитета. Salus populi suprema lex — благо народа признавалось высшим законом и высшим принципом организации власти и требований публичного права. Поэтому допускалось, что народ может устанавливать освобождения от требований права и закона, обращать свою волю как в будущее, так и в прошлое. Однако и здесь иногда возникала оговорка, восходящая еще к мифологическим временам классической эпохи: даже решения народа обязательны лишь тогда, когда нет возражений со стороны богов или героев. Каноном римского публичного права было именно народовластие, но не власть автоматического большинства народа.

II.2. Гражданство

(II.2.1) Понятие и содержание гражданства. 

Субъектом государственной жизни и публичного права считался в римской юридической традиции носитель специального качества, образуемого сочетанием целой совокупности требований — римский гражданин (civis romanus), и это качество было далеко не тождественно любому физическому лицу, даже полноправному в частноправовом смысле (см. § V.1). В том, что касалось требований и регуляции публичного права, римлянин представлял как специфический субъект — civis optimo jure. Совокупность требований, необходимых для признания за лицом состояния римского гражданства, подразумевала: принадлежность к римской общине, личную и безусловную свободу, особый семейный статус, соответствие возрастным ограничениям. Особенностью института римского гражданства было то, что оно с самого начала своего исторического формирования определялась совокупностью правовых требований и в известном смысле было создано правом, имея строго личностный характер. Следствием этого было в том числе и развитие ряда промежуточных институтов на основе привилегий: право гостя (hospitium), почетное гражданство и др. Римское право исключало поэтому и возможность наличия у субъекта публичного права двойного гражданства: по Цицерону, этого не допускало «величие римского народа».

Принадлежность к римскому гражданству означала для субъекта возможность пользования рядом прав и одновременно обременение публичными обязанностями. Публичная правоспособность наступала с 17 лет, с 60 лет гражданин мог быть освобожден от личных повинностей; освобождало от повинностей также исполнение обязанностей должностного лица и некоторых жреческих функций. К публичным правам римского гражданина относились: право обжалования решений должностных лиц в установленных народных собраниях — либо непосредственно, либо через трибунат; право собраний и ассоциаций, в том числе соседских сходок, — не нарушая публичных правил и только в дневное время (собственно, первоисходное самонаименование римских граждан — «квириты» — и происходит от индоарийского еще ko-wiri, означавшее собрание мужчин для мирных и военных трудов в ko-wiria, одну из курий позднее); право участия в собраниях государственного значения под руководством магистратов, пассивное право-обязанность исполнять функции должностного лица при соответствующем имущественном цензе. К публичным по характеру обязанностям относилась военно-милицейская служба (по этой обязанности могли быть дарованы льготы, а также и полное освобождение в личную награду); обязанность подлежать цензу, т.е. исчислению имущества и доходов (уклонение преследовалось уголовным порядком); уплата особого налога — трибута, собираемого по чрезвычайной государственной надобности; владение и полезное использование землями покоренных народов. Собственно налогов в обычном смысле римские граждане не уплачивали; в ходу были только пошлины с некоторых юридических действий (при отпуске на волю рабов, волеизъявлении из семейных прав и т.п.), обязательные и для римлян.

Состояние римского гражданства в публично-правовом отношении подразумевало и наличие совокупности прав в частноправовом смысле, связываемых с этим статусом. К таким правам относились право заключения полноценного брака (jus conubii), право осуществлять отцовскую власть в семье-клане (patria potestas), право участия в торговом обороте со всеми обязывающими гражданско-правовыми последствиями (jus commercii), право возбуждать законные иски в границах привилегий квиритского права (legis actiones). Наличие этих прав представляло римского гражданина и как субъекта частного права (см. V.1).

(II.2.2) Приобретение прав гражданства. 

Права римского гражданина могли приобретаться двояким в правовом отношении путем: 1) в силу установлений естественного права, санкционированного законами; 2) в силу непосредственных предписаний публичного права. В первом случае публичное право только санкционировало обретение гражданства естественным путем, и только в особых случаях (строго единичных и на основе судебных решений) могли быть приняты ограничения на такое приобретение прав гражданства. Во втором случае предписания публичного права, будучи по своему смыслу правом исключительным, или специальным (см. I.2.2), не могли быть оспариваемы частным лицом, претендующим на распространение на него аналогичного статуса.

В силу установлений естественного права приобреталось римское гражданство (1) путем рождения от родителей, состоящих в правильном (согласно требованиям гражданского права заключенном) браке, причем оба родителя должны были (это подразумевалось понятием правильного брака) быть римскими гражданами; (2) через усыновление, совершенное полноправным римским гражданином в соответствии с требованиями гражданского права и закрепленное специальной процедурой; (3) через освобождение из рабского состояния также соответственно требованиям закона о процедуре этого. Обретение прав гражданства через освобождение из рабства в свою очередь было различным для ситуаций, когда освобождению подлежал прежде полноправный римский гражданин, временно находившийся в рабском состоянии (как военнопленный или как должник), и когда освобождение касалось «натурального» раба, не принадлежавшего к римской общине. В первом случае речь шла в формальном отношении только о полном восстановлении права гражданства, во втором — права римского гражданства предоставлялись только при соблюдении установленных требований и процедур, либо когда гражданство предоставлялось рабу одним из высших лиц «от имени римского народа».

В силу непосредственных предписаний публичного права гражданство обреталось (1) путем его индивидуального присвоения за личные заслуги перед римским народом (свободному лицу иностранного гражданства или без гражданства), а также (2) через законодательное постановление о предоставлении вообще прав римского гражданства жителям определенного города, провинции либо сословной категории. Родственными в правовом смысле были также возможности (3) купить римское гражданство и (4) выслужить за 20 лет армейской службы.

Дополнительным основанием для приобретения прав римского гражданства в классическую эпоху, особенно в период республики, было обязательное проживание лица, претендующего на таковое, в Риме и вхождение в одну из территориальных единиц общины; позднее это требование не было безусловным.

Приобретение прав римского гражданина достигалось тем самым совокупностью требований, согласующихся с т.н. правом по крови (jus sanguinis), по месту жительства (jus loco) и специальным правом узаконения гражданства (jus civitatis); причем последнее носило определяющий характер.

(II.2.3) Утрата и ограничения прав гражданства. 

Представляя преимущественно в качестве привилегии сформированный правовой институт, римское гражданство не считалось обязательной естественной принадлежностью любого индивида, даже принадлежащего к римской общине по рождению, по имуществу и т.д. Статусу римского гражданина следовало соответствовать, т.е. соблюдать некоторые требования гражданского права и нравственно-общественного порядка. В случае «несоответствия» римское право предусматривало возможность отторжения от лица — навсегда или временно — этих прав, возможность лишения гражданства.

Римское гражданство утрачивалось (вне зависимости от физической судьбы индивида) вследствие (1) уголовных наказаний особого рода и (2) политического преследования, выразившегося в особом законном осуждении лица. Осуждение римского гражданина на смертную казнь, приговорение его к телесным наказаниям, к продаже в рабство за какие-либо преступления означало одновременное лишение прав гражданства; причем, как правило, в таких ситуациях не могло следовать восстановления впоследствии прав гражданства. Временная утрата прав гражданства могла наступать в результате законного ареста, осуществленного по постановлению должностного лица либо уголовного суда, а также изгнания на срок из пределов Рима (вообще из пределов Италии и т.п.); как правило, такой утрате прав гражданства сопутствовало лишение и имущественных прав, — но только по индивидуальным постановлениям. Полная потеря прав гражданства означала и утрату лицом своего частноправового статуса применительно к jus civile.

Особое явление с особыми юридическими последствиями составляло т.н. умаление чести вследствие бесчестья (infamia). Бесчестье могло наступать по основаниям фактическим и по законным. Фактическое бесчестье вытекало из нравственного осуждения обществом равных морального облика или поведения лица (не пойманный вор, распутник, карточный шулер). В формально-правовом отношении это было как бы превентивное лишение равноправия: лицо, характеризующееся как turpitudо, устранялось из числа возможных свидетелей, от вообще решения общественно нравственных вопросов, возможных опекунов, кандидатов в должностные лица; turpitudо создавало вполне достаточное основание для лишения данного лица прав наследства. Законное бесчестье наступало в силу конкретного распоряжения закона или вообще гражданского права. Оно могло быть (1) непосредственным или (2) опосредованным. Непосредственное законное бесчестье (infamia juris immediata) следовало в случае причастности к образу жизни или поведению, осужденных законом: проституция, ростовщичество, занятие сценическими искусствами, позорная отставка солдата и т.п. — и не требовало никаких индивидуально-правовых постановлений. Опосредованное законное бесчестье наступало (infamia juris mediata) в качестве индивидуального акта по приговору суда вследствие совершения некоторых уголовных преступлений (как сопутствующее основному наказанию) или вследствие неисполнения ряда частноправовых обязательств, отнесенных к особому типу позорящих (договоры поручения, товарищества, поклажи), а также обязанностей по опеке. Результатом бесчестья (вне зависимости от его конкретного вида) была потеря публичных прав — на занятие почетных должностей, на место при играх или религиозных церемониях, — а также ряда частных прав, прежде всего, наследования.

Умаление чести могло быть пожизненным или временным. В любом случае восстановление ее могло быть реализовано либо только тем же властным органом, который наложил в свое время бесчестье, либо верховной властью от имени римского народа. Восстановление чести (restitutio famae) могло происходить и в случае фактического бесчестья, когда верховная власть декларацией запрещала распространение впредь позорящих слухов и сопутствующего отношения к ходатайствующему о том лицу.

Ограничение прав римского гражданства, не следующее из правового лишения его либо из умаления чести, могло последовать также по обстоятельствам религиозным или по признаку пола. Несоблюдение требований языческой религии в классическую эпоху с необходимостью . влекло общественное осуждение turpitude с общими для этого правовыми последствиями. В эпоху христианства как господствующей религии состояние римского гражданства подразумевало и обязательное исповедание только христианского вероучения, причем в официально-каноническом, признанном государственной властью виде. Соответственно язычники, еретики и разного рода отступники от канонического христианства, иудеи и т.д. ни в каком случае не могли пользоваться правами римского гражданина. Таким образом, внутренние подразумеваемые требования к обладателю римского гражданства придавали этому институту не чисто правовой, а дополнительно своего рода этнически-элитарный смысл. Ограниченное понимание прав римского гражданства связывалось также с половой квалификацией: женщины обладали при соответствии совокупности требований правами римского гражданства, но содержание этих прав было иным, нежели у мужчин. Женщины не несли никаких публичных обязанностей и таким образом вообще были лишь условными субъектами права; за исключением жриц культа Весты или позднее монахинь не подлежали ответственности за публичные правонарушения и преступления, не могли сами обращаться за судебной защитой. Кроме того, значительными были различия между гражданами мужского и женского пола в области частных прав. Двуполое лицо (гермафродит) квалифицировалось в зависимости от того, какие признаки в нем преобладали — соответственно, и решался вопрос о качестве его гражданских прав.

В целом правовая конструкция римского гражданства основывалась на признании его публичной гарантией привилегий лица, по своим внутренним качествам достойного пользоваться состоянием индивидуальной свободы: «Свобода есть способность делать то, что нравится, однако не быв к тому принуждену ни силой, ни правом».

II.3. Закон как категория публичного права

(II.3.1) Понятие и правовое содержание. 

В сфере публичного права главенствующим источником и основной формой правовых предписаний был закон — lex. Законом могло считаться далеко не всякое нормативное предписание, даже исходящее от соответствующего органа государственной власти. Для того чтобы получить качество такового, закон должен был обладать соответствующим, внутренним содержанием и быть принятым с учетом предписанного правом и государственной традицией порядка. Согласно наиболее общему юридическому определению, «законы — это имеющие предписывающий характер общие постановления, предложенные магистратом, принятые народным собранием и утвержденные Сенатом». Таким образом, в римском праве законом считалось специальное и конкретное в правовом отношении выражение суверенной воли римского народа, реализованное через сложившиеся государственные установления.

Закон должен представлять оформленное выражение общей воли римского народа — «закон есть приказ и распоряжение народа». Соответственно силу закона lex могли получить только постановления учреждений, признанно воплощавших весь римский народ. Помимо основной формы — решений центуриатных комиций, законом считались постановления плебса  plebiscitum (или «приказ и распоряжение плебса»), решения Сената — senatusconsultum, конституции государя (или «приказ и распоряжения римского народа», переданные через посредство делегированной государю власти).

Закон должен представлять согласованную волю римского народа относительно общих по своему значению вопросов, относящихся к «публичным делам». Предписания закона должны быть возможно более всеобщими, и, соответственно, смысл законного регулирования понимался также ограничительно. Lex — это подтверждение какого-либо торжественного политического акта, факта делегации полномочий, удостоверение факта выборов, узаконение полномочий должностного лица. Lex — это регламентация правовой ситуации, касающейся тех отношений, которые входят в область интересов «публичных дел» (а не, например, нравственных или идейных, культурных и т.п. коллизий). Lex — это определение общих правил формирования отношений между лицами, имеющими правовое значение, процедуры использования тех или иных прав, привилегий, конкретнее — объектов прав и полномочий и т.п. Наконец, lex — это регламентация условий совершения юридических действий, а также всего того, что придает отдельным элементам этих действий общеправовое значение (признание доказательственного значения за тем или иным фактом или, напротив, отрицание такового и т.п.).

Закон должен представлять индивидуализированное выражение всеобщей воли относительно общих вопросов — это требование составляло существенную особенность представления о содержании и направленности закона в римской юридической культуре. В единичном законе (законодательном акте) не могут охватываться разные по своему применению вопросы права (например, нельзя регулировать одним законом вопрос опеки и освобождение от тяжких уголовных наказаний малолетних преступников, хотя бы и то, и другое имело в виду интересы одних и тех же субъектов правоотношений — несовершеннолетних). Это, прежде всего, было связано с характером судебного правоприменения в Риме: с наличием разных судебных органов по разным категориям дел. Но в не меньшей степени было и общеправовым требованием к законотворчеству как делу весьма ответственному: избыточный закон не только не создает нового права, но вредит старому праву. Равно нельзя было предлагать издание законов во всеобщих, не нормативно-регулирующих по своему содержанию формулировках. «Законов сила есть повелевать, запрещать, разрешать, наказывать» — и если предположение не заключало в себе вполне конкретного запрещения, повеления, разрешения, предписания о наказании (безразлично, касалось ли это абстрактного множества субъектов права, определенного числа или даже единичного человека — силу lex могло иметь «распоряжение народа» и по отношению к отдельному индивидууму), то такое законодательное предположение не могло стать полноправным законом, согласованным со всеми канонами права.

(II.3.2) Классификация законов. 

Наличие в законе обязательных составных частей (введение— диспозиция — санкция; см. выше, I.4.3), обусловило внутреннюю типологию законодательных актов. Главным классифицирующим элементом является заключительный — санкция. И в зависимости от содержания этого элемента, от характера санкции, сформировалось несколько видов законов. Дополнительным организующим моментом содержания законодательного акта должна была являться точная принадлежность его к одному из сложившихся видов: не могло быть закона, который мог бы расцениваться как не принадлежащий ни к одному из этих классов или к двум классам разом. Сложилось в римском праве три основных и один дополнительный вид законов.

Законы совершенные (leges perfectae) предполагали конкретное запрещение какого-либо деяния, какого-либо нарушения правовых предписаний. И если это деяние все-таки совершалось, то оно объявлялось недействительным, не рождающим юридических последствий. Но никаких иных последствий или невыгод для участвующих лиц такой закон не предполагал. Например, завещание, составленное неправовым способом, не имело силы, и наследники лишались права воспользоваться его распоряжениями, но не терпели иных утеснений (штрафа и т.п.).

Законы не вполне совершенные (leges minus quam perfectae) предполагали запрещение какого-либо деяния или нарушения правовых предписаний, но не объявляли его изначально недействительным, а предусматривали собственно санкцию-наказание за нарушение закона или права. Таковы были в громадном большинстве уголовные законы, но такими могли быть и законы по вопросам частных прав: так, наследник, получивший по завещанию свыше той доли, какую он мог получить по закону, не только терпел соответствующее уменьшение своей доли, но еще и уплачивал штраф, либо вообще платил штраф, превосходящий его долю.

Законы несовершенные (leges imperfectae) не отменяли действительности совершенных в нарушение их предписаний действий, но и не налагали никаких за то наказаний или иных ограничений. Это были главным образом организующие порядок правоотношений законодательные акты, в которых заключались общие нормативные требования, процедуры, гарантии действительности юридических действий и т.п. К этому виду законов принадлежат, в том числе все акты публично-правового содержания: о полномочиях властей, о характере деятельности тех или иных учреждений и т.п.

Дополнительный классификационный подвид составили законы более чем вполне совершенные (leges plus quam perfectae), который собственно догматика классической эпохи не знала, но который представлен рядом законодательных актов. Согласно этим законам, не только совершенное в противоречие их требований деяние объявлялось юридически недействительным, но еще и налагалось наказание за посягательство на установленный правовой порядок.

(II.3.3) Сила и пространство действия законов. 

Смысл существования закона как источника правовых норм в том, что тот или другой круг важных для регулирования правоотношения вопросов был разрешен в единой принудительно-предписывающей форме. Обязательная сила законов для данного гражданского сообщества считалась поэтому необходимой чертой всей системы jus civile. Законы суть опосредованное выражение воли народа — поэтому в том числе непременным должно быть для истинных граждан и для всего публично-правового порядка исполнение их требований. Обратное отношение разрушает самый правовой смысл закона: «Бесполезно издавать законы, если им не подчиняются». В отличие от обычая закон есть, как правило, одномоментное выражение юридически обязывающей воли, привязанное к конкретной дате, к конкретным обстоятельствам издания. Чтобы всякий вновь изданный закон не ломал каждый раз заново всей системы правовых норм, выработались определенные принципы восприятия действия закона.

Во-первых, для придания действительности своим правовым предписаниям закон должен быть должным образом обнародован, или опубликован. Эта процедура самым непосредственным образом влияет на вступление закона в силу. Закон считается вступившим в силу либо с момента его формального обнародования, либо с истечением времени, достаточного для ознакомления с его содержанием на всей территории, для которой он предназначен (в исторических условиях не только древности, но и даже нового времени, вплоть до наступление эры средств электронной связи, сложились даже конкретные сроки, привязанные к географическим и территориальным характеристикам: например, на расстоянии в 100 миль закон считался вступившим в силу на следующий день после опубликования, в 200 миль — через 2 дня и т.д.; объявление закона вступившим в силу с момента утверждения или подписания рассматривалось как нонсенс или как устремление крайнего деспотизма).

Во-вторых, закон должен быть вписан определенным образом в историческую систему правовых норм прежнего и будущего законодательства Основным принципом римского права было признание силы закона только на будущее время, прежние юридические факты и отношения по-прежнему подлежат действию прежних же норм — leges et constitutions faturis certum est dare formam negotiis, non ad facta praeteria revocari. Однако как общее начало наличествовало и допущение за законами обратных силы и действия. Это было связано с тем, что закон должен был регулировать то, что и в будущем будет подобно настоящему, что он может не только запрещать на будущее, но и извинять в прошлом. Действие закона на прошлое могло быть предусмотрено самим законодателем, особенно если акт был рассчитан на регулирование длящихся правоотношении (например, давностных сроков). Механически под обратную силу закона подпадали все нормы судебно-процессуального свойства: все дела и споры, вызванные давними правоотношениями, решались по правилам вновь установленным.

Пространство действия закона характеризовалось трояким качеcтвом: временное, территориальное и правовое. В отношении временного пространства подразумевалось неограниченное время действия закона: не могло быть закона с точно означенным сроком окончания действия. Более того, римское право не предусматривало возможности собственно юридической отмены закона, можно было принять содержательное новое законное постановление по тому же вопросу или в отношении того же лица, но единожды правомочно выраженная воля народа сомнению не подлежала. Ранний закон в любом случае преимуществовал (в этом также была особенность римского публично-правового порядка). Закон прекращал свое действие или с юридическим видоизменением норм по тому же вопросу путем нового закона, или с прекращением фактическим своего действия; по отпадению обстоятельств  с прекращением причин, породивших закон: cessante ratione legis, cessat et ipsa lex. В отношении территориального пространства действия законы могли распространяться на территорию данного государственного подчинения (самый распространенный случай) либо иметь внетерриториальное значение. В этом втором случае их действие зависело или от признания другим государством действия чужих законов на своей территории, или от наличия субъектов исключительной подсудности вне зависимости от места своего нахождения и вступления в правовые коллизии (например, римские граждане античной эпохи или монахи крупнейших орденов средневековья). Преимущественное распространение того или другого критерия менялось в разные исторические эпохи жизни римского права. В отношении правового пространства действия за законами признавалось качество всеобъемлющего действия. Изъятие из-под действия закона каких-либо отношений или лиц (кроме того что прямо оговаривалось в нем) считалось несомненным публичным вредом, обход закона — даже если формально его постановления не были нарушены — противозаконным действием, во всяком случае характеризующимся как порочащее для причастного этому индивида.

(II.3.4) Истолкование закона. 

В силу принадлежности своей области человеческого, а не божественного права, содержание закона не может не быть ограниченным. «Ни законы, ни сенатус-консульты не могут быть написаны так, чтобы охватывали все возможные случаи, но лишь то, что преимущественно случается». Из этого общего доктринального принципа вытекало подразумение не только допустимых и возможных исключений из закона, но и безусловной необходимости истолкования закона применительно к конкретным обстоятельствам и времени. В силу присущего римской правовой и тем более законодательной традиции особого исторического формализма, вопрос истолкования закона стал специально важным, были разработаны более-менее точные правила истолкования, делающие таковое обязательным и правовым, а не субъективным упражнением.

Допустимость и желательность истолкования закона соответственно его так называемому духу, а не букве вытекали также из прагматической цели римского закона: цель его в том, чтобы выразить благо, чтобы устранить субъективизм правоприменения. Поэтому благое истолкование признается таковым при соответствии следующим критериям: а) законы должны истолковываться не буквально, но с точки зрения их общего смысла и значения, не в строгом смысле отдельных слов или выражений (которые могут быть случайными), но воссоздавая волю законодателя; б) если различные положения одного и того же закона разноречивы и тем более противоречивы, необходимо изучать значение всей ситуации, ставшей предметом рассмотрения закона; при этом итоговое истолкование, допускается, может не совпадать ни с одним из исходных положений; в) законы должны истолковываться не в нарушение прав частных лиц и корпораций. Истолкование, следуя этим принципам, также может, быть не идеальным с точки зрения норм прежнего права, оно в итоге может быть ошибочным. Если эта ошибка общепринята, то тем самым, как признавалось, создавалось новое право, новые требования и новые нормы, равно обязательные с собственно положениями закона.

II.4. Принципы монархического строя

(II.4.1) Исторические формы единоличной власти. 

Несмотря на то, что начало народного суверенитета полагалось основополагающим для публично-правового порядка в римском праве, исторически более длительная часть государственно-политической и правовой истории Рима характеризовалась установлениями, прямо монархическими или близкими к ним. Монархия была доминирующей характеристикой публично-правового порядка и на протяжении второй эпохи истории римского права — у тех народов и обществ, где проходила рецепция римского права. Конструкции монархического строя в канонах и принципах римского права дали богатейший публично-правовой материал благодаря тому, что единоличная, более или менее неограниченная власть была зафиксирована в разных исторических и государственно-политических модификациях:

Rex (вождь, царь) как властитель времени формирования государственности (754 — 509 гг. до н.э.). Его единоличная и пожизненная власть характеризовалась единством административных, военных и судебных полномочий, основанных на обычаях и нравах, в рамках учреждений и институтов военной демократии; государственные властные полномочия римского царя были неразрывны с верховными религиозно-жреческими функциями.

Princeps (первоприсутствующий, государь) как властитель переходного от республиканского к чисто монархическому строю времени (27 г. до н.э. — 284 г. н.э.). Его единоличная и пожизненная власть, допуская и наследование ее, основывалась на совокупности полномочий существовавших должностных лиц республиканского строя и характеризовалась сосредоточением военных, административных, затем законодательных и судебных полномочий, которые реализовывались, однако, через прежние, республиканские по своей правовой конструкции типы учреждений и при помощи таких правовых институтов.

Dominus (господин) как властитель собственно времени оформившейся монархии эпохи классического Рима (284— 476 гг.). Его власть была наследственной, характеризовалась единством законодательных, административных, военных, судебных и административных полномочий, а также особыми привилегиями и личным статусом. В значительной степени неограниченный характер его власти реализовывался через новые административные учреждения и путем новых правовых институтов, только номинально связанных с традиционными римскими структурами власти.

Imperator (повелитель, император) как властитель феодальной по преимуществу эпохи (с VI в.). Его единоличная наследственная власть характеризовалась не только юридическим сосредоточением всей полноты государственных полномочий, которые реализовывались через самостоятельные по историческим формам учреждения и институты государственности, но и новым личным статусом, связанным с религиозным освящением власти и личности монарха.

Обобщенная догматическая конструкция монархической власти, имея в виду эти исторические модификации единоличной государственной власти в римской юридической традиции, имеет поэтому несколько условное значение и в наибольшей мере соответственна развитым формам этой власти.

(II.4.2) Государственный статус монарха. 

Государь (princeps) считался в публично-правовом отношении главой сообщества римского народа, из этого его положения — как «главы, основания и предела» (caput, principium et finis) сообщества — вытекали признанные или допускаемые права и полномочия монарха. Собственной суверенностью государь (монарх) в канонах римского права не обладал; его власть проистекала и основывалась на делегированной ему — в особой торжественной правовой форме — власти всего римского народа в отношении «публичных дел». Полномочия монарха были только концентрацией полномочий всего сообщества. Вместе с тем презюмировалась высокая степень неограниченности этих полномочий — в этом не было противоречия с началом народного суверенитета, поскольку монарх действовал от имени, во имя и на благо своего сообщества: «То, что угодно государю, имеет силу закона, т.к. именно народ посредством Lex regia, дающим высшую власть, сообщил ему свою верховную власть и силу».

Специально римское право не регулировало ни наследование монархической власти, ни другие коллизии, связанные с переменами личности властителей. Однако практически в правовой традиции сформировалось несколько связанных с этими вопросами институтов и правил.

Власть государя наследственной не признавалась. Власть могла быть передана по наследству в роде прежнего монарха, но это не было безусловным требованием, и эта передача нуждалась в подтверждающем акте делегации власти от имени римского народа или представлявшего его учреждения. Равно обоснованными в правовом отношении были бы и претензии на эту власть со стороны других лиц. Строгих традиционных цензов для личности властителя не установилось; единственным, более менее выдерживавшимся на практике было требование о принадлежности к патрицианско-аристократическому слою или соответствующему сословию (в эпоху средневековья).

Власть монарха прекращалась с его физической смертью, допускалось также отрешение государя от власти и личное его отречение от нее. Последнее не требовало каких-либо специальных процедур, тогда как отрешение от власти, для того чтобы иметь обязывающее правовое значение, должно было быть совершено от имени римского народа и сколько-нибудь полномочными в этом отношении властями. Отрешение монарха от власти рассматривалось как особо значительное общественное осуждение не только его государственной деятельности, но и личных качеств, создавало в правовом смысле особую ситуацию максимального умаления на основе специального постановления о damnatio memoriae (об «осуждении памяти»). Согласно этому правилу запрещались процедуры похорон и траура, даже семейного, в отношении отрешенного монарха, отменялись все государственные акты, изданные от его имени, предписывалось уничтожать все статуи и иные изображения отрешенного государя.

Восшествие на престол сопровождалось торжественной процедурой делегации власти — посредством особого закона о правлении либо, позднее, религиозной церемонией, свидетельствующей о божественном освящении власти. Закон о правлении (lex regia) заключал перечень всех возлагаемых на монарха полномочий от имени народа, в том числе утверждал исключительно его единоличную власть в командовании войском, в управлении провинциями, в праве покровительства римским гражданам и др.

(II.4.3) Полномочия монарха. 

В общей форме определенные актом о передаче ему государственной власти полномочия монарха охватывали почти все области и формы государственного регулирования «публичных дел».

Монарх (государь) обладал законодательной властью, т.е. правом издавать постановления (constitutia), имеющие силу законов и во всем том объеме и качестве регулируемых вопросов, что связывались в римском праве с законом: «Постановления государя есть то, что постановлено . декретом, эдиктом или посланием, и никогда не было сомнения насчет того, что постановления государя имеют силу закона». Монарх признавался вправе изымать отдельные случаи или действия отдельных лиц из-под силы права и закона, предоставлять привилегии и в целом творить специальное право. В отношении постановлений государя действовало правило, обратное тому, какое определяло соотношение действия разновременных законов: позднейшие повеления первенствовали перед более ранними.

С установлением единоличной власти (монархии) в римском публично-правовом порядке к государю переходили функции и полномочия главы государства. В качестве такового единственно монарх уже обладал правом предоставления римского гражданства, а также полномочиями по установлению организации провинций, т.е. административно-территориального деления империи, порядка управления вновь образуемыми территориальными единицами, городами и т.д.

Монарх обладал высшей административной (правительственной) властью в государстве. Он мог издавать распоряжения, обязательные для всех должностных лиц (хотя они всегда должны быть персональными, а не всеобщими по содержанию — последнее в традиции римского права могло определяться только установлениями в форме законов о содержании деятельности и полномочиях того либо другого должностного лица). Он председательствовал в Сенате или аналогичном ему государственном учреждении (совете). Он обладал всеми полномочиями и обязанностями по охране правопорядка на основе законов, даже тех, от действия которых сам был изъят. Как бы заменяя прежние покровительственные для граждан полномочия трибунов, государь имел право предоставлять убежище (даже в нарушение законов собственного государства) гражданину или любому иному лицу, мог давать право обжаловать любое решение других должностных лиц.

Монарх обладал и широким кругом судебных полномочий. Он имел право на осуществление личного правосудия в общих рамках права и закона в порядке экстраординарного судопроизводства или поданной на его имя апелляции (см. ниже, IV.4). Признавалось, что в выборе формы уголовного наказания монарх свободен от точного следования правовым правилам. Монарх обладал совершенным правом помилования, причем выраженное в общем виде такое повеление должно было трактоваться в наиболее благосклонном для обвиненного направлении. Тем самым в скрытой форме подразумевалось право монарха вообще отступать в своем правоприменении от прямых предписаний законов.

Исключительность публично-правового положения монарха (на основе сосредоточения в его власти широкого круга государственных функций и прав, прежде разделенных между разными учреждениями и институтами) оформилась и в дополнительных, исключительных правах-прерогативах монарха, которыми ни по отдельности, ни в совокупности не характеризовались полномочия республиканских и традиционных органов власти. Личность государя была изъята из-под действия законов и права. Собственность императора не подлежала регулированию традиционным частным правом и имела привилегированный статус как в отношении ее охраны, так и в отношении возможных претензий со стороны третьих лиц. Преступления, совершенные против личности и власти монарха, рассматривались как посягательства на власть всего римского народа, как преступления против сообщества в целом, образуя специфическую категорию (laesae majestatis). Традиция предписывала исходить из презумпции благости действий государя в сомнительных случаях, их подзаконности и непротивоправности; все обвинения в адрес монарха по этому поводу должны были доказываться выдвигавшими их лицами, т.е. действия монарха в том числе не подлежали правовому удостоверению. Это последнее требование было, по существу, важнейшей гарантией правительственной деятельности монарха в качестве главы государства.

II.5. Магистратуры (должностные лица)

(II.5.1) Понятие и система магистратур. 

Другим видом реализации государственной власти от имени и во благо римского народа была деятельность должностных лиц — магистратов (magistratus, деятель). Магистрат, в традиции римского публично-правового порядка, это не чиновник, не служащий, названный для выполнения определенных функций, а частица римского народа, носитель его прав и величия. Из такого понимания смысла магистратской деятельности вытекало и содержание власти и полномочий магистратов: они считались как бы переданными им народом, были своего рода частицей отчужденного суверенитета римского народа. Другое своеобразие власти и полномочий всех магистратов выражалось в том, что такой условно переданный суверенитет не мог не быть универсальным в отношении исполнения публично-правовых функций, т.е. магистраты могли различаться по уровню применения своих полномочий, по большему или меньшему содержанию своей власти, но все они не были специализированными (например, одним — военные дела, другим — администрация, третьим — суд и т.д.), а каждый обладал частицей совокупной государственной власти.

Все магистраты, или должностные лица, в римской публично правовой традиции были выборными и строго безвозмездными; их деятельность рассматривалась как почетная обязанность (honor) римского гражданина, отказаться от нее (при соответствии всем другим, потребным для должности, критериям) можно было только по признаваемым правом причинам. Но, с другой стороны, ненадлежащее исполнение обязанностей магистрата в большинстве случаев не влекло иного, кроме как общественно-нравственного, порицания.

Римские магистратуры (система которых сформировалась в главном в республиканский период классической эпохи) можно подразделить на несколько видов по разным, но наиболее принципиальным основаниям, каждое из которых в свою очередь характеризует ту или другую сторону власти и полномочий должностных лиц. Магистратуры различались (а) по объему полномочий: курульные эдилы (исполнявшие в основном полицейские функции), квесторы (занимавшиеся финансовым контролем, уголовной юстицией и др.) считались обладавшими меньшим объемом власти (potestas) и квалифицировались как малые (m. minores); диктатор, консулы, преторы квалифицировались как большие (m. majores), поскольку наделялись наиполным возможным объемом власти (imperium). Магистратуры различались (б) по социальному назначению: были чисто плебейские должностные лица (трибуны, плебейские эдилы), которые могли избираться только из числа плебеев и для целей социальной и правовой охраны именно этого слоя, и патрицианские (все другие названные должности). Магистратуры характеризовались различиями (в) по степени почетности: диктатор, децемвиры, консулы, преторы, эдилы исполняли свою государственную должность, сидя в особом курульном кресле (не только символ власти, но гарантия неприкосновенности) — m. curules; народные трибуны и др., не обладавшие этим знаком власти считались m. incurules. Наконец, магистратуры могли различаться (г) способом образования полномочий: большинство известных должностей были постоянными, обычными в публично-правовом порядке (m. ordinaria); но некоторые (диктатор, децемвиры, правитель конницы и т.п.) создавались только по чрезвычайным обстоятельствам, хотя и с учетом правовой традиции и считались как бы выходящими из обычного порядка течения государственных дел (m. extraordinaria).

Особым статусом обладали также должностные лица, избранные, но по тем или иным обстоятельствам не вступившие в реальное исполнение своей должности (m. designati), а также избранные на место прежних магистратов, не доведших свою государственную деятельность до конца (m. suffecti). В системе магистратур были и только назначаемые должностные лица обычно для особых обстоятельств вне собственно территории Рима (проконсулы, пропреторы и т.п.), которые рассматривались как подчиненные назначившему их магистрату (или Сенату).

(II.5.2) Порядок образования и общие черты магистратуры. 

В принципе магистратом (должностным лицом) мог стать любой полноправный римский гражданин (cives optimo jure). Однако поскольку деятельность магистратов не оплачивалась, и даже напротив, для исполнения высших должностей предполагались некоторые расходы для «блага города» (организация игр, шествий и т.п.), то само собой большинство магистратур могло заниматься только людьми обеспеченными или даже богатыми.

Избрание магистратов производилось органами, представлявшими весь римский народ — народными собраниями, причем разные по типу магистратуры избирались разными видами народных собраний. В более позднюю эпоху Древнего Рима, а также в эпоху рецепции римского права считалось, что Сенат (или подобный ему орган) также вправе избирать такие магистратуры, остававшиеся, впрочем, вполне независимыми от него. При избрании вступали в действие некоторые дополнительные цензы: во-первых, следовало соблюдать некоторый порядок в занятии должностей, которые систематизировались в определенной иерархической последовательности (квестор, эдил, претор, консул), и на должность, стоящую выше в этой условной иерархии, не мог претендовать гражданин, не занимавший более низких должностей; во-вторых, следовало соблюдать установленный правом промежуток между исполнением разных должностей — в 2 года. Из совокупности этих требований само собой сложился возрастной ценз в пассивном избирательном праве, отличный от активного права римских граждан: для занятия консульской должности — 42 года, преторской — 40 лет, квесторской — 30 лет.

Заинтересованное в избрании на магистратскую должность лицо само должно было выставить свою кандидатуру, заранее заявив о своей претензии магистрату, полномочному созывать то или иное народное собрание. Имя кандидата, если он признавался отвечающим общеправовым и специальным цензовым требованиям, публично оглашалось заблаговременно до дня выборов, и остававшееся время могло использоваться для предвыборной агитации (ведущий такую агитацию кандидат облачался в белую тогу, появлялся в общественных местах в сопровождении «групп поддержки» и т.п., проводил «работу с избирателями», причем со временем эксцессы таких избирательных кампаний заставили регулировать законом нарушение порядка выборов, карать связанную с выборами коррупцию и т.п.). В случае избрания предусматривалась дополнительная процедура вступления магистрата в должность, сопровождавшаяся его клятвой на верность законам и римскому народу, религиозным обрядом. Без этой процедуры, которая была как бы узаконением получения им от римского народа полномочий, избранный кандидат не считался полноправным магистратом и не мог исполнять своих обязанностей.

Все римские магистратуры, помимо выборности, обладали некоторыми общими чертами, в которых выражались общие начала римского публично-правового порядка. Все магистратуры характеризовались (1) кратковременностью —должностные лица избирались на срок не более одного года, диктатор или любая иная чрезвычайная магистратура — 6 месяцев (хотя и с возможностью продления полномочий), только цензоры — на 5 лет; повторное занятие той же должности не допускалось. Все они были (2) коллегиальными: кроме диктатора, все другие магистраты избирались попарно и исполняли свою должность либо чередуясь по месяцам, либо в другом схожем порядке; причем решение одного магистрата могло быть приостановлено другим по праву veto, что было важной сдержкой против проявлений субъективизма. Все магистраты (3) были ответственны перед римским народом: после истечения срока полномочий (и только после этого) магистрат мог быть привлечен к ответственности за упущения или преступления по должности. Однако в связи с отсутствием прямого правового регулирования содержания магистратской должности реально в вину могло было быть оставлено только корыстное исполнение должностей от имени римского народа.

(II.5.3) Полномочия и должностная власть магистрата. 

По объему возложенных на него полномочий магистрат мог пользоваться двоякого рода властью в отношении своих сограждан и других учреждений и лиц в границах государства или города: imperium или potestas. Наибольшую власть предполагало исполнение должности с imperium, что включало полномочия общеадминистративные, военного управления и право уголовной юстиции. Содержание potestas было значительно уже: оно на деле означало только возможность административно-полицейской и распорядительной власти в отношении граждан. С возложением на него imperium магистрат получал вытекающие из этого права: выполнять жреческие функции (вступать в «общение» с богами от имени римского народа, приносить жертвы, проводить религиозные церемонии), проявлять законодательную инициативу (обращаться с предложениями к Сенату и народным собраниям, созывать народное собрание определенного вида, посылать сообщения о государственных делах в Сенат и т.д.), издавать правоприменительные и общеадминистративные акты (edicta), командовать армией (объявлять сбор войска — мобилизацию территории, назначать младший командный состав, награждать и наказывать военных), осуществлять управление соответственно характеру своей должности и правосудие в отношении граждан. Содержание полномочий в объеме imperium разнилось также в зависимости от того, шла речь о власти магистрата внутри или вне собственно Города. На территории Рима («внутри городских стен») на все решения магистрата была возможна provocatio (обжалование) со стороны гражданина, предполагалась возможность перерыва между осуществлением полномочий магистратом, сдающим свой пост, и принимающим его, допускалось вмешательство магистрата-коллеги в исполнение решения. Вне города (в презумпции особых, полувоенных условий) власть магистрата была практически единоличной, его решения обжалованию не подлежали, а невозможность сдать исполнение дел новому должностному лицу продлевала полномочия предыдущего без особых распоряжений.

В качестве должностного лица римский магистрат располагал рядом принудительных полномочий в отношении римских граждан. Он мог лично или через подчиненных задержать нарушающих правовой порядок, в том числе даже подвергнуть специально аресту, имел право возбуждать обвинение в судах против гражданина, пользовался властью налагать установленные и предусмотренные законами штрафы. В особых случаях, для принуждения гражданина к исполнению публично-правовых обязанностей или для обеспечения правосудия, магистрат мог распорядиться об аресте принадлежащей гражданину вещи.

Вокруг магистрата и только во исполнение его полномочий складывался его личный совет (consilium), а также делопроизводственный аппарат советников и секретарей, получавших за эту работу жалованье и переходивших по «наследству» к преемнику его должности.

Наиболее характерной чертой магистратуры в римском публично-правовом порядке было обязательное требование коллегиальности исполнения должности и полномочий, причем коллегиальности в ее подлинном, не совещательном только содержании: коллега магистрата («коллегами зовутся те, кто равной властью обладают») ни в коем случае не был заместителем магистрата, но в полной мере равным ему лицом, с теми же полномочиями, и его участие в исполнении возложенных на них государственных функций уравновешивало возможные искривления или злоупотребления. Вытекавшие отсюда технические неудобства разрешались уже только на основе личного авторитета.

Как представитель «величия римского народа» магистрат пользовался особым административным и правовым статусом. Его личное достоинство и неприкосновенность были предметом специальной уголовно-правовой охраны, в особых случаях посягательства на власть магистрата приравнивались к laesae majestatis. Неподчинение приказу или распоряжению магистрата считалось безусловно отягчающим вину обстоятельством либо само по себе рассматривалось как преступление. Вместе с тем магистрат был специальным в уголовно-правовом отношении субъектом особого вида преступлений — должностных, т.е. некоторые его действия могли дать основу для специальной квалификации. В общем виде считалось, что магистрат не может пренебрегать своими обязанностями, уклоняться от исполнения должности, не проявлять заботы о «публичных делах», даже не относящихся к его прямой компетенции, вообще заботиться, чтобы «государство не терпело ущерба». Упущения в исполнении обязанностей магистрата могли впоследствии стать поводом для законного судебного разбирательства, приговора и изгнания.

II.6. Корпорации публичного права (юридические лица)

(II.6.1) Понятие юридических лиц. 

Главнейшим, иногда исключительно реальным субъектом любых правоотношений, согласно римскому праву, признавалось физическое лицо, индивид (persona). Это с абсолютностью характеризует сферу частного права (см. V.1), это равно характеризует и публично-правовой порядок, где отправными категориями были индивидуальное право гражданства и абстрактное понятие народного суверенитета. В ряде случаев (исторически различных по формам проявления и правовым ситуациям) правоспособность — в самом разном объеме, но всегда в отношении только специфических юридических действий — признавалась за объединениями граждан, за общественными учреждениями, общинами и т.д. Таким образом формировалось разное по своему конкретному содержанию, но более-менее единое понятие о субъекте правовых действий, близкое тому, что в позднейшем праве получило название юридического лица (абстрактного субъекта права, идентифицируемого в своих полномочиях и статусе с индивидом).

Ни единого законченного понятия, сходного с позднейшим юридическим лицом, ни обобщающего термина соответствующего содержания классическое римское право не знало. Только в период рецепции постглоссаторами сконструировано обобщающее понятие — persona fictiva. Допуская отдельные формы участия неиндивидуальных субъектов в финансовых операциях, в частноправовых сделках, возможность представления ими разного рода исков и, напротив, претензий к этим субъектам по поводу их деятельности, римское право косвенно сформировало категорию юридического лица. Однако первой из существенных особенностей понимания этой категории было то, что ее наличие характеризовало только область публичного права и в догматическом плане означало наличие всего лишь единой направленной воли в юридических действиях. Причем разные виды таких условных юридических лиц могли быть неидентичны в своем статусе и неравноправны: для объединений (universitas) разрешалось или предполагалось возможным осуществлять то, что для других было невозможным или даже прямо запрещалось. Конкретное юридическое «наполнение» полномочий и статуса universitas предопределялось его видом, во многом сложившимся исторически и в наибольшей степени связанным с организацией самоуправляющихся единиц.

По своему статусу и предполагавшимся полномочиям разделялись три основных вида юридических объединений: государство, общины и близкие к ним общественные объединения, учреждения.

Государство (Populus Romanus) ранее всего было субъектом политической власти и связанных с нею публично-правовых отношений. Вместе с тем считалось, что Populus Romanus обладает самостоятельной имущественной правоспособностью, никак не связанной с частными правами своих граждан; государство ни в коем случае не могло быть имущественно ответственным по обязательствам своих подданных или сограждан. Предполагалось, что римский народ (государство) может вступать в абстрактном виде в частноправовые по своему содержанию действия: отчуждать или приобретать имущества, получать наследство, дары и т.п.

Наряду с этим государственная казна не считалась самостоятельным субъектом: все споры частных лиц по поводу финансовых операций, налоговых и т.п. сборов разбирались в обычном частноправовом порядке путем исков к конкретным физическим лицам.

Общины (муниципии) и близкие к ним разного рода общественные объединения (коллегии жрецов, монашеские объединения, цехи торговцев и ремесленников, сообщества откупщиков или других предпринимателей) образовывались как корпорации (collegia) публичного права, но правоспособность их ограничивалась в основном сферой частного права. В качестве самостоятельных корпораций могли быть признаны объединения с подзаконной и общественно полезной целью, пользующиеся покровительством государства; таким образом их самостоятельность также была как бы переданным уполномочием со стороны верховной суверенной власти римского народа.

Учреждения (храмы, благотворительные фонды, больницы) признавались субъектом специальных имущественных отношений только в случае их признания или организации посредством специального акта со стороны властей. Полномочия их были достаточно узки и, как правило, само их существование было производным от более значимого публично-правового субъекта — главным образом церкви, представленной окружной церковной властью.

(II.6.2.) Организация и правоспособность корпораций. 

Наименее специфичным и наиболее распространенным видом объединений, признаваемых в качестве юридически самостоятельного субъекта, были общины и разного рода collegia. Поэтому характеристики, предполагавшегося для них римским правом порядка образования, содержания правомочий, объема правоспособности становятся наиболее типическими, хотя и не всеобъемлющими и обязательными для всех других видов объединений.

Для того чтобы считаться образовавшимся, объединение-корпорация должно было насчитывать не менее трех членов — полноправных римских граждан: tres faciunt collegium. В древнейшую эпоху не предполагалось никаких предварительных условий для организации объединений граждан, но их цель не должна быть вредной «публичным делам» с точки зрения законов. С началом монархического строя объединения могли создаваться «только с разрешения закона, или сенататус-консульта, или постановления государя». Таким образом сформировался характерный для римского права в общем разрешительный порядок образования корпораций. Однако такое разрешение могло быть сделано и в общей форме законным позволением на деятельность тех или других collegia с соответствующими задачами и правами.

В том, что касалось ее внутренней организации, корпорация могла иметь свой особый устав — статут, но это не было обязательным. Необходимыми правовыми элементами были: наличие имущества корпорации, кассы (или казны) и доверенного лица, действующего от имени корпорации. Высшим органом считалось общее собрание всех членов объединения, на котором решения принимались простым большинством голосов.

Корпорация-объединение представляла абстрактную общность: она сохраняла свое качество независимо от перемен в персональном составе ее членов. (В римской юриспруденции шли, правда, дискуссии и не было единого решения по вопросу, считать ли корпорацию существующей, если выбыли все ее члены; практическую важность это приобрело в средние века в отношении ремесленных и торговых цехов.) Корпорация обладала имуществом, отдельным от имущества своих членов, и члены ее не могли иметь никаких претензий на это имущество. Вместе с тем корпорация не отвечала по общему принципу за обязательства или за правонарушения своих сочленов. Ответственность наступала только в том случае, если корпорация обогатилась в результате неправомерных действий признанного виновным своего сочлена и только в пределах размера этого неправового обогащения. В рецепированном римском праве признавалось, что корпорации ответственны за неправомерные действия своих законных представителей. В целом правоспособность корпорации предполагалась только имущественной, но в ограниченных формах; в частности, до XIX в. римское право считало возможность корпорации к наследованию после частных лиц (или своих сочленов) только предоставляемой в качестве особой привилегии. Вторую существенную особенность понимания римским правом категории условного юридического лица составило признание полной имущественной обособленности юридического лица от прав своих учредителей.

Юридическое лицо (корпорация) не обладало дееспособностью. Для совершения любых, признаваемых бы правом действий, необходим был законный представитель actor. Только он имел право выступать от имени корпорации, предъявлять иски, совершать сделки, причем во всех этих случаях его положение и права были наравне и идентичны с правами частного лица.

Прекращались объединения-корпорации (1) выбытием ее членов (с отмеченными разногласиями эпохи рецепированного права), (2) запретом на ее деятельность, наложенным государством или судом, (3) истечением срока, либо выполнением поставленных целей, которые предусматривались при образовании корпорации; (4) собственным решением сочленов, принятым или единогласно, или большинством голосов. Судьба имущества и обязательств (если такие были) корпорации римским правом отрегулированы не были.

(II.6.3) Особенности категории юридического лица. 

Римское право не создало подробной и разработанной теории юридического лица. Не давала единого понимания этой категории и правовая практика, основанная на римской юридической культуре. Многие характеристики этой важной для развития хозяйственной активности и общественных связей индивидов правовой, категории были в римской догматике двойственны. Так, позднее было признано, что не противоречит праву и его коренным основаниям наличие всего лишь двух субъектов для объявления корпорации существующей и способной к правовым действиям. Увлечение абстрактностью понимания свойств юридического лица привело к тому, что, например, римский юрист Флорентин (II в. н.э.) рассматривал наследственную массу как обладающую самостоятельным юридическим качеством и как подобие юридического лица. Помимо вышеотмеченных особенностей догматического понимания в римском праве этой категории, специфика содержания юридического лица состояла в том, что в римском праве это не был отдельный субъект юридических действий, а в большей степени только совокупность особых прав, большего или меньшего объема, смотря по виду и по обстоятельствам.

III УГОЛОВНОЕ ПРАВО И СУДОПРОИЗВОДСТВО

III.1. Организация уголовной юстиции

(III.1.1) Формы уголовного процесса. 

Общая организация уголовной юстиции в рамках римской юридической культуры определялась двумя обстоятельствами, представляющими как итог исторического развития римского права, так и изначальные особенности отношения римского правопорядка к предмету уголовного преследования. Уголовному преследованию (т.е. правовому осуждению с предполагаемым последующим уголовным же наказанием*) подлежали только правонарушения, которые рассматривались как колеблющие порядок «публичных дел». Значительный ряд безусловно опасных по своим последствиям правонарушений (которые современное право однозначно относит к числу уголовных преступлений — кража личного имущества, оскорбления словом или действием личности, причинение телесных повреждений т.п.) рассматривался в римской юстиции как вопрос частного права и поэтому подлежащих разбирательству не в порядке уголовного, а чисто гражданского судопроизводства, образуя специальную сферу деликгного права (см. VII.3). В итоге сложилось так, что собственно факт уголовного судебного разбирательства и тем более его правовая форма определялись совокупностью обстоятельств: и правовым содержанием предполагаемого дела, и качеством субъекта преступления, и наличием особой подсудности, и предполагаемым возможным наказанием, и другими условиями. Единой и всеобщеобязательной формы уголовного судопроизводства римская юстиция не выработала и не предполагала. .

* Вопрос о критерии—что считать как уголовное наказание, что нет, соответственно, что есть по природе своей уголовное преступление, а что нет, есть ли в этом правовые основания или только конкретная воля законодателя — принадлежит к числу самых глобальных и нерешенных в общей форме вопросов юриспруденции, и не только римской.

В зависимости от разного рода обстоятельств сложились пять более-менее типичных и общераспространенных, опирающихся на соответствующие указания римских законов форм уголовного судебного разбирательства:

1) Чисто магистратский публичный процесс — который велся единолично уполномоченным должностным лицом (курульным магистратом) в случае специальных обвинений против особых категорий лиц. В правовом смысле судебная власть магистрата опиралась на полномочия в рамках imperium. В этой форме велись дела по воинским преступлениям, т.е. совершенным римскими гражданами как специальными субъектами и в особых обстоятельствах, рассматривались обвинения против женщин-римлянок (если это не находилось в пределах административно-полицейских полномочий эдила), против иностранцев и вообще неримских граждан, в этой же форме шел процесс по уголовным обвинениям рабов и вообще (в феодальную эпоху) сословие неполноправных лиц. При рассмотрении дел единолично магистратом допускалась только самозащита обвиняемого, порядок разбора дела не регулировался никакими формальными поцедурами. Сохранялись также различия в юрисдикции магистрата вне и внутри городских стен (выражающие различия в объеме полномочий imperium — см. II.5.3).

2) Магистратно-комициальный процесс — который велся высшим магистратом (на основе полномочий imperium) с участием народного собрания в качестве обязательной апелляционной инстанции. В правовом отношении судебное решение, принятое в ходе такого разбирательства, опиралось на верховные публично-правовые полномочия римского народа. В этой форме велись дела по наиболее важным преступлениям, совершенным римскими гражданами, в особенности тем, которые могли повлечь в качестве наказания смертную казнь. Эта форма разбирательства предполагала несколько обязательных стадий судебного хода дела: приглашение к суду, изыскание обстоятельств содеянного, приговор магистрата, обращение к общинному суду за утверждением приговора, решение народного собрания; все стадии проходили в точно регламентированных формальных процедурах. Позднее апелляцию к народу заменило право обжалования магистратского (судейского) приговора монарху как главе государства.

3) Частный процесс по частным правонарушениям (в рамках деликтного права) в суде претора — который не различался от разбирательства других дел на основе частного права вещного или обязательственного содержания (см. ниже, раздел IV).

4) Процесс коллегии присяжных — который производился специально организованными коллегиями присяжных судей под председательством магистрата (как правило, претора). В правовом отношении судебное решение опиралось на делегированные полномочия представителям народа, в основном высшего сословия. В этой форме велись разбирательства должностных обвинений, тяжких уголовных преступлений, преступлений против публичного правопорядка, совершенных римскими гражданами. В классический период эта форма процесса стала наиболее распространенной, а впоследствии из нее развился вообще суд с участием присяжных заседателей из числа равноправных граждан. Римская юриспруденция разработала также некоторые общие нормы разбирательства с участием присяжных: суд должен происходить там, где присяжные могут получить лучшее сведение о деле, т.е. по месту совершения преступления, а не по месту происхождения или жительства обвиняемого; суд решает вопросы права, присяжные — вопросы факта, т.е. событие преступления и виновность в нем обвиняемого решаются присяжными на основе рассказанного в суде, закон же (посредством судьи) только определяет правовые последствия решения присяжных.

5) Муниципальный процесс — который велся единолично магистратом в провинции на основе его специальных там полномочий как в отношении римских граждан, так в отношении вообще всех жителей провинции и сводился, как правило, к утверждению решений и приговоров существовавших там своих органов общинной юстиции.

(III.1.2) Порядок уголовного судопроизводства. 

Основные правовые процедуры, в общих рамках уголовного судопроизводства, сложились при отправлении магистратско-комициального или магистратского с участием присяжных судебного рассмотрения уголовных дел.

Наиболее принципиальной особенностью уголовного судопроизводства в римской юстиции, выражавшей опять-таки начало индивидуализма всей римской правовой системы, было требование необходимости только частного обвинения по всем уголовным делам. Ни должностные лица, ни официально исполнявшие судейские функции, ни кто бы то ни было в своем качестве не гражданина, а чиновника, военного, священнослужителя и т.д. не мог ни возбудить уголовного дела, ни поддерживать обвинения в суде, представлять доказательства и т.п. Для начала уголовного судопроизводства по римскому праву необходимо было, чтобы частное лицо (полноправный римский гражданин) обвинил другое лицо в нарушении права с признаком уголовного преступления, в частном порядке обратился в соответствующую судебную инстанцию и выразил решимость в порядке частной инициативы поддерживать обвинение. Соответственно, такая традиция предполагала наличие правовых и политических знаний в данном гражданине, нужны были некоторый общественный вес и немалое гражданское мужество, чтобы поставить вопрос о индивидуальном преследовании кого-либо, особенно если речь шла о должностных лицах, матерых разбойниках и т.д.

Заинтересованное в обвинении лицо обращалось в специальный по данной категории дел орган — уголовную комиссию (quaestio). Комиссий было несколько (первая для разбора дел о взяточничестве и лихоимстве была учреждена в сер. II в. до н.э.; в период монархии постепенно заменялись специальными судами). Объединение всех таких комиссий считалось как бы верховным уголовным судом. В составе их было по несколько специалистов судей из числа граждан высших сословий, присяжные судьи избирались по жребию; председательствовал специальный претор. До назначенного заседания суда гражданин-обвинитель должен был выполнить некоторые формальности по засвидетельствованию своего намерения и сути обвинения. Если обвинителей было несколько претор назначал одного в качестве dominus litis, добавив также, как правило, троих помощников. Все они подписывали обвинительный акт, в котором указывались: 1) место слушания дела, 2) имя претора, 3) имя обвинителя, 4) имя обвиняемого, 5) суть вчиняемого преступления, 6) указания закона по этому поводу, 7) место, год и месяц совершения преступления. Обвиняемый пользовался правом пересмотра акта обвинения. (В случае большинства обвинений гражданин оставался полностью свободным до суда и в ходе суда; предварительному заключению подвергались обвиняемые в отцеубийстве и в попытке восстановить царскую власть в Риме.)

Обвинитель в известном смысле связывал себя фактом обвинения. Только выигрыш дела не влек никаких возможных отрицательных последствий, и даже давал возможность получить общественную награду (кроме известности). При проигрыше дела в суде, при недоказанности обвинения, обвинителю мог быть в свою очередь вчинен иск со стороны прежнего обвиняемого по поводу клеветы на него, а также любой римский гражданин мог обвинить его в недобросовестности, сговоре с обвиняемым и возбудить очередное дело.

После определения cодержания обвинения следовала процедура назначения состава суда присяжных. Каждая сторона имела право отводить определенное количество назначенных в списке присяжных; как правило, в слушании дела принимали участие от 35 до 75 присяжных (типичным было наличие 51 присяжного). Затем жребием определялись судьи-специалисты. Суд собирался в специально организованном месте в строго определенные дни и часы, был открытым и гласным: помимо участников процесса и их приглашенных не возбранялось участие публики.

Судоговорение начиналось с речи обвинителя, в которой тот обязан был следовать четырем условиям: Rem ut definiat, hominem ut notet argumento probet, teste confirmat. Обвинение могло быть строго единичным, т.е. кого-либо можно было обвинить в ходе процесса только по одному уголовному преступлению (одного типа). Главным элементом судоговорения были речи: обвинителей и обвиняемого (с его защитниками) — как правило, по 4 с каждой стороны, но могло быть и до 12. Время речей не ограничивалось. Позднее, во избежание злоупотреблений, установилось правило, что обвиняемому давалось время на треть большее, чем речь обвинителя. Допрос свидетелей велся лично сторонами. После завершающего спора ораторов и напутствия председательствующего наступал момент решения присяжных.

Присяжные выносили общий вердикт голосованием (dixerunt...). Решение их предполагалось трояким: «оправдан» (А. — absolvo), «приговорен» (С. — condemno), «истина не установлена» (N.L. — nоn liquet). Приговор требовал голосов не менее 50% присяжных, при равенстве голосов «за» и «против» подсудимый оправдывался. Слушание дела могло быть возобновлено с тем же либо с аналогичным содержанием обвинения, но по прошествии определенного времени. Приведение приговора в исполнение оставлялось на попечении обвинителей с выдачей им специальных приказов на имя уполномоченных магистратов города.

В эпоху монархического строя, тем более рецепции римского права, значительно возросла роль председательствующего в суде. Появились платные обвинители-доносчики, а затем и профессиональные следователи-полицейские. Дела о незначительных преступлениях подлежали ускоренному административно-полицейскому разбирательству с упрощенными наказаниями. Обвинение могло быть уже не только частным (accusatio), но и официальным. Судоговорение становилось закрытым и сводилось практически к допросу обвиняемого (inquisitio) по поводу обвинения. Не допускалось более соглашение сторон о содержании обвинения, о требуемом наказании. Вынесенный и оформленный судебный приговор, если не приводился в исполнение немедленно, считался властным приказом для администрации и не требовал никаких дополнительных судебных действий.

(III.1.3) Средства доказывания уголовного обвинения. 

При уголовном судебном разбирательстве сложился свой круг доказательств, которые могли использоваться в процессе (отличный от гражданского судоговорения). Первым и главным доказательством были показания свидетелей. Свидетельствовать по делу могли только полноправные римские граждане; допускалось свидетельство женщин, детей, лиц чужого гражданства, даже рабов (в случае государственных преступлений). Не допускалось в классическую эпоху свидетельствование восходящих родственников против своих нисходящих (и наоборот), отпущенников против своих прежних господ, свидетельствование против патрона. Свидетельствование должно быть личным и должно было быть произведено в судебном заседании. Допускалось понуждение к даче свидетельских показаний: свободных — под угрозой штрафа, рабов — пытки. Обязательной была дача свидетельских показаний под пыткой для бродяг; в случае тяжких, государственных или религиозных преступлений предписывалось пытать вообще по собственному усмотрению суда (Omnes omnio in majestate crimine, cum res exigit, torquentur) всякого. Вначале предписывалось пытать только колеблющихся в своих показаниях свидетелей, позднее от пытки как свидетеля могли быть освобождены только в особых случаях (известные люди, священники и т.п.). Особо регулировалось положение рабов, дающих свидетельские показания против своего господина: после допроса под пыткой они считались свободными и более не принадлежали прежнему владельцу.

Достаточными для обвинений соответствующего содержания признавались также улики, добытые в ходе обыска дома обвиняемого (причем обыск должен был проходить в точно установленной законом процедуре, с тем чтобы исключить возможность подбрасывания улик), а также свидетельства, почерпнутые из бумаг (выемка бумаг). Письменные доказательства учитывались в уголовном процессе только, если речь шла о документах официального содержания и назначения (не о частных документах): бумаги следовало представлять в оригиналах непосредственно суду (допускалась задержка не более чем в 3 дня).

Других видов доказательств в римском уголовном процессе не принималось.

III.2. Преступление: общая характеристика

(III.2.1) Понятие преступления, его основные характеристики. 

Правонарушение, подверженное действию уголовного наказания, и следовательно, принадлежавшее сфере уголовного права, обозначалось crimen в отличие от правонарушений частного права (delictum). Терминология сложилась механически — как обозначение требования о жестком возмездии, совершаемого в процессе публичного обвинения в данном деянии. В общем виде преступления по римскому публичному праву разделялись на традиционные (с. ordinaria) и нетрадиционные, или чрезвычайные (с. extraordinaria). Различие было не содержательным, а формально историческим: первые, традиционные, были предусмотрены старым правом (jus vetus) и прежде всего законами в строго определенных наименованиях и строго формализованном содержании инкриминируемого действия, а все дальнейшие дополнения в понимании данного преступления или аналогичного действия не должны были выходить за рамки первоначальных определений, иногда весьма случайных. Вторые, чрезвычайные, были в юридическом смысле созданы постановлениями императоров и не придерживались каких бы то ни было строгих формальных категорий, эти преступления допускали смягчение или отягчение ответственности в зависимости от разного рода обстоятельств. Другое основание для различия этих классов преступлений заключалось в том, что традиционные преступления предполагали в качестве наказания только ту меру, какая была предписана древним законом, где впервые устанавливалась наказуемость данного действия. Преступления чрезвычайные предполагали свободное усмотрение судьи в вынесении меры наказания, следуя общим предписаниям права: «В настоящее время тому, кто разбирает crimen extraordinaria, разрешается выносить такой приговор, какой он хочет — или более тяжкий, или более легкий — с тем, чтобы не выйти за пределы умеренности». Тем самым этот класс преступлений предполагал более сложную оценку наказуемого действия — не только по факту преступления, но по совокупности субъективных и объективных обстоятельств его совершения.

Уголовная квалификация правонарушения предполагала выяснение совокупности обстоятельств, в равной степени важных для признания действия преступным: causa, persona, loco, tempore, qualitate, quantitate, eventu (т.е. повод, личность, место, время, свойство, объем содеянного, последствия). В общем виде личность преступника (или субъект преступления) не обязательно идентифицировалась с человеческой личностью: преступления не могли совершать только боги (в христианскую эпоху субъектом преступления мог быть признан дьявол, действующий через чье-либо посредство). Могли быть преступления, совершенные животными, но уже отдельный вопрос составляло дальнейшее применение наказания. В узком смысле при оценке личности преступника следовало иметь в виду, «мог ли он совершить преступление, не совершал ли преступлений в прошлом, действовал ли сознательно и в здравом уме». Иначе, главное внимание уделялось фактически содеянному и отношению преступника к этому содеянному, а также тому, представлял ли преступник общественно опасную личность вообще. Среди других обстоятельств оценки преступления качество и общественная опасность действия также представлялись наиболее существенными для уголовной квалификации и вынесения последующего наказания.

Преступление в римском праве было строго индивидуализированным действием: не признавались преступления, совершенные сообществом или в группе; в последнем случае каждому участнику группы вменялось в вину собственное наказуемое законом деяние. Преступным было только активное действие: нельзя было, в традиции римского права, совершить преступление бездействием; это в свою очередь выражалось и в специфическом понимании уголовно-правовой вины как обстоятельства, важнейшего для оценки личности преступника и вынесения ему возможного наказания (cм. III.2.3). В целом ряде правонарушающих действий специальное качество субъекта преступления также было существенным для квалификации действия как преступления: например, женщины или дети не могли быть преступниками по обвинению в «посягательстве на конституцию», не гражданин Рима не мог быть субъектом должностных преступлений и т.д. Другие специальные условия оценки преступлений определялись видом действия в зависимости от условной правовой их классификации.

(III.2.2) Основные группы и виды преступлений. 

Классификация преступлений в римской юридической культуре предопределялась в основном объектом преступного посягательства. Поскольку в общем виде для того, чтобы действие было признано как преступление-crimen, необходимо было предполагать, что совершается посягательство на правопорядок «публичных дел», то критерием для спецификации объекта — и соответственно для отнесения действия к той или другой группе (от чего зависело и предполагаемое возможное наказание) — была важность объекта посягательства в общей иерархии «публичных дел». В зависимости от этой важности можно выделить не менее 12 общих групп преступных действий в римском уголовном праве.

1) Преступления против всего сообщества (versus rei publicae). Субъектом этого класса преступлений мог быть только римский гражданин, причем в отдельных видах — с дополнительной квалификацией. Важнейшими видами в этой группе преступлений были: а) наказуемое сотрудничество с врагом (воинская измена, дезертирство при военных действиях, сдача врагу города, области, поджог города или обороняемого объекта в условиях боевых действий и т.п.) — субъектом этого вида преступлений были только военные лица, т.е. римские граждане в момент прохождения ими воинской службы; б) ниспровержение конституции, или публично-правового порядка (заговор с целью изменения формы государственного строя или изменения полномочий учреждений, действия с целью передачи власти неуправомоченному лицу и т.п.) — в этих преступлениях предполагалось, что преступником может быть только полноправный римский гражданин, который мог оказать реальное влияние на отправление государственных полномочий; в) посягательство на магистратские и жреческие обязанности и их исполнение (корыстное использование полномочий для изменения публично-правового порядка и прав римского народа) — субъектом этих преступных действий также могли быть только особые лица: магистраты, жрецы; г) пренебрежение гражданскими обязанностями (отказ от несения воинской службы гражданином, неисполнение воинских порядков и службы, восстание с любой целью, т.е. участие в нем); д) небрежение гражданско-религиозными обязанностями (вранье при трактовке т.н. «сивиллиных книг» и вообще религиозных предзнаменований, преступления против римской религии) — в этих преступлениях субъектом могли быть и женщины-римлянки, особенно причастные исполнению религиозных церемоний; е) покушение на личность должностного лица (покушение на магистрата, попытка убить, неудавшееся убийство государя и т.п.). В эпоху поздней республики сложился особый подвид внутри этой группы — 1а) оскорбление величия римского народа (laese maiestatis). Так квалифицировались убийства должностных лиц, позднее — государя. Понятие было неконкретным и нередко охватывало любые, даже идейные посягательства на власть.

2) Преступления против религии христианской эпохи. К этой группе относились три вида: а) посягательства на порядок, установленный для государственной церкви, и на отправление церковных служб (формы нарушений порядка определялись не законами, а церковными уставами и трактовались распространительно); б) посягательства на неприкосновенность храмов (кража в церкви, нарушение храмовой территории, святотатство по отношению к культовым предметам и т.п.); в) преступные формы иноверия (ересь, язычество, выход из христианства). Субъектом этой группы преступлений мог быть не только римский гражданин, но вообще любой индивид, любой сословной принадлежности, даже рабского состояния, любого возраста и пола, причем здесь не действовали даже ограничения, связанные с условным определением вменямости лица; такого рода преступления могли быть совершены и животными.

3) Убийство и приравненные к нему преступления. Эта группа преступлений римского права наиболее точно выражает специфичность вообще конструкции преступного действия. Во-первых, далеко не всякое убийство рассматривалось как уголовно наказуемое, но только в тех ситуациях, где усматривалось посягательство не на личность, а на ее специфический статус как римского гражданина, носителя части полномочий римского народа. Во-вторых, особой квалификации подлежали связанные с убийством действия, которые свидетельствовали о подготовке, обдуманности и злостном характере посягательства на правила публичного правопорядка. Из числа вполне наказуемых убийств исключались: убийство раба, ребенка, убийство в случае необходимости, на войне, совершенное вне римской территории, убийство перебежчика, приговоренного к смерти, убийство нарушителя святости брака отцом потерпевшего. Все прочие виды убийств расценивались равно и рассматривались как тяжкое преступление. С точки зрения последствий действия все прикосновенные к убийству квалифицировались едино как сообщники. Дополнительно квалификации подлежали: убийство оружием и при совершении разбоя, убийство родственников, изгнание плода или неродившегося ребенка. Специально квалифицировались (как намерение совершать убийство): приготовление ядов и «любовных» зелий, кастрация, магия и «волхование», злостный поджог на корабле. Приравнивание этих преступлений к убийству вызывалось презумпцией наступления наиболее возможных и наиболее опасных последствий.

4) Злоупотребление властью в отношении граждан. Основным видом действий, признаваемых здесь как преступные, было насилие должностного лица в отношении личности или имущества гражданина, не вызванное исполнением магистратских обязанностей, но с использованием атрибутов должности (ликторов, стражников, знаков власти и т.д.). Субъект этой группы преступлений был строго специальным — должностное лицо и только при исполнении своих полномочий.

5) Подделка и вранье с правовыми последствиями. Смысл этой группы преступлений заключался в наказуемости посягательств на установленный порядок правовых отношений и управления, а также правосудия: подделка завещаний, фальшивомонетничество, подделки в отношении права и закона (ложное истолкование закона судьями или адвокатами, использование вымышленных норм права), подделки в отношении мер и весов, измышление в отношении родства (при завещании, опеке и т.п.). Для одних видов преступлений этой группы подразумевался специальный субъект — судейские и юрисконсульты, для большинства — любые лица, даже не из числа римских граждан.

6) Половые преступления. Субъект этой группы преступлений различался в зависимости от внутренних видов: в преступлениях против норм брачно-семейного права (инцест, запрещенные браки, прелюбодеяние, неравный или бесчестный брак, двоеженство) мог быть обвинен только полноправный гражданин, причем в специальных случаях (бесчестный брак) только особого сословного статуса; в преступлениях в собственном смысле половых (похищение женщин, педерастия, сводничество) могло быть обвинено любое лицо, причем в некоторых случаях для собственно римских граждан предполагалась извинительность таких действий.

7) Вымогательство. К этой группе относились два главных вида преступлений: взяточничество чиновников (причем предметами наказуемой взятки могли быть только определенные вещи, главным образом деньги; не рассматривались в качестве взяток, даже безразлично к их стоимости, еда и питье для личного употребления, почетные подарки от родственников и тп.) и вымогательство при отправлении должностных обязанностей (главным образом при сборе налогов). В этой группе субъект был вдвойне специфичен: это только должностное лицо, и такое должностное лицо, от которого прямо зависело совершение действий в интересах потерпевшего.

8) Преступления против собственности. В классическую эпоху римского права к этой группе относилось немного преступлений, и главным образом кража с дополнительно квалифицирующими признаками; имущественные посягательства одних римских граждан против других считались главнейшим из частных деликтов и не влекли уголовных наказаний. В позднейшую эпоху особо квалифицированные виды кражи, содержавшие момент общественной опасности (ночная, крупная по размеру украденного, кража в банях, скота, кража с оружием в руках, кража из сумок и сундуков), стали объектом уголовного преследования. Вторым особо квалифицированным видом краж была кража имущества с элементами посягательства на публичный порядок (супружеская кража, кража государственного и священного имущества, урожая целиком, кража наследства). При краже также безразличен был момент прикосновенности: соучастие или пособничество, один или несколько — важен был только свершившийся результат действия.

9) Покушение на неприкосновенность личности. Если не содержалось деликта — личной обиды в результате действия, и если не было более тяжкого последствия, то сам факт намерения причинить это был преступным. Наказывалось любое лицо, даже уличенное только в попытке нанести личное повреждение, тем более совершить убийство.

10) Повреждение имущества. Из имуществ, покушение на которые рассматривалось как преступление, исключалось любое имущество частных лиц. Преступным было любое посягательство любого лица, даже ребенка, на целость общественных зданий, строений, храмов, гробниц и т.п.

11) Предвыборная коррупция. Это преступление (и сходные с ним) подразумевало посягательство не столько на собственно публичный порядок, сколько на морально-нравственные нормы общежития. Субъектом мог быть только римский гражданин, официально допущенный к ведению предвыборной агитации в свою пользу и лично уличенный в преступлении (подкуп избирателей). Действия аналогичного смысла от его имени не рассматривались как это преступление.

12) Преступления против хозяйственного порядка. К этой группе преступлений относились главным образом злоупотребление экономической монополией (взвинчивание цен, отказ в продаже товара какому-либо лицу не по причине цены и т.п.) и корыстное использование торговой свободы (скупка товара по дороге на рынок). Субъектом преступления мог быть только полноправный хозяйственный субъект (обладавший jus coinmercii).

III.3 Наказание

(III.3.1) Цель наказания и общие принципы ответственности. 

Признание действия уголовно наказуемым ставило юридический вопрос о наложении на лицо уголовного наказания — роеnа. Термин был греческого происхождения и выражал исходное представление об очищении (punitio) общины, сообщества, от преступника и предоставлении его во власть богов карающих. В раннем римском праве осуждение на уголовное наказание от имени народа имело абстрактно-всеобщий смысл, а конкретная форма применения наказания устанавливалась дополнительно, по усмотрению высших магистратов. С развитием специально уголовного законодательства наказание стало конкретным в зависимости от вида и даже сопутствующих обстоятельств преступления, от характера субъекта преступления, стали применяться также комплексные наказания. Наконец, в развитом римском праве выработались некоторые общие критерии определения формы наказания, следуя общей цели уголовного возмездия и общим принципам публично-правового порядка.

По своему содержанию и по направленности наказание должно носить правовой характер, т.е. оно должно быть прямо предусмотрено правом в связи с данным преступлением и представлять конкретную общественную оценку действий преступной личности: «Наказание налагается не иначе как по закону или по иному правовому предписанию соответственно правонарушению». Наказание должно быть конкретно в юридическом отношении связано с оценкой именно данного преступления: «Сколько правонарушений, столько и наказаний», — и не может быть наказания, адресованного преступнику вообще либо за вообще преступления без точного правового определения их свойств. В определении наказания, следовательно, безусловно отсутствует расширительность его понимания.

По своей социально-правовой цели наказание должно иметь превентивно-профилактический смысл: «Наказание должно исправлять людей». Этому же должна служить и неотвратимость наказания за преступление: в интересах общества «не оставлять преступника безнаказанным ... с тем, чтобы и другой не думал совершать его». Причем неотвратимость римская юстиция трактовала именно в этом ключе целесообразности, а не правовой справедливости, воздаваемой личности в виде наказания. Социальная целесообразность наказания может доминировать перед чисто правовыми критериями: «Иногда наказание усиливается в интересах государства... ». Наказание может быть наложено и исключительно по принципу правовой целесообразности: «Хотя наказание иногда накладывается без вины, но никогда без причины».

По своей юридической обоснованности наказание должно быть в некоей условной мере соответственным (в правовом смысле, квалификационном и с точки зрения материального содержания) преступлению. Вообще вопрос о соответствии наказания преступлению представляет одну из кардинальных и труднейших проблем уголовной юриспруденции, и опыты ее разрешения были всегда обусловлены общим пониманием смысла и цели наказания вообще. Римская юстиция начало соответственности трактовала в узко практическом смысле: как соответствие формы наказания общественной опасности и тяжести преступного действия. «Наказание за любое преступление должно быть соразмерным». С точки зрения материального содержания соответственности наказания преступлению следствия этого принципа были более сложными. Во-первых, это приводило к безусловному признанию связанности формы наказания качеством преступления: где преступление, там и ответственность (ibi esse poenam, ubi et nox est). Во-вторых, наказание и преступление должны быть связаны местом и временем: не может быть наказания, назначенного за преступление, совершенное (с точки зрения права) в другом месте и в условиях действия других норм права. В-третьих, сама форма наказания должна иметь какое-то отношение к качеству преступления. В частности, это приводило к тому, что римское право исключало из возможных наказаний тюремное заключение («Задача тюрем не в том, чтобы карать, а чтобы содержать под стражей»), а также полную конфискацию имущества.

Римская юстиция сделала также общую попытку построить принципы иерархической лестницы в уголовном наказании — с тем, чтобы в общем виде определить принципы наложения наказания за многочисленные и разнообразные виды преступлений. Наказание, носящее личный, тем более физический характер (телесное, отяготительное и т.п.), признавалось в любом случае более тяжким, чем любые имущественные взыскания. Следовательно, считалось, что в лестнице уголовных наказаний самое легкое телесное наказание стоит выше любого денежного. Выработалось и начало взаимного поглощения уголовных наказаний (поскольку общее правило требовало, чтобы за каждое совершенное преступление назначалось свое наказание, нередки были ситуации, когда наказаний было много, причем они не совпадали по реальной значимости и последствиям для преступника): более строгое наказание, считалось, включает и поглощает более умеренное (осужденного на смерть, например, не следует дополнительно наказывать продажей в рабство или т.п.).

(III.3.2.) Виды наказаний. 

Конкретный вид и способ применения наказания устанавливались или определенным законом, касающимся того или иного конкретного вида преступления, или правовой традицией, или судейским усмотрением, исходя из качества преступления, личности преступника и общих допускавшихся при тех или иных обстоятельствах видов наказаний римской правовой практики. Основное место занимали наказания, которыми преступник тем или иным способом должен был подвергнуться общественному осуждению со стороны равных, лишен привилегий, связанных с принадлежностью к римскому сообществу, лишен возможности в дальнейшем посягать на интересы и правопорядок сообщества.

1) Смертная казнь (poena capitis). Этот вид наказаний назначался либо ввиду особой общественной опасности, особой дерзости преступлений, либо при посягательстве на священные устои римского общества. Обычным способом смертной казни эпохи классического Рима было обезглавливание топором; для военных или в военных условиях — мечом. Специальными видами смертной казни (по квалифицированным, обычно со специальным субъектом, преступлениям) были: распятие на кресте (в дохристианскую эпоху для свободных, нарушавших религиозные предписания и осуждаемых жреческой юстицией; в христианскую эпоху — для рабов), утопление в мешке, брошенном в воду (за убийство своих родственников), сожжение, отдание диким зверям во время цирковых представлений (равнозначное распятию и с тем же религиозным смыслом отвергающего осуждения), замуровывание в стене (в отношении женщин — жриц богини Весты, либо позднее монахинь за нарушения религиозных предписаний или общественной морали), сбрасывание со скалы. В обиходе были и так называемые домашние виды смертной казни, выражавшиеся в приговаривании к самоубийству (принуждение выпить яд, вскрытие вен в теплой ванне и т.п.).

В классическое время вынесение приговора о смертной казни влекло ее немедленное применение. В период монархии традицией стала отсрочка приговора: от 30 дней до 1 года. Менялось и место осуществления смертной казни: вначале обязательным было ее осуществление под открытым небом, позднее более распространенным стало закрытое применение, в тюрьмах или других местах заключения. Тело преступника в эпоху язычества обязательно выдавалось родственникам для погребения. В средневековье, особенно когда смертная казнь была связана с религиозным осуждением приговоренного, тело казненного, как правило, не хоронилось и придавалось поруганию.

2) Принудительные работы. К этому виду наказания могли приговариваться как неримские граждане, так и римские, но для последних было предварительное условие в виде лишения прав гражданства, и поэтому они как бы карались рабскими, недостойными занятиями. Основных видов принудительных работ было два: приговаривание к работе на рудниках (за преступления против римского народа, за военные преступления), которые считались по тяжести следующим наказанием после смертной казни, и приговаривание к использованию в школе гладиаторов (инструктором, бойцом, «куклой» для тренировок); второй вид принудительных работ был несколько более благоприятным, поскольку давал потенциальную возможность при ремесленном успехе получить освобождение от рабства на удачно проведенном бою.

3) Лишение гражданского статуса. За очень многие виды преступлений, за должностные преступления, нарушения нравственных устоев общества т.п. законы предполагали лишение гражданина его статуса. Оно могло быть максимальным — в виде полного и окончательного лишения прав римского гражданина (путем изгнания из общины навсегда, путем продажи в рабство вовне римской территории) и могло быть частичным. Частичное лишение прав гражданства следовало либо после осуждения на лишение прав по римской семье (преступления против родственников, бесчестные поступки), либо после специального лишений прав гражданства через осуждение на изгнание (deportatio). И первый, и второй случай (т.е. изгнание-депортация) не лишали бывшего римского гражданина его свободного состояния и связанной с этим правозащиты. Депортация обычно заключалась в принудительном выселении на какой-либо остров; эпизодически в практике были случаи депортации в отдаленные римские поселения на новозавоеванных территориях. Режим ссылки мог быть также различным и предусматривать разные последствия: осужденный мог быть сослан вообще из Рима без обозначения конкретного места его жительства — и тогда мог жить там, где не будет возражений местных властей; мог быть сослан в какое-то строго определенное место — и тогда местные власти следили, чтобы он не покидал определенного ему места поселения. Приговор мог предусматривать возможность возвращения по истечении некоторого срока; если такого не было, то сосланный безусловно не мог возвратиться из ссылки без дополнительных правовых решений. Единственной причиной, по которой самовольное возвращение из ссылки не было наказуемым, признавалось обоснованное желание видеть государя или ходатайствовать перед ним (если, конечно, государь ранее не выразил запрета на такое ходатайство).

4) Заключение в тюрьму. Заключение в тюрьму как вид наказания допускался только в отношении рабов — за маловажные преступления, за ослушание господ, за отказ от свидетельских показаний и т.п. Тюрьмы в основном были или храмовые, или используемые не в точном своем назначении подземные помещения при цирках, школах гладиаторов, других общественных учреждениях. Какого-либо регулирования сроков заключения не было и, по-видимому, все зависело от административной практики по каждому случаю.

5) Телесные наказания. Членовредительские телесные наказания в римском уголовном праве не применялись (в раннее время возмездное членовредительство допускалось в рамках деликтного права). Болезненные телесные наказания также были редким видом — и главным образом как побочное, или дополнительное, наказание. Как основное телесные наказания применялись только за кражи детей. Вообще телесное наказание (порка) считалось позорным наказанием и применялось главным образом в отношении рабов: их били специальным бичом, который не только был более болезненным, но и позорящим орудием. Свободных римских граждан также могли подвергать телесным наказаниям — битью палками или розгами, но это наказание накладывалось магистратом в полицейско-административном или военном порядке, и поскольку пучок розог с вложенным в них топором считался знаком власти должностного лица (который за ним носили специальные слуги-ликторы), то этим как бы смягчались общественно-нравственные последствия порки. Наиболее важным было то, что наложение телесных наказаний влекло ограничение некоторых гражданских прав, в том числе отнятие части имущества.

6) Штрафы. За мелкие преступления, в основном почти неразделимые с частными деликтами, могли накладываться и имущественные взыскания — штрафы. Штраф мог быть выражен в материальной форме (скотом) и в денежной. Применялись штрафы в основном в магистратско-ко-мициальной юрисдикции. Закон должен был предписывать точную меру штрафной санкции — только в этом случае его можно было применять. В связи с традиционным формализмом римского законодательства это порой делало бессмысленным применение штрафа в точном соответствии с нормой закона, поскольку истечение длительного времени могло превратить давнее имущественное взыскание в несущественное для преступника.

III.4. Критерии оценки преступления. Вина

(III.4.1) Общие особенности вменения ответственности. 

Подлежащее квалификации как уголовное преступление правонарушение подразумевало наличие несколько иных, чем для чисто частноправовых правонарушений с гражданской только ответственностью, критериев действия, лежащего в основе правонарушения. Это различие признавалось как существенное в римской юстиции: «В уголовных делах устраняет или cмягчает ответственность то, что не имеет такого действия в гражданских». Из этой общей посылки сформировался важный критерий виновной необходимости, которая не признавалась в сфере частного права ибстоятельством, устраняющим или вовсе освобождающим от ответственности, но в сфере уголовного права могла рассматриваться как черта, преимущественно определившая причину к преступлению (защита от нападения, повлекшая смерть нападавшего; нападение на злоумышленника, поджигателя и т.п.).

Объективная сторона преступного действия могла квалифицироваться и чисто формально: при более тяжких преступлениях признавалось, что покушение наказуется, хотя бы результат предполагавшегося действия и не последовал и конкретного ущерба причинено не было. Уголовно наказуемое причинение ущерба, вреда и т.п. тем самым заключалось и в абстрактном посягательстве на публично-правовой порядок, его правила и нормы. Особенности общей конструкции уголовной вины как основания для ответственности обусловили также и то, что различение стадий совершения преступления (оконченное и неоконченное, намерение, приготовление т.п.) в большинстве случаев даже не затрагивалось римским правом как обстоятельство, влияющее на квалификацию действия и наказание преступника.

Преимущественное внимание к цели, к содержанию преступного действия в римской юстиции сформировало еще одну важную особенность оценки преступления: практически полное отсутствие различий между действием активным и пассивным, итогом которых стало бы преступление. Не признавалось важных для определения наказаний граней между собственно совершением преступления и соучастием, подстрекательством к нему (интеллектуальным или физическим), прямым или косвенным исполнением, хотя все оттенки этого преступного поведения были выяснены и разобраны римской юриспруденцией. Считалось что «тот, кто дает согласие, подлежит тому же наказанию, что и те, кто действует». В свою очередь это послужило основанием для вменения уголовной ответственности за недоносительство в случаях преступлений против римского народа или государя, причем даже смерть преступника не исключала возможности для уголовного преследования таким образом прикосновенных к преступлению или якобы преступлению. «По делам о государственной измене никто не соучастник, но главнейший и единственный исполнитель».

Для уголовного правосудия, согласно Цицерону, «весь вопрос в том, совершены ли противозаконные действия или не совершены». Форма участия субъекта преступления в этом действии полагалась обстоятельством малосущественным и во всяком случае почти не влияющим на итог общественной оценки преступника и преступления. Эти общие особенности квалификации уголовно наказуемого действия в римском праве были взаимосвязаны с особенностями понимания уголовно-правовой вины как условия ответственности.

(III.4.2) Понятие и форма вины. 

Наличие вины (culpa), т.е. некоторого субъективного отношения предполагаемого преступника к наказуемому действию, признавалось в римском праве обязательной принадлежностью формирования уголовной ответственности. Без вины наказание не должно было следовать и, по-видимому, в целом отсутствовала общая квалификация события как преступления — Sine culpa non est aliquis puniendas. Содержание вины, т.е. что рассматривалось в ее качестве, какие формы принимались уголовным правом, характеризовалось в римской юриспруденции существенными особенностями.

Различение того или другого отношения виновного субъекта преступления к своему проступку сформировалось еще в рамках понтификальной юрисдикции и тех критериев, которыми руководствовались жрецы в наказании тех, кто рассматривался нарушителем общественно-религиозных порядков. (Во внерелигиозном уголовном правоприменении изначально было абсолютно неважным отношение виновного субъекта к содеянному: главное заключалось в том, что было совершено, кем и при каких обстоятельствах.) Нарушения религиозных церемоний, процессий т.п. подразделялись на важные и на менее важные, извинительные. Подразумевалось, что важные проступки совершены с заведомой сознательностью, а маловажные представляют эксцесс непредусмотрительности (piaculum). Соответственно первые накладывали на совершившего их бесчестие, а вторые связывались только с научающим порицанием; и только первый вид проступков мог служить основанием для применения наказания в уголовно-правовом смысле.

Исторически сложилось так, что и древнейшее, и развитое римское право исходило из того, что для наказуемости действия обязательно наличие в нем умышленности. Действия неумышленные, т.е. совершенные по неосторожности, непредусмотрительности, случайные и т.п. квалификации как уголовные преступления не подлежали (что, однако, не означало, что эти действия не будут рассматриваться как частноправовые деликты, поскольку понимание вины в уголовном и частноправовом смысле значительно разнилось). Вследствие этой общей предпосылки в римском праве сформировалась единственная форма уголовной вины — только в виде преступного умысла, злостного умышления (dolus). Хотя при отдельных ситуациях допускалось, что само по себе действие по природе своей, sui generis, будет караемо, но в этих случаях презюмировалось наличие dolus, выражавшегося в изначальной преступной наклонности индивида к пренебрежению общественными требованиями. Однако и содержание, и конструируемые подвиды этого «злостного умысла» также были другими, нежели те, что рассматривались в качестве основания для ответственности в частном, деликтном праве (см. VII.2).

(III.4.3) Виды и элементы вины. 

Категория «злостного умышления» (dolus) как главенствующей формы виновности содержательно и терминологически подразделялась на несколько внутренних подвидов, которые одновременно и служили специальной квалификации мотивов содеянного, и давали основание к большему или меньшему осуждению преступника. Собственно dolus, т.е. злостный умысел в чистом виде, означал, что в действии наличествовало заведомое стремление совершить именно то, что было совершено; лицо, действовавшее в состоянии dolus, предполагалось, полностью понимало свои мотивы, отдавало отчет о возможных и желаемых последствиях. Субъект мог совершить преступное с другой мотивацией— lascivia, т.е. как шалость, необдуманную шутку, но все равно признавался отдававшим себе отчет о последствиях. Еще одну ситуацию создавало совершение преступления, руководствуясь luxuria стремлением к чему-то порочному (например, следуя привычной жадности или сладострастию, в которых был уличен с детских лет). Другим вариантом была cupiditas жадность, страсть (например, при воровстве) как своего рода преобладающая причина действий преступника, которая, однако, не понималась в качестве стремления к личному обогащению. Еще один подвид вины составляла petulantia дерзость, нахальство, что могло считаться виновным мотивом преступного поведения при неподчинении военным властям, магистрату, общественному порядку. Все эти виды в равной мере были виной и на меру ответственности практически не влияли.

Состояние виновности подразумевало некоторые внутренние элементы, которые специально не квалифицировались, но наличие которых было необходимо существенным для обоснования уголовной ответственности. Уголовная вина означала (1) знание возможности последствий и всех фактических обстоятельств дела (не исключая и шалость), представление о возможных, даже и не желаемых персонально субъектом последствиях поступка (толкнул — упал, поджег — загорелось и т.д.) Для обоснования виновности (2) не обязательно было субъективное осознание противозаконности своего поступка; не подразумевалось, что нужно точное юридическое знание, что именно и в какой степени нарушается. Однако для особой категории преступлений — должностных — наличие осознания противоправности своего действия было обязательным элементом — без этого не могло идти речи о собственно должностном преступлении; это обстоятельство было связано с общим административным положением должностных лиц в римском публичном правопорядке: им вменялось в обязанность знать законы и пределы их требований, а малознание или незнание трактовалось как уклонение от публичных магистратских обязанностей. В другом отношении доказанное сознание противозаконности своего поступка свидетельствовало ipso facto о наличии dolus на преступление. В общей форме данный элемент вины выражался в знаменитом постулате римской юстиции ignorantia legis neminem excusat. Наконец, для виновности необходимо было (3) наличие вредной для общества или для других лиц направленности воли. Отсутствие этой «вредности» определялось общими принципами правопорядка: «никто не действует умышленно, если пользуется своим правом». Следовательно, попытка выйти за пределы признанных прав — равно в публично-правовом или частноправовом отношении — создает уголовно наказуемую ситуацию. Для уголовной ответственности этот критерий был особенно существенным при различении умысла как абстрактной воли или — «наклонности мыслей» (ненаказуемого) — (ср. «Один лишь умысел украсть никого не делает вором») от умысла-намерения (уже наказуемого), связанного с обдумыванием и подготовкой конкретного преступления. Последняя ситуация делала вполне доктринально и юридически обоснованным преследование чисто формальных заговоров (при государственных преступлениях, посягательствах на «оскорбление величества» государя или римского народа и т.п.) или других схожих по содержанию действий, пусть и не принесших реально материальных результатов.

Признание наказуемой вредной направленности воли обусловило в римском уголовном праве наличие ряда ситуаций, когда уголовной реакции подлежали действия, не характеризуемые безусловно наличием умысла в виде dolus или иных подвидов. Так, подлежали уголовной ответственности врач за неудачное врачевание (в этом усматривалось нарушение им своих обязанностей), лица, покушавшиеся на добрые нравы или интересы государства (святотатство, подделка монеты). В этих случаях ответственность образовывалась по принципу объективного вменения результатов, признаваемых законом и правом как преступные и опасные, вне зависимости от конкретных побудительных мотивов или даже при отсутствии таковых.

IV СУДОПРОИЗВОДСТВО ПО ИСКАМ ЧАСТНОГО ПРАВА

IV.1. Общие начала частной правозащиты и судебного порядка

(IV.1.1) Внесудебная защита частных прав. 

В еще большей степени, нежели при посягательстве на публичный правопорядок, в случаях нарушений частных прав дело защиты от таких посягательств, в традиции римской юстиции, находилось в воле и в силах индивидуального гражданина и производилось только в порядке частного обвинения, т.е. возбуждаемого, формулируемого, поддерживаемого и доказываемого иска не иначе, как самим потерпевшим. Особое значение, которое римская юридическая традиция придавала индивидуальному праву требовать охраны своих прав и интересов в личной и имущественной сферах, выразилось в том, что с самого начала своего формирования римское право не разделяло материальное содержание правовой нормы от способа ее правовой защиты. Более того, право на ту или другую вещь, на реализацию того или другого действия изначально подразумевало, что законом формулированы совершенно конкретные юридические гарантии и требования по поводу защиты этой вещи или этих действий.

Должное правовое поведение индивида, как уже отмечалось, это было поведение в пределах своих прав. Выход за эти пределы создавал либо вполне безразличную для права ситуацию (когда не совершалось посягательства на интересы третьих лиц), либо ситуацию, сопряженную с посягательством на общественные или частные интересы. Общественный интерес гарантировался уголовно-правовой защитой, нарушение прав частных лиц требовало от них самостоятельных частных действий. Эти действия могли быть юридическими, или правовыми, и внеправовыми.

Защиту нарушенных прав допускалось осуществлять в порядке самоуправства. Но для того, чтобы самоуправство было санкционировано, т.е. признано правом допустимым, чтобы оно было сочтено дозволенной самозащитой, оно должно было отвечать некоторым дополнительным требованиям.

Прежде всего в порядке самозащиты можно было отражать только насильственное нарушение своих прав. Во-вторых, самозащита должна была направляться на защиту реальных, а не мнимых прав, признанных и охраняемых в юридическом порядке. В-третьих, самозащита должна была осуществляться только непосредственно потерпевшим субъектом (а не по его поручению, от его имени, наемником и т.д.). Презюмировалось, что для признания их самозащитой действия не могли быть превентивными, а только ответными, притом непосредственно в момент нарушения прав. В этих случаях ответное применение силы считалось дозволенным и их последствия — правовыми: Vim vi repellere licet.

Восстановление нарушенных не в порядке насилия прав запрещалось. Не допускалось и самоуправное восстановление своих прав post factum. Можно было и признавалось допустимым применять силу для обеспечения последующей возможности восстановить свои права в законном судебном порядке (например, допускалось насильственное задержание должника, пытающегося скрыться). Если заинтересованное лицо самовольно и самоуправно пыталось отстоять свои права (вернуть долг, заставить исполнить обязательство и т.п.), то в любом случае оно лишалось этим самым последующих возможностей предъявить судебные требования по поводу своих прав, в ряде случаев лишалось прав на спорную вещь, а также могло в свою очередь понести штрафные санкции от другой стороны.

Правовые, или юридические, действия по охране и восстановлению своих частных прав предполагали обращение к уполномоченной на рассмотрение таких споров инстанции, общественному или государственному суду (judicium). Заинтересованные лица выступали в особых ролях истца и ответчика, их действия в общей форме обозначались как право требовать (agere) и возражать (negare). Предполагались общие формы регламентации этих действий: так, истец должен был представить вполне конкретное требование не только со стороны права, но и в отношении фактических обстоятельств («Ищущий должен быть уверен в деле, ибо это в его власти — когда начинать спор... »), тогда как ответчику могло быть извинительно незнание фактических обстоятельств требования, и это незнание не служило поводом для проигрыша дела; бремя доказывания обоснованности требования лежало на истце — «отрицание не нужно доказывать».

(IV.1.2) Общие презумпции в частном судопроизводстве. 

Переход к судебным, или правовым, формам защиты своего частного права был связан как бы взаимным согласием истца и ответчика относительно порядка и последствий этого обращения. В случае третейского гражданского суда это согласие всегда составляет индивидуальный акт; в случае обыкновенного, государственного или общественного суда это согласие предписывается санкционированными традицией и правом процессуальными формами. И в той, и в другой ситуации само рассмотрение дела, его оценка, тем более признание решения и последующей санкции требовали хотя бы условного взаимного согласия о принципах судопроизводства. Таким образом исторически сформировались некоторые общие презумпции процессуального права — своего рода аксиомы, молчаливо признававшиеся за неоспоримые в ходе судебного разбирательства, без которых правовое решение спора было бы невозможно. В итоге эти презумпции составили и некоторые общие черты процессуальной культуры, основанной римской юридической традицией.

Судебное участие сторон и судоговорение исходило из требования подчинения авторитету судьи: «Добросовестность и честность судьи не подвергаются сомнению, но его знание права и фактов может оспариваться». Вынося решение, судья не обязан был давать им объяснения, тем более доказывать, почему он избрал тот или другой вариант исхода дела. В противном случае судья терял бы свое процессуальное положение и превращался в двойника-истца и двойника-ответчика в одном лице.

Судоговорение должно подчиняться требованию реальности и экономности, спор должен находиться в сфере права (а не вопросов, например, о материальных свойствах вещи, проблем науки, культуры, техники и т.п.). Признавалось, что доказательства и обоснования должны быть направлены на обстоятельства дела с точки зрения права: «В вещах явных ошибается тот, кто прибегает к авторитету закона, ибо очевидные истины не подлежат доказыванию». Не следовало доказывать, что ночь — темное время суток, что долг следует возвращать и т.п. В отношении двойственности правовых предписаний следовало руководствоваться общепринятыми правилами: «основания для исключений должны быть доказаны» — тогда как применение нормы закона в качестве правила не подлежало обоснованию.

Судебное рассмотрение и решение должно быть справедливым в отношении людей, т.е. граждан. Задача суда в том, чтобы не только установить обстоятельства дела, но и дать оценку им с точки зрения права, которое, в римской юриспруденции, было, в том числе наукой о добром и справедливом. «По делам, где намерения добрые, хотя бы вещи и потерпели, да будет постановление возможно более гибким». Все сомнения, неясности должны истолковываться возможно более благосклонно по отношению к тем, на кого предполагалось возлагать ответственность по делу.

Судебная роль судьи должна быть ограничена содержанием требования. Судья — не властитель, не наставник, не представитель римского народа, не религиозный авторитет. В его задачи не входит восстанавливать вообще справедливость, вообще выяснять облик истца или ответчика, ход их жизни и т.п. Решение должно приниматься только в соответствии с заявлениями сторон и представленными доказательствами, вынесенное решение не может своим содержанием предписанием и предписанием превосходить требование. В последнем обстоятельстве заключалась одна из важных особенностей римского процессуального порядка: суд по частным искам был своего рода арбитром с ограниченной содержанием требования задачей. По тем или другим причинам истец мог заявить требование не в полном объеме, как то следовало бы по обстоятельствам дела, но исследование всех обстоятельств не входило в задачу суда.

Презюмировались определенные качества судьи, которые были критериями для отношения ко всем его процессуальным действиям: судья должен всегда иметь в виду справедливость и ничего не постановлять по собственному усмотрению или желанию, но только по законам и по праву. Сомнения в этих качествах, которые бы ставили под сомнения процессуальные действия, должны быть доказаны и выражались только в праве отвода судьи, но не оспаривания одних его действий при согласии с другими.          

Судебное решение, вынесенное в итоге судоговорения, предписывалось принимать за истину в отношении сути и обстоятельств дела. Это было важнейшей презумпцией, гарантирующей нормальный ход разбирательства: вряд ли могло быть серьезным отношение к процессуальной процедуре, к правому обоснованию, если изначально отношение сторон к постановлению было бы иным. Без такого признания разрушался бы ход правосудия, хотя это не исключало в дальнейшем оспаривания истинности решения с помощью дополнительных обоснований и доказательств в порядке пересмотра решения.

IV.2. Иски

(IV.2.1) Понятие и классификация исков частного права. 

Требование по поводу защиты своего права в римской юстиции должно было носить определенную и завершенную (по своему содержанию) форму конкретного иска (actio). Особенность всей системы римского права состояла в том, что иск сочетал в себе и процессуальное средство, при помощи которого реализовывалась защита права частного лица, и материальное содержание права: одно было невозможно без другого. Восстановить свое право в отношении той или другой вещи, участия в том или другом правоотношении, согласно римской традиции, значило заявить точную претензию, вполне самостоятельную по содержанию, об ограждении от тех или иных действий со стороны ответчика, либо, напротив, о совершении в пользу истца конкретного действия. Иногда обобщенное право подразумевало для его реализации несколько самостоятельных исков, каждый из которых был направлен только на часть охраняемого или защищаемого правомочия (например, признание взаимных обязанностей покупателя и продавца подразумевало, что каждому правом устанавливалась целая серия конкретных исков по поводу ущемления в чем-то его прав, вытекающих из сделки: отдельно иск о недоброкачественности вещи, отдельно — иск об уменьшении покупной цены, отдельно — о непрепятствовании перехода вещи во владение, — и напротив, общего требования о выполнении обязательств по сделке в римском праве не было).

Формулирование искового требования составляло поэтому очень существенную часть римского судопроизводства в области частного права. Истец должен был выразить свое требование в строгом учете законных предписаний по конкретному поводу. Если же содержание требования не было прямо предусмотрено законом, то от судебной власти (претора в классическую эпоху) зависело, дать ли право на иск по предъявленному поводу или отказать в нем. Кроме этого, иск должен был заключать некоторые общие реквизиты, которые стали в свою очередь основанием для классификации исков по нескольким общим категориям.

По своей правовой направленности иски могли бьпъ личные (actio in personam) и вещные (actio in rem). Личный иск имел своим адресатом только вполне определенное лицо, своими предыдущими действиями уже вступившее в правоотношения с истцом — «который мы заявляем против того, кто ответственен или по договору, или вследствие правонарушения, т.е. личный иск бывает тогда, когда мы формируем исковое требование таким образом, что ответчик должен или передать, или сделать, или предоставить что-либо». Вещный иск — это было требование по поводу защиты прав в отношении какой-то вещи: «когда мы заявляем и утверждаем, что телесная вещь наша, или начинаем спор о том, что мы имеем какое-либо правомочие в отношении...». Направленность иска предопределяла, что будет обосновываться и, напротив, исключается из обоснования в ходе процесса.

По своему характеру иски могли быть определенными и неопределенными. Определенный иск был требованием по поводу какой-то вещи или какого-то права к однозначно ясному ответчику (например, к известному лицу, присвоившему вещь). Неопределенным было общее требование о восстановлении своих прав на вещь и адресовалось бы всякому, кто своими действиями оказался бы прикосновенным к посягательству.

По своему содержанию иски могли быть сложными и простыми. Простой иск предусматривал единичное требование: выполнить такое-то действие, вернуть вещь в распоряжение истца и т.д. Важнейшим примером сложного иска стала кондикция (condictio) — общее требование, обуславливавшее комплексное восстановление прав и понесенного при нарушении прав ущерба (например, возврат вещи и штраф за нее, выполнение обязательства и возмещение неосновательного обогащения, либо материального вреда истцу из-за просрочки и т.п.).

По обусловленности своего содержания правом иски подразделялись на иски строгого права (a. stricti) и иски доброй совести (а. bоnае fidae). Различие было историческим и формальным и касалось только классического римского права. Первые должны были быть заявлены в точном соответствии с предписаниями закона, и любое отступление от законной нормы приводило к отклонению иска. Вторые предъявлялись на основе конкретного предписания высшей судебной власти, главным образом при помощи аналогии, и не были связаны формальными обстоятельствами.

Всего можно выделить до 30 разных типов исковых требований, признававшихся римским правом, в зависимости от направленности, объема, способа исполнения заявленных требований и др.

(IV.2.2) Исковая давность. 

Римское право не выработало вполне специальных условий, ограничивающих по времени право на заявки ление исковых требований. Погасительная, или исковая, давность (praescriptio) переплеталась в обосновании своих требований с приобретательной давностью, вытекавшей из специфических вещных прав (см. § VI.3). Особенностью общего судебно-процессуального подхода было то, что пропуск установленного законом времени считался как бы погашавшим собственно материальное право, а не в ограниченном виде право требовать восстановления своего права.

Исковые требования, основанные на обычном праве, считались погашенными «за незапамятными временами», т.е. когда живущие в данное время люди не могли точно вспомнить время возникновения коллизии; традиционно «незапамятность времен» наступала в третьем поколении. Исковые требования, основанные на законных предписаниях, считались погашенными по истечении 30 лет с момента возникновения основания для претензии — безразлично, касалось ли дело вещных или личных исков (в исключительных случаях законодательство императоров устанавливало давность в 40 лет). До этого, в классическом римском праве все иски считались как бы постоянными и не имевшими ограничений по времени (actiones perpetuae).

Течение исковой давности могло быть приостановлено вследствие уважительных причин. Однако точно не определялось, в каком порядке будет осуществляться: восстановлением ли срока post factum решением суда или предварительным запросом о вычете из предписанного законом времени заявленного срока.

Погасительная давность в отношении сложных исков могла быть также двоякой: полной, когда в целом погашалось все требование (р. totalis), частичной, когда считалось погашенным, например, право требовать штрафной санкции за неисполнение, но сохранялось право требовать исполнения (возврата вещи и т.д.).

На особом положении были иски, вытекавшие из наследственного права. По общему правилу, требование о восстановлении в правах наследства, особенно если не было дано силы завещательному законному распоряжению, не имело погасительной давности и сохраняло правовые основания на протяжении жизни всех наследственных поколений, которые имели право наследования или непосредственно, или по праву представления.

IV.3. Легисакционный процесс

(IV.3.1) Понятие и содержание. 

Исторически первой развитой формой судопроизводства по частным искам в римской юстиции стал легисакционный процесс. Свое происхождение его наименование вело от исков строгого права, т.е. основанных исключительно на предписаниях закона (и прежде всего древнейших Законов XII Таблиц) — legis actiones. Соблюдение требований легисакционного процесса предполагало, что претензии заявителя-истца строго подзаконны и формальны, что иск не заключает элементов аналогии и что речь будет идти только о предусмотренных законом последствиях, хотя бы они не представляли для истца преимущественного интереса. Этот элемент — узаконенности и правовой упрощенности — в более явном или скрытом виде присутствует в любом гражданском споре.

Легисакционный процесс предполагал соблюдение некоторых общих судопроизводственных черт. Во-первых, для судебного действия, безусловно, требовалось личное присутствие истца и ответчика, любое препятствие к таковому не только прекращало ход разбирательства, но вообще исключало продолжение разбора дела. Во-вторых, обеспечение присутствия необходимых для разбирательства лиц, в первую очередь ответчика, было делом истца, судебная инстанция играла чисто пассивную роль. Истцу разрешалось принудительно приглашать ответчика в суд, вплоть до насильственного обеспечения явки (запрещалось «тащить в суд» насильственно гражданина, участвующего в религиозной церемонии, магистрата, жениха из свадебной процессии и т.п.). В-третьих, участие ответчика в разбирательстве должно было обеспечиваться поручительством третьих лиц (vadimonium), которые словесно или под материальный залог гарантировали явку ответчика на все стадии слушания дела и исполнение решения суда.

(IV.3.2) Виды легисакционного процесса. 

В зависимости от способов действий заинтересованных лиц и содержания требований, а также возможных последствий исполнения судебного решения сложилось 5 конкретных видов легисакционного процесса.

1) Процесс-пари, или legis actio sacramento. Эта была наиболее общая усредненная форма процессуальных действий по любым узаконенным в своем содержании спорам. Стороны в строго формальных выражениях и торжественно высказывали свои претензии друг к другу и назначали залог, который должен был в частности свидетельствовать и серьезность судебного обращения. Формально суд решал вопрос о принадлежности залога, который символизировал предмет претензии: выигравший дело получал свой залог обратно.

В виде процесса-пари могли рассматриваться как личные (из обязательственного права), так и вещные иски. Во втором случае требовалось представление и самой вещи налицо либо символическим куском (например, при споре об участке земли — кусок дерна и т.п.). Истец, держа в руках особую палку — vindicta, — утверждал свое право на вещь, ответчик со своей стороны говорил то же. При споре об обязательстве символическую роль играл предмет представленного залога. Вопрос и возражение были строго формальными: «По какому праву?» — «По моему!». Затем следовали определение залога, передача вещи на сохранение до решения суда, соглашение о свидетелях и т.п. Этим оканчивалась первая, судебно-властная стадия процесса. Затем стороны избирали непосредственно судью из третьих лиц (все вышеописанное шло перед лицом магистрата, как правило, претора), который и разбирал спор, основываясь на свободной оценке его существа, неформальном судоговорении и т.д.

2) Процесс «наложением руки», или legis actio per manus injectionem. Эта форма применялась только по некоторым конкретно предписанным законами искам из обязательств. Проведение процесса и возбуждение дела в виде «наложения руки» было обусловлено предварительным оформлением обязательства в виде сделки-nexum, следствием чего было признание возможности наступления личной ответственности за долг (или, иначе, сделки самозаклада). Истец-кредитор должен был лично задержать ответчика, сопроводив действие произнесением предписанных правом слов: «Чтобы ты уплатил мне долг... или я накладываю руку». Далее, как предписывалось Законами XII Таблиц, должнику-ответчику давалась отсрочка в 30 дней, затем 60 дней своего рода «временно-обязанного состояния» под властью кредитора. Особенностью этого вида. процесса было то, что сам ответчик не мог оспаривать долг — это должен был сделать за него другой, третье лицо — vindex (отстранив руку истца, vindex как бы принимал ответственность на себя, причем при выяснении неосновательности его вмешательства он присуждался к выплате долга в двойном размере). Как правило, это был родственник или патрон ответчика, а сам вид процесса был тесным образом связан с круговой общинно-родовой соответственностью.

3) Процесс посредством жертвы, или legis actio per pignoris capionem. Этот вид легисакционного процесса первоначально был связан только с обязательствами по купле-продаже животных для жертвоприношений, а затем в общей форме перешел на все претензии по этому договору в древнейшем праве. В случае неплатежа за переданную вещь истец, произнося определенные торжественные слова, самоуправно забирал вещь обратно (либо иную вещь, принадлежавшую должнику в качестве залога); сделать это предписывалось только в праздничный день. Последующие претензии и судоговорение проходили порядком, сходным процессу-пари.

4) Процесс «назначением судьи», или legis actio per judieus postulationem. В этом виде легисакционного процесса центральное место занимал обмен истца и ответчика торжественными процессуальными формулами, имевшими только косвенное отношение к сути их спора и, как правило, представлявшего вынужденное обращение к суду для закрепления тех или иных правомочий, прямо не предусмотренных правом и законами (как бы фиктивно применяя законные процессуальные средства). Истец должен был произнести слова: «Я утверждаю, что ты мне по твоему торжественному обещанию должен... и я спрашиваю: дашь или оспариваешь». Ответчик либо признавал иск, либо произносил отрицательные слова — и далее шло назначение судьи. Обыкновенно в этой форме проходили споры о разделе наследства, о разделе общей собственности и т.п.

5) Процесс «под условием», или legis actio per condictionem. Этот вид процесса был связан только с неопределенными исками и, по-видимому, при обязательствах вследствие кражи. Требование истца заявлялось аналогично предыдущему виду легисакционного процесса, ответное возражение ответчика предполагало отсрочку, а далее процедуру, сходную с последствиями судоговорения после нексума.

Характерной особенностью всех видов легисакционного процесса было подразделение судебной процедуры на две стадии: так называемое «возведение к праву» (in jure) и «обращение к правосудию» (in judicio). Первая стадия была собственно провозглашением частной претензии перед законным магистратом в специально предназначенном месте. (Специальное место на римском форуме классической эпохи, то, где были выставлены Законы XII Таблиц, где стояло курульное кресло и т.д. и имело официальное наименование in jure, «под правом».) Вторая стадия была менее формальным собственно разбором дела по существу. В процедурах, разрешенных в ходе первой стадии, значителен был элемент самоуправства. Два вида легисакционного процесса — посредством наложения руки и посредством животного — были, на деле, чистым произволом, и единственное, что придавало им характер не разбоя или грабежа, — это произнесение торжественных слов и, по-видимому, предполагаемое присутствие при том свидетелей. Первая стадия, вернее ее рождение, традиционно была связана с судом понтификов, т.е. религиозным по смыслу, поэтому сохранение в процедуре торжественного начала было весьма существенным.

Для последующего развития процесса легисакционные виды и формы важны тем, что в них сложилось подразделение на вчинение иска, сопровождавшееся его формальным признанием со стороны управомоченной судебной власти, и на собственно судоговорение, которое пока никак не регламентировалось.

IV.4. Формулярный процесс и преторская юстиция

(IV.4.1) Происхождение и смысл формулярного процесса. 

Возникновение новой судебной процедуры — формулярного процесса — связывается с историческим перерождением исходных видов легисакционного судопроизводства. Ввиду большей гибкости на первый план по общеупотребительности стали постепенно выходить виды, связанные со свободным назначением судьи. Легисакционное судоговорение становилось по преимуществу обрядовой стороной, а собственно установление судебной истины и разрешение споров осуществлялось в иных, не строго предписанных законами условиях. Законодательством II—I вв. до н.э. было, наконец, прямо установлено преимущество новых форм судебного разбирательства, основанных на активной роли преторской юстиции.

Смысл формулярного процесса (actiones per formulas) заключался в том, что юридический предмет спора формулировала не сторона, заявлявшая исковое требование, а претор. Истец и ответчик излагали дело перед магистратом в любых выражениях, принимая во внимание, прежде всего свой действительный интерес и обстоятельства реальные, а не то, что предполагалось по аналогичному случаю требованиями древнего права, как-то было ранее. Претор уяснял юридическую сущность спора (т.е. играл одновременно роль и юрисконсульта, и своего рода представителя высшего правового надзора) и излагал эту сущность в специальной записке, адресованной судье — formula. Предписания формулы не были прямо связаны с требованиями закона по поводу дела и только подразумевались в ней, а, по сути, она представляла воплощение собственного преторского правотворчества, на которое они были уполномочены объемом своей власти. Формулы были типическими, — например, «Если человек Стих по праву квиритов есть Авла Агерия, то приговори Нумерия Негидия, если нет, оправдай». (Примеры, формул, присутствовавшие в римской правовой литературе, использовали типовые имена, производные от agere и negare.) В отличие от древнего права и от формальных предписаний закона судопроизводство по формуле предусматривало альтернативность исхода дела по одному иску, т.е. было и более экономным, и более гибким. Формула поступала к судье, который вел судопроизводство по-прежнему в свободной манере, как и было на стадии injudicio.

Формулы не были совершенно произвольными, а отражали практику преторской юстиции. Единожды предоставив возможность защитить право по новым основаниям, в последующем претор не мог отказать в принятии аналогичного иска (т.е. это был своего рода обязательный прецедент). Но закрепление новых формул было очень сложным. И здесь римская юстиция далеко не отошла от прежнего формализма.

(IV.4.2) Содержание и построение формулы. 

Составление формулы — юридического предписания для судьи — было целью первой стадии процесса при формулярном производстве дела по частным искам и основанием судоговорения во второй стадии.

Формула начиналась наименованием судьи, которому предстояло рассматривать дело в дальнейшем. То есть властные функции претора здесь проявлялись более значительно, поскольку этим установлением пресекалась возможность свободного выбора судьи в дальнейшем. Затем в ее содержании предполагались некоторые определенные по характеру части: 1) intentio — изложение исковой претензии в возможно более упрощенном виде, но с обязательным наименованием истца и ответчика, поручителей (если такие были); эта часть формулы должна была также заключать и формулирование собственно объекта спора и характера оспариваемого правомочия; 2) condemnatio — поручение судье, где ему предписывались варианты его процессуальных решений в общем виде; 3) demonstratio краткое перечисление фактов и обстоятельств дела, если предметом спора были претензии по поводу действий, происшедших в разное время, порождавших разные по своей юридической сути правомочия, и т.п.; эта часть формулы была факультативной и предпосылалась intentio. Еще одной, также факультативной частью формулы была 4) adjudicatio — поручение, которая заключала либо первую, либо вторую часть и содержала предписание передать определенную вещь, а за нее уплатить; это было особенно важно, если спор касался и третьх заинтересованных лиц (например, при купле-продаже краденой вещи, при споре о наследстве и т.д.).

Безусловно, обязательной частью формулы была только intentio; иногда обращение к суду и было направлено только на установление юридического его существа, т.е. признания правомочия на основании факта.

По своему построению и внутреннему содержанию различные части формулы могли быть разных типов в зависимости от претензий истца и от направленности преторского предписания.

По содержанию intentia могли быть вещными и личными (в первом случае спор шел о вещных правах, во втором — об обязательственных отношениях), строгого права и доброй совести (первые в точности следовали ранее установленным требованиям по этому случаю и ссылались на соответствующие нормы, вторые содержали свободное истолкование, ссылаясь на интересы «оборота», справедливости, порядочности и т.п.), определенными и неопределенными (идет ли речь о конкретной вещи или сделке в известном объеме претензий, либо когда общая сумма претензий истца еще должна была быть выяснена в ходе разбирательства). По типам эти варианты следовали классификации исков и были неразрывны с регулированием форм этих процессуальных средств.

Различными могли быть и condemnatia. Определенное поручение заключалось в точном следовании судьи указанию претора о размере выплаты, которую следовало присудить, либо, напротив, в которой следовало отказать по обстоятельствам дела. Неопределенным поручение считалось тогда, когда, по общему указанию претора, судье еще предстояло установить точный размер предмета обязательственного спора либо оценить имущество, но сам факт наличия этой суммы в споре полагался установленным. Наконец, поручение могло быть примерным (cum taxania), когда претор устанавливал судье высший (или низший) предел взыскания, которое ему следовало наложить по разбору всех обстоятельств спора.

Формула могла содержать и специальные добавочные элементы. Самым важным из таких была исключающая оговорка (exceptio). Посредством признанной правомерным процессуальным средством (сформулированным по требованию уже не истца, а ответчика) эксцепции ответчик, признавая требование истца в принципе обоснованным, выражал несогласие с иском либо по мотивам его завышенности, либо по мотиву его несправедливости и т.п. В эксцепции ответчик, как правило, указывал на дополнительные условия, которыми сделка было обставлена при ее заключении, ссылался на заблуждение или обман, которые подвинули его на ее заключение (хотя в принципе оспорить сделку по формальным основаниям не мог), оговаривал наличие отсрочки при выплате по обязательству и т.п. Эксцепция была важной частью intentio или demonstratio, в силу принадлежности этим разделам формулы ее содержание не могло быть игнорируемо при судоговорении. Эксцепции были не произвольными, а должны были точно соответствовать тому, что закрепилось в практике. Ранее других установилось право ссылаться на недобросовестность исца при заключении сделки (exeptio doli), на запрет закона или претора и т.д. Возражение пусть и субъективно обоснованое, но не принятое правовой практикой, в формулу не включалось.

Другим добавочным элементом была praescriptio — предписание. Обычно она располагалось перед intentio и была как бы отрицательным условием, ограничивающим предмет спора при выяснении некоторых предварительных обстоятельств; если эти обстоятельства выяснялись в пользу ответчика, судоговорение прекращалось вообще, если в пользу истца — то действовали те части формулы, которыми исковому требованию придавалось строго ограниченное значение. Наконец, формула могла содержать оговорку о произвольном решении спора. Согласно этой оговорке, например, могло предлагаться, что если ответчик вернет вещь, служащую предметом спора, то этим будет оправдан, если же упрямствует, то оценка вещи может быть предоставлена истцу, не связанному в этом отношении ничем, и т.п.

Наличие строго определенных составных частей формулы как выражения существа дела, различные оговорки, допускавшиеся в формулу по строго подзаконным основаниям, обязательность ряда уточнений свидетельствует, что формальные начала были достаточно весомыми и в ходе формулярного процесса.

(IV.4.3) Общий ход формулярного процесса. 

Как и легисакционный процесс, формулярное судопроизводство считалось сохраняющим нормальный порядок частного суда (ordo judiciorum privatorum). Coxpaнялось и типичное для предыдущего процесса деление на две стадии — in jure и in judicio.

Основным органом юстиции при формулярном процессе был претор, в провинциальных общинах-муниципиях — магистраты (по двое). Истец и ответчик являлись лично к претору или к магистратам. Вместо насильственного привода в обыкновение был введен штраф на неявившегося. Процесс на всех его стадиях истец и ответчик вели лично, но уже допускались и представители. По признании иска истец получал дополнительный признаваемый иск об исполнении постановленного решения. Если intentio была неопределенной, то назначался еще особый судья для выяснения количественной стороны претензии либо установления денежной суммы, лежащей в основе иска. Если этих особых условий не было, то следовала формулировка заявления в стадии in jure; могли быть предложены встречные вопросы ответчика и т.п. После присяги сторон эта стадия завершалась.

Составление формулы, в котором участвовали лично или через представителей истец и ответчик, становилось, таким образом, своего рода договором сторон относительно содержания претензии и содержания возможного взыскания; в принципе, формулярный процесс допускал тем самым и упрощение спора в интересах обеих сторон, возможность найти меру полюбовного соглашения в рамках судоговорения. Из этого общего значения формулы и смысла первой стадии вытекали некоторые всеобщие требования к судопроизводству по частным искам, характерные и для всего последующего судебного процесса. Во-первых, отрицалась возможность повторного иска по тому же делу с теми же или сходными требованиями — ne bis de eadem re sit actio. Во-вторых, составляя формулу, стороны как бы оформляли новое правоотношение между ними, которым до некоторой степени обязывались друг перед другом и за отступления от которого терпели и процессуальные ограничения, и иные неблагоприятные последствия. В-третьих, записанное при составлении формулы полагалось как неизменное на всем последующем ходе процесса или судоговорения, ни истец, ни ответчик не могли приводить иных доводов, иначе представлять фактические или юридические обстоятельства дела.

Вторая стадия процесса — in judicio — находилась в руках профессиональных судей (как правило, коллегии судей). Рассмотрение дела должно было произойти не позднее 18 месяцев после составления формулы. Стороны выступали перед судьей второй стадии процесса в абсолютно равноправном положении, пользовались равной свободой в освещении обстоятельств дела, равным правом отрицать и доказывать. Судья считался как бы творцом нового правоотношения между сторонами, следуя первоначальному предписанию формулы, закреплял ее предписания конкретным судебным постановлением, выступая в роли судьи-арбитра (judices arbitri): Jus facet unter pares. Исполнение судебного решения стало представлять специальную дополнительную стадию в общем ходе судопроизводства. Для добровольного исполнения судебного постановления сторонам давалось 30 дней. Принудительное исполнение судебного решения происходило в виде специально регламентированных процедур — executio. Исполнение могло быть направлено против личности должника (например, отпущение раба на свободу, выдача вора головой потерпевшему и т.п.) или против имущества его. В последнем случае executio принимала специальный характер, когда исполнение касалось какой-то определенной вещи (безразлично: была ли эта вещь предметом спора, залога или объектом взыскания); или универсальный характер, когда исполнение направлялось на все имущество должника в полном объеме. В этой последней ситуации универсальное исполнение могло принимать особый характер конкурса по отношению ко всем имуществам и имущественным правам должника. Детальная регламентация порядка проведения конкурсного исполнения относится уже к самым поздним временам рецепированного римского права.

(IV.4.4) Претор в частном судопроизводстве. 

Переход к формулярному процессу при рассмотрении исков частного права объективно вывел претора на первый план судопроизводства и связанного с ним правотворчества. Именно за ним было при этом порядке решающее слово в понимании, толковании, применении норм закона и права. В известном смысле только с формулярным процессом было связано развитие такого источника римского права, как jus honorarium, или jus praetorium. При легисакционном процессе, при строго подзаконном понимании существа исковых требований и возможных истребуемых взысканий претор, по сути, не мог изменить или остановить процесс, и от него только зависело санкционировать своею властью судоговорение. В этом отношении, первоначально роль претора была отчасти пассивной: он мог корректировать процедуру судоговорения только с помощью точных предписаний закона, и где закон молчал, там был бессилен и претор.

При формулярном процессе претор занял уже центральное место. Он мог вообще отказаться составить формулу по тем или иным общеправовым обстоятельствам, а тем самым сделать цивильное право практически ничтожным, мог, напротив, дать иск по основаниям, прямо не предусмотренным законом или правовой традицией, прибегая к соображениям справедливости, целесообразности, необходимости соблюдать интересы народа и государства и т.п. («Претор помогает людям, которые ошиблись или были обмануты».) Претор мог, наконец, прибегнуть к специфическим средствам чисто преторской защиты права, опираясь не столько на судебно-правовую, сколько на административную сторону своей публичной власти.

Эта новая роль претора имела свои как положительные, так и отрицательные стороны в отношении правовой обоснованности судебного процесса в целом.

Возможность делать цивильное право фактически ничтожным путем новоизложенной формулы вполне объективно могла приводить к злоупотреблениям субъективного свойства. Тому же вполне могло послужить избыточное понимание превалирования интересов справедливости момента над нормой права, пусть и древнего. Однако положительное значение преторской юстиции было неизмеримо большим.

Оценка обстоятельств дела с точки зрения справедливости была ранее всего отказом от строгого формализма старого права, оторванного от меняющихся обстоятельств жизни. Одним из путей преодоления такого формализма стала практика отказа или отложения иска по причинам чисто процессуального свойства denegatio. По отпадении препятствующих обстоятельств (достижения истцом требуемой возрастной или семейной самостоятельности, возбуждения дела надлежащим субъектом) иск мог быть повторен или возбужден заново, тогда как ранее легисакционный процесс изначально погашал и материальное требование по обстоятельствам чисто процессуальным. В основание судебного требования претор мог положить фактическое положение дел, а не их переосмысление с точки зрения права (formula in factum conceptae); будучи изложенным, в формуле, это фактическое положение дел становилось для судьи правовыми границами рассмотрения спора. Наконец, формула могла быть составлена с т.н. фиктивным элементом, который вводился в изложение существа дела и правовую оценку спора. Это было наиболее важное изобретение преторской юстиции, которое позволяло предельно распространительно толковать нормы права и закона, не отказываясь от них формально, а тем самым и придавать совершенно новым по содержанию правоотношению и спорам вполне законное значение.

Сложился также новый круг специфически преторских способов защиты прав по поводу частных жалоб, предварявших или сопровождавших предполагаемое исковое заявление.

Претор мог лично рассмотреть фактические обстоятельства спора, который послужил поводом к обращению. Если дело касалось нарушения вещных прав, он мог, опираясь на полномочия imperium, сделать специальное и конкретно адресованное распоряжение (interdictum) о запрещении тех или иных действий до рассмотрения дела в законном процессуальном порядке либо вообще запрещении действий без специального рассмотрения. Интердикты были нескольких разновидностей: а) с приказанием восстановить владение обратившегося за приказом лица в отношении той или иной вещи, вышедшей неправомерно из его обладания; б) с приказанием предъявить вещь, которая служила предметом спора, либо которой само существование должно было обусловить продолжение или отсутствие судебного разбирательства; в) с приказанием запретить насилие в отношении личности либо прав обратившегося за преторской защитой лица; г) специальный владельческий интердикт, которым закреплялось специальное вещное право — «право обладания» — в качестве временного заменителя полноценного права собственности в отношении вещей, переход которых требовал некоторых дополнительных формальностей или обстоятельств по цивильному праву.

Другими средствами преторской защиты было фиктивное оформление торжественных обещаний stipulationes — от участвующих в деле сторон, которые как бы независимо от юридического содержания спора создавали основу для взаимных связывающих действий или обязательств, как правило, чисто личного характера. Из этого преторского действия сформировалась возможность в будущем для судебного рассмотрения исков и требований не материального свойства — о моральном вреде и т.п. Хотя в практике римской юриспруденции были случаи, когда в этом виде решались споры абсолютно неюридического содержания: например, два полководца спорили о том, кто сыграл главную роль в победе римских легионов в известном сражении. Специфически преторским средством внесудебного поддержания правового состояния был ввод во владение имуществом от имени власти магистрата, который как бы заменял соответствующие неопределенные иски (как правило, по поводу наследства, присужденного имущества и т.п.). В особо исключительных случаях, когда невозможно было дать защиту в рамках права (сделка была оформлена в соответствии со всеми требованиями закона и т.п.), но содержание требования было признано справедливым, претор прибегал к реституции (restitutio in integrum) — полному восстановлению того положения, которое было характерно для сторон по поводу интересовавшей их сделки до ее заключения (например, в отношении сделок, заключенных несовершеннолетними, сделок, заключенных под влиянием обмана, насилия и т.п.). Естественно, что реституции предшествовало предварительное выяснение фактических обстоятельств дела; таким образом, она была как бы заменителем второй стадии процесса, основываясь уже только на преторских полномочиях.

(IV.4.5) Презумпции и фикции преторского права. 

В своем правотворчестве претор стал широко использовать принципиально новые категории толкования права — презумпции и фикции. Наряду с собственно юридической нормой эти категории создавали новую юридическую культуру, реализовавшуюся в рамках формулярного процесса.

Презумпции представляли правовые предположения, характеризующие на основании предварительно выясненных фактов другие, не строго доказанные, а только предполагаемые. Презумпция играла рационализирующую роль в процессе, поскольку освобождала от необходимости предварительно доказывать все, даже мельчайшие взаимосвязи фактов и правоотношений. Вместе с тем презумпция не была неоспоримой; в большинстве случаев допускалось, что в ходе процесса презумпции могут быть доказательно опровергнуты, но это опровержение представляет специальную задачу для заинтересованной стороны. Так, например, презюмировалось, что все имущество жены (в сомнительных или вообще не основанных на юридических доказательствах случаях) приобретено ею за счет супруга; эта презумпция вытекала из общих принципов римского брачно-семейного права. Но заинтересованная сторона имела право доказать обратное — в отношении конкретных имуществ и конкретных прав.

Фикции представляли постулирование несуществующего как бы существующим при помощи приемов аналогического истолкования права. В отличие от презумпций фикции всегда были неопровержимы. Тем самым они создавали в преторской юстиции новые правовые последствия. Фикции не были идеальным орудием правотворчества, они были скорее вынужденным приемом в силу невозможности отказаться от формализма старых законов и вообще от привязанности процессуальных средств к точным и завершенным нормам неразвитого права. Создание фикций было подчинено принципу справедливости в праве, поэтому с их помощью — при соблюдении прочих законных условий — оформлялось неформальное наследование, неформальное закрепление вещных прав. Фикции использовались в нескольких наиболее типических случаях. Во-первых, для защиты признанных справедливыми требований со стороны сословие или граждански неполноправных лиц (например, иностранцев), которые путем фиктивного допущения приравнивались к полноправным римским гражданам и тем самым могли полноценно заявить о своих имущественных претензиях. Во-вторых, для защиты требований, вытекавших из совершенно новых ситуаций, не предусмотренных прежними формальными легисакционными процедурами — в этом случае торжественные формулы, которыми давалось право на иск, видоизменялись применительно к новым обстоятельствам. В-третьих, для защиты требований, вообще признаваемых только на основании преторского права и не находивших себе ранее исков в рамках традиционных правовых норм. Судье оставалось только установить соответствие обстоятельств дела и предъявленных требований предписаниям преторской формулы, заключавшей такую фикцию, и вынести решение.

IV.5. Когниционный процесс

Формулярное судопроизводство было объективно переходным типом процесса и потому исторически недолговечным. В самих своих принципах оно предусматривало появление новых начал: разделение на две стадии с преимущественными полномочиями претора в юридической формулировке спора вызывало обоснованное недоверие к судье «второй стадии», а при отсутствии права на обжалование судебных решений — недоверие к вообще возможностям судебной процедуры. Кроме этого, как уже отмечалось, в ряде случаев ищущая сторона могла прибегнуть не к судебным, а к административным способам защиты прав, применявшихся властью претора. С изменением вообще административной системы, с установлением бюрократически соподчиненной иерархии, в том числе и ведомств юстиции, характерных для монархических порядков, сложились условия для разбора частных исков в нетрадиционном порядке. Собственной высшей властью государь стал предоставлять право гражданского суда любому магистрату — вне зависимости от полномочий imperium. Это право (jus cognitionis) считалось как бы делегированием полномочий, поэтому суд шел от имени верховной власти. Одновременно магистраты получали и возможность решать дела вне традиционной процедуры (extra ordinem judiciorum privatorum).

В новом процессе отсутствовало столь важное для прежних видов разделение на две стадии. Вызов в суд и судебное рассмотрение дела осуществлялись уже при значимом участии государственной власти в лице ее чиновников или судей.

Жалоба истца подавалась в судебное место согласно установленной подсудности; она заносилась в протокол и затем сообщалась ответчику. Если стороны зафиксировали дополнительными действиями свои намерения оспаривать заявление и вести спор по делу, то назначалось судоговорение по выясненному таким образом предмету. Явка сторон в суд не была уже безусловным требованием, широкое развитие получило представительство; возможно, было рассмотрение дела и при неявке одной из сторон. Судья разбирал дело по существу, оценивал его с точки зрения права и выносил постановление-приговор (decretum). Приговор по частным искам мог предусматривать исполнение в денежной форме или в натуре — причем безразлично к тому, что конкретно по этому поводу предусматривала норма закона. На приговор допускалась apellatio — обжалование, которое подавалось по иерархической подчиненности: обычно начальнику провинции, города и т.п. Исполнение приговора также уже не требовало специальных дополнительных исков или процессуальных действий, а производилось «вооруженной рукой». В связи с утверждением экстраординарного порядка рассмотрения дел при судах стали вводиться и должности судебных исполнителей, тесно связанных с административными или полицейскими властями территории.

Экстраординарное судопроизводство характеризовалось принципиально новыми процессуальными чертами. Во-первых, для него был в наибольшей мере характерен принцип состязательности; суд сам не собирал фактических данных по делу, а выступал в роли принудительного посредника. Во-вторых, судопроизводство становилось все более и более закрытым, с ограниченной публичностью судоговорения — вплоть до того, что рассмотрение дел стало проходить в административных закрытых помещениях. В-третьих, превалировать стало письменное ведение и закрепление основных судебных процедур; составление судейских протоколов стало представлять новый своеобразный элемент судопроизводственных действий, важный для соблюдения интересов сторон. Наконец, экстраординарное производство стало предусматривать обязательные судебные пошлины — на покрытие канцелярских расходов, на досудебную подготовку дела и т.п., а в итоге вообще за участие государственного суда в разборе частного дела.

Ответвлением экстраординарного судопроизводства было т.н. либеллярное рассмотрение частных исков — полностью письменным порядком (откуда и наименование) и в завершенно-канцелярской форме. Исковое прошение подавалось письменно, суд проверял формальное соответствие жалобы требованиям закона и с посыльным пересылал копию заявления ответчику. Возражения ответчика представлялись также в суд в письменном виде. Допускался еще один обмен письменными возражениями между истцом и ответчиком. Разбор дела осуществлялся по-прежнему и сводился, по сути, только к проверке достоверности ранее изложенного на бумаге. При определенных обстоятельствах такое рассмотрение дела вообще могло произойти и без участия истца и ответчика непосредственно (либо с участием их поверенных). Приговор и судебное исполнение были аналогичны экстраординарному общему процессу. Правда, такое чисто либеллярное рассморение дел допускалось только в малозначительных исках, как правило, требующих только однозначного решения о судебном исполнении или отказе в нем, а не выяснения юридической сущности спора, сложных обстоятельств дела и т.д.

Когниционный и либеллярный виды процесса классической эпохи стали главными формами, повлиявшими на характер судопроизводства и в эпоху рецепции римского права.

V СУБЪЕКТЫ ЧАСТНОГО ПРАВА: СТАТУС ЛИЦ

V.1. Общие начала правового положения лиц в частном праве

Римское гражданское право (jus civile) не заключало общего понятия «лица» (persona) безотносительно к качеству его правового положения, формируемого в том числе и публичным правом. Человек вообще — это категория jus gentium, категория абстрактная и не создающая безусловной предпосылки для признания его правоспособности и дееспособности в сфере частного права.

Для того, чтобы выступать полноправным субъектом в сфере частного права с подразумеваемой правоспособностью (caput), человек должен был отвечать двойной совокупности условий. Во-первых, он должен быть человеком с позиций естественного права (иметь разумную душу и человеческое тело с отчетливыми признаками пола). Во-вторых, он должен представлять лицо (persona) с позиций гражданского права. На характеристику человека как лица гражданского права влияли несколько обстоятельств: его состояние свободы или несвободы (status libertatis), состояние гражданства, т.е. принадлежность к римскому гражданству или к гражданству союзнических общин, других народов и т.п. (status civitatis), его положение в римской семье (status familiae). Отсутствие какого бы то ни было статуса не позволяло говорить о человеке как субъекте гражданского права. Полноценным субъектом частного права, предполагалось, могло быть лицо, находящееся в свободном состоянии, принадлежащее к римскому гражданству и занимающее особое положение в римской семье в качестве persona sui juris, т.е. обладающее завершенной дееспособностью; дополнительно подразумевалось, что все эти характеристики относятся к человеку не моложе 25 лет по возрасту, а также к лицу мужского пола, не подвергшемуся законным запретам и ограничениям по религиозным и другим основаниям (см. § II.3).

Состояние полной правоспособности включало в себя несколько наиболее существенных элементов: 1) jus conubii —право вступать в полноценный, признанный законом брак, рождающий для всех членов семьи равные и предусмотренные законами выгоды и последствия; 2) jus commercii — право участвовать в коммерческом обороте, выступать субъектом вещных и обязательственных прав, вступать в различные предусмотренные сделки; 3) testamenti factio —обладание завещательной способностью, т.е. правом распоряжаться своим имуществом и правом получать по завещанию; 4) legis actio — право подавать законные иски и соответственно пользоваться предусмотренными квиритским правом формами охраны своих интересов. Все эти совокупности правомочий были настолько важны для римского гражданина, что нередко само состояние гражданства характеризовалось через наличие (или отсутствие) у лица права вступать в законный римский брак, права заключать сделки по требованиям цивильного права и т.д.

Отсутствие однозначного обладания каким-либо из трех важнейших статусов гражданского права могло дать основу для юридического спора. Состояние свободы (или несвободы), положение в римской семье (самовластное или подвластное) могли быть установлены с помощью судебного процесса по частным искам; были выработаны специальные иски — средства защиты или оспаривания статуса. Не мог устанавливаться судом только статус гражданства — принадлежность к римскому гражданству определялась публично-правовыми средствами и публично-правовым порядком гарантировалась.

Не подлежал оспариванию также объем гражданских прав лица в зависимости от возрастной, половой и сословной характеристики субъекта. Женщины, даже будучи римскими гражданками, не обладали полной правоспособностью — caput, невзирая на положение в семье, и никогда не могли претендовать на таковое. Безусловным отсутствием полноценной caput характеризовались несовершеннолетние в гражданско-правовом смысле (даже если в отношении публичного права они были полноправными гражданами). Не могли претендовать на caput гражданского права лица, находившиеся в другом сословном положении, определяемом как общим гражданским публично-правовым статусом этих лиц, так и их происхождением.

V.2. Правовые категории лиц в зависимости от status libertatis

Согласно отправным принципам римского права, «главное деление в отношении правового положения людей в том, что все люди свободные или рабы. Из свободных — одни с рождения, другие — отпущенные. Свободнорожденные — все, кто родились свободными, освобожденные — те, кто отпущен из правоустановленного рабства». Таким образом, в зависимости от status libertatis лица в интересах частного права разделялись на три класса: свободные (это качество было безусловно обязательным для обладания римским гражданством и полной правоспособностью), рабы и вольноотпущенники.

Рабы (servi) представляли низшую категорию общества не только по своему реальному жизненному положению, но и в отношении признаваемых за ними прав. Раб не признавался самостоятельным субъектом частного права, он не обладал правоспособностью гражданского права (servus nullum caput habet). В большинстве правовых ситуаций раб выступал лишь как объект правовых отношений либо как «говорящее орудие» (instrumentum vocale), посредством которого полноправное лицо реализовывало свой хозяйственный интерес или свои правомочия.

Рабство могло быть фактическим (по праву других народов, по чужим обычаям и т.п.) и правоустановленным, т.е. когда законом и правом признавались основания рабского состояния и вытекающие из этого состояния отношения господина и раба санкционировались и охранялись нормами jus civile. Источниками правоустановленного рабства могли быть: а) рождение от матери-рабыни, б) пленение на войне «врага Рима», т.е. человека, принадлежавшего открыто враждебному для римского народа государству или иному сообществу; в) продажа в рабство — в порядке ответственности по обязательствам или в качестве частной сделки самозаклада, г) осуждение на пребывание в рабстве за преступления. Последние два случая могли касаться и ранее свободных и даже римских граждан; тогда как обратить в рабство захваченного на войне римского гражданина, пусть даже и выступившего против своего народа, не допускалось — это могло быть предметом специального судебного разбирательства и уголовного преследования.

Раб всегда считался объектом прав, даже если в какой-то данный момент по случайным обстоятельствам у него не было конкретного господина — в этом случае весь римский народ выступал по отношению к нему в абстрактной роли dominus. Раб мог принадлежать не только индивидуальному владельцу, но и юридическому лицу (корпорации публичного права), однако в этом последнем случае правомочия по отношению к рабу были правомочиями в рамках только частного, а не публичного права.

Раб пользовался частичным признанием своей человеческой личности, и связанные с этим проявления гарантировались правом. Пол, возраст, религиозные привязанности раба должны учитываться господином в осуществлении им власти над рабом. Место погребения раба рассматривалось как locus religiosa и не могло быть предметом осквернения или посягательств. Признавались родственные и кровные связи рабов (наличие у них семей, родительско-кровных связей); аморальным поступком считалось принуждение рабов к сожительству с нарушением кровных связей, однако взаимные обязанности детей и родителей-рабов не признавались. Власть господина в отношении раба не была абсолютно безграничной: раб пользовался правом убежища (в храме, в церкви, монастыре), в христианскую эпоху безусловно запрещалось господину самолично убивать своих рабов даже в случае совершения ими тяжких преступлений. Кроме этого, предполагалось, что есть ситуации, когда поведение господина в отношении своих рабов дает основание для вмешательства государства: излишняя и немотивированная жестокость обращения, религиозное или моральное растление рабов и т.п.

Раб мог выступать субъектом коммерческого оборота в нескольких регламентированных правом ситуациях. Возможность полноправного обладания рабом имущества не допускалась: он не мог быть ни собственником, ни владельцем, ни пользователем со всеми вытекающими отсюда правомочиями на требования. Раб мог совершать отдельные виды сделок, не связанные с обязательствами личного плана: купить, продать, взять в долг, обменять и т.п. Все заключенные им в этом случае обязательства признавались правовыми и давали основание для искового требования к господину раба, даже если эти сделки были заключены без ведома господина или в период пребывания раба «в бегах». Полновесная ответственность возникала в случае, если сам господин уполномочил раба на ведение торговых операций в качестве управителя, приказчика или специального поверенного — в этой ситуации господин обязывался возмещать и вред, нанесенный его рабом контрагенту, но только в пределах исполнения рабом той деятельности, к какой он был определен господином. Особые имущественные права и обязанности возникали у рабов при выделении им господином пекулия (peculium) — обособленного имущества для ведения самостоятельного хозяйства. Формально пекулий оставался собственностью господина, который мог в любое время взять eго обратно, но раб уже мог заключать натуральные обязательства в объеме имущества пекулия, нести, за него ответственность, приобретать дополнительное имущество; после смерти господина пекулий подлежал специальному наследственному регулированию, в случае освобождения раба — закреплялся за ним как личное владение.

Освобождение рабов должно было носить правовую форму — manumissio. Оно носило только личный характер. Господин мог сделать распоряжение об освобождении раба, как собственным решением, так и в завещании, а также посредством фиктивного судебного процесса об отчуждении имущества. Процедура освобождения и его размеры также были регламентированы: так, нельзя было отпустить на свободу всех рабов, отпустить без мотивации — это считалось опасным для публичного порядка и могло послужить поводом для вмешательства магистратов.

Вольноотпущенники (libertini) представляли категорию лиц свободного состояния, но отличавшуюся в своих правах от полноценных римских граждан; в этом смысле они противопоставлялись свободнорожденным. Положение вольноотпущенников различалось в зависимости от условий (источника) их прежнего рабского состояния. Те, кто отпускались из рабства, связанного с военным пленом (т.е. кто ранее был «врагом римского народа»), никогда не могли приобрести прав римского или латинского гражданства; особыми условиями было обставлено и освобождение из рабства приговоренных преступников и осужденных заочно. Только отпущенные на свободу в самом Риме считались римскими гражданами (cives Romani), но не полноправными. Отпущение из рабства прежних римских граждан не создавало специальной ситуации: они вполне восстанавливали прежний статус, если в период рабского состояния не совершали преступлений и иных постыдных дел.

В сфере публичного права вольноотпущенники навсегда подвергались ограничениям в занятии государственных должностей: они не могли быть магистратами, избираться в судьи и т.п. В сфере частного права вольноотпущенники не признавались вполне самостоятельными и должны были до конца своей жизни подвергаться патронату прежнего господина. Обязанности, вытекавшие из условий требовательного патроната, предполагали, что: а) вольноотпущенник обязуется оказывать прежнему господину всемерное уважение, не может возбуждать против него позорящий иск и вообще возбуждать иски невещного свойства; б) вольноотпущенник обязан оказывать прежнему патрону материальное вспомоществование, вплоть до специально устанавливаемого алиментарного содержания в случае хронической нужды патрона; в) патрон имеет некоторые наследственные права на имущество вольноотпущенника; г) вольноотпущенник обязуется оказывать патрону житейские, ремесленные и т.п. услуги без вознаграждения и без заключения правовых обязательств. Нарушение вольноотпущенником обязанностей почтительности и алиментарного вспомоществования патрону в случае особой признанной «неблагодарности» и т.п. могло дать основание для возвращения отпущенника в рабское состояние прежнему господину — по решению магистрата либо органа, санкционировавшего ранее отпуск на волю.

Вольноотпущенники никогда не могли достичь высшего сословного положения среди римских граждан. Только верховной государственной властью они могли быть пожалованы во всадническое сословие (соответственно своему имущественному состоянию), однако сенаторское сословие иди жреческое (в языческую эпоху) было для них закрыто полностью.

Положение вольноотпущенников наиболее показательно свидетельствует, что одного состояния свободы было недостаточно, чтобы стать полноправным и ничем в своих частных правах не ограниченным субъектом цивильного римского права. Необходимо было обладать еще особым качеством — быть лицом «своего права», что определялось другими правовыми условиями.

V.3. Правовые категории лиц в зависимости от status civitatis

В классическую эпоху римского права на общую правоспособность лиц в сфере частного права влияла также принадлежность к той или другой категории гражданства, установленной публичным правом. В этой отношении наряду с полноценными римскими гражданами выделялись две специализированные категории: латины и перегрины.

Латины (latini) были исторически и этнически специализированной категорией гражданства для населения так называемых союзнических территорий, окружавших собственно Рим в Италии, прежде всего области Лациума. Не признававшись римскими.гражданами, свободные и самостоятельные латины пользовались правами латинского гражданства, которое могло достаточно легко перерасти в римское при обретении местожительства в Риме. Латины не имели публичных прав, признанных для римских граждан, однако они должны были нести воинскую обязанность в составе специальных легионов. Статус латина предполагал право на земельный надел в Лациуме согласно традиционным нормам и порядку наделения им. Латинское гражданство подразумевало полное jus commercii и jus conubii, уравнивавшее исторических жителей Лациума с римскими гражданами. Однако testamentum factio и legis actio латинов требовали особой санкции суда. Внутри латинского гражданства имелись свои внутренние подразделения: так называемое колонарное латинство обладало только полномочиями jus commercii и правом предъявления частных исков по цивильному праву, равнозначного с римлянами брачного права они были лишены.

Перегринами (peregrini) назывались все другие свободнорожденные категории граждан, не принадлежавшие к римскому или латинскому гражданству, но находившиеся в подданстве Римского государства. Перегрины не только были лишены публично-правового статуса, присущего римским гражданам, но и в сфере частных прав существенно ограничивались. Брак римских граждан с перегринами создавал особый случай правового регулирования и вытекающих их этого союза обязанностей, нежели типичные для римлян формы правоустановленного брака. Перегрины не обладали правоспособностью цивильного права в собственном смысле. Однако признавалось, что они обладают частными правами в рамках jus gentium, т.е. считаются субъектами хозяйственного оборота в тех формах и в тех обязательствах, которые не полагались присущими только римским гражданам (могли заключать договоры купли-продажи, товарищества и т.д., но не могли оформлять сделки посредством манципации, не могли стипулировать, заключать договоры займа и ссуды).

С постановлениями римского императора Каракаллы (III в.н.э.) разница правового статуса свободных граждан римского подданства была в основном сглажена. Однако в дальнейшем, в эпоху рецепции римского права, наличие разных по объему частных прав категорий гражданства даже свободного населения сохранялось в различных вариациях.

V.4. Правовые категории лиц в зависимости от status familiae

Последнее важное правовое разграничение лиц свободного в целом состояния, касавшееся полноты их правоспособности в сфере частных прав, обуславливалось наличием или отсутствием специального семейного качества: «Лица могут быть именно самостоятельны в праве, другие стоят в зависимой связи. Из последних выделяются те, которые стоят под властью, другие — под рукой, третьи — в обладании другого». Полностью самостоятельной гражданской правоспособностью (лицом своего права — persona sui juris) в требованиях римского цивильного права мог быть только глава, или отец семейства, Аналогичные требования выдвигались и в отношении свободных лиц других гражданских категорий. Домовладыка (paterfamilias) мог быть только один для кровнородственной семьи, обладавшей совокупным и единым имуществом; его власть прекращалась только со смертью домовладыки или с утратой (по тем или иным правовым причинам) его семейного, гражданского или другого статуса в праве. Правами домовладыки мог обладать только мужчина старшей в данной семье степени родства (даже если он не был безусловно старшим по возрасту относительно других домочадцев, родственников и свойственников). Власть домовладыки в отношении его подвластных ограничивалась только обычаями и нравами; закон и право вмешивались в эту сферу в минимальной степени. Сохранение статуса домовладыки не зависело также от приобретения подвластными, детьми, домочадцами какого-либо специального публично-правового статуса: так, даже избранный магистратом сын сохранял подчиненность в сфере частного права своему отцу или домовладыке, если не был от этого освобожден через соответствующую правовую процедуру (что, впрочем, требовали приличия mores).

Зависимость других членов римского клана-семьи от домовладыки была троякого рода. Под властью состояли рабы, дети, рожденные в правильном браке; в их отношении преимущество гражданской правоспособности домовладыки было бесспорно. Жена (другие женщины-родственницы) считалась находящейся под рукой (вследствие давности проживания, покупки жены и т.п. признанных правом обстоятельств). Состояние «под рукой» не в такой степени ограничивало гражданскую правоспособность, но в отличие от положения «под властью» оно не допускало высвобождения из под власти с тем чтобы стать полностью самостоятельным лицом. В состоянии обладания (in mancipii) могли находиться другие домочадцы — вольноотпущенники, свободнорожденные, но не римские граждане, клиенты и др. — которые по частноправовым обстоятельствам попали в зависимость от домовладыки и, следовательно, сами не пользовались всеми или большинством предписанных правом правомочий цивильного права; они могли быть отчуждены наравне с рабами.

V.5. Правовые изменения в статусе лиц

Принадлежность какого-либо из трех вышеотмеченных состояний индивидуальному лицу (а следовательно, и наличие у него как у субъекта частного права правоспособности) не была безусловной и постоянной характеристикой. Право допускало изменение правоспособности (capitis deminutio) в сторону ее ухудшения. Полная утрата всех личных качеств (статуса persona) наступала вследствие гражданской смерти (пленение, продажа в рабство за Тибр, т.е. на территорию вне Рима, безусловное изгнание). При сохранении качеств persona человек мог подвергнуться троякому по значимости ухудшению статуса: лишение свободы считалось как наибольшее ухудшение статуса (с. d. maxima), от которого освобождала только физическая смерть; утрата римского гражданства и приобретение другого рассматривалось как среднее ухудшение (с. d. media); полномочия в сфере частного права сохранялись, но приобретали иные, нежели трактовалось в цивильном праве, формы; изменение положения в семье (переход в другую семью, но не из-за смерти своего отца; усыновление и др.) считалось как наименьшее ухудшение статуса (с. d. minima); на правоспособность в сфере частного права для данных лиц этот переход почти не влиял, поскольку она и ранее была ограниченной.

Менее характерным, но все же признаваемым правом явлением было и изменение статуса в сторону улучшения — т.н. усиление состояния. Так же как и уменьшение, усиление статуса могло быть минимальным (в рамках семьи), средним (приобретение другой категории гражданства), наиважнейшим (освобождение от рабства прежде полноправного римского гражданина). Спорные и сомнительные случаи допускали и судебное установление статуса.

VI СЕМЕЙНОЕ И НАСЛЕДСТВЕННОЕ ПРАВО

VI.1. Правовое регулирование брака и семейных отношений

Семья как элемент социальной организации сообщества проявляется в правовом регулировании в двух качествах: это союз мужчины и женщины и это наличие в семье детей. Для государственного признания семьи оба эти качества существенны и самостоятельны. Но по своему правовому содержанию это различные взаимосвязи, из них следуют различные по своей природе имущественные последствия и обязательства личного и материального свойства.

(VI.1.1) Правовая сущность брака. 

Не всякая семья, не всякие родственного характера отношения мужчины и женщины признавались по римскому праву браком, рождающим правовые последствия и связанным с признаваемыми законом взаимоотношениями участников этого союза. Брак (matrimonium) «союз мужчины и женщины, соединение всей жизни, общность божественного и человеческого права». В этом общем понимании, сформулированном классическим юристом Модестином, отразилось подчинение регулирования брачно-семейных связей правовым нормам двоякого происхождения: как проявление требований «человеческого права» брачный союз подчиняется установлениям гражданского права (в равной степени публичного и частного), как проявление требований «божественного права» брачный союз должен отвечать высшим предписующим требованиям морального и религиозного характера, предпосланным человеческого праву. В канонах римской юридической культуры брак не был только частным делом, еще меньше — отношениями только в рамках частного права: люди не властны сами и по собственной прихоти предопределять, каким должен быть брак, чему в нем можно следовать и чего избегать.

Неоднозначное правовое происхождение института брака в целом определило сложность его юридической конструкции в римском праве. Брак характеризуется (1) взаимностью; в него вступают два партнера, не имея в виду безусловного равенства при этом; (2) состоянием физической зрелости и наличием определенных сексуальных качеств партнеров: не отвечает своему предназначению и не может рассматриваться в качестве такового «брак» между людьми одного пола либо с неопределенными половыми признаками, а также между партнерами несоответствующего традиционным представлениям возраста; (3) согласием партнера, выраженным лично или его законным представителем: брак не может и не должен заключаться по принуждению (Libera matrimonia esse), равно как вступление в брак не может быть предметом никаких категорических распоряжений или предписаний должностных лиц, публичной власти и т.п.; (4) наличием половой связи между партнерами в браке: брак, при котором сексуальные отношения заранее исключаются или стороны отказываются от таких, не может считаться действительным; (5) стремлением партнеров заключить именно брачный союз: не могут служить предпосылкой к признанию брака только сексуальные отношения; (6) постоянной совместной жизнью супругов, или, во всяком случае стремлением к таковой: партнеры в браке имеют единое местожительство, ведут общее хозяйство и т.п. Отсутствие любого из означенных условий ставит под сомнение правовой смысл брачного союза, переводит отношения мужчины и женщины в другое качество либо служит основанием для признания брака недействительным.

Правовой предпосылкой для заключения брака было предполагаемое jus conubii в лице, которое вступало в него. Это право было также различным в зависимости от правового качества партнеров. Правильным браком (nuptiae) признавался союз, заключенный мужчиной и женщиной одного правового качества; этот брак заключался в специальных, признанных законами формах, этот брак рождал все предусмотренные правом личного и имущественного характера последствия для супругов. Неправильным браком (matrimonium), или вообще брачным союзом, признавался союз между партнерами разного права (между римлянином и женщиной другого гражданства, между перегринами и т.п.); этот брак рождал все правовые последствия для супругов, но не в соответствии с предписаниями цивильного права. Наконец, брачное сожительство (contubernium) как бы оформлялось, когда супруги не обладали необходимыми личными правовыми качествами для признания их семейного союза правом; необходимо было только, чтобы это сожительство было постоянно и характеризовалось наличием как бы семейных отношений — последнее отличало брачное сожительство от случайной или временной половой связи (adulterium), которая при определенных обстоятельствах могла квалифицироваться даже как уголовное преступление.

Для признания их союза правовым браком партнеры-супруги должны были обладать соответствующими личными и социальными качествами. Не все вообще лица, предполагалось, могли заключать браки: несовершеннолетние, безумные, кастраты, рабы исключались из возможных партнеров по брачному союзу. При всех правовых качествах брака партнеры должны были находиться в подобающем для заключения брака возрасте: мужчины (pubes) иметь не менее 14 лет от роду, женщины быть в возрасте, определяемом половой зрелостью (viripotens), т.е. старше 13 лет (в классическую эпоху —12 лет). До достижения возраста в 60 лет для мужчин и 55 — для женщин брак полагался для них обязательно-благожелательным институтом, после наступления старческого возраста заключение брачного союза рассматривалось в качестве предосудительного; в эпоху рецепции римского права заключение брака после 80 лет считалось достаточной причиной для ничтожности этого союза в правовом смысле. Не мог признаваться в качестве брака союз между лицами несоответствующего социального уровня: например, между сенатором и артисткой, между магистратом и женщиной, подпадающей под его должностную власть. При намерении вступить в брак следовало учитывать религиозные различия возможных партнеров: правовой брак может, заключен быть только между лицами единой религии и по правилам одной религиозной процедуры. Кровнородственные связи также были препятствием для заключения брака — правда, в дохристианскую эпоху круг запрещенных для брака степеней был существенно уже, нежели в христианскую.

(VI.1.2) Заключение и прекращение брака. 

Собственно заключение брака распадается на два раздельных в своем правовом значении события: обручение и собственно брачная церемония. Эти события могли следовать одно за другим непосредственно по времени, но могли быть и отдалены друг от друга даже несколькими годами. Обручение обязательно предшествует браку: одновременность делает ничтожными оба события и весь брак в целом. Во время обручения предполагаемые будущие брачные партнеры выражают намерение заключить между ними брак и, как свидетельство серьезности намерений, обмениваются подарками подобающей социальному уровню партнеров стоимости; обручение может быть совершено и представителями будущих супругов — их родителями, опекунами и т.д. Обмен подарками придавал обручению некий вид частноправовой сделки. Факт обручения, брачные намерения и факт обмена подарками закреплялся специальными письменными документами (в более раннее время — присутствием свидетелей-гостей). Обручение не было еще завершенной процедурой заключения брачного союза: обручение можно было расторгнуть как по взаимному согласию, так и в порядке судебной процедуры как отказ от обязательства. Такое расторжение не считалось разводом и не могло в дальнейшем служить препятствием к заключению других браков партнерами. Однако материальный ущерб, возникший в результате несостоявшегося обручения (расход на прием гостей, подарки и т.п.) должен был возмещаться. Претензии по поводу морального ущерба в связи с несостоявшимся браком не принимались.

Основным моментом собственно заключения брака, рождавшим все предусмотренные правом последствия личного и имущественного характера, признавался увод жены в дом мужа; все другие обрядовые процедуры только символизировали заключение брака, но не считались формальными условиями наступления брачных связей. Привод жены в дом уже создавал основания для последующих возможных имущественных притязаний, хотя бы между супругами не последовало никаких сверх того отношений на тот момент (собственно, положение о том, рождается ли брак единственно соитием или же стремлением к браку, оформилось в дискуссии римских правоведов по поводу действительности брака вследствие нахождения только в доме мужа, либо необходимо было пребывание в брачной комнате).

Правильный римский брак (в классическую эпоху) мог заключаться в двух специфических формах: обрядовой (cum manu mariti) и неформальной (sine manu mariti). Первая форма заключения брака предполагала либо религиозную процедуру символического провозглашения брачного союза с последующим его освящением, либо символическую покупку жены от полноправного ее прежнего домовладыки, либо признание брака по истечению давности пребывания жены в доме супруга в течение 1 года без каких-либо претензий со стороны ее родственников; все эти виды были историческими и тесно связанными с сословно-патрицианским браком древнейшей поры. Вторая форма заключения брака предполагала заключение специального брачного соглашения и привод жены в дом мужа. Различия в этих двух формах были существенны для имущественных отношений в семье и для судьбы женщины в случае прекращения брака. В христианскую эпоху заключение брака стало проходить посредством церковной процедуры, но все другие требования к оформлению брачного союза сохранились.

Прекращался брак, заключенный по всем требованиям права, также только по правовым основаниям. Такими были смерть супруга, заявление об отказе от брачного союза — развод, утрата супругом его гражданского правового качества в связи с изменением сословного положения (тем более — утратой свободы) или изменением гражданства. Римский брак допускал развод супругов (в христианскую эпоху развод постепенно был запрещен, а основания к прекращению брака определялись уже в преимущественной степени требованиями церковного права). Оформить развод можно было только в отношении ранее действительного и прошлого брака, нельзя было требовать развода в отношении неправового брачного союза либо еще не оформленного должным образом. Процедура развода зависела от форм заключения брака, но в любом случае она выражала отказ одного из супругов от продолжения брака и претензию его на личную и имущественную самостоятельность. Расторжение брака сопровождалось выяснением причин развода, и виновная сторона несла имущественные санкции в виде потери своего добрачного имущества или штрафов.

Допускался повторный брак, но не ранее истечения 10 месяцев с момента прекращения предыдущего, причем здесь не имела значения причина прекращения прошлого брака. Но требование о 10 месяцах также не было абсолютным и допускало уменьшение срока «пристойности».

(VI.1.3) Личные и имущественные отношения супругов. 

Действительный брачный союз предполагал взаимные права и обязанности супругов как личного, так и имущественного характера. Неравенство партнеров внутри римского брака выражалось в том, что на жену приходились по преимуществу требования обязательного характера, тогда как мужу предоставлялись значительные права в отношении жены.

Жена в правильном браке следовала сословному и гражданскому положению своего мужа. Ее внутрисемейный статус был подчиненным: она приравнивалась как бы к дочери, а муж приобретал над нею власть домовладыки. Жена не могла жить одна, рецепированное право прямо ввело в обиход требование об обязательности ее следовать местожительству своего мужа. Муж имел право заставить жену жить в своем доме, прибегнув для этого или к насильственным действиям, или к помощи властей. Жена обязывалась к домашним работам, к поддержанию дома в состоянии, отвечающем сословному положению семьи (т.е. ее невыполнение этих требований делало причину развода уважительной и для нее влекущей штрафные последствия). Супруги (и муж в том числе) обязаны были поддерживать нормальные отношения в семье как личного, так и сексуального свойства. Отказ в выполнении супружеского долга, прелюбодеяние жены (измена мужа трактовалась римским правом ограничительно — наравне с двоеженством) также считались основаниями для требования о прекращении брака. Прелюбодеяние жены могло караться домашней саморасправой, на которую имели право муж и отец жены (но только второй имел право полностью безнаказанно убить нарушительницу супружеских устоев).

Имущественные отношения супругов различались в зависимости от формы заключения брака по римскому праву. При заключении брака в обрядовой форме (cum manu) все имущество жены и ее, условно, рабочая сила с абсолютностью переходили к мужу, он имел право виндикации на любое принадлежащее жене имущество как полноправный собственник даже в отношении ее прежней семьи. Все возможные приобретения в это имущество (как до, так и после брака) переходили мужу. Он имел полное право по распоряжению имуществами жены, при том, что родственники ее не могли в это вмешиваться. Известным вознаграждением жене за такое лишение ее собственнических прав было предоставление ей прав на наследование в качестве агнатической родственницы (см. § VI.3.2). При заключении брака посредством брачного соглашения (sine manu) в семье действовал принцип раздельности имуществ супругов. Управление и распоряжение доходами с имущества жены принадлежало мужу, но отчуждать эти имущества муж не имел права без специального разрешения супруги либо ее прежнего домовладыки. Прежние родственники имели право не только предъявить мужу требования о восстановлении имущества, но даже иски по поводу злоупотреблений в управлении им. Но и жена не могла (как не обладающая jus commercii) никоим образом самостоятельно распоряжаться этими имуществами в хозяйственном отношении. Супругам запрещались при этой форме заключения брака взаимные дарения (имелись в виду, конечно, прежде всего, дарения мужу). За женой сохранялось пассивное право выступать участницей цивильного оборота: дарить, занимать, участвовать в управлении имуществами, наследовать другие имущества. Ответственность возлагалась также на супругов раздельно, за исключением случаев конфискации имуществ по уголовным преступлениям.

Независимо от формы заключения брака на особом правовом положении находились две категории брачных имуществ: приданое и брачные дары.

Приданое (dos) представляло материальный дар супругу со стороны семьи жены для возмещения его расходов в браке по содержанию супруги. Передача приданого, как правило, составляла особый обрядовый акт либо оформлялось особым документом отдельно от событий заключения брака. Считалось, что сохранение приданого в целости — в интересах не только семьи, но и сообщества. Поэтому римское право строго придерживалось принципа определения имущества как приданого в качестве постоянного: оно не могло быть заменено другим, даже большей стоимости или ценности, не могло изменять своего статуса. В течение брака приданое признавалось во власти мужа, фактически он был его пользователем: имел право на все доходы, но нес издержки по управлению и обязывался к возмещению ущерба. Документ о передаче приданого должен был содержать условия и оговорки относительно судьбы приданого при прекращении брака (идет ли оно после смерти жены мужу, после смерти мужа —.жене, пределы возможных вычетов из стоимости приданого и т.п.). Приданое категорически воспрещалось отчуждать в течение брака. При разводе судьба приданого зависела от признания той или другой стороны виновной в этом; в этом же случае приданое пользовалось некоторыми привилегиями во взысканиях со стороны кредиторов.

Брачные дары (dos propter nuptias) представляли как бы «антиприданое», это был подарок жене от мужа соответственно с их общественным положением в ходе заключения брака, которым супруга как бы обеспечивалась на случай вдовства. Делать брачные дары требовали правила общественного приличия, хотя стороны не могли заявлять претензии об отсутствии таковых. Основным условием для признания брачного дара в качестве такового было поднесение его строго до заключения брака, но не в связи с обручением (дары по поводу обручения имели специальное положение, при незаключении брака или при его прекращении они не возвращались).

(V1.1.4) Отношения между родителями и детьми. 

Специфический институт именно римского семейного права составляла так называемая отцовская власть домовладыки в отношении подвластных детей (patria potestas pater familiae). Как отмечали сами римские юристы, «ни один народ не имеет такой власти над детьми, как римляне». Исключительность положения детей определялась двумя обстоятельствами: они не только были в чисто семейной по основаниям власти родителя, но и состояли «под властью» особого рода, которой предполагались дополнительные правовые возможности родителя по отношению к детям.

По римскому праву родительская власть над детьми принадлежала только отцу и только в отношении детей из правильного брака; объем власти в отношении усыновленных был несколько иным. Внебрачные дети не пользовались особым статусом: власть над ними считалась принадлежащей тому родителю, кто своим поведением демонстрировал брак. Власть отца семейства предполагала следующие права в отношении детей: 1) право распоряжаться жизнью ребенка в любом возрасте до достижения им совершеннолетия, но это право регулировалось нравами и обычаями, а также требовало участия семейного совета; 2) право оставить новорожденного безнадзорным (это право отмирает только с христианской эпохой); 3) право-обязанность отвечать за правонарушения, совершенные детьми; ответственность могла быть личной или же отцу предоставлялось право выдать ребенка истцу головой; 4) право продать сына или дочь в рабство — в силу имущественных интересов семьи или в наказание; однако эта продажа не была длительной, а также не могла (в древнейшую эпоху) осуществляться более 3 раз; 5) право на виндикационный иск в отношении лиц удерживающих его детей (таким образом, похищение детей приравнивалось к краже собственности с соответствующими последствиями).

Дети, в общем принципе, не обладали до своего освобождения из-под власти отца-домовладыки никаким самостоятельным имуществом. Однако признавались исключения, вызванные требованиями публичного правопорядка. Так, все приобретенное подвластным сыном на войне считалось только его личной собственностью. На таком же положении были приобретения на гражданской службе. Самостоятельным имуществом детей (как дочерей, так и сыновей) считалось то, что получено по наследству от матери или из ее семьи.

Отцовская власть над детьми прекращалась только со смертью домовладыки или посредством особого высвобождения из-под власти. Высвобождение было или добровольным актом домовладыки (manumissio), который приравнивался по форме к освобождению раба на свободу; или принудительно-правовым (за нарушения обязанностей родителя в отношении детей, троекратную продажу в рабство, при утрате родителем своего статуса); или по силе частного права (сын имел право выкупиться из-под власти — или реально, или путем символического судебного процесса, если отец отказывал в добровольной manumissio). Дочери ни в коем случае не приобретали личной и имущественной самостоятельности: они могли только перейти под власть другого домовладыки — их брата, племянника, не говоря уже о старших родственниках.

VI.2. Опека и попечительство

Самостоятельность в сфере частного права и тем самым полноправность не были в римской юридической традиции обстоятельством безусловным и непреходящим. Признавалось, что существуют условия, при которых возможность активного участия в коммерческом обороте и в установлении вообще частноправовых отношений (то, что в позднейшее время стало пониматься как дееспособность) ограничивается в пользу других лиц. Таким образом, римское право исходило из того, что могут быть субъекты с частичным или с ограниченным статусом. Такие ограничения правового положения лиц. происходили по поводу опеки или попечительства. Предметом опеки или попечительства могли быть только лица (personae), притом вполне говорить о законном содержании опеки и попечительства можно только в отношении лиц равнозначного гражданского и сословного статуса.

(VI.2.1) Образование отношений опеки и попечительства. 

Установление правового покровительства одного лица в отношении других, которые в силу традиции или прямых требований закона признавались нуждающимися в опеке, или «охраняющем управлении» (tutela от tueri — охранять, соблюдать), происходило в разных формах, определяемых только качеством лиц, нуждающихся в опеке или попечительстве. Исторически первым видом опеки была обязательная опека домовладыки в отношении всех членов своей семьи и всех подвластных, которая по своему содержанию ничем не отличалась от обычных в римской семье различий между положением подвластных родственников и домовладыки как persona sui juris. В дальнейшем получила развитие завещательная опека, которая устанавливалась по завещанию домовладыки в отношении наследника, если он не обладал необходимыми качествами, которые бы сделали его лицом «своего права». Еще позднее исторически возникает опека наставленная, когда опекун назначался по решению уполномоченного на то магистрата в отношении лиц, признанных в этом нуждающимися по своим правовым или социальным качествам. Опека в отношении других лиц была неотъемлемым, свойством правового положения домовладыки в своей семье. Назначение опекуна во втором и в третьем видах образования опеки рассматривалось не только как право, но и развилось в своего рода общественную повинность (minus publicum). Нельзя было отказаться от принятия опеки иначе как представив веские и признаваемые традицией уважительными причины для этого. Участие магистратов в установлении опеки обеспечивало известную долю подконтрольности отношений по поводу опеки и попечительства со стороны публичной власти.

Формы «охраняющего управления» в главном различались по тому, в отношении кого устанавливались опека или попечительство.

Опека несовершеннолетних (tutela impuberium) устанавливалась временно, до достижения опекаемым лицом требуемого возрастного качества. В интересах опеки несовершеннолетние подразделялись на детей, подростков и юношество. Детьми (infantes) считались лица в возрасте до 7 лет (условно: не говорящие); они не имели абсолютно никакого участия в гражданском обороте, любое их волеизъявление было изначально ничтожно. Подростками (infantes majores) считались лица в возрасте от 7 до 12/14 лет (различия последней возрастной грани обуславливались разным временем наступления половой зрелости для девочек и мальчиков); они имели право совершать сделки чистого приобретения без согласия и участия опекуна, однако других прав в распоряжении имуществом у них не было. Юношество (совершеннолетние — pubes) считалось до наступления возраста в 25 лет. Юноши находились под особым покровительством закона, поскольку уже могли вступать в брак; для них предписывалось благожелательное попечительство, т.е. они сами должны испросить у властей себе попечителя (куратора), без участия которого имущественные распоряжения их и любые сделки были недействительны. Но если куратор не был испрошен, то они обладали полной правовой самостоятельностью.

Опека над женщинами (tutela mulierum) устанавливалась постоянно и не зависела от наступления совершеннолетия женщины, но была уже по содержанию, нежели опека над детьми и подростками. Обязательность наличия опекуна при женщине определялась, во-первых, общим ограниченным публично-правовым статусом лиц женского пола вне зависимости даже от их сословного положения, во-вторых, считалась необходимой «в силу присущего женщине легкомыслия». Опекун обязан быть и при замужней, и при незамужней женщине, но его назначение осуществлялось во втором случае по личному пожеланию женщины (и, как правило, становилось формальным). Опекун не имел прав ни в отношении личности женщины, ни над ее имуществом, но соучаствовал только в совершении тех юридических действий, которые нуждались в гарантии и в его утверждении по законам. Женщины не могли занимать общественных должностей, не могли быть ни опекунами, ни попечителями. Но, в свою очередь, пользовались рядом традиционных правовых привилегий по причине «неразумности пола» (imbecilitas sexus): они могли ссылаться на неведение законов, им запрещалась ответственность за чужие долги. В этих вторых ситуациях, когда они требовались по условиям гражданского оборота, и необходимо было участие и гарантия опекуна.

Попечительством (сurа) считался особый вид законной опеки (т.е. устанавливаемой только по решению властей) в отношении сумасшедших и безумных (с. furiosi), а также расточителей (с. prodigi). Попечительство устанавливалось по решению магистрата, который исследовал психическое состояние и социальное поведение интересующего лица. В отношении безумных могло быть принято решение о полной их недееспособности — тогда попечитель полностью принимал на себя ведение дел и возможных судебных процессов опекаемого, но могло быть признано наличие «светлых промежутков» — тогда действия опекаемого, совершенные в эти промежутки, имели полную правовую силу. В отношении расточителей принималось решение об их ограниченной дееспособности, прежде всего в активном распоряжении их имуществами: они не могли совершать сделки отчуждения, заключать обязательства личного характера и т.п., но они сохраняли все права по приобретению имущества, несли ответственность за причиненный их действиями вред и др.

(VI.2.2.) Требования к личности и действиям опекуна. 

Опекунство или попечительство признавалось преимущественно мужской обязанностью (не говоря уже о подразумеваемом полноправии и гражданском качестве лица). Опекуном или попечителем ни в коем случае не могли быть раб, вообще лицо более низкого сословного положения, женщина, иностранец; не могли быть несовершеннолетние, сумасшедшие или безумные, глухие, немые. В более позднее время допускалось, что в отношении несовершеннолетних может быть установлена опека матери или бабки со стороны отца. Опекун назначался не только для управления имуществом опекаемого, но и для воспитания его (если речь шла о несовершеннолетних); в случае опеки над девушками подразумеваемой обязанностью опекуна была выдача ее по достижении совершеннолетия замуж. В случае попечительства или опеки над женщинами обязанное лицо должно было в определенных границах надзирать и за общественным поведением опекаемых. От опеки или от попечительства нельзя было отказаться без уважительных причин; такими были отправление государственных обязанностей, неграмотность, болезнь, возраст свыше 70 лет, ученые занятия, частые отлучки по общественным или государственным делам, изменение места жительства, занятость управлением казенными имениями. Нельзя было также брать на себя более трех опек. Опека не должна была осуществляться непременно лично; если уже был один опекун или попечитель — нельзя было брать второго, но допускалось, что могут быть вспомогательные опекуны или попечители, т.е. те, кто реально осуществлял исполнение воспитательных или управительных обязанностей, а формально ответственным за опеку было другое лицо.

Опекун (или попечитель) не должен был обогащаться за счет имущества опекаемого лица, он не имел права отчуждать все имущество целиком, а также особые ценности, находящиеся в составе имущества. Он не мог быть участником сделок по поводу опекаемого имущества, одной из сторон, в которой был он сам: т.е. не мог от имени опекаемого дарить себе, продавать, сдавать в наем и т.п. Вместе с тем его расходы по управлению имуществом должны были награждаться за счет доходов с этого имущества, он имел право продавать имущество, признаваемое гибнущим, утрачивающим свою ценность и т.п. Требование о возмещении понесенных расходов или убытков могло быть предъявлено уже после освобождения от опеки или попечительства.

Опека или попечительство (исключая опеку над женщинами) прекращались с исчезновением условий для назначения опеки: если безумный выздоровел, если расточитель исправился, если несовершеннолетний достиг необходимого возраста. Естественно конкретная опека прекращалась смертью опекуна или попечителя либо уменьшением его правоспособности по решению суда. Не вполне отрегулированным римским правом был момент завершения опеки и обретения лицом (вновь или впервые) правовой самостоятельности: высвобождение из-под злоупотребительной опеки могло происходить только судебным порядком, но состоявшие под опекой или попечительством лица не имели полномочий сами возбуждать иск — единственным выходом был процесс, возбуждаемый в интересах опекаемого третьим лицом, что не всегда было реально возможно.

Различные злоупотребления, совершенные опекуном или попечителем в процессе управления имуществами, также могли быть предметом взыскания и обратного требования со стороны опекаемого; существовали даже специального содержания иски. Предполагались общие имущественные гарантии опекуну за сохранение имущества подопечного. Растрата имущества рассматривалась как преступление и служила поводом к уголовному преследованию.

VI.3. Наследственное право: основные институты

(VI.3.1) Понятие и содержание наследства. 

Римское наследственное право (т.е. регулирование порядка перехода прав и обязанностей частноправового характера после умершего к другим лицам) самым тесным образом было взаимосвязано с понятием римской семьи и институтами семейного права. Эта историческая связь была настолько значительной, что позволяла отдельным правоведам делать заключение о том, что все коренные принципы римского наследственного права черпают свое основание не в естественном праве (которое должно побуждать отца обеспечить своих детей и близких после своей смерти), но в публично-правовых предписаниях, которые, прежде всего, имели бы в виду интересы сохранения семейного организма и взаимных прав и обязанностей членов римской семьи. Общая историческая эволюция принципов римского наследственного права характеризовалась движением от занятия правового статуса наследодателя в рамках римской семьи во всем объеме предполагаемых полномочий к восприятию прав в имущественно-правовой сфере. Однако первое начало сохранилось надолго, представляло главную специфическую особенность наследования в римской юридической, традиции и предопределило общее понятие о наследстве и содержании связанных с ним прав, присущее римскому частному праву.

Наследство (hereditas) есть преемство всех прав наследодателя в частно-правовой сфере. Не подразумевается понятием наследства преемство в сфере публичных прав и публично-правового статуса (хотя первое частично проявлялось: для принятия наследства требовалось наличие специальной пассивной завещательной способности, в числе элементов которой гражданское равновеликое качество было существенным). Не в полной мере наследование означало восприятие прав и обязанностей наследодателя в лично семейной сфере: так, наследник не обязывался к восприятию прав наследодателя как мужа, брата, сына и т.д. Однако вместе с наследством переходили обязанности по опеке и попечительству, которые могли иметь и лично-семейные основания: «Благо наследства влечет обременение опекой». Вместе с тем, наследство включало в себя не только выгоды и возможные обогащения имущественного характера; с наследством неразрывно связывались лежащие на наследодателе обязательства, в том числе и те, о которых он не имел точного представления или даже вовсе не знал. Наследство могло быть полностью обременительным, когда в его содержание входили только имущественные долги и иные неисполненные обязательства. Иначе говоря, наследство непременно подразумевало совокупность всех выгод, льгот и обременении, прав и обязанностей в целости и неразрывности; наследник по римскому праву как бы занимал то же правовое положение, что было у наследодателя к моменту его кончины и воспринимал всю сложившуюся ситуацию в целом — в этом заключался принцип универсальности наследства, который был главным элементом, определявшим содержание наследства с точки зрения права.

Вторым, дополнительным элементом, также определявшим содержание наследства по римскому праву, был принцип нематериальности наследства. Наследство не считалось чисто материальным, имущественным понятием. «Наследство — это юридическое понятие, допускающее увеличение и уменьшение; увеличивается оно главным образом за счет доходов». Наследство было реальным, имело юридическое содержание, даже если не было предмета материального обладания, который бы переходил по наследству. В случае материальности наследство не обладало строгой и неизменной имущественной массой: она могла увеличиваться или уменьшаться вне зависимости от чьих-то вредных действий или причиняемого ему ущерба (в наследственную массу могли поступить выплаты третьих лиц по обязательствам, сад — принести плоды, стадо — потерять в весе и т.п.). Но наследство охватывало своим понятием и содержанием все такие возможные приобретения правового характера, утраты (в том числе неправовые).

Открытием наследства считался момент смерти наследодателя — физической или гражданской (вследствие уменьшения правоспособности); второй случай не создавал бесповоротности наследопреемства: если наследодатель претерпевал обратное увеличение правоспособности (выкупался или бежал из рабства, возвращал права гражданства и т.п.), наследство возвращалось обратно наследодателю. В момент открытия его наследство рассматривалось как бы бесхозное имущество — до момента принятия наследства или вступления в действие гарантирующих мер по его сохранению. Присвоение наследства третьим лицом (не имевшим на него право ни по закону, ни по завещанию либо совершающим это присвоение неправовым способом) поэтому расценивалось не как похищение имущества (кража), но как особое преступление чисто уголовного содержания, которым наносился вред публичным интересам и которое преследовалось в порядке частных уголовных обвинений любым заинтересованным лицом.

(VI.3.2) Наследование по закону. 

Поскольку наследование означало, прежде всего, занятие правового статуса со всеми предполагаемыми правами и обязанностями наследодателя (что определялось законной регламентацией), то предпочтение в определении круга возможных наследников, порядка его перехода и др. в римском праве получило наследование по закону, т.е. переход наследства не в соответствии с усмотрением наследодателя, а по предписаниям закона в отношении круга лиц, признаваемых наследниками по факту своих кровных, родственных или иных форм связей с наследодателем. Наследование по закону было предопределено исключительно римским пониманием семьи.

В интересах законного перехода наследства выделялись два типа родства: агнатическое и когнатическое.

Агнатическое родство устанавливалось в силу традиционных представлений о составе римской семьи: наследниками (agnati) в этом случае считались не только собственно кровные родственники, по мужской линии, но и пребывавшие под властью наследодателя как их домовладыки в составе большой семьи; исторически агнатическое родство сформировалось первым и им определялось наследование в ранние периоды римского права преимущественно.

В рамках агнатического родства возможные наследники разделялись на 4 условные степени. Первая степень — прямые близкие (sui heredes), в числе которых считались все находившиеся под властью домовладыки его кровные родственники и другие близкие, в том числе усыновленные и находившиеся in mancipii; в эту же степень относились и освобожденные дети при условии внесения ими имущественного вклада в общую массу семейного имущества; все наследники этой степени наследовали поколение, т.е. наследственная масса разделялась на доли соответственно не общему числу наследников, а по «коленам» — условным степеням родственной общности. Вторая степень — близкие родственники (agnati proximi), к числу которых относились братья, сестры, мать (если она состояла в браке, заключенном в форме cum maim); все наследники этой степени разделяли достававшееся им наследство поголовно, по равным долям. Третью степень составляли все другие родственники; в более позднем римском праве круг родственников ограничивался 6 — 7 степенями родства (до детей троюродных братьев и сестер включительно); в эту же степень наследников относились и незаконные дети допускаемых степеней родства; наследование шло также поколенно. Последнюю, четвертую степень составлял переживший супруг (т.е. прежде всего жена), которая призывалась к наследству в случае, если не было других наследников предыдущих степеней или они не выразили желания принять на себя наследство.

Когнатическое родство в интересах наследования устанавливалось в силу кровной семейной связи с наследодателем: наследниками (cognati) считались все непосредственные родственники без различия пола с соблюдением последовательности степеней и порядка рождения. В рамках когнатического родства возможные наследники разделялись на 4 условных класса.

Первый класс составляли прямые нисходящие родственники наследодателя: сыновья, дочери от правильного брака, а также внуки от умерших ранее детей, которым предоставлялось право наследовать вместо их родителей и в тех же долях; наследственная масса разделялась здесь по законным частям (первоначально все наследство в любом случае делилось на условные доли — унции: 1/12, 2/12, 1/3 и т.д.), каждая часть приходилась на одного прямого нисходящего родственника первого поколения. Второй класс составляли восходящие и полнородные родственники: отец, мать, бабки, полнородные братья и сестры, племянники по полнородным братьям и сестрам, которым предоставлялось право наследовать вместо их родителей; наследственная масса распределялась по линиям родства, причем одна линия устраняла от наследования другие. Третий класс составляли неполнородные родственники: единокровные и единоутробные братья и сестры; они наследовали по частям, соответственно первому классу. Четвертый класс наследников составили все остальные боковые родственники любой степени отдаленности родства и не полнокровия «до бесконечности» (ad infinitum); все они наследовали поголовно в равных долях.

Основными принципами наследования по закону в римском праве были, как видно, следующие: ближайшая степень родства полностью устраняет от наследства отдаленную, деление наследственной массы главным образом происходит по так называемым степеням и линиям, а внутри степени и линии в равных долях в зависимости от числа наследников одного уровня или степени; последнее обстоятельство сформировало особое право представления в наследовании по закону — право наследовать долю, пришедшуюся бы твоему родителю, если бы он был жив; право представления при наследовании по закону распространялось также ad infinitum.

(VI.3.3.) Наследование по завещанию. 

С самого раннего периода своего исторического развития римское право признавало законным распоряжение полноправного лица относительно остающегося после него наследства в виде индивидуального акта — завещания (testamentum). Завещание, как правило, охватывало имущественную часть наследства и в этом смысле оно было выражением собственнических прав, продолжением права индивидуальной собственности. Завещание занимало столь существенное место в семейной и имущественной «жизни» римлянина, что в римской юридической традиции сложился своеобразный культ завещания, подобно тому пиетету, с которым древние египтяне относились к заблаговременному созданию надгробных памятников.

Право на завещание или завещательная способность (testamenti factio) было важным элементом общей гражданской правоспособности римлянина. Подразумевалось, что не все лица могут делать завещательные распоряжения, т.е. обладать активной завещательной способностью, и не все лица могут принимать наследство по завещанию, т.е. имеют пассивную завещательную способность.

Активной завещательной способностью обладали только совершеннолетние полноправные римские граждане, признававшиеся лицами sui juris, а также не подвергшиеся ограничению в правах; не могли делать завещаний расточители, безумные (т.е. находившиеся или должные находиться под опекой или попечительством, причем римское право допускало, и признание такой необходимости post factum, что давало возможность объявить уже данное завещание недействительным), лишенные права быть свидетелем (в качестве публичного ограничения в правах). Ограниченной завещательной способностью обладали женщины (требовалось согласие опекуна; в более позднем римском праве женщины стали обладать почти совершенной свободой завещания в отношении лично ей принадлежавшего имущества, но никаких других прав и обязательств наследство по женской линии не передавало), сыновья в римской семье, сословно неполноправные лица. Подразумевалось, что лишаются права делать завещания еретики, обвиненные в преступлениях «оскорбления величия» народа или монарха, состоящие в браке запрещенных степеней родства, клеветники, осужденные на политическую смерть.

Активной завещательной способностью необходимо было обладать непрерывно в течение всей жизни, в противном случае обладание ею на момент смерти требовало специального удостоверения.

Пассивной завещательной способностью, т.е. правом получить что-либо по завещанию, равно как и право вообще быть назначенным наследником в завещании (даже если потом ничего не будет получено реально), в римском праве обладал более широкий круг лиц. С некоторыми ограничениями ею обладали и женщины, и сословно неполноправные субъекты (в отношении последних право быть наследником подразумевало наличие требования об обретении свободного состояния на момент принятия наследства). Сохранялись все ограничения на принятие по завещанию для лиц, обвиненных в государственных или религиозных преступлениях. Пассивной завещательной способности были лишены т.н. лица неопределенные (personae incertae) — т.е. нельзя было завещать лицу, не обладавшему не только ясным гражданским статусом, но половыми, возрастными и т.п. характеристиками. Допускалось делать завещания в пользу детей наследодателя, еще не родившихся (postumii), но их завещательная способность была, во-первых, краткосрочной (не долее 10 месяцев со дня смерти отца), во-вторых, обставлялась целым рядом условий о качестве брака и т.п. Воспреемниками наследства по завещанию могли быть и юридические лица — но только публичного права. Обладание пассивной завещательной способностью должно было быть неизменным и на момент составления завещания, и на момент смерти наследодателя, и на момент принятия наследства.

Сочетание требований об активной и пассивной завещательной способности предопределяли довольно строгие требования и к форме завещания.

Наследник в завещании должен быть назначен персонально и поименно (за исключением строго оговоренных случаев наследства postumii). Возможно было подназначение наследника, но также персональное и поименное (на случай, если первый наследник умрет, обезумеет, впадет в преступление и т.д.) — т.н. substitutio.

Завещание могло быть сделано в устной и в письменной форме. Устное завещание (testamentum per nuncupationem) развилось из семейных распоряжений древнейшей эпохи и главенствовало в римском праве классической эпохи. Устное завещание предписывалось делать в виде торжественной процедуры, сходной с процедурой отчуждения-манципации, либо с участием народа (в куриатных комициях), либо перед 7 свидетелями, которые в древнейший период свидетельствовали содержание завещания, а позднее — только факт завещательного распоряжения. Письменное завещание (testamentum per scripturam) должно было представлять документ, определенным образом составленный, с подписью завещателя. Участие свидетелей требовалось уже для удостоверения подлинности акта; они прикладывали свои печати и подписи к документу или к хранящему его ковчежцу (ящику), не обязательно зная о содержании распоряжений. Если завещатель был слеп, нем, глух, то в процедуре составления письменного завещания должен был участвовать нотариус; за неграмотною завещателя мог подписаться еще один свидетель. Завещание обязательно должно было заключать дату составления и поминать об обстоятельствах его составления; процедура составления завещания (равно в устной или письменной форме) должна быть одномоментной: перерывы, замена одних свидетелей на других не допускались. Если завещательное распоряжение сводилось только к «штучному» разделу наследства между наследниками по закону, то его составление могло проходить без свидетелей. Соблюдение требований наследования по закону во многом упрощало процедуру составления завещания.

В связи с распространением письменной формы завещания в эпоху рецепции хранение и вскрытие завещаний стало особо регулируемой процедурой. Завещания хранились либо в государственной казне, либо — позднее — у нотариуса. Вскрытие завещания должно было произойти не позднее 5 дней с открытия наследства (или смерти завещателя); правовые гарантии оплачивались 5%-ными пошлинами.

Право завещания не было абсолютным, ни с чем ни считающимся волеизъявлением наследодателя. В интересах семьи и общества (в чем отразилось и предпочтение законного порядка наследопреемства в римском праве) завещатель в своих распоряжениях ограничивался, во-первых, необходимостью предоставить обязательные доли своим родственникам, во-вторых, наличием широких возможностей объявить завещание недействительным.

Требование обязательной доли (portio debita) заключалось в том, что нельзя было обходить молчанием в своем завещании наследников по закону. Либо они должны были получить причитающиеся им по закону доли наследства, либо гарантированные правом специально установленные минимальные доли; в противном случае они имели право предъявить иски по поводу неправильно составленного завещания. Право на обязательную долю имели все прямые нисходящие и восходящие родственники когнатического родства, они должны были быть названы в завещании поименно и каждому определена его доля. Для исключения кого-либо от наследства требовались веские причины: правом устанавливались только строго определенные 14 видов проступков против публичного порядка и против завещателя при его жизни, по которым, с приведением необходимых свидетельств, можно было законно лишить наследника его обязательной доли. При отсутствии такой мотивировки родственники имели право предъявить иск о нарушении завещателем нравственной обязанности, причем это могло быть сделано еще при жизни завещателя.

Завещание могло быть признано недействительным по целому ряду оснований. Завещание считалось ничтожным по своим распоряжениям (t. nullum), если оно составлялось в нарушение всех предписанных правил или же неспособным в правовом смысле завещателем. Незаконным завещанием (t. injustum) признавалось такое, которое было составлено не по законному обряду. Завещание прерванное (t. ruptum) свидетельствовало о недостаточном праве завещателя в силу его семейного положения на завещательные распоряжения; оно могло быть возобновлено полномочным завещателем или при изменении семейного статуса. Претор допускал возможность получения наследства и по прерванному завещанию. Завещание могло быть неутвержденным (t. irritum), если к моменту открытия наследства правоспособность завещателя претерпела изменения. Тщетным (t. deslitum) считалось такое распоряжение, которое было адресовано несуществующему в действительности наследнику. Завещание, наконец, могло быть отмененным (t. rescissum) судом в силу тех или других исковых требований, в первую очередь при жалобе законных наследников на беспричинность лишения их полностью или частично причитающейся им по закону доли наследства либо даже и обязательной доли.

(VI.3.4) Принятие наследства; особые наследственные права. 

Восприятие наследства не было механической процедурой: требовалось соблюдение особых правил принятия наследства, которые бы выразили прямо и недвусмысленно волю наследника вступить в права наследства и принять все связанные с ним обязательства. При непринятии наследства ни одним из означенных в завещании наследников, при незаявлении требования со стороны наследников по закону наследство считалось выморочным и переходило в распоряжение казны или церкви; наследство считалось таким, если в течение 30 лет не последовало законно заявленных притязаний на него.

С точки зрения требовательности в принятии наследства наследники подразделялись на две условные категории. Свои домашние (sui heredes), или наследники по закону, считались вступившими в права наследства ipso jure, помимо их воли; сюда же, к числу необходимых наследников относился и сословно неполноправный субъект, принадлежавший к числу подвластных. Для них требовалось особое заявление об отказе от наследства, если они не желали его принять или не желали связывать себя вытекающими из наследства обязательствами. Все прочие имели «право на размышление» и должны были выразить, напротив, свое желание о принятии наследства специальным актом или подразумевающими его действиями (торжественное объявление о принятии, действительное вступление в управление, использование, совершение сделок с наследственным имуществом и т.п.).

Точно установленного срока для принятия наследства (помимо общей исковой давности) не было. По преторскому праву для домашних, восходящих и нисходящих родственников устанавливался 1 год для объявления о принятии завещанного. Однако отсутствие таких действий или заявлений только подразумевало, что право на принятие наследства переходит к следующему из числа наследников по завещанию или по закону.

Принятие наследства было регламентированной процедурой. Наследник (безразлично, по закону или по завещанию) должен составить опись наследственного имущества (ее составление следовало начать в течение 1 месяца со дня открытия наследства, а закончить в 3 месяца) с участием кредиторов, нотариуса и других заинтересованных лиц. Однако моментом принятия наследства определялся общий переход всех прав и обязанностей наследодателя, невзирая на составление описи и факт ее окончания. Принятие наследства было бесповоротным актом, т.е. принявши, нельзя было в дальнейшем отказаться от наследства по тем или иным соображениям (хотя предусматривалось, что наследник может оказаться недостаточным по тем или иным правовым основаниям). Другим важнейшим началом римского наследственного права было признание того, что принятие наследства может происходить единственным в правовом смысле путем — или по завещанию, или по закону: Nemo pro parte testatur, pro parte intestatur decedere potest.

Совершенствование завещательных прав, стремление обойти требования права в отношении наследования законного, обязательных долей и т.п. сформировало несколько специальных институтов, связанных с завещанием. Самыми важными из них стали легаты и фидеикоммиссы.

Легат (legatum) специально установленный завещателем в определенной форме дар, предназначенный конкретному лицу в качестве вычета из общей наследственной массы. Это лицо (легатарий) могло получить легат после уплаты из наследства всех лежащих на нем долгов; поэтому легат не был безусловным завещательным распоряжением. Легат можно было установить как в устном завещании, так и в письменном. Легат мог предусматривать передачу в пользу легатария какой-то вещи или какого-то вещного права (сервитута), предоставление ему обязательства, вытекающих из наследства, а также мог заключать обязательство не препятствовать осуществлению других наследственных прав другими наследниками, принимая во внимание те или иные условия. Для получения легата необходимо было обладать совершенной пассивной завещательной способностью.

Попытки с помощью легатов обойти наследников по закону, требование обязательных долей и т.п. вызвали правовые ограничения размеров легатов. Согласно еще закону Фальцидия классической эпохи (I в. до н.э.), размеры общей массы легатов ограничивались 3/4 всей наследственной массы, так чтобы законный наследник, (или назначенный в завещании) получил не менее четверти всего. Позднее этот принцип безусловного ограничения выдачи по легату сохранился и упрочился: из числа возможных легатов исключались имущества, представляющие особую, ценность для семьи или наследников, особой значимости и т.п.

Фидеикоммиссия (fideicommissum), или поручение на вере, представляло другой вид завещательного распоряжения. Посредством его завещатель поручал наследнику по завещанию (или по закону) выполнить те или иные действия в пользу третьего лица, как правило, не имевшего пассивной завещательной способности. Фидеикоммиссия была неформальным отказом, не связана никакими ограничениями, которые предусматривались для легатов. При соблюдении интересов других наследников по закону, можно было поручить передать в качестве фидеикоммиссии и все наследство полностью третьему лицу (универсальный fideicommissum). Завещательные поручения были действительны и для третьих лиц, никак не связанных наследственными правами, но только обязанностями по отношению к любому возможному наследнику: например, завещатель мог предписать своему должнику возвратить долг не наследнику, а постороннему третьему лицу. Возлагаемые в качестве фидеикоммиссии поручения должны были только носить подзаконный и нравственный характер: нельзя было поручить совершить преступление и т.п. В классическую эпоху нередки были случаи поручений в отношении отпуска на волю рабов, которое не могло быть сделано и гарантировано другими завещательными распоряжениями.

Институт фидеикоммиссии снял практически все ограничения с завещания по его содержанию и предоставил завещателю почти полную волю следовать только собственным желаниям и намерениям в распоряжении наследством как в части связанных с ним имущественных, так и неимущественных прав.

VII ВЕЩНОЕ ПРАВО

Целью и содержанием той совокупности принципов, институтов и норм, которая традиционно именуется вещным правом (в римской юридической культуре не было специального обозначения для этой области), является регулирование и правовая стабилизация с точки зрения интересов общества отношений, вытекающих из имуществ, понимая под последними предметы окружающего мира, по своей природе могущие быть предметами индивидуального человеческого распоряжения. Всякое вещное право представляет непосредственную юридическую связь лица (субъекта этого права, который далеко не всегда идентичен единичной человеческой личности) с вещами, и все члены сообщества признают эту связь, ограничивая тем самым собственные притязания на тот же предмет. Поэтому вещное право — по своему юридическому содержанию — имеет абсолютный характер; вещное право абсолютно в том смысле, что вытекающие из него требования адресуются безусловно и без исключения всем членам сообщества и представляют обособление прав индивида по поводу вещи относительно всех прочих сочленов. Фактическое содержание вещного права заключено в конкретных и вполне реальных по своим жизненным проявлениям формах господства над вещью. Причем далеко не обязательно, чтобы господствующий субъект извлекал из своего вещного права прямые и непосредственные (а нередко и вообще какие-либо определяемые) выгоды или блага материального характера из своих отношений с вещью. В этом смысле вещное право непрагматично и имеет безусловный характер.

VII.1. Вещи как объект правового регулирования

(VII.1.1) Классификация вещей. 

Общего представления о вещи как специфическом объекте прав субъекта, о вещи материальной, римское право не сформировало: «Названием вещи охватываются также юридические отношения и права». В интересах юридического регулирования римская правовая традиция двояким образом характеризовала вещь (re, res): это может быть отдельная материально самостоятельная с четкими пространственными границами и физическими качествами— вещь (живая или неживая), обладающая признанием в качестве юридически самостоятельной целостности; это может быть вообще любой предмет материального или нематериального качества, какой-то комплекс юридических прав или требований, но также обладающий признанной самостоятельной правовой целостностью. Таким образом собственно правовые характеристики вещей (или объектов прав) в римском праве предпосылались всем прочим их свойствам, поэтому важная для интересов вещного права классификация вещей устанавливалась не собственными их свойствами, а установками правовой традиции (в упрощенном виде: не физика или биология определяют, недвижимая ли это вещь в интересах права, а только юриспруденция).

Вещи могли классифицироваться и внутренне подразделяться на самые разные категории в зависимости от только юридических критериев, юридических в сочетании с материальными, способов возникновения на них прав субъекта и т. д.

(1) Не все вещи могли быть объектами частного права по своему социальному предназначению, соответственно не все могли быть и предметами частного обладания: главное деление вещей содержит два класса: одни подвержены божественному, другие — человеческому праву». Вещи, подверженные божественному праву, определялись по своему предназначению священным или религиозным целям — безразлично: всего ли сообщества или индивидуального субъекта. Само их существование было связано с исполнением предписаний не jus, a fas. Поэтому законом только конкретизировались формы неприкосновенности этих вещей, а перечень основывался на традиции обычаев и нравов общества. Такими были для римлян городские стены, ворота, предметы священные и пользующиеся качествами благочествуемых, служащие объектами поклонения, равно находящиеся в общем обладании народа, так и вызванные индивидуальными потребностями (гробница — но не памятник на могиле!). Вещи, подверженные человеческому праву, определялись как служащие правовому обращению; в свою очередь они подразделялись на те, что служат только публичному обращению (господство и обладание народа, а употребление каждому индивиду), и те, что служат частному обладанию (и господство, и употребление индивидуально).

(2) Не все вещи могли быть объектом вещного права по своей природе. «Кроме этого могут быть предметы телесные и бестелесные». Телесные вещи— такие, которые можно материально ухватить: земля, человек, одежда, золото, животное и т.п. Бестелесные — такие, которые состоят только в праве и не имеют в собственном смысле материального выражения, но подразумевают осуществление некоторых действий в отношении предметов: наследство, узуфрукт, обязательство. Юридическое качество вещи первенствует над материальным выражением при определении объектов вещного права — эта кардинальная особенность римской правовой традиции стала наиболее важной для всего последующего понимания вещей в частном праве.

(3) Материальные качества вещей не важны для формирования на них индивидуального вещного права, которое может возникать на самые разные по своим свойствам, размерам и т.п. предметы. В этом смысле вещи дополнительно подразделяются на недвижимые (земельные участки, здания, растущие деревья и т.д.), которые не могут человеческими усилиями без повреждения целостности передвигаемы быть с места на место, и на движимые (животные, человек, предметы обихода, деньги и т.д.), которые легко с места на место могут переноситься, среди недвижимых вещей дополнительно могут выделяться вещи основные и вещи дополнительные (служащие принадлежностью к первым). Среди движимых специально выделяется разновидность самодвижущихся вещей (человек, скот, птица), которые по собственной воле и за счет собственных усилий могут перемещаться с места на место.

(4) В интересах частного вещного права вещи могут подразделяться по способу возникновения над ними обладания. В классическую эпоху одним из наиболее существенных в этом отношении было разделение вещей на манципируемые и неманципируемые, соответственно тому, требуют или нет подразумеваемые вещи исполнения специальных формальных обрядов при их отчуждении. К манципируемым вещам относились рабы, земля в исторических территориях, скот, строения на землях Италии, к неманципируемым— все другие предметы, безотносительно к их стоимости и иным свойствам. Деление на манципируемые и неманципируемые сохраняло значение и для бестелесных вещей.

В другом отношении вещи могли подразделяться на бесхозные (res nullius), или ничьи, которые на данный момент никому конкретно не принадлежат и принадлежать не могут (рыба в море, звери в лесу, вещи военного врага и т.д.), и на вещи, находящиеся в правовом обладании (под господством) — любая вещь, включая все перечисленные, но имеющая конкретного владельца, признаваемая за такового римским правом.

(5) Вещи могли подразделяться по своему материальному только качеству в интересах реализации вещного права, а также предполагаемого правового объема этого права. В этом смысле вещи подразделялись на потребляемые (те, которые изменяли свою количественную характеристику в процессе пользования вплоть до того, что достижимо было полное уничтожение без превращения качества вещи) и на непотребляемые (те, которые не изменяли своих основных характеристик в процессе использования), на сложные (те, которые включали в себя несколько самостоятельных элементов, могущих быть признанными за отдельные вещи) и на простые; особый подвид представляли составные вещи (те, которые не уничтожали качеств простых элементов, в них включенных), на вещи, определяемые родовыми признаками (измеряемые мерой, весом — как то: зерно, вино, вода, песок, деньги), и вещи, индивидуально определенные (имеющие единичные свойства, помимо меры, веса, либо важные для обладателя в их единичном качестве).

В общем, по предполагаемому субъекту правового над ними господства обладания вещи могли быть: а) общими, т.е. не предполагающими вообще какого-либо конкретного использователя обладания в отношении их; б) публичными, или государственными, обладателем которых считался весь римский народ, представленный в лице носителей публичной власти или государя; в) корпоративными, т.е. принадлежащими обществам, сословиям и иным юридическим лицам; г) ничейными, т.е. не имеющими потенциально конкретного обладателя в своем первоначальном виде; д) принадлежащими частным лицам.

(VII.1.2) Правовая структура вещи. 

Вещь может представлять объект правовой регламентации не только как целое. Поскольку вещь с , т.з. права — это не то же самое, что вещь материальная.физически законченная, то юридическим понятием вещи охватываются и некоторые ее структурные элементы, которые в физическом отношении могут представлять (могут и не представлять) совершенно отдельные предметы. В отношении правовой регламентации статус с позиций вещного права такого элемента может полностью сливаться со статусом вещи, может составлять частично своеобразную ситуацию.

В большинстве своем хозяйственно полезные вещи подразделимы на некоторые части, каждая, из которых в физическом отношении составляет в свою очередь отдельный (или совокупность) предмет. Юридически часть вещи (pars) это такой предмет, который теряет свое качество единой хозяйственной полезности, будучи отделенным от вещи-например, ключ от замка, пробка от бутылки (при этом: и ключ, и пробка сохраняют вполне предметную обособленность и даже мотут представлять интерес использования, но уже другой, нежели первоначальный) Часть следует отличать от квоты (portio), или доли, которая характеризует вещи, определенные родовыми признаками, либо представляет собою чисто мысленную, абстрактную конструкцию в отношении индивидуально определенных вещей.

Вещь может заключать в себе дополнения (accidentalia) которые всегда сохраняют свое отдельное качество, но функционально служат основной вещи: например, рама для картины, украшения мебели или дома и т.п. Совершенно особое значение такие дополнения приобретают когда главная вещь представляет функциональный комплекс: поместье, ферма, производственное предприятие. В этом особом случае дополнения квалифицируются как инструмент (instrumentum), статус которого может быть единым с вещью в целом, может отличаться в зависимости в том числе от того, какое именно вещное право предполагается. Дополнения считаются частью вещи, если закреплены при ней постоянно Если инструмент (или иное дополнение) зафиксирован при вещи на время (например, насос для откачки воды из-за необычного паводка) то он не считается принадлежностью основной вещи и ее общий статус на него не распространяется.

Функциональность полностью доминирует при определении статуса вещи как тары, которая всегда представляет полностью самостоятельный предмет. Не выработав точно логически-правовых установок римская юридическая практика расценивала предмет как тару в том случае, если потребляемый предмет не может быть полезно использован вне такого дополнения (например, вино может быть употреблено только будучи разлитым в бутылки или кувшины; но бочки или корчаги не считаются тарой в этом смысле). Впрочем, здесь большую роль играла интерпретация ситуаций и само назначение ситуаций: применительно к наследственным правам квалификация бывала у римских правоведов иной, нежели при требованиях из хозяйственного оборота или договорного права.

Вещь может давать плоды (fructi), права на которые тесным образом связаны с правами на вещь, хотя сами по себе составляют и самостоятельные предметы, и в собственном смысле отдельные вещи Плоды возникают в ходе эксплуатации вещи и могут быть (1) натуральными и (2) гражданскими. Важнейшее отличие плодов от части вещи –  в их возобновляемости и потребляемости (поэтому дитя рабыни не включается в плоды). Отличие плодов натуральных от гражданских в том что первые порождаются самой субстанцией основной вещи (фрукты дерева приплод животных), а вторые рождаются только вследствие особого общественного употребления (доходы от аренды, проценты с капитала). Права на плоды непосредственно вытекают из прав на вещь, однако могут быть отделены от них и даже подвергаться несколько иному режиму, чем для основной вещи (главная вещь в собственности, а плоды от нее переданы во владение или пользование).

VII.2. Право собственности

(VII.2.1) Происхождение и правовая конструкция собственности. 

В зависимости от содержания (и подразумеваемых этим содержанием правомочии) отношения субъекта права к самым разного рода вещам могущим быть в индивидуализированном обладании, формируются различные виды, или категории, вещных прав. Наиболее полное (из вообще возможных в человеческом обществе, вообще допускаемых правовой системой данного общества) правовое господство лица над вещью традиционно квалифицируется как собственность. Вместе с тем эта категория исторически конкретна: каждая юридическая традиция, каждая правовая культура наполняет своим содержанием отвлеченное понятие собственности. Голая абстракция и связанное с нею конструирование самых неограниченных возможностей лица обращаться с вещью, считающейся его собственностью, подчас может не иметь никакого отношения к тем реальностям, какие только и дозволяются правом и вообще мыслятся в данной ситуации юридической культурой сообщества. Одного наименования «собственности» оказывается недостаточно, чтобы понять содержание отношений, связывающих лицо с вещью, а также это лицо с другими лицами по поводу этой вещи. Последнее особенно важно: бессмысленно в правовом отношении конструировать собственность, не имея в виду прежде всего ограждение прав одного лица, признаваемого собственником, перед другими лицами-несобственниками. Таким образом, собственность –  как и другие категории вещных прав –  это неразрывная совокупность больших или меньших по объему правомочий субъекта в отношении вещи, а в реальной жизни, в реальных правоотношениях только и наличествуют правомочия, подразумеваемые тем или другим вещно-правовым институтом.

Главными правомочиями субъекта в отношении вещей (главными — потому, что к ним сводятся все другие допускаемые формы юридических действий в области вещного права) принято считать: 1) право обладания вещью, 2) право использования, 3) право распоряжения. Право обладания (jus possidendi) подразумевает условное или материальное обладание — господство лица над вещью, начиная с самого в бытовом отношении примитивного — возможности держать в руках, до права заявить о принадлежности вещи тебе перед другими лицами, в любой момент потребовать гарантированности этого материального обладания. Право использования (jus utendi) подразумевает употребление вещи для собственных материальных или духовных нужд, в том числе использование как субстанции вещи, так и приносимых ею плодов, доходов, употребление как непосредственно личное, так и через посредство других лиц. Право распоряжения (jus abutendi) подразумевает возможность, не считаясь с требованиями третьих лиц, распорядиться вещью по своему усмотрению, вплоть до полного ее уничтожения в физическом смысле или в юридическом (передав вещь на тех или других условиях третьему лицу).

Только в случае совокупности этих трех прав принято говорить о праве собственности. Вместе с тем все эти возможности права никогда — в силу интересов общества, реального пересечения с правами и интересами третьих лиц — не были неограниченными. Абсолютность права собственности представляет скорее идеальный предел стремления, к которому тяготеют интересы обладателя, но которого они в социальных условиях, по-видимому, достигнуть не в силах. И мера приближения к этому пределу создает конкретное право собственности, признаваемое и гарантируемое подсобными и дополнительными институтами, составляющими конкретную конструкцию этого права.

И жизненный, и исторический, и правовой первоисточник собственности лица — присвоение, образующее элементарное, или фактическое, владение (possessio). «Владение содержит прежде всего фактический элемент». Но содержание вытекающих из этого первоначального факта правомочий может быть различно, подразумевая тем самым и различные категории вещных прав, получаемых в итоге. Владение фактическое может не сопровождаться намерением обладать вещью как своей (она получена от других лиц под каким-то условием, на время и т.д.), может быть владение в целях только использования вещи (извлечение плодов, доходов и т.д.), без всякого желания определять судьбу вещи — в этом случае принято говорить об особой категории вещных прав — держании (detentio). Может быть владение с намерением сделать вещь своей, т.е. присвоить ее, подразумевая для себя право как-то использовать вещь, распорядиться и т.д. Иначе говоря, для правовых последствий факта владения существенно еще и отношение субъекта к своему обладанию, существенно наличие своего рода духовного стремления (animus possidendi): «Мы приобретаем владение телесно и душой, но не либо душой, либо телесно». По раздельности только намерения (animo) или только телесного обладания (согроге) недостаточно, нужна их совокупность. Причем, чтобы из натурального владения (природного, или possessio naturale) сформировалось правовое обладание (possessio civile), необходимо: а) совпадение телесного и душевного элементов в одном субъекте-лице, б) подразумение строго материального предмета-вещи для последующего обладания.

Владение лица, соответствующее целому ряду других условий, связанных с требованиями по квалификации субъекта этого права, по происхождению обладания, по качеству предмета обладания и т.п., перерастало в правовое господство лица над вещью (dominium), связываемое с единством всех главных правомочий в отношении этой вещи. Отсутствие требовательных ограничений, исключающих какое-то из этих главных правомочий, возможность оградить свое собственное обладание и собственную реализацию этих правомочий от других субъектов и деладо вещь собственной (proprietas), а вещное право — собственностью.

Собственность подразумевала непосредственное, прямое господство лица над вещью, исключительное господство (т.е. исключающее права других на эту вещь), единство права на вещь (на одну вещь возможно только право собственности либо какие-то другие вещные права, но не право собственности и право, например, держания, принадлежащие одному лицу), правообладание (т.е. не обязательно было владеть вещью фактически, но можно было обладать ею в юридическом смысле, передав вольно или невольно использование, фактическое владение, распоряжение другим лицам — но только по раздельности этих правомочий), возможно более неограниченное обладание (см. выше), гарантированное господство (т.е. подразумевалось, что лицо-собственник обладает кроме того специальными юридическими средствами для охраны своего права и способами свободной реализации этих средств).

В зависимости от субъекта права собственность могла быть индивидуальной, или частной, когда лицом-обладателем было физическое лицо, обладающее соответствующим правовым требованиям статусом; могла быть публичной, или общественной, когда субъектом-обладателем было юридическое лицо — корпорация публичного права или государственная казна (находившаяся на особом положении); могла быть совместной, когда одна и та же вещь была предметом господства нескольких равноправных лиц. В последнем случае образовывался специальный подвид права — condominium, или общая собственность. Каждый из лиц-обладателей (в рецепированном праве получило признание, что наряду с физическими лицами такими сообладателями могут быть и корпорации) считался собственником некоей идеальной доли в этой совместной собственности, на которые вещь могла быть при необходимости поделена; правомочия собственника осуществлялись по взаимному согласию всех лиц-обладателей при гарантии запрета любого из лиц на действия, разрушающие право совместной собственности (например, продажа вещи другим лицам, ее уничтожение и т.п.).

В зависимости от объекта права (т.е. от вещи, бывшей предметом собственнических отношений) собственность также могла быть общественной, или коллективной (когда распространялась на вещи, которые не могли быть по своей природе и общественному предназначению предметами индивидуального обладания— см. выше, § VII. 1) и могла быть частной (когда вещи по своей природе признавались возможными к индивидуальному обладанию). Из числа последних дополнительно исключались вещи, не могущие быть предметами гражданского оборота по соображениям общественной целесообразности: яды, запрещенные книги, предметы неопределимой природы и предназначения; в отношении некоторых из этих вещей допускалось право обладания, но использование и распоряжение обставлялось такими условиями или полностью запретами, которые не позволяют говорить о собственности на них.

В зависимости от происхождения и степени обладания собственность подразделялась (в классическую эпоху) на законную, или квиритскую, когда обладание было достигнуто строго формальными, признанными законами правовыми способами, и естественную, или бонитарную, когда обладание было достигнуто неформальными способами, признанными преторским правом справедливыми и отвечающими как интересам лиц-обладателей, так и интересам общества; последняя представляла, по сути, переходную категорию от юридического владения (см. § VII.3) к полноправной собственности и была временным закреплением прав на имущество (in bonis, откуда и наименование). В эпоху рецепированного права сложилось подразделение на собственность прямую, или полную (dominium directum), и на обладание-использование, или неполную (dominium utile). Полное право собственности предусматривало сосредоточение всех полномочий в одном лице как некую условность, поскольку реальное владение и использование (причем неограниченное и нерегламентированное, гарантированное, включая право наследования) передавалось другим субъектам. Неполное право собственности подразумевало господство, не посягающее на распоряжение вещью и на всестороннее ее использование: в силу ленного права, права на поверхность и т.д. В рамках usus modernus сформировалось также понятие о делегированной собственности, где правомочия сводились в основном к доверительному управлению вещью.

(VII.2.2) Способы приобретения права собственности. 

В зависимости от оснований, по которым в жизни возникает индивидуализированное господство над вещью выражающееся в возможности владеть, пользоваться и распоряжаться ею, признанное другими потенциальными обладателями и правом, способы установления этого господства, или приобретения права собственности, подразделяются на первоначальные и производные. Первоначальные способы охватывают те случаи, когда право возникает вне зависимости от чьих-либо предыдущих прав на эту вещь в качестве исходного установления права. Производные способы охватывают те ситуации, когда они вытекают из признанных правом предшествующих прав на эту вещь другого собственника, и характер предыдущего обладания определяет содержание вновь возникающего права: Nemo in alium potest transfere plus juris quam ipse habet.

(1) К первоначальным способам относятся узаконенный захват вещи, господство по праву присоединения, смешения и спецификации, а также по давности владения.

Захват вещи (occupatio) признавался основанием для образования права собственности на вещь в качестве первоначального и неоспариваемого, когда шла речь о вещах, никому по своей природе не принадлежащих или не имеющих конкретного обладателя на данный момент: «никому не принадлежащая вещь естественно становится собственностью того, кто ею завладеет». Вещами, никому не принадлежащими, считались: а) вещи бесхозные, или ничьи, по своей природе: дикие звери, птицы, рыбы, предметы неживой природы; в отношении их первенствовало фактическое обладание, и потеря этого обладания хотя бы на мгновение тотчас делала законным захват этой вещи другим лицом; б) вещи брошенные в силу утраты ими своего качества для прежнего обладателя: сломанные, испорченные и т.п.; в) вещи неприятельские, т.е. любые по своей природе вещи, ранее принадлежавшие врагу римского народа и захваченные в ходе войны или других действий полноправных римских граждан, для которых только и признавалось это право. Выпущенные из фактического владения вещи, никому не принадлежащие, неоспоримо могли становиться собственностью нового обладателя. От вещей, никому не принадлежащих, разнились вещи потерянные или спрятанные — в отношении их захват допускался возможным только при соблюдении некоторых условий. Вещи потерянные или спрятанные подразделялись на: а) находку, когда прежний обладатель вещи мог быть установлен и когда нашедшему следовало предпринять меры по возвращению вещи прежнему обладателю; до этого вещь считалась на положении держания или временного владения; б) клад, когда прежнего обладателя отыскать невозможно по давности времени или в силу невозможности идентификации собственника. Клады подлежали дополнительному специальному регулированию. Зарытые в земле ценности, клад (thesaurus), лежащие там с «незапамятных времен», считались принадлежащими собственнику земельного участка, если он сам их обнаруживал. Случайно найденный клад на чужой земле считался совместной собственностью нашедшего и хозяина земли (в том числе и государства). Клад, обнаруженный в результате нацеленных розысков, проводимых без уведомления и разрешения хозяина земли, приравнивался к находке, и ее присвоение было уже правонарушением. Наконец, клады, отысканные в результате применения недозволенных методов, в итоге явно преступных розысков, переходили в собственность казны как выморочное имущество.

Обладание по праву присоединения (accessio) признавалось основанием для образования права собственности, когда речь шла о вещах дополнительных по своему природному или хозяйственному предназначению (а также признанному правом), следующих основной, уже бывшей собственностью: «Придаточная вещь следует главной». В числе сложных вещей, на которые могли распространяться вещные права (см. § VII.1.1.), правом выделялись также главные и дополнительные. В этом подразделении основополагающим было целевое предназначение вещей, а не стоимость их или иные качества. Недвижимая вещь всегда считалась важнее движимой, поэтому, например, упряжка волов, служащая для аграрных работ в имении, считалась присоединенной к имению в качестве дополнительной по праву присоединения, сад, т.е. посаженые деревья, — дополнительной к земле, хотя бы стоимость их была несравненно выше. Из права присоединения собственнику земли, например, переходили все посадки, постройки, все приращения его участка. Специальные случаи присоединения создавали случаи намыва земель, прилегающих к речным берегам (alluvio): образовавшиеся таким образом приращения земельного участка также самим фактом неоспоримо переходили к собственнику основного земельного участка в качестве его первоначального приобретения, хотя бы речь шла об оторвавшемся участке возделанной земли, бывшей частью другого владения.

Обладание по праву смешения вещей (commixtio) имело место тогда, когда вещи разных первоначальных владельцев фактически смешивались, что невозможно было отделить или оторвать их одну от другой без взаимного повреждения или даже уничтожения: использование чужого бревна для постройки дома, перемешивание вина с чужим уксусом и т.д. Разумеется, речь шла о случаях недобросовестного смешения — с одной или даже с обеих сторон (случайное смешение). Преимущественная очередность образования права обладания новым продуктом смешения твердых или жидких вещей (для вторых существовал и особый термин — confusio) определялась либо по квоте использованных для новой вещи материалов, либо по их стоимости. Во втором случае обладателем новой вещи становился прежний собственник более дорогого (даже и менее объемного) материала: например, собственник краски становился собственником и окрашенной материи, собственник холста или пергамента становился новым обладателем и написанных на них картины или книги. Особый случай предусматривался для денег: их смешение (если было неизвестно количество и качество монет) делало обладателем нового количества их того, «кто произвел саму операцию смешения, к чьим деньгам примешались чужие». Для предупреждения злоупотреблений, возможных в результате недобросовестного смешения, слияния вещей, особенно перемешивания денег, потерпевшим предоставлялась возможность заявить требование о возмещении убытка в двукратном размере.

Обладание по праву спецификации (specificatio) возникало тогда, когда произошло изготовление (или иная переработка) новой вещи из материала другого собственника без его согласия. Право обладания возникало либо у собственника прежнего материала, либо у того, кто своим трудом произвел переработку вещи: выточил фигурку из дерева, сделал мебель из досок и т.д. (По вопросу спецификации вещей римская юриспруденция не выработала в классическую эпоху однозначных методов, и споры по определению преимущественных собственников в ситуациях таких были принципиальными для различия юридических школ сабинианцев и прокульянцев). Позднее был внесен формальный критерий определения нового правообладателя: если новое изделие можно переработать в материал обратно, то собственность переходит к владельцу материала (например, обратно переплавить серебряную тарелку в слиток), если новое изделие не подлежит такой переработке (например, сшитый из куска материи костюм), то действует трудовой критерий для возникновения новой собственности.

(2) К производным способам относятся переход по праву наследования и переход в порядке отчуждения вещи; о возникновении правообладания в порядке наследования см. § V 1.3.

Получение вещи в порядке законного отчуждения (adquisitio) имело место и давало основание для возникновения права собственности на эту вещь в том случае, когда отчуждение совершалось ее полноправным хозяином и в установленных правом формах, т.е. через исполнение правовых обязательств: купли-продажи, мены, дарения и т.д. Главными условиями для возникновения нового права собственности и нового обладателя вещи были: а) сделка должна быть направлена именно на передачу права собственности, б) сделка должна иметь легитимные, законные, формы, т.е. соответствовать индивидуальным (для данной сделки) или общим (для договоров вообще) требованиям права.

О переходе вещей в собственность по давности владения см. § VII.3.2.

(VII.2.3) Правомочия собственника. 

Специальной регламентации из трех правомочий лица-обладателя вещи подлежали два: использование и распоряжение; во-первых, потому что именно в реализации этих правомочий стремления и интересы собственника соприкасались с интересами других лиц, во-вторых, потому что основанием собственности было фактическое владение и регулировалось оно только через условия возникновения (см. § VII.2.2).

Использование собственником его вещи было регламентированным со стороны закона и со стороны правового обычая. В использовании вещи, даже вполне считающейся твоей собственностью, нельзя причинять вреда и неудобств другим собственникам. Использование вещи не должно также нарушать специально установленных на этот случай законов и правовых норм. Различные требования к использованию вещей определялись в зависимости от сущности самих вещей, прежде всего имея в виду разные требования к использованию движимых и недвижимых.

Использование движимых вещей никаким ограничениям не подлежало (возможные негативные последствия рассматривались в порядке обязательств из причинения вреда; но в целом этот момент просто не получил развития в римском праве). Использование недвижимых вещей (имея в виду строения и земельные участки) подлежало законным ограничениям, причем варьировалось использование земель в городе и в сельской местности. Использование сельских земель для сельскохозяйственной обработки подлежало ограничениям из права-обязанности соседства: собственник должен был оставлять нетронутой определенную межу между участками, в том числе за счет собственной территории, сооружать необходимые по использованию участка и для разграничения прав ограждения на условиях взаимных уступок двух соседей и т.п. Использование своего участка не должно вредить или даже мешать установленному хозяйственному использованию участка соседа: нельзя было препятствовать сбору плодов, упавших с чужого участка на твой, сбросу деревьями листьев на твой участок и т.д. Как в городе, так и в деревне нельзя было препятствовать естественному истечению дождевых стоков с другого участка или с крыши строения на твой участок. Собственник городского участка или строения не мог предъявить претензии по поводу тени, отбрасываемой на его дом или участок соседним строением (если соблюдались прочие ограничения из установленного права соседства). Как в городе, так и в сельской местности использование недвижимой собственности влекло обязанность терпеть имиссии, обусловленные хозяйственным использованием других соседних или близ лежащих участков и строений: вонь кожевенных мастерских, соляные испарения варниц и т.д. Имиссии должны были находиться в пределах нормального использования соседнего участка (т.е. не быть специально организованными и самонацеленными), а также отвечать традиционному использованию участка или строения соответственно «обычаям и нравам» данной местности.

Распоряжение собственником его вещью также обставлялось некоторыми условиями. В отношении недвижимых вещей с самого раннего времени выдвигалось условие согласования (или уведомления) о распоряжении соседей или должностных лиц, специально назначенных к такому контролю; следствием этого стало то, что сделки по поводу недвижимости, как правило, требовалось регистрировать в общественных (публичных) инстанциях и введение в права недвижимости представляло особый юридический акт, производимый с участием властей. В распоряжении вещью необходимо было точно следовать границам собственного права на эту вещь, т.е. знать его пределы: «Кто пользуется своим правом, тот не обвиняется ни в злоумышлении, ни нанесении вреда другому, ни в насилии». Особенно это следовало учитывать, имея в виду разные подвиды собственности римского права. Только прямой собственник, например, или подлинный собственник имел право передать вещь в качестве залога, только подлинному собственнику будут принадлежать приращения вещи, намывы, клады и т.д.

Залог (pignus) представлял специфическое вещное право, связанное с обеспечением обязательств, заключаемых собственником вещи или от его имени под гарантию стоимости вещи, как правило, посторонней данному обязательству. В форме залога передавалось чистое право распоряжения (поскольку кредитор не имел законного права использовать вещь и даже не считался в полном смысле ее владельцем; во всяком случае, в классическую эпоху его право владения не защищалось специальными исками). В отношении передачи движимых вещей в залог «чистота» права распоряжения была относительной, поскольку вещь переходила в фактическое владение другого лица. В отношении недвижимых вещей передача права распоряжения приобрела особую форму — hypotheca, когда вещь (строение или участок земли) реально остается во владении и использовании должника как прежнего собственника, а право распоряжения ею, включая и возможность приращения к вещи, переходит к кредитору или новому собственнику, лишенному, однако, до исполнения означенных в ипотечном обязательстве условий прав полного обладания.

(VII.2.4) Утрата права собственности; защита права собственности. 

Как индивидуализированное право, право собственности предопределялось жизненной и правовой судьбой, во-первых, субъекта права, во-вторых, предметом права или вещью. Утрата собственности могла происходить вследствие изменения фактически-физических обстоятельств, связанных с материальной судьбой субъекта и объекта права (влекущих и правовые последствия), так и вследствие изменения чисто правовых обстоятельств, квалифицирующих положение субъекта, объекта права и самый режим вещного права.

Собственность принадлежит не вещи, но лицу, — поэтому исчезновение субъекта (смерть физического лица, прекращение юридического лица-корпорации, прекращение самостоятельного существования государства) влечет утрату права собственности на данную конкретную вещь. Равным образом (в связи с особыми требованиями римского права к субъекту права вообще) право собственности прекращается при умалении статуса собственника — гражданском или сословном, причем оно не сохраняется, даже если в новом статусе лицо имело потенциальную возможность сделаться собственником по нормам другого, неримского цивильного права. Утрату права собственности на вещь влечет и гибель самой вещи (либо уничтожение) — гибель как физическая, так и юридическая. Под физической гибелью понималось полное уничтожение вещи (вино выпито, хлеб сожжен) или приведение ее в такое состояние, когда она утрачивала свои определяющие качества (статуя рассыпалась на куски мрамора — собственность на статую прекращалась, но по праву спецификации возникало новое право собственности на мраморное крошево и т.п.). Под юридической гибелью понималось изъятие вещи из гражданского оборота по решению магистрата или суда.

Право собственности конкретного лица прекращалось с ограничением его права по содержанию, превращением его в другое вещное право вследствие тех или иных юридических последствий (залога, возникновения совместной собственности), а также в силу отчуждения и передачи права собственности на вещь другому лицу в порядке частноправовых сделок. Наконец, возможно было лишение права собственности помимо воли обладателя: физическая потеря вещи, похищение ее, уничтожение вследствие правонарушений со стороны третьих лиц. В этих последних случаях возникали специальные потребности в защите права собственности от лиц, посторонних данному собственнику (защиту от своих подвластных римское право не предусматривало, поскольку домовладыка вправе был решить все противоречия в пределах отцовской власти).

Защита права собственности конкретизировалась многими специальными исками, предусматривавшими судебную гарантию от определенных посягательств на владение, пользование, распоряжение вещью. Основных случаев было два: защита права собственности по поводу владения вещью от несобственников, посягавших на это, и защита права использования вещи от неправомерных на то посягательств.

Для возвращения вещи в свое законное обладание собственник имел право на специальный виндикационный иск (rei vindicatio), смысл которого заключался в требовании отобрать вещь у реально ею владеющего несобственника и вернуть ее невладеющему собственнику. Виндикационный иск предъявляли по месту обнаружения вещи: ubi rem meam invenio, ibi eam vindico. Иск этот был вещным, т.е. направлялся против любого незаконного обладателя вещи, в каком бы качестве он ни выступал. Причем в особой ситуации иск мог быть обращен даже против обладателя вещи, ставшей предметом виндикационного истребования: если лицо умышленно уничтожало или передавало в другие руки вещь, имея в виду возможный к нему иск.

В случае виндикации истец заявлял о своем праве собственности на вещь; ответчик не обязывался к обоснованию своего права, он должен был себя заявить только как фактический владелец — и вне зависимости от способа получения вещи в свое фактическое владение ответчик пользовался правовой защитой, т.е. истец не мог самовольно отобрать у него собственную вещь. Право собственности подлежало доказыванию со стороны истца, при недоказанности ответчик мог обвинить истца в намеренном бесчестии со всеми предусмотренными правом последствиями. При доказательстве права собственности на вещь она без специальных судебных распоряжений, но в порядке исполнения судебного решения переходила во владение прежнего собственника. Ответчик мог быть обязан также к тому, чтобы уплатить разницу за происшедшее в период временного ею обладания ухудшение качеств вещи. Вместе с тем истец должен был возместить ответчику понесенные тем расходы по содержанию вещи, если она была приобретена в добросовестном заблуждении (например, по кормлению забредшей во двор чужой скотины, сохранению в надлежащем состоянии поля, сада и т.п.). Если вещь, бывшая предметом виндикации, могла приносить плоды и доходы (например, сад плодоносил), то потребленное до момента предъявления иска, а также неполученная прибыль или доходы не возмещались; но возвратить истцу вещь ответчик обязывался со всеми приращениями и доходами на момент предъявления искового требования.

Для защиты своего права использовать и распоряжаться вещью исключительно по своему усмотрению (с соблюдением законных ограничений) собственник располагал негаторным иском (actio negatoria) к любому посягавшему на эти его правомочия. Негаторный иск предусматривал, по сути, защиту полноты права собственности от любых незаконных ограничений и требований — как потенциальных, так и свершенных. Истец просто обосновывал свое право собственности на вещь, отрицая права других лиц на нее, тем самым претендуя на все предоставленные правом и традицией правомочия в отношении этой вещи и отрицая аналогичные права других. Отрицание прав других не нуждалось в фактическом обосновании: «Отрицание не нуждается в доказательствах». Ответчиком в случае негаторного иска мог стать любой, даже не имевший полноправного личного статуса. Ответчик в случае негаторного к нему иска был в невыгодном положении: именно на нем лежала обязанность доказывать правоту своих действий или посягательств, что было весьма сложно, поскольку реально вещь находилась в обладании истца, что исключало возможность вести спор о собственнических претензиях. Как правило, ситуации предъявления негаторного иска были связаны с претензиями по поводу использования чужих вещей на сервитутном праве. Ответственность заключалась в обязательстве прекратить незаконные действия.

VII.3. Юридическое владение

(VII.3.1) Происхождение и правовая конструкция. 

Второй важнейшей категорией вещных прав, причем сугубо специфической для римского права, возникшей благодаря целому ряду особенностей правовых требований к основаниям вещного права в целом, стало владение (possessio). Но владение не только фактическое, бывшее исходным моментом для любых отношений субъектов и вещи, а особое, превратившееся в специализированную категорию вещного права, несколько иную по объему правомочий и по юридической конструкции, чем собственность.

«Владение есть фактическое обладание вещью, соединенное с намерением относиться к вещи как к своей» — этим римская юриспруденция подразумевала ситуации образования особого вещного права на изначально не свои, чужие вещи, которые попадали в чье-то обладание иными способами, нежели те, которые были предусмотрены для образования полного права собственности. «Владение не только нечто телесное, но имеет также и правовое значение» — чем отмечалось столь важное для признания другими специальных, связанных с владением правомочий лица-обладателя, защищаемых правом.

Владение, имея в виду основание возникновения фактического господства над вещью, могло принимать четыре формы: две основные и две дополнительные. В первую очередь владение подразделялось на законное и незаконное, т.е. владение того, кто имел на это право, и того, кто этого права не имел. Законное владение (р. justa) — это владение собственника: он имеет право обладать вещью, обладает ею и знает, что имеет на это право; в случае фактического невладения собственник, или законный обладатель, имеет право вернуть вещь в свое законное владение. Незаконное владение (р. injusta) — это владение несобственника, возникающее по разным жизненным основаниям (не правовым, а именно жизненным, что давало толчок для их переосмысления правом). В зависимости от основания возникновения незаконного владения оно в свою очередь подразделялось на владение порочное, или недобросовестное (р. malae fidei), когда обладатель фактически вещью владеет, но не имеет этого права и знает, что не имеет этого права (попросту говоря, украл или иным образом присвоил вещь), и владение «в доброй совести». Добросовестное владение (р. bonae fidei) возникало тогда, когда обладатель вещи не имел права вещью владеть, поскольку у нее имелся собственник, но не знал, что не имеет этого права. Основание владения, единожды возникнув, не могло измениться: вор не мог стать добросовестным владельцем, даже если собственник вещи не предъявлял претензии или умер. «Никто себе самому основание владения изменить не может». Однако качество владения было существенно важно для его в дальнейшем правового признания: именно из незаконного, но добросовестного обладания вещью сформировалось особое вещное право — владение юридическое в котором соединялось фактическое обладание вещью, стремление удержать эту вещь в своем обладании и признание правом дозволенными таких стремлений в силу полезности оснований возникновения, однако до времени не считавшейся полноправной собственностью по формальным причинам.

Основания, по которым незаконное владение признавалось добросовестным, были строго определенными и перечень их в римском праве был исчерпывающим. Добросовестным считался захват брошенного, но неиспользуемого участка земли, причем земли италийской (исторической для Рима), когда собственник неизвестен или слыл отсутствующим по неопределенным причинам. Добросовестным обладанием вещью было ее приобретение без предписанных правом формальностей, если стороны не выдвигали друг другу претензий по поводу сделки между ними, и только отсутствие исполнения строго предопределенных правом условий для данной сделки не делало перед лицом закона происшедшее отчуждение переходом собственности. Добросовестным могло считаться владение и по причине материального порока вещи, когда приобретший вещь не знал, что приобретает эту вещь у несобственника (по общему принципу римского права, в абстрактном виде он не мог приобрести права собственности, поскольку продавший ее был вором или также незаконным добросовестным .владельцем); естественно, что ситуации, когда возникала необходимость обосновывать добросовестность своего обладания, были связаны со случаями претензий со стороны третьих лиц, прежде всего условных собственников вещи, выпустивших ее из своего фактического владения когда-то и теперь предъявляющих претензию на возвращение вещи или возмещение.

(VII.3.2) Защита и давность владения. 

Имея в своем основании фактическое господство лица над вещью, владение имело перед лицом правозащиты несомненный приоритет: «Любой владелец уже тем, что он является владельцем, имеет больше прав, чем тот, кто не владеет». Презумпция добросовестности и законности вытекала из самого факта владения, и обратное предстояло доказывать заявляющей о своих правах на вещь стороне. Против посторонних лиц защищалось даже порочное владение: только подлинный собственник вещи имел право предъявить иск о возвращении украденного, а не кто-то третий, случайно узнавший о наличии пропавшей вещи у кого бы то ни было.

Юридическое владение было сформировано преторским правом, поскольку законные нормы римского права не создавали предпосылок для защиты несобственников. При условии «не тайного, не насильственного и не по аренде» обладания вещью претор предоставлял владельцу правовую защиту посредством интердиктов (см. § IV.4.4). Интердикты предполагали защиту не против собственника вещи (что происходило обычным судебным порядком), но против третьих лиц, так или иначе посягнувших на владение, имеющее добросовестное основание. (Впрочем, фактическое владение охранялось в любом случае, даже недобросовестное: так, самовольно нельзя отобрать вещь даже у доказанного вора.) Интердикты по защите владения были двоякими: для владения недвижимостью и для владения движимыми вещами. Интердикт по защите недвижимости был направлен на то, чтобы на необходимое время обеспечить реальное обладание вещью и гарантировать лицу прекращение посторонних посягательств на его владение (чтобы третьи лица не распахивали его участок, не вселялись в его дом и т.д.). Интердикт по защите движимых вещей был направлен на обеспечение интересов основного владельца по отношению к другим случайным (поскольку движимые вещи в реальности легко могли выйти из владения: дал кому-то лошадь на день, человека, чтобы поднести ношу и т.п.). В этих случаях споры разрешались арифметически: кто провладел вещью большую продолжительность времени в течение года, тот и считался основным ее обладателем и вещь закреплялась за ним.

В особых случаях использовалось еще одно средство преторской защиты — actio Publiciana, основанный на фикции (см. § IV.4.5). При приобретении вещи без соблюдения необходимых формальностей (что не давало основания для защиты требования о собственности на вещь соответственно исками строгого права) претор предоставлял защиту и против собственника-отчуждателя вещи, и против худших владельцев, если удавалось доказать полную добросовестность приобретения. Суть правовой формы защиты в этом случае заключалась как бы в условной подмене реального, защищаемого добросовестного владения категорией собственности, в которую трансформировалось бы владение по истечении установленного законами для данного рода вещей срока. Претор вводил фиктивное предположение, что давностный срок как бы истек, и владелец получал бы полноценную правовую защиту от любых посягательств на его вещь, даже от недобросовестного собственника, который, «опомнившись», согласно нормам строгого права сохранял бы все свои правомочия на вещь. Претор в общей форме закреплял вещь, ставшую предметом претензии, в имуществе добросовестного приобретателя (in bonis), откуда возникавшее новое по своему основанию право стало условно называться преторской собственностью, или «бонитарным обладанием». Закрепление прав на имущество в порядке «бонитарного обладания» получило применение также в наследовании, когда наследополучатель, добросовестно получив имущество, не имел необходимого родственного качества для его получения или не обладал пассивной завещательной способностью, когда передача вещи была проведена в соответствии с интересами сторон или общества, но не отвечала нужным формальностям, а защищать таким образом переданные вещи только как чистое владение значило заранее ставить обладателя в неполноправное состояние по отношению к возможному претенденту.

Юридическое владение (тем более «бонитарное владение») было категорией временной, переходной, способной при определенных условиях сформировать полновесное право собственности.

«Дабы собственность вещей не оставалась сомнительной, гражданским правом было постановлено, что кто добросовестно от человека, который не был хозяином, но которого он считал таковым, купит вещь или получит оную дарением или иным каким-либо законным образом, тот приобретает эту вещь давностью владения: если она движимая, то однолетнею повсюду, если же недвижимая — то двухлетнею, но только на Италийской земле».

Переход юридического обладания в полновесную собственность по истечении давности владения ею (usucapio) стал, таким образом, еще одним способом первоначального приобретения прав собственности на вещь. Сроки такого спокойного и ненасильственного обладания (т.е. когда не предъявлялись никакие иски к владельцу со стороны прежних собственников претендентов) устанавливались в зависимости от свойств вещей: для движимых вещей, как выше упоминалось, — в один год, для недвижимых и приравненных к ним — в два; для особых категорий недвижимости (провинциальных земель) с конца классической эпохи также применялись давностные сроки в 10 и 20 лет. Помимо этого с давностью владения сливался, в итоге, общий срок исковой погасительной давности в 30 лет. Условиями, при которых владение могло перейти в собственность по давности были качественные стороны владения; его основание (добросовестное или недобросовестное), отсутствие ухищрений во владении вещью. С нововведениями Юстиниана в римское право вошло и принципиальное новшество в отношении незаконного недобросовестного владения: истечение максимального давностного срока трансформировало титул владения (т.е. продержав втайне украденную вещь 20 лет и тем самым обезопасив ее от возможных заявлений собственника, затем уже можно было спокойно продать вещь, и новый приобретатель получал вещь в свою полноценную и всесторонне охраняемую собственность).

VII.4. Права на чужие вещи

(VII.4.1) Сервитуты: понятие и классификация. 

Помимо вполне естественных прав лица на свои вещи и вытекающих из них правомочий, римское право допускало существование и прав на чужие вещи — разумеется, не в том объеме, какой предполагался для собственника или юридического владельца. Важнейшая совокупность возможных прав на чужие вещи объединялась под наименованием сервитутов.

Сервитут (servitus) заключался в обязанности оказывать своей вещью определенную услугу другому лицу или любым третьим лицам: «Сущность сервитута в том, что кто-то что-то терпит или чего-то не делает». Традиционное основание сервитутов находилось в праве соседства, когда нормальное хозяйственное использование двух или нескольких соседствующих земельных участков, строений и т.п. нуждалось в ряде взаимных уступок и ограничений в пользу друг друга или же в пользу вообще сограждан, а абсолютизация прав собственности приводила бы к несомненным общественным и хозяйственным невыгодам. Так возникли земельные сервитуты, связанные с земельной собственностью. Позднее получили распространение другие «услужности» при помощи своих вещей: выяснилось, что определенным образом ограниченное использование вещи может представлять самостоятельную ценность для других лиц, — так сформировались сервитуты личные. Это историческое деление и заложило основы правовой классификации сервитутов.

Вещные, или земельные, сервитуты (s. praediorum) подразделялись на сельские и городские. Их назначение состояло в том, чтобы восполнить недостающие блага, делающие нормальное использование соседних участков или строений возможным. Сельские сервитута предусматривали обязанность собственников терпеть, когда другие лица ходят через их участки к хозяйственно необходимым местам или вещам (iter), когда через твой участок могут гнать скот к пастбищу или водопою, в том числе подразумевая и право хождения и провода скота, повозок (actus), когда твой участок используется другими для всех вышеописанных действий (via), когда через поверхность твоего участка проводят воду для другого (aquaeductus). В послеклассическую эпоху сложились и другие виды сельских сервитутов: право черпать воду на чужом участке, право отводить воду на территорию чужого владения, право брать глину с участка другого, пасти скот на лугах, вошедших в состав другого владения, но ранее используемых для этой цели, и т.д. Городские сервитуты также предусматривали ограничения в целях общего хозяйственного использования и взаимных выгод: право слива воды, проведения канализации через участок соседа, обязанность не загораживать соседу вида из окна, терпеть, если стена соседнего дома будет опираться на твое строение, и т.д. Ограничения собственник обязан был терпеть в пользу любых лиц, которые бы стали пользоваться выгодами, вытекающими из сервитутного права, поэтому земельные сервитуты носили всеобщий, абстрактный характер.

Личные сервитуты (s. personarum) имели в виду ограничение права собственности в пользу конкретного лица, которому тем самым предоставлялись некоторые права в отношении твоей вещи. Важнейшими видами личных сервитутов были узуфрукт, пользование и проживание.

Узуфрукт, или право пользования плодами и доходами (usufructus), Заключался в предоставлении другому права использования плодов и доходов от твоей непотребляемой вещи, т.е. такой, какая сохраняла свою субстанцию в целости (фруктами из сада, молоком от коровы и т.п.). Получивший право узуфрукта обязывался к тому, чтобы сохранять вещь в надлежащем качестве, не изменять ее сущности, производить необходимые улучшения, связанные с использованием плодов и доходов. Специфическим видом узуфрукта было право пользования чужими деньгами, что требовало определенных гарантий. Узуфрукт предоставлялся пожизненно конкретному лицу, и в классическом праве не признавалось, что узуфрукт можно передавать по наследству. Однако смерть собственника, передача права собственности на вещь в целом не снимала обязанности нового обладателя терпеть узуфруктные права других лиц, которые имели в своем распоряжении специальные средства исковой защиты. Пользование, или узус (usus), заключался в праве брать овощи с чужого огорода, в праве жить в чужом доме самому, использовать чужое животное или раба (слугу) для собственных нужд. Пользовавшийся узусом должен был соблюдать те же требования, что предполагались и для узуфрукта, но, кроме того, не имел права использовать предметы узуса иначе, как для своих нужд (т.е., например, нельзя брать овощи не для себя, но для продажи, слугу — для отдачи его в работу на сторону и т.п.). Наконец, право проживания (habitatio) предполагало обязанность подлинного собственника жилого дома терпеть проживание в нем других лиц, которые в том числе могли и сдавать дом для у проживания другим.

Основаниями для установления сервитутов были: а) судебный приговор, которым определялась хозяйственная необходимость или «право справедливости» других лиц на использование твоей собственности, б) частный договор двух лиц, один из которых был собственник, а другой — пользователь узуфрукта (только для личных сервитутов), в) получение по наследству, в т.ч. в качестве легата. Сельские сервитуты основывались, как правило, на традиционном взаимном использовании, а попытки прекратить сервитутное использование пресекались уже по суду. Прекращались сервитуты: а) гибелью вещи— физической или юридической (т.е. выходом ее из гражданского оборота); б) смертью лица, которому предоставлялся личный сервитут; в) истечением срока, на который он устанавливался; г) изменением сущности вещи; д) слиянием в одном лице собственника и пользователя личного сервитута («Никто не может иметь права сервитута на свои вещи» — т.е. когда вещь, прежде бывшая в твоем сервитутом праве, становилась еще и собственной вполне); е) неиспользованием сервитута в течение двух лет, т.е. по давности. Сервитута имели строго конкретное правовое выражение. Для того, чтобы установить качественно новый по своему содержанию сервитут, требовалось истечение определенного давностного срока, определяемого «обычаями и нравами» местности.

(VII.4.2) Особые вещные права. 

Помимо временных сервитутных прав, существовали права на владение и пользование чужими, по праву, вещами — главным образом, земельной собственностью, переходящие по наследству, лишить которых полный собственник других лиц не имел права.

Эмфитевзис (emphyteusis) представлял наследственное право пользования землей для ее сельскохозяйственной обработки. Устанавливался он первоначально специальным договором об аренде, но без права собственника в дальнейшем отказаться от ее продолжения. Тем самым эмфитевзис сформировался в особое вещное право на чужую земельную собственность, хозяин которой оставался уже только условным и номинальным владельцем. Эмфитевзис возникал при заключении аренды на 100 и более лет (аренда на срок до 99 лет не создавала на дальнейшее ограничений правам номинального собственника). Арендатор получал все права в отношении пользования и распоряжения участком, вплоть до прав ее закладывать под обязательство, передавать другим лицам с уведомлением собственника и уплатой ему определенного процента от цены эмфитевзиса.

Суперфиций (superficies) составлял право иметь строение на чужом участке, а тем самым возникало право бессрочного пользования земельным участком, на котором была произведена застройка либо по договору с собственником, либо если собственник не оспорил в свое время неправомерности застройки его участка. Использование поверхности твоего участка создавало обязанность терпеть это и в дальнейшем; земля под постройкой считалась как бы находящейся в долгосрочной аренде, отказаться от продолжения которой собственник земельного участка права не имел. Суперфиций становился также отчуждаемым и наследственным правом, его держателю предоставлялись все полновесные средства правовой защиты против любых посягательств со стороны несобственников, а также и против собственника. По своему жизненному смыслу это был городской вариант эмфитевзиса, поскольку обязанность использования участка под аграрную обработку предполагалась только для сельской местности.

VIII ОБЯЗАТЕЛЬСТВЕННОЕ ПРАВО

Под обязательственным правом традиционно понимается совокупность институтов и норм, которыми регулируется порядок отношений двух субъектов права по поводу возникающих между ними взаимных требований, связанный с реализацией их хозяйственных целей, а также иных личных интересов неполитического свойства. Обязательство имеет в виду отношения двух конкретных субъектов права — как правило, частных лиц равного юридического статуса; в этом смысле обязательственное право (в отличие от вещного) имеет относительный характер, поскольку его требования адресуются не вообще всем лицам, могущим вступить во взаимоотношения с каким-то предметом, а только тем, кто своими действиями непосредственно связал (вольно или невольно) свой интерес с интересом другого лица. Фактическое содержание обязательственного права заключено в предположительных (эвентуальных) формах принуждения другого лица к восполнению за свой счет интересов другого субъекта, причем отсутствие такого отчетливого интереса не дает основания для признания правом этого требования в качестве разумного и справедливого обязательства. В этом смысле обязательственное право прагматично и имеет условный характер, тем более ограниченный по времени: обязательство предполагает его исполнение, которым прекращается всякая правоустановленная связь двух субъектов права, двух лиц. Вытекающие из обязательственного права требования строго конечны, предполагают альтернативный выбор выхода из этих требований, а сами по себе юридические нормы в большинстве представлены нормами совершенными и более чем совершенными (см. § 1.2.2).

VIII.1. Общие понятия обязательственного права

(VIII.1.1) Понятие, реквизиты и основания обязательства. 

Обязательство в римском праве было предельно абстрактным понятием, характеризующим наличие между двумя лицами равного юридического качества некоей связи, обязанности (obligatio), накладываемой на одно лицо в пользу другого лица по условиям, определяемым правом, но с обязательным участием их самих как жизненно действующих субъектов: никак не действуя, нельзя подпасть под требования обязательства. «Обязательство есть правовые оковы, посредством которых мы необходимо принуждаемся что-нибудь исполнить согласно праву нашей страны». Таким образом, обязательство подразумевает необходимость исполнения (а не желательность или тем более произвольность), подкрепляемую, очевидно, соответствующими юридическими институтами, исполнение чего-либо конкретного и подзаконность так установленной связи и следующего из нее требования. Обязательство адресовано обязательно лицу, а не направлено в адрес предмета, и подразумевает некоторые действия этого лица; следовательно, лицо (если оно физическое, человек) должно быть соответствующего для выполнения требования правового качества, а также обладать необходимыми физическими и душевными силами для исполнения: «Сущность обязательства не в том состоит, чтобы сделать тело нашим или какой-либо сервитут, но чтобы принудить другого нам что-либо дать, сделать или предоставить». По другому классическому определению обязательство направлено к тому, чтобы dare, facere, praestare, oportere (дать, совершить, предоставить, сделать должным).

Юридическое качество вышеперечисленных действий несколько отличалось от прямого смысла, предполагаемого языковыми терминами.

Дать — означало передать имущество, т.е. определенного качества вещи, могущие быть предметами обладания лиц, с какой-либо установленной целью; следовательно, это обязательственное действие тесно было связано с переносом вещных прав с одного субъекта на другой. Совершить — значило осуществить одним лицом в пользу другого действия, имеющие реальный физический смысл и проявление, неделимые и комплексные. Исполнить — означало, что лицо должно нечто выплатить, возместить, подразумевая материальную форму выплаты, имеющую, в том числе и денежное выражение. Сделать должным — значило, что у лица образовались права на встречное требование, имеющее конкретное выражение и жизненное проявление, сводящееся к первым трем.

Для того чтобы связь долженствования между лицами приобрела правовой характер, т.е. защищаемый юридическими средствами, обязательство должно было обладать определенными внутренними чертами — реквизитами, некоторые из которых считались основными (без наличия любого из которых обязательство в праве не существовало) а некоторые — дополнительными, уточняющими его правовой смысл.

Обязательство должно представлять правоотношение между двумя определенными (в физическом и юридическом качестве) лицами —не может быть безличных обязательств в силу природы права, не может быть обязательства лица в пользу самого себя, когда два лица сливаются в одной человеческой персоне. Причем в римском праве эти лица могли быть только физическими лицами — индивидами требуемого правового качества. Обязательство должно предполагать основание для его возникновения, т.е. точную и конкретную причинную связь для требования одного лица на действия другого, признанную правом, а не просто подчиняющуюся силам природы, законам физики, силе ветра и т.п. Обязательство предполагает исполнение имущественного характера; хотя по своей юридической природе обязательство есть вещь бестелесная и в этом смысле невещественно, оно направлено к удовлетворению потребности во вполне материальных вещах — предметах или услугах; не может считаться обязательством требование в отношении вещей бестелесных, не предполагающих материальной реализации или вообще неопределенных, никак не связанных с реальностями общежития данного времени и определенного пространства. Обязательство должно предполагать обязанность исполнить требование — оформление связанности одного лица в пользу другого не самоцель (исключая абстрактные и специфические ситуации). Причем исполнение должно быть возможным, т.е. находиться в человеческих пределах сил (а не «выпить море», «сдвинуть гору» и т.п.), дозволенным (не запрещаться законом или правом), нравственным (соответствовать не только частным интересам двух лиц, тем более только одного лица, но и не противоречить интересам общества, выраженным в морали); обязательство должно быть количественно и качественно определенным, поддаваться материальному выражению, лучше — в деньгах.

Дополнительные реквизиты обязательства связаны с наличием в нем гарантий: оно должно подразумевать правовое обеспечение, возможность исполнения помимо воли должника и наличие специального искового требования узко конкретного («строгого права») или общего («доброй совести») характера. Без того чтобы не предполагался такой иск в римском праве, нельзя было говорить о возможном обязательстве. Во-вторых, обязательство не может не подразумевать материальное его обеспечение: передачу того или иного вещного права в дополнение к требованию обязательства (как правило, в виде залога — см. § VII.2.3).

С точки зрения права, источники образования обязательственных правовых связей между лицами, или основания возникновения обязательств, связываются далеко не со всякой причинно-следственной связью между действиями людей в отношении друг друга: «Мы обязуемся вещью, или словами, или тем и другим, или согласием, или законом, или по праву магистратов, или необходимостью, или вследствие провинности». Все отмеченные в этом классическом определении виды образования обязательств сводятся к трем основаниям: 1) обязательства возникают вследствие договора, заключенного в самых разных юридически действенных формах, т.е. в итоге волевых действий двух сторон, направленных на образование между ними предусмотренной связи-обязанности; 2) обязательства возникают вследствие предписания закона или иного всеобщего по значению правового требования; 3) обязательства возникают вследствие провинности одного лица в отношении другого, причем это не чисто личного и субъективного свойства провинность, но признанная неправомерной в том числе юридическими установлениями, т.е. правонарушение. Если второй источник, или второе основание образования обязательств, имеет главным образом публично-правовой характер (хотя вытекающие из этих законоустановленных обязательств требования могут носить вполне частноправовой характер: например, выплата алиментов), то для сферы частного права характерно превалирование обязательств из договоров и правонарушений.                      

(VIII.1.2) Стороны в обязательстве. 

Обязательство есть личное отношение между лицами, так или иначе оформившими своими действиями эту связь между собою, притом подразумевающее наличие определенных характеристик этой связи, или реквизитов. Обязательство может быть заключено между двумя физическими лицами (индивидами), может быть оформлено между несколькими лицами. В любом случае обязательство подразумевает наличие двух определенных сторон с также определенной ролью, неизменной на протяжении действия данного конкретного обязательства: кредитора и должника. Кредитор (creditor) это «тот, кому кто-либо что-либо должен на основании иска, или на основании обвинения... или в безусловном виде, или со сроком, или под условием». Не всякое субъективное намерение человека считать себя тем, кому многие или все вообще должны, делает его кредитором, но только признание обоснованности этого долженствования со стороны права и закона. Должник (debitor) — «тот, у кого можно истребовать деньги против его воли». Долженствование по обязательству, в этом классическом определении, несколько опримитивлено (хотя исполнение обязательства и должно предполагать денежный эквивалент), но главная характеристика должника в обязательстве выражена однозначно: истребование против его воли. Долженствование по обязательству есть принудительное, подразумевающее при неисполнении (впрочем, как и при исполнении) причинение должнику ущерба — материального или личного в зависимости от того периода римского права, к которому относится возникновение обязательства.

В зависимости от личного качества должника или кредитора могут быть разные варианты их правовых требований друг к другу по одному и тому же обязательству, что, однако, никак не влияет на содержание самого обязательства. Кредитор может быть единым физическим или юридическим лицом — должников может быть несколько (как правило, в этом редком для римского права виде обязательств присутствует государство в качестве кредитора, либо это ситуация, образующаяся при переходе к нескольким наследникам единого и цельного долга наследодателя). Может быть ситуация, когда кредиторов несколько, а должник один; в большинстве случаев это отношения в рамках совместной собственности, или condominium; та же ситуация с наследопреемством долга и др. (Не путать с ситуацией, когда одно лицо-должник заключает или иначе оформляет однотипные обязательства — скажем, берет деньги взаймы — одновременно у нескольких разных лиц-кредиторов: здесь идет речь о наличии нескольких обязательств у одного и того же лица.) Наконец, в обязательстве может присутствовать несколько кредиторов и несколько должников одновременно, причем в свою очередь и кредиторы, и должники могут подразумевать наличие между ними главных и добавочных лиц, но, в конце концов, все сводится к наличию и взаимной ответственности двух. В конце классической эпохи установился принцип, согласно которому исполнение обязательства в целом хотя бы одним из должников в пользу хотя бы одного из кредиторов погашало обязательство полностью и в отношении всех других лиц.

В зависимости от характера ответственности сторон в обязательстве обязательства могли быть долевыми, когда ответственность несли должники пропорционально количеству их, в равных частях в рамках общего размера долга, и солидарными, когда один из должников, предполагалось, несет ответственность за всех других полностью в сумме обязательства или в специально установленной доле, не имеющей отношения к общему количеству должников в обязательстве. И долевые, и солидарные обязательства могли равным образом быть активными и пассивными: т.е. касаться не только должников, но и кредиторов, хотя первая ситуация в ее жизненном проявлении была несравнимо более важной.         

В свою очередь, стороны в обязательстве не представляют нечто ни в коем случае не изменяемое. С самого раннего периода своей истории римское право допускало возможность замены лиц в обязательстве, или перенос обязательств на других лиц (в абстрактном выражении обязательство сохранялось в связи между кредитором и должником, характер ответственности которых предопределялся первичным соглашением, но в жизни произошла перемена индивидов, воплощающих эти стороны с точки зрения права). Замена лиц в обязательстве могла происходить двояким путем: 1) в силу требований права, 2) по воле сторон в обязательстве.

В силу требований права обязательства могли переходить по наследству. Принятие наследства в силу универсальности его содержания (см. § VI.3.1) передавало наследнику наряду с чисто материальным содержанием наследства (имуществом) и обязанности наследодателя как кредитора и как должника. Однако не все обязательства могли переходить по наследству: не передавались требования личного характера, возникшие вследствие обиды и сходных правонарушений, не переходили обязанности по алиментным выплатам. Обязательство, кроме того, «не может начинаться с наследника», т.е. не может перейти по наследству обязательство, не оформленное в отношении наследодателя или оформленное им только в отношении своего наследника, не имеющее притом правоустановленной формы — специальных наследственных прав. Переход обязательств по наследству не зависел от специальной воли наследника в отношении их, поэтому этот вид перехода считался общеправовым.

По воле сторон обязательства могли переходить двояким путем: или по обоюдному согласию кредитора и должника, или по одностороннему действию.

Переход обязательства по обоюдному согласию квалифицировался как. обновление обязательства (novatio). Обновление происходило или по воле сторон исключительно, или по требованию закона, когда по тем или другим условиям нужно было сменить лицо, выступающее в качестве стороны, или как-то иначе обновить содержание обязанности. Новация должна была обязательно подразумевать что-то новое, сравнительно с содержанием прежнего обязательства: другое место, другой срок, добавление или отмену оговорки исполнения, другое лицо.

Переход обязательства по одностороннему действию имел специально регулируемый вид уступки обязательства (cessio). Кредитор мог уступить (продать) свое право требования по конкретному обязательству неличного содержания (т.е. нельзя было уступать свое право на возмещение за личную обиду, за причиненное увечие, на выплату тебе алиментов) другому полноправному лицу. Уступка осуществлялась обычным формальным порядком или по суду. Должник извещался об уступке требования, тем самым освобождался от обязательства перед первым кредитором; его согласие или несогласие на это роли не играло, и отныне предусмотренные обязательством действия он должен был выполнять в отношении другого кредитора. Первый кредитор (цедент) нес ответственность только за юридическую действительность передаваемого права, но не за его фактическую осуществимость (например, если уступлено право требования денежной выплаты по долгу, то невозможность должника выполнить требуемое в натуре не возлагает на цедента обязанности возместить разницу). Мог уступить свое право по обязательству и должник, но замена должника должна была происходить почти во всех случаях с согласия кредитора (поскольку обязательство могло быть уступлено тому, кто не имел фактической возможности его исполнить, сняв тем самым ответственность с первого недобросовестного должника). Уступка обязательств имущественного характера обставлялась некоторыми дополнительными условиями: так, нельзя было уступать обязательства в отношении высоких должностных лиц, нельзя было требовать выплаты по уступленному обязательству свыше того, что реально заплатил покупатель (а не того, что вообще предусмотрено по содержанию обязательств), и др.

(VIII.1.3) Прекращение обязательств. 

Содержание обязательства и вытекающие из него взаимные требования кредитора и должника предполагали временную конечность: обязательство не могло быть вообще постоянной обязанностью, обязательство не могло не предполагать своего прекращения при определенных условиях. В этом, как отмечалось, одно из существенных отличий обязательственного от вещного права. Обязательства могли прекратиться сами собой, но могли быть и исполнены; и то, и другое исключало возможность продолжения взаимных требований кредитора и должника по этому обязательству, собственно с этих моментов они прекращали выступать по отношению друг к другу как кредитор и должник. Обобщающих терминов и обобщающей конструкции «прекращения», «исполнения» и т.п. обязательств римская юриспруденция не выработала, основываясь только на отпадении оснований для отдельных требований из обязательств.

Обязательства прекращались — т.е. утрачивали свою силу требования как кредитора, так и должника, хотя бы прекращение последовало действиями с одной стороны — по следующим основаниям: а) смертью лиц, участвовавших в обязательстве — как физической, так и юридической; если обязательство носило личный характер, то этим оно прекращалось безусловно, если имущественный — то прекращалось, если обязанности кредитора и должника не переходили по наследству; б) добровольным соглашением двух сторон — кредитора и должника — об отсутствии на дальнейшее между ними взаимных прав и обязанностей (contractus consensus); причем соглашение это могло быть достигнуто строго теми же лицами, что заключили обязательство, если оно не было уступлено в порядке цессии: нельзя было согласиться о прекращении обязательств в пользу третьих лиц; в) прощением со стороны кредитора, который тем самым как бы отказывался предполагаемых требований; г) давностью невостребования исполнения, которая в любом случае не была долее общей исковой давности, отсчитываемой с момента, предусмотренного в обязательстве.

Обязательства погашались исполнением (или платежом). Не всякое вообще исполнение могло погасить обязательство: исполнение должно было быть осуществлено тем и же лицами, которые выступали в обязательстве в качестве кредитора и должника, в срок, который был предусмотрен в обязательстве или какой законом устанавливался для исполнения обязательств соответствующего рода, соответственно содержанию изначального обязательства (т.е. не считалась исполнением, например, выплата суммы долга кому-то еще, кроме кредитора, спустя год после требуемого срока или выплата долга не деньгами, а собачьими костями, пусть предполагаемой равной ценности). Специальным требованием римского классического права к исполнению обязательств было соблюдение формы, или процедуры. «Заключение и расторжение сделки должно иметь одну и ту же форму». Если обязательство возникало вследствие манципации (особой процедуры отчуждения вещи — фактической или символической), то и исполнение должно было происходить в тех же формах: пять свидетелей, весовщик, произнесение торжественных слов и т.п. Если обязательство возникало вследствие специальной процедуры nexum (под условием самозаклада), то и исполнение должно было сопровождаться той же символической процедурой и как бы снимать с должника все ранее предполагавшиеся следствия. Таким образом, римское право сформировало одно из существеннейших требований обязательственного права, заключавшееся в том, что простой платеж недостаточен для полного погашения обязательства: он должен сопровождаться точными формализованными актами. С распространением права «доброй совести» погашение обязательств могло быть признано и с исполнением в виде неформального платежа (solutio), но должны были теперь представляться юридические гарантии исполнения. Для обязательств, заключенных в письменной форме, исполнение обязательно должно сопровождаться письменной же распиской о получении платежа; для обязательств, заключенных в другой форме, устных и т.п., можно прибегнуть к расписке, но можно было представить 5 свидетелей исполнения.

Обязательства могли погашаться зачетом (compensatio) как случайной формой погашения (поскольку в отличие от исполнения зачет не был обязательным сопровождением обязательства между двумя лицами). Зачет обязательств наступал либо ipso facto, либо по соглашению сторон, либо по исковым требованиям в суде при наличии встречных требований кредитора и должника друг к другу. Абстрактный вид зачета наступал в ситуации, когда кредитор и должник сливались в одном лице (наследовал чье-то имущество, а вместе с ним и обязательство вернуть вещь самому себе). В других случаях зачет обязательств предполагал неформальную сделку или решение суда, но не все обязательства вообще подлежали . зачету в любом случае: зачету подлежали обязательства встречные, одного и того же вида, ясные, однородные, зрелые (т.е. с уже наступившим сроком исполнения), действительные. (Так, нельзя было взаимно зачесть обязательство должника вернуть долг кредитору и обязательство того построить для первого дом, взаимно зачесть требование возместить обиду и выполнить какую-то работу и т.п.).

Если обязательство не прекращалось, не было исполнено и не было условий для зачета его с другим, то наступал факт неисполнения обязательства, предусматривавший специальную ответственность должника.

Неисполнение обязательства прежде всего — в жизненной реальности — приобретало характер просрочки (mоrа). При долгах с неопределенным сроком уплаты обязательство предполагает напоминание об обязанности его исполнить, при долгах срочных необходимость в напоминании отпадает, так как само окончание срока говорит об обязанности должника: dies interpellat pro homine. Обязательства, возникшие в силу правонарушения, предполагают должника (причинителя вреда) всегда просрочившим: вор, в частности, пребывает в просрочке с момента кражи. Просрочка исполнения усиливает ответственность должника, который должен впредь отвечать не только соответственно прямому содержанию обязательства, но и обязывался к возмещению неполученных доходов кредитора, на него возлагался случайный риск гибели вещи, ответственность за возможные убытки и т.п.

Может быть ситуация и с просрочкой исполнения со стороны кредитора, когда должник прямым и недвусмысленным образом выразил готовность выполнить обязательство (например, вернуть долг), но кредитор — по тем или другим обстоятельствам (отсутствие, болезнь, злонамеренность) — отказывается или не способен принять исполнение. Просрочка кредитора снижает вину должника в ряде специальных договоров, но не освобождает вообще от исполнения обязательства; кредитор не вправе усугублять вину должника еще и ответственностью за просрочку.

Просрочка отпадает с прекращением обязательства вообще. Кроме того, может быть общегосударственная отсрочка платежей (moratorium) по причине тех или иных общественных интересов или обстоятельств внешних — на срок не свыше 5 лет. Мораторий предоставлялся или конкретным должникам, или по какому-то единому виду обязательств решением верховной власти или совместным объявлением кредиторов.

Неисполнение обязательств может наступить и вследствие прямого отказа от исполнения его без признанных законообоснованными причин. Как в случае просрочки, отказ от исполнения ставит вопрос о принудительной ответственности по обязательству.

Ответственность по обязательствам в римском праве предполагалась двоякой: личной в древнейший период классической эпохи и материально-имущественной на протяжении остальной истории развития. Личная ответственность по обязательствам вытекала либо из подразумеваемой гарантии долгового обязательства личностью должника, либо из специальной процедуры самозаклада (nexum), т.е. смыслом обязательства была отдача себя в зависимость ввиду имущественных выгод. С законом Петелия (326 г. до н.э.) долговая кабала для римских граждан была отменена, но и в дальнейшем элементы гарантии обязательства возможностью применения личного принуждения к должнику по времени возрождались. Имущественная ответственность могла охватывать все имущество должника, принадлежавшее ему лично; отделенное или обособленное имущество членов семьи не подпадало под долговое исполнение. Неурегулированным римским правом оставался и вопрос о судьбе обязательств, находящихся в имуществе неисполняющего или просрочившего обязательство должника.

Ответственность по обязательствам предполагалась в объеме, предусмотренном содержанием обязанности. Возможно было увеличение или уменьшение этого объема в зависимости от мотива неисполнения: злонамеренность неисполнения влекла дополнительные санкции, которые ввиду невозможности выяснить для неденежных обязательств неполученные доходы или упущенную выгоду, по сути, были штрафными; другие оттенки виновности неисполнения могли смягчить эти санкции. Должник в большинстве обязательств освобождался от ответственности за случай, который послужил причиной неисполнения.

Единственным не чисто правовым способом обеспечения обязательств признавался залог (см. § VII.2.3) — специфическое вещное право, передаваемое должником кредитору в отношении своих вещей: «В собственном смысле мы называем залогом то, что переходит к кредитору, при ипотеке же к кредитору не переходит владение». Позднее помимо залога вещей установился и залог обязательств как способ гарантии других обязательств (получение, например, нового займа гарантировалось передачей в залог долговой расписки от другого должника). В случае неисполнения обязательства без особых судебно-правовых процедур кредитор имел право погасить обязательство за счет стоимости предоставленной ему вещи либо получением полного права собственности на вещь как бы погашал предшествующее обязательство.

VIII.2. Договорное право

(VIII.2.1) Договоры: понятие и виды. 

Важнейшим и наиболее жизненно массовым источником образования обязательств было соглашение двух сторон-лиц относительно возникновения между ними обязательства определенного содержания — договор (contractus). «Контракт есть взаимное обязательство», «контракт узаконивается через соглашение» — в этих классических для римского права определениях содержания договора самым важным было подразумение необходимости для признания договора правовым обязательством наличия согласованной воли двух сторон. Для договора, таким образом, подразумевалось необходимым: а) наличие объективного элемента — causa, дозволенной хозяйственной цели сторон; б) субъективный элемент — собственно contractus — нзаимное и согласное проявление воли двух сторон относительно одной и той же цели. Последний момент — наличие согласия .в отношении той же цели — также важен, ибо противное дискредитирует волю сторон.

Соглашение воль относительно цели обязательства должно иметь определенную жизненную и правовую форму: «Нет такого обязательства, ни сделки, которые не содержали бы в себе соглашения, сделанного либо в словах, либо в действиях». В зависимости от формы оформления договора-обязательства определяется источник силы обязательства.

В римском праве не было абстрактного договора вообще с подразумеваемыми всеобщими требованиями к содержанию вытекающего из него обязательства также в максимально общем виде. Каждый договор-контракт имел точно и однозначно признанный цивильным правом источник возникновения обязательства по нему. В зависимости от этого источника договоры-контракты подразделялись на четыре типа.

Контракты могли быть вербальными, т.е. заключаться словами (verbis); для действительности обязательства достаточно было произнесения сторонами слов, свидетельствующих об их договорной воле («даю» — «беру», «обещаешь дать» — «обещаю»), причем в древнейший период эти слова имели строго предписанный законами смысл и форму, позднее формализм был заменен буквальным значением словесного волеизъявления. Контракты могли быть литтеральными, т.е. заключаться на письме (literis); для действительности обязательства между сторонами достаточно было действия, создавшего согласованную сторонами запись (расписку, запись в долговой книге и т.п.). Контракты могли быть реальными, т.е. заключаться непосредственной передачей вещи, не сопровождающейся ни обменомсловесными формулами, ни записями (per re); для действенности обязательства достаточно было удостоверения добровольной передачи и соответственно приема вещи. Контракты могли быть консенсуальными, т.е. заключаться неформальным соглашением (per consensu); для их действительности достаточно было удостоверить факт .согласия в отношении содержания обязательства. Типология договоров — не самодовлеющее подразделение, она важна, во-первых, для определения момента заключения договора и, соответственно, начала «исчисления» обязательства (с произнесения слов, от записи, с передачи вещи, с определения согласия); во-вторых, для содержания и объема требований, вытекающих из обязательств: вербальные и литтеральные контакты точно связаны их содержанием, консенсуальные и реальные — более гибкие, в них может что-то быть подразумеваемо соответственно «обычаям оборота». Поэтому вербальные и литтеральные договоры считались контрактами «строгого права», соответственно подразумевая наличие у сторон для их реализации строго законных исков. Реальные и консенсуальные были неформальными контрактами, договорами «доброй совести», опираясь в подразумеваемых обязательствах на иски преторского права.

Существовала и дополнительная классификация договоров-контрактов в зависимости от возложения обязанностей на стороны. Договоры могли быть (1) односторонними, когда их содержанием устанавливалась обязанность только для одной стороны, а другой предоставлялось только право требовать исполнения обязательства (например, заем); могли быть (2) двусторонними, когда устанавливались взаимно перекликающиеся обязанности сторон, как правило, сложные по содержанию (например, купля-продажа: оплатить в срок, но передать вещь и нужного качества и т.д.); и соответственно иски из таких договоров могли быть разнообразными и от двух сторон. Наконец, могли быть договоры (3) в пользу третьих лиц — классическое римское право не знало возможности заключать контракты в пользу не тех, кто участвует в его заключении, но рецепированное право допустило некоторые конкретные виды: договор в пользу собственного наследника, поручение исполнения третьему лицу, как-то связанному с одной из сторон и т.п.

Особую группу договоров римского цивильного права составили т.н. безымянные договоры (innominanti) — не имеющие собственного названия и подразумеваемого этим названием содержания, но признанные правом соглашения сторон со следующим обобщенным смыслом: a) do ut des — обмен вещными правами или прямо вещами, б) do ut facias — совершение действия в обмен на вещное право или вещь, в) facio ut des предоставление вещи за действие, г) facio ut facias обмен интересующими стороны действиями. Все это были практически полностью деформализованные договоры, близкие по своей правовой сути к вообще любым сделкам — пактам.

Пакт (pactum) в римском праве означал, во-первых, специальный тип договоров, не входящих в перечисленные категории контрактов, не располагавших для защиты вытекавших из них требований сторон специальными исками и защищавшихся в русле требований только преторского права при непротиворечии справедливости; во-вторых, — вообще сделку, заключенную в границах права, пусть и не оформленную согласно требованиям и условиям конкретного вида. Первоначально в римском праве пакты представляли собой дополнительные соглашения к основному договору, или вытекающие из главного обязательства, или специально согласованные с правом оговорки: «Простое соглашение не порождает обязательства, а дает только эксцепцию». Поэтому пакты признавались обязательными только в рамках конкретного договора и только для заключивших его лиц персонально; любой следующий однотипный договор не влек за собой ранее входивших в содержание пакта условий. В дальнейшем под пактами стали пониматься некоторые определенные, но самого широкого содержания сделки неформального характера. Главное в этих сделках заключалось не в соблюдении той или иной другой формы, а интересов сторон и общих требований права в отношении разумности и целесообразности договорного права: «Соблюдения только что заключенных соглашений требует справедливость права и самого дела». Но по-прежнему пакты не имели всеобщего значения: стороны могли закладывать в свое соглашение любое, практически, содержание; обговаривать друг друга любыми главными и побочными обязательствами в рамках индивидуального пакта, но заключенное между ними соглашение имело силу, и выработанные обязательства рождали условия только для них самих; другие лица конструировали содержание пусть и схожего пакта по-своему. Условием оставались общие принципы действительности договоров и отсутствие в условиях пакта посягательства на интересы и права других лиц: Privatis pactionibus non dubium est nоn laedi jus ceterorum. Такое самодовлеющее значение условий пакта было принципиальнейшим сдвигом в эволюции вообще договорного права на римской юридической традиции: нормы частного соглашения приближались по своей значимости к требованиям закона, т.е. были для сторон правом.

(VIII.2.2) Условия действительности договора (сделки). 

Для своего существования в праве, т.е. в конечном счете, для возможности прибегнуть к правовым способам защиты своих интересов и права, связанных с предполагаемым обязательством, договор (сделка) должен был обладать объективным и субъективным элементами: целью и содержанием сделки, а также наличием соглашения сторон. Однако этих общих позиций было недостаточно, и римская юридическая традиция конкретизировала условия действительности сделок (договоров).

Договор должен быть законным по цели и по содержанию, т.е. стороны не должны преследовать в своем соглашении интересов, связанных с посягательством на права других, а также на правопорядок, не должны заключать противозаконного соглашения. Соглашение, направленное к нарушению его цели или в условиях исполнения норм права, изначально считается недействительным: Contra juris civilis regulas pacta civila rata non habentur. Помимо этого, сделка не должна противоречить «обычаям и нравам»: «Соглашения позорного содержания нельзя брать во внимание». Договор не может быть по своему содержанию аморальным — конечно, это внеюридический критерий действительности сделки, но апеллирование к «добрым нравам», «обычаям общества» составляло весьма существенную часть римской юриспруденции, особенно важную в учете высокой степени дозволенного индивидуализма частного права.

Договор должен быть определенным по содержанию, в том числе определенным относительно действий или вещей. Эти действия или вещи должны не подразумеваться, но возможно точно определяться в содержании сделки, поскольку категория вещи важна для характера ответственности и для исполнения договора. В частности случайная гибель в ходе действия соглашения вещей родовых не освобождала должника от выполнения обязательства (родовые вещи «не погибают»), тогда как случайная гибель вещи, индивидуально определенной, полностью снимала или принципиально меняла ответственность по договору.

Договор должен предусматривать обязательство, возможное с точки зрения человеческого действия (но не обязательно, чтобы он был возможен для данного человека, выступающего в роли должника: не можешь, не берись!). Невозможное действие изначально не может быть предметом обязанности (например, достать луну с неба, хотя предмет вполне определен). Критериями возможности выступали, во-первых, правовая дозволенность, во-вторых, обычная практика хозяйственного оборота.

Договор должен представлять интерес для кредитора, — т.е. «тот или иной имущественный или неимущественный интерес». Отсутствие очевидного интереса (понимаемого ранее всего как хозяйственная выгода или общественная полезность) ставило под сомнение заключенное обязательство: либо что-то «не чисто», либо договор заключается несерьезно и т.д. Поскольку никакие государственные учреждения, согласно римской правовой традиции, не были вправе изначально вмешиваться в содержание частных сделок, отсутствие интереса для кредитора могло быть использовано только ответчиком-должником в случае неисполнения обязательства как достаточно обоснованный повод для неисполнения.

Подразумевалось, что договор заключается сторонами, способными по праву и по своему гражданскому статусу заключить договор, что они заключают сделку в отношении вещей, находящихся в их возможном правовом обладании и обладании законном (нельзя было заключать сделки по поводу вещей, очевидно краденых, пусть и кем-то третьим), что условия договора отвечают принятым в хозяйственном обороте.

Возникающее в силу договора обязательство полагалось заключенным на срок при неизменности и единстве условий данного обязательства. Именно эта срочность договора предполагала возможность исполнения или погашения обязательства. В этом, в частности, еще одно принципиальное отличие обязанностей гражданско-правовых от публично-правовых (семейных), которые не погашаются временем, давностью и которые следует исполнять, но нельзя «исполнить».

(VIII.2.3) Воля в договоре. 

Соглашение сторон, рождающее договор и, в перспективе, обязательство из договора, представляет согласованное соединение на одном предмете воль этих двух лиц. Юридически признанная воля (voluntas) составляет необходимый атрибут действительного для права договора. Необходимость наличия подлинно волевого стремления к заключению именно этой сделки объясняется тем представлением, что волевым образом лицо недвусмысленно может заявить о своем намерении и хозяйственном интересе.

Согласие на совершение того или иного юридически обязывающего действия подразумевает два несовпадающих абстрактно момента: подлинное стремление, выраженное волей к заключению обязательства, и проявление вовне этого стремления, формальное воплощение глубиной воли в жизненных и индивидуальных поступках, которое принято называть волеизъявлением. При совпадении содержаний воли и волеизъявления кого бы то ни было в некоем правовом действии, в заключении обязательства не возникает коллизии сложности с их размежеванием, кроме чисто спекулятивного разграничения: что хотел индивид, то и сказал, сделал, подписал и т.п. Коллизия, важная для правовых последствий (тем более для интересов субъекта обязательства), возникает, когда подлинная воля не согласуется с волеизъявлением: «Есть разница между ясно выраженной волей и молча подразумеваемой... », «можно говорить не то, что желаешь, не то сказал, что голос означает... » и т.д.

С достаточно раннего времени римская юстиция в анализе споров, вытекавших из обязательственного права, считала необходимым на основе различения воли и волеизъявления выяснять подлинную и действительную волю стороны к заключению того или другого договора, сделав из этого один из существеннейших критериев признания соглашения между сторонами справедливым и правовым.

Юридически признанная воля может отсутствовать в соглашении или полностью, в силу изначального неправового свойства, или быть опороченной наличием специальных исключающих условий. Полностью отсутствует воля в любом волеизъявлении, сделанном детьми (infantes); не признается подлинным любое волеизъявление безумных (furiosi); не считаются правовыми обязательствами договоры, заключенные вследствие шутки (jocus), мнимые сделки (simulatio), прикрывающие какие-то другие действия, из-за отсутствия юридически выраженной воли. Собственно в этих случаях отсутствие воли к действительному соглашению презюмируется, и побочные мотивы волеизъявления не устанавливаются.

Юридически признанная воля может страдать серьезными пороками, связанными с несоответствием волеизъявления по тем или иным мотивам действительному намерению лица. Чтобы не давать повода к запоздалому оспариванию любого, прямо или якобы невыгодного для стороны соглашения по мотивам несоответствия, основания ничтожности или оспаривания соглашения могли быть только строго определенными.

Воля могла быть признана недействительной, если