1745

СТАНОВЛЕНИЕ И РАЗВИТИЕ ЗОЛОТОПРОМЫШЛЕННОСТИ НА ЮЖНОМ УРАЛЕ В XIX ВЕКЕ

Диссертация

История и СИД

Разведочные экспедиции по изысканию золотых месторождений. Техническая модернизация золотодобывающих предприятий. Пути увеличения добычи золота. Состав, категории и источники комплектования рабочей силы. Условия труда и быта приискового населения. Забастовки и протесты рабочих-золотодобытчиков.

Русский

2013-01-06

1.49 MB

73 чел.

ЧЕЛЯБИНСКИЙ  ГОСУДАРСТВЕННЫЙ  УНИВЕРСИТЕТ
На правах рукописи
Вишев Игорь Игоревич
СТАНОВЛЕНИЕ И РАЗВИТИЕ
ЗОЛОТОПРОМЫШЛЕННОСТИ НА  ЮЖНОМ УРАЛЕ
В XIX ВЕКЕ
Специальность 07.00.02 – Отечественная история
Диссертация на соискание ученой степени
кандидата исторических наук
Научный руководитель:
Доктор исторических наук,
профессор, Заслуженный
деятель  науки Российской
Федерации А.П. Абрамовский
Челябинск 2002

3
Введение
Промышленность  южноуральского  региона,  подвергшаяся  в 90-е  гг.
XX  века (как и вся российская экономика), жестким рыночным реформам и
пережившая  последовавший  за  этим  резкий  спад  производства,  на
современном этапе предпринимает небезуспешные действия по преодолению
кризисных  явлений  и  возрождению  своего  потенциала.  Уникальность  хода
исторического развития российского государства заключается в том,  что он
вернул  нашу  экономику  к  решению  тех  задач,  которые  были  актуальны
примерно  100  лет  назад.  В  этой  связи  обращение  к  историческому  опыту  с
целью  выявления  как  положительных,  так  и  отрицательных  (чтобы  не
допустить  их  вновь)  аспектов  технико-экономического  и  социального
развития  России    представляется  весьма  своевременным  и  имеет  не  только
научно-теоретическое, но и практическое значение.
Все  вышесказанное  в  полной  мере  можно  отнести  и  к
золотодобывающей  отрасли  Южного  Урала,  решающей  сегодня  проблемы,
во многом схожие  с теми, которые стояли перед ней  в XIX веке. Среди них
следует  назвать    такие,  как  несовершенное  законодательство,  недостаток
капиталов,  высокие  налоги,  не  всегда  удовлетворительные  условия  труда  и
жизни 
рабочих, 
истощение 
открытых 
ранее 
месторождений,
усовершенствование  и  расширение  поисковых  работ,  внедрение  новых
технических средств и многие другие.
Несмотря  на  многочисленные  факторы,  сдерживавшие  развитие
золотодобывающей  отрасли Южного Урала в XIX веке, она к концу 50-х гг.
вышла на передовые позиции, сконцентрировав на своих предприятиях более
половины  всех  рабочих,  занятых  в    данной  промышленной  сфере  Урала,
расширяя и модернизируя свою производственную базу и добывая около 50
% драгоценного металла от общеуральского показателя. Успешное развитие
отрасли  на  Южном  Урале  объясняется  тем,  что  это  был  единственный

4
уральский  регион,  в  котором  с  середины 30-х  гг.  XIX  века  была  разрешена
частная  золотодобыча,  в  основном  на  казачьих  и  башкирских  землях
Оренбургской губернии.
Одной  из  важных  составляющих,  разрабатываемой  на  современном
этапе  Правительством  Челябинской  области,  концепции  развития  местной
золотодобывающей отрасли, является курс на привлечение в нее небольших
частных  компаний,  что  является,  по  сути  дела,  возрождением
предпринимательской  золотодобычи  и  старательства,  столь  интенсивно
развивавшихся в XIX столетии.
Знакомство  с процессами,  происходившими  в  золотопромышленности
Южного  Урала  в  XIX  веке,  позволит  извлечь  необходимые  исторические
уроки  и  не  только  пополнить  свой  информационный  багаж  историкам,
краеведам и учащейся молодежи, но  и, хочется верить, найти практическое
применение 
работниками 
крупных 
золотодобывающих 
компаний
Челябинской  области  ООО  «Миассзолото»  и  ОАО  «Южуралзолото» (г.
Пласт).
Выбор хронологических рамок, охвативших весь XIX век, определен
стремлением автора выявить и проанализировать основные аспекты развития
золотопромышленности  Южного  Урала,  в  том  числе  эволюцию  рыночных
отношений  за  столетний  период,  в  отличие  от  некоторых  историков,
посвятивших  свои  исследования  либо  только  дореформенному  этапу
развития  золотопромышленности  России  и  Урала  (1800-1861  гг.),  либо
только 
периоду 
социально-экономической 
модернизации 
страны,
пришедшемуся  на 60-90-е  гг.  ХIХ - начало XX  вв.  Следует  также
подчеркнуть,  что  именно  в  течение  XIX  столетия  золотодобыча  на  Южном
Урале пережила бурный подъем, стремительно преодолев путь от начального
этапа  своего  развития  до  достижения  максимальных  показателей.  При  этом
Крестьянской  реформе  1861  года  отведена  роль  условной  грани,
позволяющей сравнивать особенности и тенденции развития южноуральской

5
золотопромышленности дореформенного  и послереформенного  периодов.  В
силу  тех  обстоятельств,  что  за  1901-1914  гг. (с  началом  Первой  мировой
войны  большинство  приисков  было  законсервировано)  в  золотодобыче
Южного  Урала  принципиальных  отличий  от  хода  развития  отрасли  в
масштабах России и Урала не выявлено, этот  период был выведен за рамки
нашего исследования.
Территориальные 
рамки 
исследования 
определяются
местонахождением  основных  золотодобывающих  районов  Южного  Урала,
расположенных  в  Оренбургской,  Уфимской  губерниях  и  Екатеринбургском
уезде  Пермской  губернии:  Миасские  промыслы,  Кочкарская  система,
Кыштымские,  Карабашские,  Каслинские,  Верхне-Уфалейские  прииски,  а
также  действовавшие  на  землях  Оренбургского  казачьего  войска  и
башкирских  территориях.  Согласно  современному  административно-
территориальному  делению,  указанные  районы  входят  в  состав
Оренбургской, Челябинской областей и частично республики Башкортостан.
Выбор  данных  территориальных  рамок  сделал  возможным  проведение
сравнительного  анализа  становления  и  развития  трех  различных  форм
ведения  золотодобычи  на  Южном  Урале – казенной,  частновладельческой
(проводившейся  в  крупных  хозяйствах  уральских  горнозаводчиков)  и
частнопредпринимательской.
В  историографии  интересующей  нас  темы,  в  которой  долгое  время
преобладало  традиционное  описательное  направление,  становление  и
развитие южноуральской золотопромышленности, адекватного отражения, к
сожалению, не получило.
Изданные  в  разное  время  материалы  о  развитии  данной  отрасли  на
территории  Южного  Урала  носят,  как  правило,  узкую  направленность  и
рассказывают  только  об  одной  или  нескольких  сторонах  ее  развития,  либо
посвящены какому-то отдельному прииску или золотодобывающему району.
Некоторые  информационные  и  статистические  сведения  о  деятельности

6
южноуральских приисков и рудников содержатся также в ряде публикаций,
посвященных истории золотопромышленности России и Урала.
Среди работ, увидевших свет до 1917 года, в первую очередь выделим
единственное  издание,  носящее  историографическую  направленность  –
«Указатель  русской  литературы  о  золотом  промысле  (по  1899  г.
включительно)».1  Признавая  его  большую  ценность  (если  не  сказать
уникальность),  стоит  упомянуть  о  том,  что  оно  представляет  собой,  как
следует  из  его  названия,  свод  обширных  и  подробных  данных  о  печатных
работах,  в  том  числе  опубликованных  на  страницах  газет  и  журналов,
посвященных золотодобыче  в России.
Большой  научный  интерес  при  изучении  выбранной  темы,
представляют  работы  посвященные  изучению  российских  законодательных
актов,  регулировавших  развитие  отрасли.  В  этой  связи  следует  назвать
публикацию, авторами которой стали А.А. Девиер и В.Р. Бредов.2 Сравнивая
русские  и  иностранные  законы  о  золотодобыче,  авторы  в  свете  постоянно
менявшихся  условий  добычи  золота  и  технической  стороны  дела,
высказывали  свои  рекомендации  по  изменению  отдельных  статей  «Устава
горного» и «Устава о частной золотопромышленности».
К  серьезным  научным  исследованиям  следует  отнести  книги  Н.К.
Высоцкого3  и  В.К.  Павловского.4  Работа  первого  из  указанных  авторов
является 
наиболее 
значимым 
трудом, 
посвященным 
Кочкарской
золотоносной  системе.  Наряду  с  подробной  геологической  характеристикой
района,  Н.К.  Высоцкий  впервые  дал  описание  способов  добычи  золота
(прежде  всего  рудного)  и  технических  средств  и  методов,  используемых  на
предприятиях Кочкарской системы.
Книга 
В.К. 
Павловского, 
известного 
 
южноуральского
золотопромышленника,  повествует  об  истории  и  проблемах  развития
золотодобывающей  отрасли  на  землях  Оренбургского  казачьего  войска  за
столетний период (1803-1904 гг.). Отдавая должное широте и тщательности,

7
с  которой  автор  осветил  данную  проблематику,  нельзя  не  отметить
некоторую  тенденциозность  в  подаче  материала,  объясняющуюся  вполне
понятным  стремлением  защитить  интересы  предпринимателей.  По  этой
причине,  многие  страницы  его  книги,  в  первую  очередь  посвященные
конфликтным  ситуациям  между  казаками  и  золотопромышленниками,  как
нам  представляется,  лишены  объективности.  Анализируя  причины
экономического  упадка Оренбургского казачьего войска, начавшегося в 60-х
гг.  XIX  в.,  в  результате  «бесконтрольного  проматывания  и  растраты
капитала»,  В.К.  Павловский  увидел  в  спорах  войскового  начальства  с
предпринимателями  о  том,  кто  кого  грабит    и  разоряет,  попытку  казаков
«найти  в  золотопромышленниках  козла  отпущения».  Упоминая  о  том,  что
согласно его подсчетам с 1835 по 1904 гг. в результате выплат государством
и получения заработков на  приисках общественный капитал  Оренбургского
казачьего  войска пополнился суммой в размере 77 млн. руб., автор считал,
что  обнищать  при  рациональном  использовании  такого  капитала  было  бы
весьма  затруднительно.5    Несмотря  на  несколько  воинственный  тон  своего
повествования,  В.К.  Павловский  все  же  выступал  за  сотрудничество  с
Оренбургским  казачьим  войском,  предлагая  ему  не  обострять  отношений  с
золотопромышленниками,  а  думать,  как  сберечь  и    утилизировать
оставшиеся на территории войска деньги.6
Значительная  доля  субъективности  присутствует  и  в  очерке  Д.  Е.
Серова7, с той лишь разницей, что на этот раз автор, симпатизируя казачьему
населению,  с  большой  категоричностью,  а  порой  жесткостью,  обвинял
золотопромышленников  практически  во  всех  негативных  явлениях,
присутствовавших в жизни казаков.
Большой  вклад  в  изучение  рудных  (в  том  числе  золотосодержащих)
богатств  Южного  Урала  внес  И.В.  Мушкетов8,  являющийся  автором  ряда
фундаментальных  работ  сугубо  геологического  характера,  посвященных  в
частности  исследованиям  Кочкарского  и  Непряхинского  месторождений.

8
Интересные  сведения  о  начальном  этапе  развития  золотого  промысла  в
Миасском районе можно найти  в книге А. Алекторова.9
Необходимо  подчеркнуть,  что  все  вышеперечисленные  публикации,
впрочем 
как 
и 
вся 
дореволюционная 
историография 
по
золотопромышленности  России  в  целом  имеет  сугубо  описательный
характер,  уделяя  основное  внимание  статистической,  геологической  и
технической  стороне  изучаемой  темы.  При  этом  другие  ее  аспекты,
например,  положение  рабочих  на  приисках,  освещались,  как  правило,
фрагментарно,  т.к.  рабочая  сила  долгое  время  воспринималась  лишь  как
неотъемлемая  часть  производственного  процесса.  Определенным  образом
восполнить такой пробел попытался А.П. Кеппен10, обративший в частности
внимание на высокий уровень несчастных случаев с рабочими на промыслах,
поставив  вопрос  об  ответственности  хозяев  за  несоблюдение  технической
безопасности. Он активно пропагандировал  создание  вспомогательных касс
для  рабочих,  гарантировавших  им  хоть  какую-то  компенсацию  на  случай
увечья или потери трудоспособности.
Среди  заслуживающих    внимания  работ  по  горной  тематике,  но
содержащих  о  золотой  отрасли  Южного  Урала  лишь  эпизодические
упоминания, следует назвать исследования И. Боголюбского11, В.Д. Белова12
и А.К. Матасова13.
Изучение  настоящей  темы  не  было  бы  полным  без  использования
материалов  периодических  изданий,  и,  прежде  всего  статей, (авторами
которых,  как  правило,  являлись  горные  инженеры),  как  технической,  так  и
исторической  направленности,  опубликованных  в  «Горном  журнале»  и  в
«Вестники  золотопромышленности  и  горного  дела  вообще» (для  краткости
впредь будем его называть «Вестник золотопромышленности»). Содержание
данных  изданий,  формат  и  полиграфическая  база,  по  нашему  мнению,
позволяет отнести их не только к разряду  документальных источников, но и

9
охарактеризовать  как  регулярно  выходящие  сборники  научных  трудов  (в
первую очередь это относится к «Горному журналу»).
Безусловно,  первостепенное  внимание  авторов  данных  изданий
уделялось  результатам  геологических  исследований  золотосодержащих
районов  Южного  Урала.  Автором  первой  статьи  данной  тематики,
опубликованной  в  1826  году  на  страницах  «Горного  журнала»,  стал  П.П.
Аносов14,  давший  геологическое  описание  территорий  от  Златоуста  до
Миасса.  Такие  авторы,  как  Д.  Соколов15,  капитан  Гурьев16  (к  сожалению,  в
этом,  как  и  во  многих  других  случаях,  редакцией  «Горного  журнала»
инициалы авторов не указывались), Г.Энгельман17 и А.Д. Озерский18 пришли
к  важному  заключению,  сохранившему  свою  актуальность  до  настоящего
времени,  об  образовании  россыпных  месторождений  из  находящихся
поблизости  их  золотоносных  жил,  указывая  при  этом,  на  необходимость
наряду с исследованием россыпей вести изучение характера окрестных гор.
Горный  инженер  И.Р.  Лисенко19  в  1832  г.  после  изучения  минералов
Ильменских  гор  пришел  к  заключению,  что  вблизи  гранитов  золотоносные
россыпи бедны.
Среди 
других 
публикаций 
геологической 
направленности,
заслуживают  упоминание  статьи,  посвященные  описанию  россыпных – П.
Рихтера20, 
П.М. 
Карпинского21, 
Е.Н. 
Барбот-де-Марни22, 
П.И.
Миклашевского23  и  рудных  месторождений  Южного  Урала – К.А.
Кулибина24 и И.В. Мушкетова25.
Статьи  Блюма26,  П.П.  Аносова77  и  К.А.  Кулибина28  рассказали  о
способах  добычи  и  промывки  золотосодержащих  россыпей,  а  также
устройстве машин, используемых для этих  целей. Маркшейдер Порозов29 и
А.Д.  Дрозжилов30  посвятили  свои  публикации  начальному  этапу  и
дальнейшему ходу золоторазведочных работ на Южном Урале. Кроме этого
следует сказать о  том, что с 1834 по 1850 на страницах «Горного журнала»
регулярно помещались «Отчеты золотоискательных партий», которые кроме

10
результатов  шурфовки  и  сообщений  о  нахождении  в  том  или  ином  месте
золота, каких-либо других сведений и наблюдений не содержали.
С  начала 60-х  гг.  XIX  века  тематика  публикуемых  в  периодической
печати  статей  стала  более  разнообразной.  Например,  внимание  уральского
историка  Н.К.  Чупина31  привлек  вопрос  управления  горным  промыслом  на
Урале в царствование Александра I.  Исследователь Р. Г. Игнатьев32 в 1868 г.
впервые  рассмотрел  проблемы  землепользования  миасским  населением,
практически  не  имевшим    возможности  заниматься  хлебопашеством  в
пореформенное время.
С этого же времени отмечается появление публикаций аналитического
характера,  авторы  которых – Н.  Михайлов33,  Н.  Севастьянов34,  М.
Долгополов35, Г.Д. Романовский36, В. Коцовский37 И. Гончаров38, М. Деви39 и
Пузанов40 пытались установить причины и факторы, сдерживавшие развитие
золотодобывающей  отрасли  Южного  Урала,  и  определить  пути  по  их
преодолению.
Такой 
важный 
вопрос 
как 
законодательное 
регулирование
золотопромышленной  отрасли  в  России,  был  рассмотрен  в  статьях  А.
Лоранского41  и  А.А.  Девиера42.  К  концу  XIX  века  в  периодической  печати
стали появляться и материалы, посвященные описанию условий туда и быта
рабочих.  Так,  атмосфера,  царившая  на  южноуральских  приисках,  нашла
отражение  в  статьях  (носивших  сугубо  описательный  характер)  П.П.
Баснина43 и В.А. Весновского44, которые опубликовали данные о заработной
плате и тяжелых условиях труда рабочих. Хотя данные авторы, как и многие
другие  представители  дореволюционной  историографии,  говорили  о  том,
что труд рабочих тяжел, а быт неустроен, но свою острую обеспокоенность
таким  положением  не  проявляли,  считая  это  предметом  заботы  не  горных
начальников 
и 
правительственных 
чиновников, 
а 
одних 
лишь
золотопромышленников.

11
«Рабочему  вопросу»  были  посвящены  статьи  В.И.  Кулибина45  и
редакционной  коллегии  журнала  «Вестник  золотопромышленности»46,  в
последней  из  которых  высказывалось  мнение  о  необходимости  подготовки
квалифицированных  геологов,  необходимых  для  проведения  качественных
изыскательных работ, а также критиковалось положение при котором горный
институт  находился  в  Санкт-Петербурге,  весьма  отдаленном  от  мест
расположения 
горнопромышленных 
предприятий, 
что 
придавало
полученному здесь образованию теоретический характер, не подкрепленный
практическим опытом.
Среди  других  периодических  изданий,  содержащих  сведения  по
интересующей  нас  теме,  назовем  газеты  «Оренбургский  листок»  и
«Оренбургские губернские ведомости». Первая из них, в частности, в 1878 г.
опубликовала  серию  статей,  посвященных  рассказу  о  золотом  промысле  в
Тептярско-Учалинской 
волости47, 
и 
Тептярско-Митряевской 
даче
Верхнеуральского  уезда48 , а  также  довольно  подробно  осветила  состояние
старательских  работ  в  Миасском  районе  в 70-е  гг.  XIX  в.49  «Оренбургские
губернские  ведомости»  публиковали  как  небольшие  сообщения  с
южноуральских приисков, так и обширные статьи аналитического характера,
автор  одной  из  которых – Р.Г.Игнатьев,  например,  всесторонне  рассмотрел
историю и современное состояние Миасских золотых промыслов50.
После  1917  года  долгое  время  основное  внимание  историков  было
сосредоточено на изучении уральской металлургии и ее рабочих, в то время
как  история  золотопромышленности  Урала  достаточного  изучения  и
описания не получила.  Выходящие в 30-е гг. XX века работы С.П. Сигова51,
А.П. Серебровского52 и некоторых других исследователей освещали прежде
всего технико-экономические стороны современного развития отрасли, делая
лишь  краткие  экскурсы  в  историю.  В  1948  г.  небольшим  тиражом  было
издано  юбилейное  издание «200 лет  золотопромышленности  Урала»53,
предназначенное  для  служебного  пользования.  Из 27  помещенных  в  нем

12
статей,  имеющих  сугубо  геологическую  направленность,  лишь 2 освещали
состояние  золотых  промыслов  в  XIX  веке.  В  них    описывались  способы
добычи  и  извлечения  золота,  показывалась  динамика  развития  отрасли  в
пореформенный  период,  без  каких-либо  фактов,  характеризующих
положение рабочих.  Такой недостаточный интерес  на  этом  этапе  к  истории
золотопромышленности объясняется режимом секретности, введенном в 30-е
гг.  на  публикацию  каких-либо  материалов,  касавшихся  благородных
металлов.
Первой  фундаментальной  работой  по  указанной  тематике  стала,
вышедшая в 1959 г. книга В.В. Данилевского54, явившаяся, несмотря на явное
преобладание  в  ней  сведений  по  истории  техники,  первой  попыткой
комплексного  изучения  проблем  российской  золотопромышленности,
типологических  свойств  и  национально-исторической  специфики  ее
развития. Тщательно проанализировав политику правительства и ее влияние
на  развитие  казенной  и  частной  золотодобычи,  автор  пришел  к  выводу  об
особом 
(в 
сравнении 
с 
другими 
отраслями) 
значении
частнокапиталистического    предпринимательства  в  данной  отрасли.  Автор
достаточно  подробно  осветил  начальный  этап  золотодобычи  на  Миасских,
Верхне-Уфалейских,  Каслинских  и  Кыштымских  промыслах,  приводя
интересные статистические данные о количестве приисков и добываемого на
них  золота.  В.В.  Данилевский  первым  в  советской  историографии    обратил
внимание  на  неудовлетворительное  положение  рабочих  и  привел  примеры
выражения  ими  недовольства,  рассказав  в  частности  о  волнениях  на
Миасских золотых промыслах в июне 1827 г.
В  1964  г.  было  опубликовано  информационно  насыщенное
исследование 
уральского 
историка 
В.Я. 
Кривоногова55, 
впервые
сконцентрировавшего внимание на вопросах, связанных с изучением состава
и  источников найма  рабочей  силы  на  уральских  приисках,  условий  труда  и
быта  рабочих – их  заработной  платы,  продолжительности  рабочего  дня,

13
состояния  питания  и  мест  проживания,  заболеваемости,  а  также
рассмотревшего  причины  и  формы  протестов  и  волнений  на
золотопромышленных  предприятиях  Урала,  в  том  числе  Миасских  и
Кочкарских  приисках  в  дореформенное  время  (1800-1861  гг.).  К  заслугам
В.Я.  Кривоногова  следует  отнести  его  стремление  к  объективному
освещению  спорных  ситуаций  между  рабочими  и  их  хозяевами,  позиция  и
аргументация которых приводилась на основании архивных документов.
В  ряду    достаточно  полных  исследований,  имеющих  отношение  к
рассматриваемой  теме,  следует  также  выделить  работы  А.А.  Локермана56,
который подробно осветил историю открытий рудного и россыпного золота
(посвятив 
одну 
из 
книг 
первооткрывателю 
россыпного 
золота
замечательному  уральскому  горняку  Л.И.  Брусницыну),  эволюции
золотодобычных  операций  и  технических  устройств,  применяемых,  в  том
числе  и  на  южноуральских  приисках.  Сочинение  Г.Ф.  Гудкова  и  З.И.
Гудковой57  представляет  для  нас  интерес  в  первую  очередь  благодаря
содержащимся  в  нем  сведениям  о  деятельности  южноуральских
золотодобывающих предприятий в XIX веке, описанию условий труда и быта
рабочих,  а  также  многочисленным  примерам  выражения  ими  недовольства
социально-экономическим положением.
В  числе  исследований,  заслуживающих  пристального  внимания,
следует также назвать книгу И.С. Пешкина58, повествующую о жизненном и
творческом  пути  замечательного  российского  металлурга  и  ученого  П.П.
Аносова, проработавшего долгие годы на посту начальника Златоустовского
горного  округа  и  внесшего  большой  личный  вклад  в  организацию    работ  и
усовершенствование 
золотодобывающей 
техники 
южноуральских
предприятий.
В  опубликованной  в  1985  году  монографии  Д.В.  Гаврилова59,
исследовавшего  динамику  численности  рабочего  класса  и  отдельных  его
отрядов,  в  том  числе  золотопромышленной  отрасли,  их    концентрацию  и

14
размещение, состав по возрастным категориям, полу, семейному положению,
национальности,  производственному  стажу,  грамотности  и  степени  связи  с
землей.  В  этой  работе  автор  также  проанализировал  размеры  заработной
платы,  рабочий  день,  питание,  жилищно-бытовые  условия,  прослеживая
количественные  и  качественные  изменения  структуры  уральских  рабочих  и
динамику их жизненного уровня.
Отдельные вопросы положения приисковых рабочих Южного Урала и
их  борьбы  за  свои  права  во  второй  половине  XIX  века  рассмотрел  С.Х.
Хакимов60,  сделавший  вывод  о  тяжелом  положении  рабочих  и  слабой
организованности  их  выступлений,  являвшихся,  по  мнению  автора,
составной  частью  пролетарского  движения  на  Урале.  Административно-
правовые 
условия 
и 
техническая 
оснащенность 
разработок
золотоплатиновых  месторождений  на  Урале  во  второй  половине  XIX –
начале    XX  веков  была  проанализирована  Е.Ю.  Рукосуевым61,  считавшего
российский 
административно-бюрократический 
аппарат 
главным
виновником  всех  негативных  моментов,  сдерживающих  развитие  уральской
и  российской  золотопромышленности.  Данному  автору  принадлежит  также
аргументированный  вывод  о  том,  что  переход  золотоплатиновой
промышленности  от  государства  в  частные  руки  способствовал  развитию
производства  и  увеличению  добычи  благородных  металлов.  Анализируя
процессы  концентрации  производства  в  данной  отрасли  Урала,  Е.Ю.
Рукосуев делает заключение об ее специфике, заключающейся в сохранении
наряду с крупными компаниями множества мелких. Это предопределило, по
его  мнению,  особенности  промышленного  переворота  в  золотоплатиновой
промышленности,  главной  из  которых  было  сохранение,  при  общей
модернизации  производства,  большого  количества  мелких  предприятий,
продолжающих  работать  на  примитивной  технике,  внедряя  только  самые
простые  усовершенствования.  А  вот  его  вывод  о  существовании
относительного социального мира в данной отрасли горнозаводского Урала,

15
в  которой,  как  считает  Е.Ю.  Рукосуев,  забастовки  были  крайне  редким
явлением, представляется весьма спорным.
Заметный  вклад  в  изучение  истории  золотопромышленности  Урала
внес  и  А.В.  Шилов62,  автор  ряда  публикаций,  посвященных  технико-
экономическому  развитию  отрасли  и  формированию  рабочей  силы  на
золотых промыслах Урала  в XIX - начале XX вв. Если с выводом автора о
положительной роли вольнонаемного труда, постепенно вытеснявшего  труд
обязательных рабочих трудно не согласиться, то мнение А.В. Шилова о том,
что 
переход 
на 
рельсы 
крупного 
машинного 
производства
золотопромышленных предприятий Урала, был завершен к началу XX века,
на наш взгляд, выглядит ошибочным.
Во  многом  этапными  в  изучении  истории  золотопромышленности
России  стали  работы  П.В.  Сапоговской63.  В  частности,  в  монографии
«Частная  золотопромышленность  России  на  рубеже  XIX –XX   вв.  Урал  и
Сибирь – модели  развития»,  стремясь  к  наиболее  полному  охвату
проблематики, связанной  с историей данной отрасли, она подвергла анализу
основные процессы индустриального развития – концентрацию производства
и  рабочей  силы,  техническую  эволюцию,  развитие  организационных  форм
предприятий,  деятельность    коммерческих  банков  и  участие  иностранных
капиталов  (приводя  многочисленные  данные  на  примере  южноуральских
предприятий), 
а 
также 
изменения 
социального 
состава
золотопромышленников,  происхождение  источников  пополнения  капиталов
и  формирование  различных  типов  предпринимательства.  Комплекс
характеристик  данных  процессов  позволил  П.В.  Сапоговской  оценить
особенности  и  уровень  адекватности  золотопромышленной  политики
государства  потребностям  прогрессивного  развития  отрасли  и  российской
экономики в целом.
В  процессе  своего  полномасштабного  исследования  данный  автор  ввел
особые 
группы 
«условно 
альтернативных 
факторов» 
развития

16
золотопромышленности, 
такие 
как: 
природно-географические 
и
экономические, «фарта» и рациональной постановки дела, изменение объема
золотодобычи  в  зависимости  от  показателей  приростных  (рост  числа
рабочих, расширение площадей) и показателей эффективности производства
и, в то же время, зависимость эффективности (итоговой  добычи на единицу
рабочей  силы)  от  факторов  природных  (содержания  золота)  и  технических
(механовооруженности  труда,  состава  оборудования),  что  позволило  более
конкретно  и  аргументировано  обозначить  своеобразие  того  состояния,
которое  переживала  российская  золотопромышленность  на  рубеже  XIX-XX
вв.  Ее  общее  состояние,  которое  было  характерно  и  для  уральской
золотодобычи, 
П.В. 
Сапоговская 
оценила 
как 
переходное 
«от
преимущественно  экстенсивных  к  преимущественно  интенсивным  путям
развития», что проявлялось на всех ее уровнях, как экономической системы.
В 
числе 
исследований 
по 
золотопромышленной 
тематике,
представляющих большой научный интерес,  но по истории данной отрасли
на  Южном  Урале,  содержащих  лишь  эпизодические  сведения,  выделим
книги  Г.В.  Фосса64,  В.И.  Соболевского65,  А.П.  Смолина66,  Е.П.
Федоровского67,  С.В.  Потемкина68,  А.С.  Марфунина69,  М.М.  Максимова70  и
некоторых других.
Большую  научную  ценность  в  плане  понимания  места  и  роли
золотопромышленности  Южного  Урала  как  составной  части  уральской
горнозаводской  промышленности,  представляют  для  нас    труды  некоторых
ведущих  российских  историков.  Так,  в  монографии  М.П.  Вяткина71,
посвященной  истории  горнозаводского  Урала  в    начале  XX  века,  автором
решается важная исследовательская проблема, состоящая в  показе процесса
преодоления 
в 
условиях 
развивающего 
в 
стране 
капитализма,
многочисленных  пережитков  феодальной  эпохи,  организационной  основой
которых  являлось  горно-окружная  система,  унаследованная  от  XVIII  века.
Ю.А.  Буранов72  рассматривает  состояние  и  механизм  капиталистической

17
перестройки  крупного  горнозаводского  землевладения  Урала,  исследуя
прогрессивные явления, характерные для  периода модернизации уральской
промышленности.  Кроме  того,  данным  автором  была  раскрыта  сущность
акционерного  процесса,  его  основные  этапы,  состав  и  движение
акционерного  капитала,  изучена  история  возникновения  и  развития
акционерных  компаний,  являвшихся  выразителями  ведущей  тенденции
буржуазной перестройки крупной промышленности Урала, завершившийся в
конечном итоге полным контролем над ней финансового капитала.
Заслуживают  упоминания  в  нашем  историографическом  обзоре  и
некоторые  наиболее  заметные  работы  южноуральских  краеведов  А.П.
Манина73,  Н.С.  Шибанова74  и  Р.К.  Хайретдинова75,  которые    в
художественно-познавательной  форме,  в  основном  не  подкрепляя
приводимые данные ссылками на источники, рассказали о некоторых фактах
из  истории  золотопромышленности  нашего  края.  В  1997  г.  был  издан
посвященный  200-летию открытия золота в Миасском районе краеведческий
сборник,  содержащий  в  основном  работы  местных  авторов  и  впервые
публикующий  подборку  интересных  документальных  материалов  о
положении  рабочих  золотых  приисков  из  коллекции  Миасского
краеведческого музея76.
 Активно история золотодобычи на Южном Урале в XIX в. освещалась
и  в  советской  периодической  печати.  Так,  А.В.  Дмитриеву  принадлежат
публикации,  рассказавшие  об  участии  иностранного  капитала  в  развитии
отрасли77 и об ее состоянии на землях Оренбургского  казачьего войска78, в
последней  из  которых,  автор  одним  из  первых  в  советской  историографии,
поднял  вопрос о  проблеме хищничества  и  тайной  торговле  южноуральским
золотом.  Историю  развития  Миасских  золотых  промыслов  осветили  Б.
Панфилов79 и В. Морозов80. Рассказу о найденных здесь редких самородках и
подробному  их  описанию  посвятили  свои  статьи  П.И.  Чванов  и  В.П.
Трифонов81,  Ф.  Александров82,  А.  Евгеньев83,  К.  Абдрахимов84,  В.

18
Федорищев85  и  др.  Из  публикаций  последнего  времени,  прежде  всего,
следует  выделить  серию  статей  уже  упоминавшегося  нами  ранее  краеведа
Р.К.  Хайретдинова  (пришедшему  к  некоторым  ошибочным,  по  нашему
мнению, выводам, о которых речь пойдет несколько позднее) в  пластовской
газете «Знамя Октября» об истории золотодобычи в Кочкарской системе.
На  современном  этапе  в  печатных  периодических  изданиях
Челябинской  области  наблюдается  значительное  повышение  интереса  к
истории и современному состоянию золотодобычи на Южном Урале. Так,  в
июле 2002 г.  в  статье  Ю.  Маслака,86  посвященной  рассказу  о  действии
золотых  промыслов  в  XIX    веке  в  районе  села  Степное  (современный
Троицкий район), автор с сожалением констатирует полное забвение данного
производства в настоящее время, но в будущее смотрит с достаточной долей
оптимизма.  Свое  мнение  Ю.  Маслак  основывает  на  имеющихся  данных  о
том, что 300 разведанных на территории Челябинской области золотоносных
участков содержат в себе, по оценочным сведениям, более 500 тонн рудного
и 50-60 тонн россыпного золота, представляющих собой одну из богатейших
природных кладовых драгоценных металлов Российской Федерации.
В августе того же года «Южноуральская панорама»87  и «Челябинский
рабочий»88  поместили  сообщения  о  том,  что  в  областном  комитете  по
природоресурсному  комплексу  обсуждалась  концепция  золотодобывающей
промышленности  Челябинской  области,  которая    вскоре  должна  быть
внесена  на  обсуждение  в  Правительство  области.  Присутствующий  на
заседании  первый  вице-губернатор  В.  Тимашов  отметил,  что  увеличение
объемов  добычи  золота  является  объектом  пристального  внимания
правительства области.
Итак, изучение истории золотопромышленности Южного Урала в XIX
веке  сводилось  до  настоящего  времени  (как  в  дореволюционной,  так  и  в
советской историографии) к написанию  и публикации работ описательного
характера,  имеющих  узкую  направленность  и  не  являющихся  по  этой

19
причине  многоплановыми  исследованиями  состояния  отрасли  в  данном
регионе. Имеющиеся в небольшом количестве, научные работы, как правило,
содержали  данные  о  геологических  исследованиях  тех  или  иных
золотосодержащих  районов  Южного  Урала.  Актуальность  и  недостаточная
изученность темы стали побудительным мотивом настоящего исследования.
Объектом  исследования  является  процесс  становления  и  развития
золотодобывающей  промышленности  на  территории  Южного  Урала  в  XIX
веке  как относительно  самостоятельной  целостной  подструктуры,  имеющей
существенные особенности в общей системе золотодобычи на Урале.
Предметом  изучения  является  содержание  и  формы  деятельности
различных  золотопромышленных  предприятий  на  территории  Южного
Урала.
Цель  настоящей  работы  заключается  в  том,  чтобы  исследовать
сложившуюся  в  XIX  веке  на  Южном  Урале  золотодобывающую
промышленность  как  относительно  самостоятельную  отрасль  производства,
имеющую свои исторические и экономические закономерности становления
и  функционирования,  проанализировать  результативность  промышленной
разработки  и  добычи  золота  на  фоне  различных  районов  горнозаводского
Урала.
В  соответствии  с  поставленной  целью  возникает  необходимость
решения следующих исследовательских задач:

проанализировать  экономическую  политику  правительства  и
российское  законодательство,  регламентирующее  процессы
золотодобычи в стране и, в частности, на казачьих, башкирских и
тептярских землях  Оренбургской губернии;

раскрыть  исторический  процесс  складывания  в  XIX  веке  первых
промышленных  предприятий  в  Оренбургском  крае  и  на  этой
основе  выявить  общее  и  особенное,  моменты  преемственности  в
становлении и развитии золотодобычи в Уральском регионе;

20

охарактеризовать  основное  содержание  эволюции  добычи  золота
на Южном Урале как на этапе, предшествовавшем Реформе 1861
года,  так  и    в  условиях  социально-экономической  модернизации
России во второй половине XIX века;

выявить условия  и факторы, влиявшие на рост добычи золота и,
соответственно,  проследить  ее  экономическую  результативность
на различных территориях и отдельных приисках Южного Урала;

рассмотреть  источники  и  состав  рабочей  силы,  условия  труда  и
быта  населения  приисков  и  другие  обстоятельства  влиявшие  на
состояние  производственных  процессов  в  золотодобывающей
промышленности,  а  также    формы  социальных  протестов  против
существовавшего в то время экономического положения рабочих;

изучить  состояние  золотодобывающей  промышленности  и
технологию  добычи,  обобщая  на  этой  основе  экономический,
организационный  и  производственный  опыт  деятельности
золотодобывающей  промышленности  на  Южном  Урале  в  XIX
веке  (на  фоне  состояния  ее  во  всем  Уральском  регионе),  и
определить  перспективы  развития  золотодобывающей  отрасли
Челябинской области на современном этапе.
Методологическими  основами  исследования  стали  всеобщие
принципы научного познания, такие как системный и эволюционный подход
вместе с принципами объективности, детерминизма и историзма. С помощью
системного  анализа  удалось  выявить  основные  элементы  процесса
формирования  золотодобывающей  промышленности  на  Южном  Урале  и
рассмотреть  организацию  связей  между  этими  основными  структурными
элементами.  Эволюционный  подход  в  совокупности  с  историческим
позволил  определить  механизм  становления  и  функционирования
золотодобычи, а также уточнить основные периоды ее развития.

21
Наряду с общими принципами познания в исследовании применялись и
общенаучные  методы,  такие  как  анализ  и  синтез,  индукция  и  дедукция,
сравнение и аналогия, что позволило выявить общее и особенное в процессах
как  становления,  так  и  функционирования  промышленной  золотодобычи.
Кроме того, в работе применялись проблемно-хронологическое рассмотрение
изучения процессов и прием сравнения единичных фактов с типичными, уже
описанными ранее в исторических источниках и проведения на этой основе
фиксации достоверного в совокупности конкретных явлений.
Применение  принципов,  методов  и  приемов  научного  познания
позволило проследить основные направления экономической деятельности в
золотодобывающей  промышленности  и  составить  целостное,  комплексное
представление  о  ее  сущности  и  содержании  и  показать    эволюцию
золотодобычи.
Научная  объективность  исследования  проявляется  в  использовании  и
сопоставлении  широкого  круга  источников,  основу  которых  составили
архивные  документы,  извлеченные  из  фондов  центральных  и  местных
архивов, а также материалы, опубликованные в научных, документальных и
статистических изданиях и периодической печати.
Базу  исследования  составили  фонды  Российского  государственного
исторического архива (РГИА) и материалы местных архивных учреждений –
Центрального 
государственного 
исторического 
архива 
Республики
Башкортостан  (ЦГИАРБ),  Государственного  архива  Оренбургской  области
(ГАОО),  Государственного  архива  Свердловской  области  (ГАСО),
Объединенного  государственного  архива  Челябинской  области  (ОГАЧО)  и
архивного отдела администрации г. Златоуста.
В  Российском  государственном  историческом  архиве  наибольший
интерес представляет фонд Горного департамента (Ф.-37), где сосредоточены
обширные  материалы  статистического   и  описательного  характера,

22
посвященные  золотопромышленности  Южного  Урала.  Содержащиеся  в
фонде  данные  по  всем  золотодобывающим  районам  империи,  позволяют
выявить  специфику  исследуемого  нами  региона,  а  также  провести
сравнительный  анализ  и  сделать  выводы  о  его  значении  в  общероссийском
масштабе. В восемнадцати других фондах данного архива удалось  выявить,
может  быть,  менее  обширные,  но  не  менее  значимые  материалы
(большинство  из  которых  впервые  включены  в  научный  оборот),
освещающие  те  или  иные  аспекты  южноуральской  золотодобычи.  Так,  в
фонде Всеподданнейшие доклады по частной торговле  и промышленности и
торговые  договоры  с  иностранными  государствами  (Ф.401)  помимо
содержащихся  в  нем  сообщений  о  ходе  золотопромышленных  работ89  и
наградах  наиболее  активных  их  участников90,  представляет  большую
ценность доклад министра земледелия Алексея Ермилова от 08.04.1896 г. «О
производстве  подробного  исследования  золотоносных  месторождений
Кочкарской  системы  на  Урале»,  на  котором  в  тот  же  день  в  Царском  Селе
«Собственноручно Его Императорского Величества рукою написано «Съ»91.
Некоторые  другие  моменты    развития  золотых  промыслов  в  Кочкарской
системе,  в  частности,  выделение  государственных  ссуд,  призванных
стимулировать  развитие  отрасли  в  данном  районе,  и  продажа    Кочкарских
предприятий в июне 1898 г. подданному Великобритании Лумлею, получили
отражение  в  документах  фонда  Особой  канцелярии  по  кредитной  части
Министерства финансов (Ф.583).92
В  фонде  Комиссии  об  открытии  тайной  торговли  золотом  на  Урале
(Ф.41)  можно  найти  информацию  о  начальном  этапе  разведочных  работ  на
Южном  Урале93  и  самородках,  похищенных  с  Миасских  промыслов.94
Сведения  о  борьбе  с  хищением  золота  на  Урале  в 20-е  гг.  XIX  века
содержатся  в фонде Общей канцелярии Министерства финансов (Ф.560)95, в
40-е  гг. – в  фонде  Первого  департамента  Сената  (Ф.341)96,  а  о  мерах  «к

23
отвращению  тайной  торговли  золотом»  в  середине  столетия – в  фонде
Департамента исполнительной  полиции МВД (Ф.1286).97
В  фонде  Комиссии  для  обозрения  заводов  Хребта  Уральского  при
Горном Департаменте Министерства финансов (Ф.43) представляют интерес
данные об открытии первых приисков в дачах Каслинского и Кыштымского
заводов98, а  в  фонде  Штаба  корпуса  горных инженеров  (Ф.44) -  подробное
описание (в хозяйственном и техническом отношениях) состояния Миасских
золотых промыслов в 1862 году99, а также изложение новой теории золотого
промысла инженера Разгильдеева100. Отчет о действии Миасских промыслов
в 1878 году содержится в фонде Канцелярии министра земледелия (Ф.381).101
Отдельные факты из истории золотопромышленности Южного Урала в XIX
веке 
содержат 
также 
документы 
 
фондов 
Совета 
съездов
золотопромышленников 
Урала 
(Ф.48) 
и 
Акционерного 
общества
Кыштымского горных заводов (Ф.62).
Целый комплекс различного рода сведений, охватывающий столетний
период развития золотодобывающих предприятий Миасского района с конца
XVIII  до  конца  XIX  вв.  содержит  фонд  Департамента  государственного
казначейства Министерства финансов (Ф.565), личного фонда П.П. Дурново,
являвшегося  акционером  золотопромышленной  компании  Н.В.  Левашова  и
И.К.  Дарагана  (Ф.934),  а  также  фондов  Комитета  министров  (Ф.1263),
Канцелярии  генерал-прокурора  Сената  (Ф.1374)  и,  наконец,  Миасского
золотопромышленного дела В.И. Асташева и Ко (Ф.1509).
В  фонде  Земского  отдела  МВД  (Ф.1291)  удалось  выявить  подробное
описание  быта  и  нравов  рабочих  горных  уральских  заводов,102  которое
может  оказаться  полезным    и  при  освещении  темы  социально-бытовых
условий  приискового  населения  Южного  Урала.  В  фонде  карт,  планов  и
чертежей учреждений, ведавших промышленностью и торговлей содержатся
планы  окрестностей  Миасского  завода  «с  показанием  медных  и  золотых
рудников и приисков и вновь  открытых месторождений золота» за 1823 год

24
(Ф.  1424),103  а  также  План  фасадов  и  разрезов  Царево-Александровской
фабрики Миасского завода.104
Среди  других  архивных  источников,  способных  значительно
пополнить  информационную  базу  исследуемой  темы,  следует  назвать
выявленные  документы  в  фондах  Центрального  государственного
исторического 
архива 
Республики 
Башкортостан – Канцелярия
Оренбургского  гражданского  губернатора  (Ф.6)  и  Уфимский  губернский
статистический  комитет    (Ф.148);  Государственного  архива  Оренбургской
области – Канцелярия Оренбургского генерал-губернатора (Ф.6), Канцелярия
Оренбургского  губернатора  (Ф.10),  Войсковое  хозяйственное  правление
Оренбургского  казачьего  войска  (Ф.37),  Оренбургская  ученая  архивная
комиссия  (Ф.96),  Оренбургская  губернская  чертежная  (Ф.123),  Окружной
инженер  Оренбургского  горного  округа  (Ф.156),  Оренбургский  губернский
статистический  комитет  (Ф.164),  Оренбургская  духовная  консистория
(Ф.173); Государственного архива Свердловской области – Уральское горное
управление  (Ф.24),  Главный  начальник  канцелярии  главного  заводов
правления 
(Ф.33), 
Управление 
промыслами 
Березовского
золотопромышленного 
товарищества 
(Ф.41), 
Канцелярия 
главного
начальника  Уральских  горных  заводов  (Ф.43),  Главное  управление
акционерного  общества  Верх-Исетских  горных  заводов  (Ф.72),  Компания
Екатеринбургских  купцов-золотопромышленников  (Ф.108),  личный  фонд
Н.К.Чупина (Ф.129);  Объединенного государственного архива Челябинской
области - Еткульское  станичное  правление  Оренбургского  казачьего  войска
(Ф.И-11);  Окружной  инженер  Миасского  горного  округа  (Ф.  И-37),
Анонимное  общество  Кочкарских  золотых  промыслов  (Ф.  И-82),  Главное
управление Кыштымскими горными заводами (Ф. И-172); архивного отдела
администрации  г.  Златоуста – Главная  контора  Златоустовских  заводов
Златоустовского  горного  округа  (Ф.19)  и  Миасская  заводская  и  золотых
рудников горная контора Златоустовского горного округа (Ф.69).

25
Использование  вышеперечисленных  фондов  региональных  архивов
позволило  более  информативно  осветить  такие  важные  аспекты
рассматриваемой нами темы, как уровень золотодобычи и состояние отрасли
в  различных  районах  Южного  Урала  в  XIX  веке105,  а  также  факторы  и
условия, влиявшие  на него.106 Достаточно подробное отражение в архивных
документах  получили  и  такие  вопросы,  как  состояние  и  ход
золоторазведочных  работ,107  техническая  оснащенность  золотодобывающих
предприятий,108  участие  в  данной  промышленной  отрасли  иностранных
капиталов,109 состав и источники рабочей силы,110 и, наконец, факты и формы
выражения социальных протестов приисковыми рабочими Южного Урала.111
Среди  других  источников  относящихся  к  досоветскому  периоду,
следует  указать  также  на  законодательные  материалы,  сосредоточенные
главным образом в «Полном собрании законов Российской Империи» (ПСЗ),
отражавшие 
правительственную 
политику 
в 
области
золотопромышленности, в том числе на казачьих, башкирских и тептярских
землях  Оренбургской  губернии.  Полное  изучение  условий    и  перспектив
развития  золотопромышленности  в  России  невозможно  без    изучения
«Уставов  горных»  1857  и  1893  годов,  а  также  «Устава  о  частной
золотопромышленности»  1870  года.  Для  исследования  истории  казенной
золотопромышленности      представляют  интерес  заводские  штаты  1830  и
1847  гг.,  в  которых  содержится  подробная  регламентация  производимых
работ, имеются сведения о положении промысловых рабочих.
Достаточно    полное  отражение  в  изданиях  досоветского  периода
получила  статистика  добычи  золота,  хотя  и  в  этом  вопросе  существуют
некоторые  недостатки.  Объемы  золотодобычи  на  Урале  значительно
возросли  после  того,  как  к  ней  приступили  частные  предприниматели,  что
зафиксировали  различного  рода  справочные  издания,  по  которым  можно
судить  о  динамике  развития  отрасли.  Появление  ряда  таблиц,  ведомостей,
обзоров  и  сведений  о  деятельности  золотопромышленных  предприятий,

26
многие из которых публиковались в «Горном журнале»112, было обусловлено
стремлением  правительства  иметь  точные  сведения  о  количестве
добываемого  золота  в  стране.  Ценность  этих  документов  неодинакова.  В
одних  содержались  данные  об  общей  уральской  золотодобыче,  другие
приводили  статистические  показатели  деятельности  приисков    в  частных
горных округах, третьи информировали о количестве драгоценного металла,
добываемого  на  казенных  предприятиях.  Нашла  отражение  в  публикациях
такого  рода,  к  сожалению,  не  отличающихся  большой  точностью,  и
деятельность  золотых  промыслов  Оренбургской  губернии113.  При
сопоставлении 
статистических 
данных 
о 
производительности
золотопромышленных предприятий, содержащихся в различных источниках,
нередко выявляются существенные расхождения, когда, например, сведения
о шлиховом золоте подменяются сведениями о лигатурном золоте и т.п.
Более 
широкий 
круг 
вопросов 
охватывают 
официальные
статистические  сборники114,  характеризующие  состояние  горнозаводской
промышленности  Урала.  Они  содержат  данные  не  только  по  динамике
золотодобычи,  но  и  о  технической  оснащенности  промыслов,  а  также
позволяют судить о численности рабочих, занятых в данной отрасли.
Большой  интерес  представляет  и  издаваемые  в 80-90-е  гг.  XIX  века
Обзоры  Оренбургской  губернии115,  которые  содержали  специальные
разделы, посвященные золотопромышленной отрасли, включающие в себя не
только  цифровые  показатели,  но  и  данные  описательного  характера  о
технической вооруженности приисков, состоянии разведочных работ, уровне
травматизма,  заболеваемости,  медицинском  обеспечении  рабочих  и  так
далее.
Из  публикаций  советского  периода  исключительно  важным
источником  по  истории  рабочего  движения  в  XIX    веке  следует  признать
сборник  документов  под  редакцией  А.М.  Панкратовой116.  Наряду  с
материалами,  освещающими  ход  социальных  протестов  рабочих  в  других

27
регионах  страны,  в  сборнике  представлены  документы  о  выступлениях  на
золотых  промыслах  Южного  Урала.  Их  ценность  заключается  в  том,  что
характеризуя  сами  выступления,  они  одновременно  позволяют  судить  и  об
их  причинах.  Позднее  были  изданы  еще  несколько  сборников    архивных
документов,  объединенных,  как  правило,  тематически  или  территориально.
Некоторые  из  них,  например,  посвященные  положению  рабочих  Урала  во
второй половине XIX –начале XX вв.117 и истории Южного Урала 1682-1918
гг.118, включили в себя материалы и по интересующей нас теме.
Научная  новизна  работы  состоит  в  осуществлении  анализа
деятельности разведочных партий и их результативности, заключающейся в
выявлении новых золотосодержащих массивов и их геологических условий.
Определены  этапы  становления  первых  приисков  и  организации
золотодобывающей  отрасли  на  Южном  Урале.  Охарактеризован  процесс
модернизации техники и технологии производства добычи золота. Выявлены
условия и факторы влияющие на рост производительности труда и динамику
производственных 
показателей 
на 
южноуральских 
предприятиях.
Осуществлено  сравнение  с  аналогичными  процессами,  происходившими  в
других  районах Урала.
Диссертация  состоит  из  введения,  двух  глав,  заключения,  списка
использованных источников и  литературы. Все даты из источников XIX века
приводятся по старому стилю.

28
Глава 1. Совершенствование процессов разработки и добычи золота
на Южном Урале.
§1. Разведочные экспедиции по изысканию золотых месторождений.
 Успех  любой  горнодобывающей  отрасли  находится  в  прямой
зависимости    от  результатов  работы  поисковых  экспедиций.  Первое  золото
на Урале было найдено крестьянином деревни Шарташ Ерофеем Марковым
21 мая 1745 года. В этот день, считающийся датой  официального открытия
золота  на  Урале,  он  обнаружил  несколько  золотых  крупинок  вблизи
Березовского завода.
На  Южном  Урале  золото  было  открыто  более  чем  полвека  спустя – 9
июля 1797 года, когда поисковая партия обер-берггауптмана Евграфа Ильича
Мечникова  обнаружила  месторождения  жильного  золота  (содержащегося  в
горных  породах  и.  как  правило,  на  больших  глубинах)  в  окрестностях
Миасского  медного  завода.  В  том  же  году  этой  партией  в  данном  районе
были зафиксированы  и признаки россыпного золото (залегающего обычно в
песчаных почвах по руслам и берегам водоемов, долинам, склонам и т.п.). В
следующем  1798  году,  золото  было  обнаружено  в  местности  (вблизи
современного  города  Пласта),  названной  впоследствии  Кочкарским
месторождением,  которое  в  XIX  веке  сумело  приобрести  мировую
известность.
Однако,  попытки  найти  золото  в  России  предпринимались  задолго  до
этого.  В  1584  году  впервые  было  создано  управление  по  поискам  и
разработке недр – Приказ каменных дел, в штат которого вошли не  только
отечественные,  но  и  иностранные  знатоки  горного  дела.  Еще  в  1488  году
Иван  III  пригласил  немецких  и  венгерских  специалистов,  а  несколько

29
позднее  английских  и  шведских, «которые  руду  знают,  золотую  и
серебряную»1.
Особенно  энергично  искали  золото  при  Петре  I,  обещавшем  великие
милости  нашедшим его  и страшные наказания - утаившим. Однако, и после
этого  находить  удавалось  лишь  ничтожную  примесь  золота  в  некоторых
медных  и  свинцово-серебряных  рудах,  а  крупные    месторождения  золота
оставались незамеченными при ведении активных поисков более двух веков.
Почему?
Отвечая на этот вопрос, прежде всего, следует отметить, что решающую
роль  здесь  сыграло  то  обстоятельство,  что  на  данном  этапе  поиски  велись
только  рудного  золота.  Секреты  и  опыт  древних  добытчиков  россыпного
золота  были  утеряны.  Кроме  того,  россыпи  не  только  не  умели  искать  и
разрабатывать,  но  и  считали  это  в  российских  условиях  бесполезным
занятием  из-за  существовавшего  тогда  убеждения,  что  россыпное  золото
является  «субстанцией  жарких  стран».  Не  могли  здесь  ничем  помочь  и
иностранные  специалисты,  работавшие  в  то  время  в  России  и  внесшие
заметный  вклад  в  открытие  рудных  месторождений.  Сохранились  их
откровенные  признания  о  том,  что  о  золоте, «которое  добывают  из  песку»,
они знали лишь по слухам дошедшим «из заморских стран».
Относительно  рудного  золота  тогда  также  существовало  ошибочное
мнение  о  том,  что  его  залегание  возможно  только  в  горных  районах.
Безусловно,  это  снижало  возможность  его  быстрого  нахождения,  которое  и
без этого было всегда затруднено. Дело в том, что на многих территориях, в
том  числе  на  Южном  Урале,  трудности    поисков  усугублялись  тем,  что
«головы» золотых жил были разработаны еще в древние времена и видимых
примет  рудных  месторождений  осталось  очень  мало.  Следует  учитывать  и
то,  что  они  по  отношению  к  общей  площади  того  же  Урала,  не  более  чем
иголка  в  стоге  сена.  Обнаружить  такую  «иголку»,  что  сделал  Е.Марков  в

30
1745  году,  можно  было  раньше,  можно  было  позднее – здесь  уже  все
зависело от случая. Действительно, Марков золота не искал, а лишь случайно
на  него  наткнулся.  Элемент  случайности  есть  во  всяком  открытии,  однако,
то,  что  в  данном  открытии  счастливый  случай  заставил  себя  ждать  столь
долго, было совсем не случайностью.
Доказанным  является  тот  факт,  что  во  время  поисков  рудного  золота
разведочные  партии  находили  и  золото  россыпное,  но  после  извлечения  из
песков  его  количество  было  чрезвычайно  малым.  Это  происходило  из-за
того,  что  золотоносные  пески  (представляющие  собой  причудливую  смесь
крупных  обломков  гальки,  валунов,  гравия  с  песком  и  глиной)  перед
промывкой  подвергали  тщательному  измельчению,  что  для  россыпного
золота было неприемлемо и вот почему. В рудах зерна драгоценного металла
как  бы  заключены  в  броню  из  кварца.  В  россыпях  же  золото  после
выполнения  природой  черновой  работы  было  уже  свободно,  отделено  от
других  минералов.  Поэтому  дробление  песков  приводило  к  тому,  что
частицы  россыпного  золота  измельчались  до  такой  степени,  что  при
промывке  существенная  их  часть,  не  задерживаясь  на  промывальном
аппарате,  смывалась  водой.  Но  даже  такой  способ  получения  золота  из
песков, тем не менее (когда не очень усердствовали в измельчении) позволял
извлекать 3-5 г из 1 тонны руды. К сожалению, даже такое, весьма высокое
для  россыпей  содержание  золота,  признавалось  недостаточным,  из-за  того,
что  операция  дробления  была  очень  дорогой.  При  такой  технологии
извлечения  золота  из  песков,  с  богатыми  коренными  рудами  россыпи,
безусловно, конкурировать пока не могли. Долгое время, данное ошибочное
мнение  о  необходимости  измельчения  песков  перед  промывкой  было
возведено  в  ранг  закона  и  неукоснительно  соблюдалось  всеми
золотодобытчиками. Открытие штейгера Льва Ивановича Брусницына в 1814
году заключалось, по нашему мнению в том, что он первым смог не только
осознанно  найти  места  залегания  россыпного  золота,  но  и,  нарушив

31
общепринятые  инструкции,  стал  впервые  извлекать  его  только  путем
промывки  (без  предварительного  измельчения).  Только  после  этого  всем
стало понятно, что  россыпи  выгодно разрабатывать  даже при  очень низком
содержании золота в них.
Не  умоляя  заслуг  Л.  И.  Брусницына,  следует  отметить,  что  самым
первым,  кто  заговорил  о  возможном  существовании  золотых  россыпей  в
России, об их связи с рудными месторождениями и способах их обработки с
помощью  промывки  был    великий  русский  ученый  М.В.  Ломоносов.
Опровергая  представления  о  солнечном  происхождении  россыпного  золота,
он  в  «Слове  о  рождении  металлов  от  трясения  земли»,  указывал,  что
«золотые зерна из рудной жилы каким-нибудь насильством натуры оторваны
и между песком рассеяны.  Сему  присовокупляет  силу  и  важность    отломки
камня  кварца,  сросшегося  с  золотыми  зернами,  в  песке  находящиеся,  явно
уверяя,  что  песковое  золото  в  жилах  родилось.  Ибо  жилы,  чистое  золото
содержащие, почти всегда состоят из кварца»2.
Не  сомневаясь  в  своей  правоте,  Ломоносов  в  1761  году  представил  в
Сенат проект изучения  всех рек  страны  на  предмет  содержания  золота,  для
государственной  славы  и  пользы  «пески  промывать  и  пробовать
новоизобретенным мною способом…»3.
Данный  способ,  заключающийся  в  осаждении  золота  на  дно  высоких
сосудов,  заполненных  песком  и  водой,  был,  конечно  же,  новаторским,  но
менее удобным, чем промывка в лотке. Из этого  напрашивается вывод о том,
что  М.В.  Ломоносову  о  его  существовании  было  еще  не  известно.  Кроме
того, следует указать и на то, что Ломоносов первым предложил производить
промывку без предварительного измельчения песка.
Практическое исполнение столь новаторского и значимого проекта  Сенат
возложил на Академию наук, но вскоре Ломоносов умер, и никаких действий
в этом направлении предпринято не было. Сформулированная Ломоносовым

32
теория  о  россыпных  месторождениях  осталась  незамеченной.  Иностранные
специалисты  горного  дела  русских  книг  не  читали,  а  до  рядовых
рудоискателей они доходили редко. Скорее всего, воззрения Ломоносова не
были известны и Л.И. Брусницыну (по крайней мере, ни им самим и никем из
исследователей  об  этом  не  упоминалось),  но,  тем  не  менее,  его  по  праву
можно назвать продолжателем и  воплотителем идей Ломоносова.
О самой первой разведочной партии, действовавшей на Южном Урале в
1797  году  мы  уже  упоминали.  Следует  отметить,  что  разведки  были
продолжены и в конце XVIII – начале XIX вв., хотя ожидаемых результатов
они  не  приносили.  В  том  же  1797  году,  а  именно  12  октября,  была
направлена заявка «о семи приисках в Оренбургской губернии, лежащих на
землях  крепости  Коельской,  уступленных  казаком  Иваном  Ярославцевым
казне». Е. Мечникову предписывалось их исследовать, на что были выделены
денежные  средства.  Однако,  вердикт,  вынесенный  после  обследования
данных приисков, был таким: «Рудного признаку никакого не замечается»4.
Как  свидетельствуют  источники,  в  1799  г.  казак  Уйской  станицы
Спиридон Фоминых заявил в Горную канцелярию о нескольких открытых им
золотых и медных рудниках по рекам Санарке, Ую и Увелке, протекающих в
районе  Кочкарской  системы.  Прибывший  в  1806г.  для  проверки  заявок
гиттен-фервальтор  Тетюев  обнаружил  в  шурфах  два  кусочка  известкового
камня с видимым золотом, но не удовлетворившись таким результатом, дал
отрицательное заключение.5
В  архивных  документах  сохранились  и  другие  свидетельства  о  первых
изыскательских  работах  на  Южном  Урале.  В  государственном  архиве
Свердловской  области  удалось  выявить  два  рапорта  берг-пробнера  Федора
Гельмана,  которые  были  направлены  Главному  начальнику  уральских
заводов  Аниките  Ярцову  и  сообщали  об  исследовании  руд,  найденных
солдатом  Максимом  Тимофеевым  в  Оренбургской  губернии.  В  первом  из
них,  датированном  13 июля  1798  года,  Гельман  сообщает  о  том,  что  «оные

33
руды  опробовал  на  золото  равно  и  на  серебро»  и  что  после  промывки
оказалось « из  одного  фунта  доставленного  сим  солдатом песку  небольшой
знак золота»,  а в пещанистом же шурфе на промывке и по пробе ни золота,
ни серебра нисколько не явилось».6
В  рапорте  от 24 сентября  1798  года,  Гельман  информирует  о  новых
пробах  руд,  найденных  тем  же  солдатом  Тимофеевым: «Честь  имею
доложить, что все виды оных камней, вообще и каждый особенно  испытаны
на золото, серебро, медь и железо: но при всех опытах, как в рудах, так и в
присланных шлихах, не оказалось ни малейшего следа сих металлов». 7
Еще  два  рапорта  Федора  Гельмана  извещали  А.С.  Ярцова  об
исследовании  руд  «представленных  отставным  казаком  Чебаркульской
крепости  Троицкого  уезда  Родионом  Волхиным».  Первый  из  них,  от 25
января  1799  года,  содержал  сведения  о    проведении  лабораторных
исследований 5 рудных  проб,  найденных  «от  Санарской  крепости  в  10-ти
верстах  по  течению  реки  Санара  по  левой  стороне».  Заключение  Гельмана
подтверждало,  что  1  из 5 сделанных  проб  содержит  в  100  пудах  породы  ¾
золотника  золота,  а  другие  только  «малый  знак  золота».8  Второй  рапорт,
датированный  21  июня  1799  г.,  информировал  о  результатах  лабораторных
исследований еще 7 проб, взятых в районе р. Санары все тем же Волхиным.
Одна  из  этих  проб  содержала  в  100  пудах  руды 42/96 золотника  золота,
вторая - 3 8/96 золотника, а третья только «знаки золота».9
Некоторые  авторы,  в  том  числе  краевед  из  г.  Пласта  Р.К.  Хайретдинов,
считают, что неудачи первых изысканий объясняются тем, что проводились
они  в  основном  на  казачьих  землях,  а  казакам  обнаружение  драгоценных
металлов на своей территории было не выгодно.10 По существовавшему тогда
законодательству,  те  казачьи  земли,  на  которых  были  обнаружены  те  или
иные  драгоценные  металлы  автоматически  отходили  к  казне,  а
компенсационные выплаты за это стали осуществляться только с 1835 года.

34
Такая  версия,  конечно  же,  имеет  право  на  существование,  но  нам  она
представляется весьма сомнительной.  Сплавочная лаборатория находилась в
то  время  только  в  Екатеринбурге,  а  потому  маловероятно,  что  казакам
удавалось  каким-либо  образом  уговорить  такое  количество  горных
чиновников (как ближних, так и дальних), чтобы те дали столь желанное для
них,  по  мнению  В.И.  Хайретдинова,  отрицательное  заключение  о  наличии
золота в казачьих землях.
Столь неутешительные для золотопромышленников результаты  разведок
объясняются,  скорее  всего,  техническим  несовершенством  лабораторных
исследований,  а  так  же  неудачным  определением  мест  и  неправильным
взятием  самих  проб.  Важно  обратить  внимание  на  то,  что  хотя  россыпное
золото к тому времени уже было известно, но извлекать его из песков еще не
научились.  По  этой  же  причине  и  на  Миасских  приисках  показатели
добываемого золота резко взметнулись вверх только с 1823 года (с момента
обнаружения богатых россыпей), хотя золото в этом районе было открыто за
четверть века до этого.
В  1799  году  на  Миасском  заводе  было  получено  всего  13  ф. 73 з. 48 д.
золота,11  на  золототолчейной  фабрике  этого  завода  в  1800  году  также
добывалось только рудное золото (не более 5 фунтов в год).12
Такие  же  скромные  показатели  имел  и  находящийся  вблизи  Миасса
Первопавловский  рудник,  на  котором  в  1800  году  работало 35 человек,
перерабатывающих в месяц 3500 пудов руды, извлекая при этом из 100 пудов
всего от ¼ до 2 золотников золота.13
 Можно смело утверждать, что владельцы Миасского завода, который  с
30 
сентября 
1800 
года 
стал 
принадлежать 
Государственному
ассигнационному  банку,  а  также  большинство  уральских  горнозаводчиков
были  заинтересованы  в  увеличении  добычи  золота,  но  на  тот  период  это
оставалось недостижимой целью (также как и на казачьих территориях). Из-
за названных причин, не принесли прибыли и вскоре закрылись, заложенные

35
в  1812  году  рудники  в  дачах  Верхне-Уфалейского  завода  купцов  Губиных.
Во время поисковых работ, проводившихся здесь в 1812 году, в 15 верстах от
завода  были  открыты  золотосодержащие  пески,  из  которых  во  время
проведения проб  было извлечено 57 ½ золотников драгоценного металла.14
В  донесении  «О  вновь  открытых  дачах  Уфалейского  Губиных  завода
приисках  золотосодержащих  песков»,  направленном  из  Пермского  горного
правления  в  Департамент  горных  и  соляных  дел,  сообщалось  о  том,  что
примерно  в  12  верстах    на  юго-восток  от  Верхне-Уфалейского  завода
Губиных  по  реке  Генералке  были  «найдены  золотосодержащие  пески,  из
коих    с  начала  открытия  и  по 7-е  число  октября  с  разных  шурфов  по
промывке получено на пробах  шлихового золота 9 з. 14 д.»15. Этот документ
опровергает    общепринятое  мнение  высказанное  историком  В.В.
Данилевским  о  том,  что  в  1812  году  здесь  было  найдено  рудное  золото,  а
история Верхнеуфалейских россыпей датировалась только 1823 годом.16
Здесь же необходимо упомянуть и о существовавшем мнении, о том, что
начало  промышленной  разработки  Кочкарского  месторождения  было
задержано  на  полвека  из-за  отсутствия  соответствующего  закона
(вышедшего  в  1842  году),  который разрешал  частный  золотой промысел  на
казачьих  землях.  Если  мы  и  согласимся  с  этим  предположением,  то  лишь
отчасти.  Во-первых,  если  такая  задержка  и  произошла,  то  не  на  полвека,  а
примерно  на  его  четверть,  т.к.  открытие  россыпного  золота  в  том  же
Миасском  районе  произошло  только  в  1823  году,  хотя  закон,  разрешавший
частную добычу золота был издан в 1812 году.17 Во-вторых, никто, даже при
отсутствии частного промысла на казачьих землях в районе Кочкаря, не мог
запретить  казне  проводить  свои  разведки  и  начать  активную  разработку
золота, как это было уже сделано в других местностях.
А  о  том,  что  такие  разведки  проводились,  опять  же    свидетельствуют
архивные  документы.  Так,  маркшейдер  Герман,  управляющий  экспедицией
«приисканий  руд»  в  Оренбургской  губернии,  в  своем  рапорте  от  16  июня

36
1813  года,  адресованном  Оренбургскому  военному  губернатору  князю
Григорию  Сергеевичу  Волконскому,  сообщает  о  том,  что    «в  минувшем
месяце первая партия вверенной мне экспедиции открыла золотой прииск в
левом берегу Миасса, в 22 верстах от Чебаркульской  крепости». И здесь же
продолжает: «Вторая партия открыла в горах Уйского Урала золотой прииск,
в 25 верстах от  Уйской крепости»18.
Здесь хотелось бы отметить заметный вклад, который внес в становление
и  развитие  золоторазведочных  работ  на  Южном  Урале  в  первой  четверти
XIX века  Спиридон Ефимович Фоминых - простой труженик, не наделенный
почетными  званиями  и  регалиями,  о  котором  в  сегодняшней  исторической
литературе можно найти лишь эпизодические упоминания.
Раньше  нами  уже  упоминалось  о  том,  что  казак  Уйской  станицы
Спиридон  Фоминых  еще  в  1799  году  заявил  в  горную  канцелярию  о
найденных им золотосодержащих участках на речках Санарке, Ую и Увелке,
протекавших в районе Кочкарской системы. К моменту приезда в 1806 году
командированного  для  проверки  заявки  гиттен-фервальтора  Тетюева,
Фоминых  был  переведен  в  Таналыкскую  крепость.  Осмотрев  указанные  в
письме  рудники,  Тетюев  обнаружил  в  шурфах  два  кусочка  известкового
камня  с  видимым  золотом,  и,  не  удовлетворившись  таким  результатом,  дал
отрицательное заключение.
Но  С.  Фоминых  на  этом  не  успокоился.  Архивные  документы
свидетельствуют  о  том,  что  в  апреле  1803  года  обнаружив  опять    знаки
золота,  он  открыл  в  Верхнеуральском  уезде  новые  прииски  (в  районе
Кочкарской крепости, в 25 верстах  от села Кундравинского)19.
Последовавшие и на этот раз официальные выводы присланной комиссии,
вновь не остудили изыскательского пыла Фоминых. В 1810 году он сообщает
еще  о  10  приисках  в  районе  Уйской  станицы  содержащих,  по  его  мнению,
золото.  Проверка  данных  участков  горными  чиновниками  выявила
следующее содержание золота: на участке, расположенном  в 12 верстах от

37
Болотного озера, на 100 пудов породы  приходилось 1/8 золотника золота, у
крепости  Уйской – 1/4,  в  районе  деревни  Зауральской  по  р.  Увелке –1/8
золотника,  по  речке  Ую  –1/16  золотника.  В  остальных  пробах  золота
обнаружено  не  было.20  В  том  же  1810  году  С.  Фоминых  заявил  еще  4
золотосодержащих прииска в Троицком уезде, после проверки, проведенной
горным  чиновником  Лосевым,  было  установлено      содержание  в  100  пудах
породы 1/2 золотника золота.21
Видимо,  за  столь  активную  деятельность  по  поиску  золотых
месторождений и накопленный опыт в 1815 году С. Фоминых был причислен
к  ведомству  Миасского  завода,  после  чего    сделал  ряд  новых  заявок  в
Троицком  округе – по  р.  Ую,  в  районе  деревни  Кочневой,  по  р.  Ольховке,
близ  д.Рашкиной  и  в  районе  Уйской  крепости. 21  сентября  1821  года  С.
Фоминых  представил  для  анализа  руды,  найденные  недалеко  от
Поляковского рудника, заявив при этом 5 приисков.22
Отдавая  должное  большому  вкладу  Фоминых  в  золоторазведочные
работы,  горное  начальство  определило  его  в  1821  году  на  медные  рудники
рудокопателем с жалованием « по 1 рублю и по 2 пуда провианта в месяц».
На  эти  средства  им  содержалась  семья,  состоявшая    из  жены 44 лет,  сына
Дмитрия  1,5  лет,  дочерей  Парасковьи  - 14  лет  и  Александры – 3,5 лет
(несколько позднее родился  еще сын Яков).В отставку С. Фоминых уволен
не  был  и  работал  до  самой  смерти,  оборвавшей  его  жизненный  и  трудовой
путь  10  июня  1827  года.  На  этот  момент  он  работал  мастеровым  на
Поляковском руднике, принадлежавшем Миасскому заводу.23
Открытию  многих  месторождений  золота  на  Урале,  в  том  числе  и
Миасских  россыпей,  во  многом  способствовали  действия  созданной  в
Екатеринбурге  Временной  горной  комиссии.  Подготовкой  документа
(утвержденного  Высочайшим  рескриптом 6 апреля  1823  года)  об  ее
образовании занимался вновь назначенный министр финансов Е.Ф. Канкрин.
Председателем  комиссии  был  утвержден  сенатор  Владимир  Юрьевич

38
Соймонов,  ставший  на  время  «главным  начальником  хребта  Уральского».
Опыт его единоначалия оказался настолько успешным, что в 1826 году такая
должность была введена уже как постоянная.
Царский  указ,  назначивший  В.Ю.  Соймонова  на  этот  пост,  в  частности
гласил: «По  случаю  открытия  и  успешно  начатой  разработки
золотосодержащих  песков  на  обширных    пространствах  по  отрасли
Уральских  гор  признаю  я  нужным,  чтобы  сии  новые  признаки
государственного  богатства  в  царстве  ископаемых  во  всех  их  отношениях,
как  по  добыче,  так  и  по  дальнейшим  разведкам,  рассмотрены  были  особой
комиссией на месте».24
Для  решения  главной  задачи – определения  золотых  богатств  Урала  и
перспективы  их  использования  Соймоновым  были  сформированы  19
геогностических  партий  и  12  групп  рудоискателей,  охвативших  изучением
район  Уральских  гор.  Их  действия  основывались  на  специально
разработанной инструкции, опубликованной вскоре в «Горном журнале» под
названием  «Геогностическое  описание  хребта  Уральского  для  приискания
руд  и  золотосодержащих  россыпей».25    Обнаруженный  в  фондах  архивного
отдела  администрации  г.  Златоуста  рукописный  вариант  этого  документа
именуется  несколько  иначе – «Инструкция  отправляющимся  партиям  для
геогностического  описания  хребта  Уральского  и  для  приискания  руд  и
золотосодержащих  песков».26  Согласно  этой  инструкции  рудоискательные
партии подразделялись на два вида: первые из них были призваны составлять
геогностическое описание исследуемых территорий, а вторые – «собственно
для  рудных  поисков».  Кроме  того,  данная  инструкция  содержала
предписания  практически  по  всем  вопросам,  имевшим  отношение  к
деятельности  поисковых  партий:  об  условиях  и  местах  залегания  золота  на
Урале,  методике  выбивания  шурфов  при  ведении  разведочных  работ,
обязанностях  и  ответственности  офицеров,  возглавлявших  поисковые
партии, о поддержании в них порядка и т.д.

39
Вместе  с  тем,  следует  отметить,  что  еще  до  создания  комиссии
Соймонова,  а  именно,  в  марте  1823  года,  в  районе  Миасского  завода  его
управитель Порозов произвел первую опытную промывку песков на правом
берегу р. Миасс, но она была не очень удачна. Сто пудов песка давали здесь
не  более  двадцати  четырех  долей  золотистого  шлиха.  Еще  один  прииск,
открытый вслед за этим золотоискателем Свиридовым, находился на другом
берегу  р.  Миасса  и  оказался  еще  беднее  первого.  Неудачные  поиски  и
предписания  департамента  горных  дел  заставили  перенести  последующие
поисковые  работы  на  старые  разработки,  открытые  еще  в  1797  году.
Несмотря на многочисленные усилия, разведки успеха не приносили, работы
на рудниках и приисках оказывались гораздо дороже добываемого золота.
Между тем действия разведочных партий не прекращались и в мае 1823
года  на  правом  берегу  р.  Миасс  в  окруженной  горами  долине,  были
обнаружены золотоносные россыпи, находящиеся в 22 верстах от Миасского
завода  и  в  двух  верстах  от  Первопавловского  рудника,  открытого  Е.
Мечниковым  в  1798  г.  и  названного  в  честь  императора  Павла  I.  При  этом
было  установлено,  что    Е.  Мечников,  являвшийся  к  тому  времени
директором Горного департамента, при проведении здесь в конце XVIII века
поисковых работ, данного богатейшего месторождения не заметил.
В  июне  1823  года  Свиридов  открыл  новую  россыпь -  Каскиновскую,  в
100  пудах  песков  которой  содержалось  от 4 до 5 золотников  золота,  а
несколько  позднее – вторую,  еще  более  богатую  россыпь,  названную
Владимирской, приносившую до 6 золотников с каждых 100 пудов породы.
Открытия новых месторождений стали следовать одно за другим. В   этом
же  месяце  Свиридов  обнаружил  Ново-Поляковскую  россыпь,  в  августе
башкир  Абдул  Арлеланов – Черноречинскую,  в  сентябре  штейгер
Папуловский – Степаново-Петровскую  россыпь.  Также  в  1823  году  была
открыта  Ново-Павловская  россыпь  и  золотосодержащие  пески  возле
Дерябинских рудников и окрестностях деревни Балдашево. В сентябре 1823

40
г.  с  Миасского  завода  в  Екатеринбург  направили  ведомость,  содержавшую
такие  сведения  о  добыче  золота: «На  первое  сентября  оставалось  золота  1
пуд 10 фунтов 8 ½ золотников; в течении седмицы с 21 августа по 1 сентября
добыто 6 фунтов 34 ¾  золотника, …промытые  золотосодержащие  пески,  в
сложности во 100 пудах золота содержат от 78 до 91 доли: людей обращалось
по работам от 446 до 544 человек в день».27
В  октябре  1823  года  в  Екатеринбурге  был  учтен  новый
золотопромышленный  район  на  Южном  Урале,  в  составе  которого    на  тот
момент  официально  значились  шесть  приисков:  Ново-Павловский,
Каскиновский, Чернореченский, Владимирский, Степановский и Атлянский.
Важные открытия в Миасском районе были сделаны и в следующем году.
28  мая  1824  г.  помощником  управителя  Миасского  завода  шихтмейстером
13-го класса Мейджером был открыт рудник (впоследствии чаще именуемый
прииском), названный Царево-Александровским, который приобрел позднее
наибольшую  славу  среди  всех  южноуральских  приисков  и  рудников.  О  его
местонахождении    в  одном  из  архивных  документов  указывается,  что  он
«лежит  по  правую  сторону  речки  Ташкутарганки  в 400 саженях  к  северо-
востоку  от  разработок  заброшенного  Первопавловского  рудника».28
Содержание золота в песках составляло здесь от 1 ½ золотника и выше, а в
некоторых местах от ½ до 1 фунта золота. До мая 1825 г. на данном руднике
было получено более 90 кусков самородного золота, «из коих один весит 16
ф.61  з.;  два  куска  по  13  ф.  слишком»,  а  прочие  весили  от 9 фунтов  до  19
золотников.  Со  дня  его  открытия  до  1  мая  1825  г.  добыча  золота  здесь
составила 27 п. 14 ф. 33 7/8 з.29
Для того чтобы понять насколько щедро одарила природа не только недра
этого  района,  но  и  растительный  мир,  здесь  же  хочется  привести  описание
окрестностей  Царево-Александровского  прииска,  данное  еще  в  19  веке
известным исследователем  Южного  Урала  А.  Алекторовым: «По  несколько
покатой  долине,  простиравшейся  более,  нежели  на  100  кв.  сажень,

41
расстилались  богатые  луга;  с  двух  сторон  ее  журчал  быстрый  источник
Ташкутарган,  теряясь  множеством  извилин  между  кустарником  и
живописными ивами;  с третьей – были прекрасные, доставлявшие людям в
жаркое время прохладу и спокойствие под тенью вековых дубов и ясеней; с
северо-запада эта долина защищалась грядою высоких гор, и свирепый борей
не мог дышать на этот благоухающий цветник».30
В  последних  числах  июля  1824  г.  шихтмейстером  14-го  класса
Свиридовым был открыт Благодатный прииск, лежавший «по течению реки
Уя  по  левой  стороне,  в  двух  верстах    от  Поляковского  медного  прииска
(рудника)». На сто пудов породы здесь приходилось от ½ до 6 з., а гнездами
до  14  золотников  золота.31  Разрабатываемая  здесь  золотая  россыпь
находилась  в  небольшой  долине,  окруженной  горами,  и  состояла  из
кварцевого  песка  с  примесью  глины  и  отломов  трапа,  змеевика,  рогового
камня и мелких зерен железной руды. Произведенная на 200 сажен в длину
разведка, выявила золотосодержащий пласт толщиною от 4 до 8 вершков. 2
июня  после  сооружения  плотины  и  промывального  устройства  здесь  были
начаты работы, принесшие за первый день 1 фунт 83 золотника.32
 Указывая  на  значительность  сделанных  открытий,  Управляющий
департаментом  Горных  и  Соляных  дел  особо  отметил  заслуги  в  этом  деле
Мейджера  и  Свиридова, «неусыпным  попечением  и  благоразумными
распоряжениями  которых  добыто  из  одного  рудника  менее  чем  в  год
слишком 27 пудов».  В  свою  очередь  министр  финансов  ходатайствовал
перед Комитетом Министров «о награждении Управителя Миасского завода
майкшейдера 9-го класса Порозова орденом  Св. Владимира 4-ой степени, а
шихтмейстера 14-го класса Мейджера и 14-го класса Свиридова орденом Св.
Анны 3-го класса».33
Обнаружением  россыпного  золота  и  открытием  новых  приисков
увенчались  разведочные  работы  в  районе  Кыштымского  и  Каслинского
заводов Расторгуева, проводящиеся в 1822-1823 годах.

42
В  1823  году  золотые  россыпи  были  найдены  по  речкам  Борзовке,
Сугумак,  Черной,  Крутой  и  другим.  В  октябре  1823  года  здесь  уже  были
подсчитаны  запасы  золота  в  11  местах.34  По  течению  реки  Каменной,
вливавшийся  в  Оракуло-Коханское  озеро, «в  юго-западную  сторону  от
Каслинского завода, расстоянием от оного в 20-ти верстах», в 1823 году был
открыт  Оракуло-Коханский  прииск,  содержавший  в  ста  пудах  породы  от
одного  до  пяти  золотника  золота, «которое  по  большей  части  попадается
довольно  крупное  и  весьма  сплюснутыми  зернами  и  нередко  самородки
значительного веса».35
В 25-ти  верстах  к  западу  от  Каслинского  завода  был  открыт  прииск  по
реке Березовке (впадающей в р. Большой Маук), а в 27-ми верстах от завода в
том же направлении прииск по р. Черемшанке- Черемшанский, содержавший
в  ста  пудах  от  трех  до  пяти  золотников  золота.  По  подсчетам
золоторазведчиков песочные породы этого прииска содержали в себе 1 пуд 9
ф. 12 з. драгоценного металла.36
Неподалеку  отсюда  был  открыт  еще  один  прииск  по  р.  Крутихе
(Крутихинский), впадающей в озеро Оракуль. Здесь содержание золота в ста
пудах  равнялось  от  ¾  до  1  ½  золотника,  а  общая  добыча  (до  конца
выработки) должна была составить 1 п. 1ф. 60 з.37
В 1823 году начал действовать богатый Соймоновский прииск (названный
так в честь руководителя Особой комиссии В.Ю. Соймонова), с содержанием
золота в  ста пудах  породы от  1 ½  до 3 золотников.38  На  построенной  здесь
золотопромывтельной фабрике до 30 августа 1825 г. было намыто 14. п. 5 ф.
золота.39  В  той  же  даче  успешно  работали  Чернореченский,  Мариинский  и
Анненский прииски. В то же время в даче Каслинского завода были открыты
и  начали  действовать  Березовский  и  Ольховский  прииски.  На  золотых
приисках Каслинского и Кыштымского  завода было  занято 1600  рабочих,  в
том числе много женщин и подростков. В 1824 г. ежедневно они получали на
370-ти  вашгердах  (золотопромывательных  станках)  от 3 до 3 ½  фунтов

43
золота.  На  этом  этапе  золотодобыча  здесь  возрастала  стремительно.  Если  в
1822 г. Расторгуевы получили 6 ф. 62 з. драгоценного металла, в 1823 г. – 6 п.
29  ф. 79 з.,  то  за  первую  половину  1824  г.  уже  12  п.  10  ф.  12  з.  К  этому
времени  общее  количество  золота,  добытого  на  приисках  Расторгуева,
составило  17 п. 24 ф. 79 з.17 д.40
В августе 1823 г. были продолжены поиски россыпного золота  в  районе
Уфалейского  завода.  Здесь  были  открыты  прииски  Каркадиновский,
Гераклинский,  а  так  же  по  речке  Каменке.  К  концу  1823  г.  владельцы
Уфалейского завода Губины получили 16 ф. 23 з. золота, а в 1824 году на их
промыслах было добыто 5 п. 9ф. 27 з.  драгоценного металла.41
Несмотря на значительные успехи комиссии Соймонова, отраженные в ее
отчете,  составленном  в  1823  году  (в  котором  также  содержались
многочисленные  предложения  технического  и  социального  характера,
направленные на дальнейший подъем золотого промысла на Урале),  вскоре
она прекратила свое существование.
Относительно  содержащихся  в  отчете    предложений  отметим  то,  что
многие из них (прежде всего технической направленности) были приняты и
одобрены  Комитетом  Финансов,  что  нашло  отражение  в  Высочайше
утвержденном Сенатском Указе «О распространении открытий и умножения
разработки золотоносных песков» от 9 сентября 1824 года. В нем   Комитет
Финансов одобрил предложения комиссии Соймонова и «нашел полезным к
прочному установлению золотого промысла следующие меры…». Среди них
назывались    отправки  поисковых  партий  «для  доставления  золотым
промыслам  запасов  на  будущее  время»,  членам  которых  назначались
жалованье  и  кормовые  деньги  «по  мере  надобности  ежегодно».  Здесь  же
определялись  награды  за  открытия  партиями  новых  рудников.  Находясь  в
зависимости  от  важности  открытого  рудника,  они  составляли  от 25 до  100
рублей  «каждому  работнику,  в  том  участвовавшему».  Награда  штейгеров
увеличивалась    вдвое  или  втрое,  а  офицерам  определялись  «по  особому

44
усмотрению».  В  случае,  если  рудник  открывался  одним  лицом,  указ
определял  «выдать  ему  от 500 руб.  до  нескольких  тысяч  рублей  или  дать
другое  приличное  награждение».42  Во  многом  благодаря  данному  указу
работы поисковых партий на Южном Урале были продолжены.
С апреля 1823 по май 1824 гг. на Миасских промыслах трудилось до 1200
рабочих, добывших в 1823 г. – 8 п. 2 ф. 29 з. 48 д. золота, в 1824 г. – 27 п. 14
ф. 3 з. 36 д. В 1826 году добыча  составила уже 41 п. 9 ф. 36 з. 55 д., а в 1827
г. – возросла до 64 п. 5 ф. 18 з. 80 ¼ д.43
 О ходе разведочных работ в 1826 г. сведения содержатся в рапорте от 21
октября  1826  года  берг-гауптмана  Тетюева.  После  их  проведения  было
открыто  несколько  приисков.  Первый  из  них  «в  вершине  реки  Иремель
расстоянием  от  Перво-Павловского  рудника  примерно  10  верстах»,
содержащий  в ста пудах песков от 1 до 1 ½ золотника золота. Второй прииск
был  заложен  между  речкой  Атляном  и  Белой  в  15-ти  верстах  от  Перво-
Павловского рудника. Хотя здесь содержание золота не было высоким, автор
рапорта тем не менее отмечал, что «нельзя не надеяться, чтоб и в оном месте
не  было  золотосодержащих  песков,  заслуживающих  внимание  на
обработку».  При  обследовании  третьего  прииска,  расположенного  по  р.
Черной в 10-ти верстах от Миасского завода было намыто 4 ½ з. золота, что
являлось чрезвычайно большим показателем. Это обстоятельство позволило
Тетюеву  сделать  вывод  о  том,  что  прииск  «должен  быть  благонадежнейше
так,  что  впоследствии  при  настоящей  разработке  едва  ли  не  может
поравняться с богатейшим из всех здешних рудников под названием Царево-
Александровский».44  Следует  отметить,  что  исследования  упомянутых
приисков  были  проверены  по  объявлению  «башкирцов»  Абдуллатьера
Арасланова и Азнагуры Раимгулова. Так как их сведения о наличии золота в
этой  местности  полностью  подтвердились,  Тетюев  ходатайствовал  перед
горным начальством об их денежном награждении.

45
Свой  рапорт  Тетюев  направлял  в  Комиссию  розыскания  похищений  из
промыслов Урала золота, которая занималась не только этим, но и проверкой
поданных заявок, а также  устных сообщений. Так, в рапорте от 25 июля 1826
г.  членов  комиссии  Порозова  и  Свиридова  сообщалось  о  проверке
поступивших  сведений  о  том,  что  челябинский  мещанин  Андрей  Ильиных,
живущий в д.Медиак в подвале собственного дома добывает золото и тайно
его  продаёт.  В  ходе  обследования  было  выбито 4 шурфа  около  дома  и
проверен подвал, после чего комиссия пришла к выводу о том, что «можно
по справедливости заключить, что сей Ильиных оговорен ложно».45
1  ноября  1826  года  в  результате  проведенных  разведок  был  открыт
Царево-Николаевский  рудник по реке Ташкутарганке, обе стороны которой
по  оценкам  современников,  представляли  собой  «вместилище  подземных
сокровищ».46
Весной 1827 года начальством Златоустовских заводов (в состав которых
с 1825 г. входило 5 заводов: Артинский, Кусинский, Саткинский, Миасский и
Златоустовский) были сформированы еще две рудоискательные экспедиции.
Первая  из  них,  руководимая  маркшейдером  Порозовым,  производила
исследования  в  округе  Миасского  завода.  Перед  второй  партией,  которую
возглавил  тогда  еще  маркшейдер  П.П.  Аносов,  стояла  задача  изучения
остального  пространства,  принадлежащего  Златоустовским  заводам.  В
результате  разведок,  которые  продолжались  все  лето  в  районе  Миасского
завода было открыто 33 золотых прииска, особым богатством, среди которых
выделялся Князе-Александровский, расположенный в 8 верстах от завода по
речке Березовке. В течение лета 1827 года здесь было промыто 40000 пудов
песка, из которых получено 3 пуда 28 фунтов золота47.
Поисковой  партией  под  руководством  П.П.  Аносова  были  открыты  2
прииска.  Первый  из  них  располагался  в 35 верстах  от  Златоустовского
завода,  по  правую  сторону  ключа,  впадающего  в  р.  Большой  Атлян  (с
содержанием золота от ½ до 6 золотников в 100 пудах породы). Второй – в 37

46
верстах  от  того  же  завода,  на  правой  стороне  ключа,  впадающего  с  правой
стороны  в  речку  Зюльгу,  притока  р.  Малый  Иремель  (здесь  содержание
золота составило от ½ до 20 золотников на 100 пудов породы). Кроме того,
еще  шесть  приисков  были  открыты  в  районах  уже  действующих  рудников,
служащими на них горными чиновниками.48
Возможность  вносить  еще  больший  вклад  в  расширение  и  повышение
эффективности поисковых работ П.П. Аносов получил после назначения его
в 1831 году на пост начальника Златоустовского горного округа. При нем, в
частности,  был  открыт  новый  Андреевский  рудник,  распологавшийся  в
отдалении от прочих золотых приисков – между Миасским  и  Кыштымским
заводами  (в  пятидесяти  верстах  от  первого).  Намерение  послать  туда
разведочную  партию  возникло  у  Аносова  после  того,  как  он  установил
сходство  пород  окрестных  гор  с  породами,  найденными  в  россыпях  других
золотых рудников округа. Начатые поиски вскоре увенчались успехом, здесь
был  обнаружен  богатый  золотосодержащий  пласт.  До  этого  момента
открытие  золотых  россыпей  носило  преимущественно  случайный  характер.
Золотоискатели  больше  полагались  на  счастливый  случай,  нежели  на
научный  расчет  и  прогнозы.  Горный  инженер  Г.  Романовский,  перечисляя
неблагоприятные  для    развития  золотодобычи  факторы,  называл  среди
прочих и «отсутствие всяких геологических соображений, при производстве
разведок  на  золото;  а  на  миасских    промыслах  кроме  того  легко  было
заметить давнишнюю привычку не удаляться при розысках золота от домов
строителей;  между  тем,  по  геологическим  соображениям,  иногда  можно  бы
ожидать  более  богатые  россыпи  в  местностях,  удаленных  от  жилых
строений»49.
 П.П.  Аносов  первым  на  Южном  Урале  старался  на  практике  устранить
эти сдерживающие развитие  золотопромышленности явления. Удивляясь его
успехам,  современники  даже  начали  поговаривать  о  том,  что  он  якобы

47
обладает  «чудодейственным  зерцалом»,  позволяющим  видеть  то,  что
происходит «в глубинах земных недр».50
Активные  изыскательные  работы  проводились  государством  в 20-30-е
годы XIX века и на казачьих землях.  Так,  в  мае  1826  года  были  проведены
четыре  разведки  в  районе  озера  Чебаркуль – «по  тракту  из  Чебаркульской
станицы  в  село  Кундравинское,  расстоянием  от  первой  в  юго-западной
стороне в семи верстах», а также проверка сообщений  хорунжего Шулепова
о  наличии  золота  в  шести  приисках  на  землях  Чебаркульской,  Коельской  и
Уйской  станиц.  На  всех  исследованных  приисках  было  выявлено  не  очень
большое  содержание  золота,  но  по  одному  из  них  «где  было  промыто 50
пудов  из  коих  получено  золота 26 долей»,  было  сделано  следующее
заключение: «хотя сие содержание при первом взгляде на описанный прииск
и не подает особенной надежды, но как золото сего прииска не очень мелкое,
то  дальнейшая  разведка  оного,  может  иногда  упрочить  настоящее
производство золотоискателя и привести в состояние казну или частное лицо
устроить настоящую промывку».51
Из  отчета  о  действии  летом  1837  года  разведочных  партий  на  землях
Челябинской  станицы,  составленного  их  руководителем  Барбот-де-  Марни,
мы  узнаем,  что  на  пройденном  пространстве  был  выбит 351  шурф,  из
которых “чрезвычайно мелкие»  знаки золота обнаружились в 19, а в самом
богатом шурфе содержание золота составило не более 18 долей на 100 пудов
породы.52
Летом  1838  года  тем  же  поручиком  Барбот-де-Марни,  были  проведены
разведки  на  землях  Уйской  станицы,  также  не  принесшие  хороших
результатов.
Из другого рапорта штабс-капитана Фелькнера, следует, что в июне 1839
г. были обследованы земли по правому берегу р. Уй. В течение месяца здесь
было  выбито 260 шурфов,  а  заключение  о  содержании  золота  во  взятых
пробах  было  таким: «В  первых  из  сих  оказались  весьма  малые  знаки

48
микроскопически  мелкого  золота,  а  в  некоторых  шурфах  и  вовсе  никаких
знаков».53  Необходимо  отметить,  что  разведочная  партия  насчитывала  от
трех до десяти человек и возглавлялась, как правило, горным офицером.
Несмотря на активные поиски золотосодержащих площадей, проводимые
казной  на  казачьих  землях,  открытие  первого  крупного  россыпного
месторождения  в  Кочкарской  системе  совершил  в  1844  году  частный
предприниматель – троицкий  купец  второй  гильдии  Павел  Емельянович
Бакакин. О том, как это произошло, существует несколько версий, о которых
рассказал Р.К. Хайретдинов.
В  1842  году  в  уездном  городе  Троицке  случился  большой  пожар,
уничтоживший  около  трехсот  жилых  домов.  Видимо,  сообразив,  что  для
постройки  новых,  взамен  сгоревших  домов,  может  потребоваться
значительное количество известнякового материала, П.Е. Бакакин открывает
карьер  на  землях  Кособродской  станицы  на  берегу  р.  Каменки  по  добыче
мрамора.  Не  ссылаясь,  к  сожалению,  на  первоисточник  Р.К.  Хайретдинов
приводит  указание  горного  инженера  М.Деви  о  том,  что  первые  крупинки
золота  были  обнаружены  именно  при  ломке  известняка.  Здесь  же  им
приводится  мнение,  высказанное  уже  в  советское  время  старейшим
штейгером А.И. Соколовым о том, что «рабочие Бакакина при копке колодца
для хозяйственных нужд пересекли слой песка». При этом один из рабочих,
трудившийся  раньше  на  Миасских  приисках,  решил  попробовать  промыть
эти  пески  и  таким  образом  обнаружил  золото.  Согласно  третьей  версии,
первые крупинки золота были обнаружены в зобе убитой на охоте птицы.54
Эта  версия  напоминает  скорее  легенду,  хотя  и  легенды  имеют  право  на
существование.
Какая  бы  из  перечисленных  версий  не  подтвердила  со  временем  свою
истинность,  одно  остается  предельно  ясным – открытие  золота  в  Кочкаре
произошло во многом случайно. Уже в следующем 1845 году на заявленном
Бакакиным  Каменно-Павловском  прииске  было  промыто 70700 пудов

49
золотосодержащих песков, из которых извлекли 6 фунтов 16 золотников 79
долей (2,463 кг)  россыпного  золота.55  А  всего  на  Каменно-Павловском
прииске с 1845  по 1894 гг. было добыто 87 пудов 33 фунта золота.56
По количеству добытого золота среди всех приисков Кочкарской системы
выделялся  открытый  в  1851  г.  прииск  Успенский  золотопромышленницы
Рязановой  (впоследствии  он  принадлежал  Новикову,  в  конце  XIX  века
товариществу Зеленкова, Варгунина и Ко). С момента его отвода по 1894 г. на
нем было получено 261 п. 8 ф. 28 з. 75 д. золота.57
Вторым продолжил золотую славу Кочкаря прииск Еленинский по той же
речке  Каменке,  который  заявил  камергер  Рюмин.  К  1849  году  на  землях
Кособродской  станицы действовало 7 приисков,  а  к 1875 их  насчитывалось
70,  на  которых  добывалось  более 60 пудов  золота  в  год.  Полный  список
приисков Кочкарской системы можно найти в книге Н.К. Высоцкого.58
В 50-е  годы,  согласно  архивным  данным,  золотодобычу  на  казачьих
территориях 
Оренбургской 
губернии 
продолжили 
следующие
предприниматели: на землях Кособродской станицы – купцы Белов, Якушев,
Коробков,  Китаев,  Бакакин,  станицы  Варшавской – купцы  Зотов,  Рязанов,
станицы  Челябинской – купцы  Якушев,  Крюков  и  братья  Подвинцевы,59
станицы  Верхне-Увельской – колежская  советница  Богомила  Геппен  и
многие другие.60
Громкую  славу  Миасским  промыслам  принесли  богатейшие  россыпные
месторождения,  отличительной  чертой  которых  было  колоссальное
количество  содержащихся  в  них  самородков.  Так,  например,  за  июнь  1824
года на Миасских приисках было обнаружено 68 самородков  весом от 2 до
91золотника общим весом 10 ф. 57 з., а за июль – 62 самородка от 2 з. до 3 ф.
93 з. общим весом 27 ф. 95 зол.61
Интересная  информация  была  обнаружена  в  письме,  адресованном
Горному начальнику Златоустовских заводов, в котором его автор – Министр
финансов,  генерал-лейтенант  Канкрин,  помимо  всего  прочего,  писал: «При

50
докладе  моем  Государю  Императору  о  самородках  встречающихся  при
разработке золотосодержащих песков, его Императорское Величие повелеть
соизволил: из золотых самородок, кои весом ниже одного фунта, обращать в
сплавку,  а  в  один  фунт  и  выше,  хранить  впредь  до    усмотрения  в  С.
Петербургском  монетном  дворе».62  При  этом  Министр  финансов  просил
исполнять  это  повеление  и  золотые  самородки  в  один  фунт  и  более
доставлять    в  натуральном  их  виде  в  С.  Петербург  на  общем
Екатеринбургском    золотом  караване,  кроме  чрезвычайно  редких,  которые
немедленно должны быть отправлены в столицу через почту.
А  каким  образом  интересно  был  доставлен  в  Санкт-Петербург  самый
крупный и самый знаменитый Миасский самородок «Большой треугольник»
весом 36,022 кг, найденный  в  1842  году  старателем  Никифором  Сюткиным
на речке Ташкутарганке. Кроме этого уникального самородка на этой речке в
тот же период были найдены еще 52 самородка весом от 0,4 до 2,8 кг.63
Не  меньшую  известность  получил  еще  один  миасский  самородок,
получивший в народе название «Подкидыш». В 1824 году царь Александр 1
посетил один из богатейших миасских приисков, названный в честь царского
визита  Царево-Александровским. «Государь, - сообщала  официальная
хроника, -  накопал 22 пуда песку, свита также работала около получаса. Во
время  работы  найден  был  около  государя  самородок  с  лишком 8 фунтов,
который государь взял себе на память».64
Однако  далеко  не  все  исследователи  приняли  эту  официальную  версию.
Работая  с  фондом  Миасских  золотых  промыслов    в  архивном  отделе  г.
Златоуста автору этих строк в книге для записи золотых самородков удалось
обнаружить запись о том, что 23 сентября 1824 года Дементий Петров 2-ой
отыскал  самородок  весом 8 ф. 7 з.,  за  который  получил    вознаграждение  в
размере 387 руб. 50 коп.(по 50 коп. за золотник).65  О царской находке в этот
же  день  в  книге  запись  отсутствует.  По  всей  вероятности  именно  этот

51
самородок  и  был  подложен  незадолго  до  спуска  в  рудник  Александра  1,
видимо, поверившего  в подлинность своей находки.
Несмотря  на  высокие  показатели  добываемого  золота  на  Миасских
приисках  в  первой  половине  XIX  века,  некоторые  авторы  на  страницах
научных  изданий  давали  довольно  критические  оценки  состоянию
золоторазведочных  работ  в  этом районе  (впрочем,  как  и  по  всему  Южному
Уралу).  Так,  управитель  Миасских  золотых  промыслов  старший  капитан
Севастьянов  называл  неудовлетворительное    состояние  разведочных  работ
главным  фактором  наступившего  в  1861  г.  резкого  снижения  показателей
Миасского  золота. «Это  происходит, - утверждал  он, - от  недостатка  тех
средств,  которые  дают  для  разведок,  от  способа  самих  разведок,  от
недосмотра начальника партии и от неусердия штейгера».66
Констатируя тот факт, что в поисковую партию обычно входит 12 человек
рабочих,  конюх  с  лошадью,  промывальщик  и  штейгер,  Севастьянов  считал,
что  если  для  разведок  сухих  местностей  такое  количество  может  быть  и
можно  считать  достаточным,  то  для  болотистых  мест  разведочная  группа
должна  состоять  из  тридцати,  а  то  и  более  человек,  необходимых  для
крепежа  шурфов,  откачки  воды  и  т.д.  Пока  же  не  имея  необходимого
количества  рабочих,  при  возникновении  сложностей,  топкие  места
(возможно  содержавшие  большие  запасы  золота)  оставляли  до  конца
необследованными.  Действия  же  поисковых  партий  на  сухих  территориях
Севастьянов описывал следующим образом: «Ударят 1 шурф, - нету, другой
–  сажен  на 50 или  на  100  от  него – нету,  третий  также  где  попало – нету,
десяток выбьют на 1 кв. версте и уйдут – нет золота».67
Реализовать  свои  суждения  на  практике  Севастьянов  получил
возможность  в  1860  г.,  после  того  как  горное  начальство,  отвечая  на  его
доклад,  выделило  необходимое  количество  рабочих  для  проведения
поисковых работ, подробные сведения о ходе которых удалось обнаружить в
фондах архивного отдела администрации г. Златоуста.

52
В  1860  году  главные  задачи,  стоявшие  перед  разведочными  партиями
действовавшими  в  районе  Миасса  формулировались  горными  чиновниками
(в  том  числе  управителем  Миасских  золотых  промыслов  Севастьяновым)
следующим образом: « 1. Привести в известность имеющиеся запасы песков
и  проверить  эти  запасы  тщательной  разведкой; 2. Разведать  дистанции
Мулдакаевскую,  Андреевскую  и  Верхне-Миасскую; 3. Произвести
капительную разведку руслу и берегам реки Миасс».68
Претворяя  в  жизнь  намеченную  программу,  в  1860  году  в  результате
проведенных разведок были открыты значительные запасы золота по левому
и правому берегам р. Миасс, а в 1861 году – по ее руслу.
Необходимо подчеркнуть, что в предыдущие годы наибольшее внимание
золотодобытчиков  обращалось  не на  главную  реку  района – Миасс,  а  на  ее
многочисленные  притоки,  в  первую  очередь  р.  Иремель  (и  ее  приток  р.
Ташкутарганку,  которая  по    причине  своей  высокой  золотоносности  была
изрыта  буквально  вдоль  и  поперек)  и  р.  Атлян.  Это  объяснялось  тем,  что
россыпи, залегающие по берегам Миасса считались менее богатыми, чем по
ее притокам, а потому их разработка требовала «больших усилий и средств».
И  только  после  наступления  неизбежного  истощения    более  богатых
россыпей взоры золотоискателей были устремлены на главную реку района –
Миасс,  а  то,  что  золото  здесь  имелось,  не  подвергалось  ни  малейшему
сомнению. Подтверждают это и архивные документы, содержащие сведения
о том, что с начала разработок до 1860 года берега и русло Миасса принесли
казне 137 пудов 17 фунтов 78 золотников драгоценного металла.69
Для  продолжения изыскательских  работ  в  системе  р.  Миасс  в  1862  году
были  сформированы 4 поисковые  партии,  деятельность  которых  были
рассчитаны на 8 месяцев – с февраля по октябрь (исключая апрель). Первая
из  них  направилась  на  Мулдакаевскую  дистанцию  с  тем,  чтобы  начать
разведку от тех мест, где добыча уже велась, двигаясь далее вверх по руслу
Миасса.  Действия  второй  партии  велись  на  Верхне-Миасской  дистанции,  с

53
продвижением вниз по течению реки. Третья поисковая группа действовала
на  Миасской  дистанции,  начавшей  поиски  от  места  впадения  р.  Черной  и
следуя  вниз  по  Миассу  до  истока  Кысыкульского  озера.  Четвертая  партия
вела работы в районе Андреевского рудника.
Состав каждой партии насчитывал 40 человек – 1 штейгер, 1 нарядчик, 2
промывальщика, 2 конюха (при двух лошадях) и 34 рабочих.70
Данное  количество  людей  обусловливалось  тем  обстоятельством,  что
шурфы выбиваемые здесь были «водянистые» и каждый из них приходилось
«крепить  дубовою  крепью»  для  чего  требовались  по  меньшей  мере 25
человек  рабочих,  а  иногда  и  все  имеющиеся  в  наличие.  В  случае  избытка
рабочих, часть из них направлялась на разведку близлежащих сухих мест.
Каждая поисковая партия имела в своем распоряжении следующий набор
инструментов: лопаты железные – 102; кайлы горные – 34; ломы железные –
17;  гребки  железные – 12;  топоры  широкие – 10,  узкие – 4; машины
золотопромывательные – 2; головки  золотопромывательные – 2; грохоты
чугунные – 4; лари  золотопромывательные – 2; вашгерды – 2; бадьи
железные  для  откачивания  воды  (вместимостью 4 ведра) – 8; черпаки
железные  из  листового  железа  (вместимостью  ¾  ведра) – 6; насосы
деревянные – 1,  железные – 2;ушата  (вместимостью  до 3 пудов  песка)  для
проведения мелких проб – 6; тачки окованные – 6; грабли чугунные – 32, а
также  большое  количество  других  менее  значимых,  но  необходимых  для
проведения работ принадлежностей и материалов.71
На действиях поисковых партий под руководством Севастьянова в районе
р.  Миасс    остановимся  несколько  поподробнее,  т.к.  на  их  примере  можно
составить  общее представление    о  том  эталоне,  который должен  был  иметь
место при проведении разведок всех россыпных месторождений на Южном
Урале в XIX веке (естественно с учетом их специфики).
Перед  началом  работы  каждая  партия  получала  подробные  предписания
от горного руководства о ходе поисковых работ. Они составлялись  с учетом

54
характера  Миасских  россыпей,  ширина  которых  достигала  редко  более  10
сажень,  но  и  на  этой  ширине  жила  россыпи  не  имела  определенного
направления. Основываясь на  таких  наблюдениях первоначальные действия
партии  сводились  к  тому,  чтобы  найти  это  направление,  что  достигалось
только  в  том  случае,  если  площадь  перерезалась  шурфами  поперек
направления.  При  этом  обязательным  было  такое  условие,  чтобы  шурфы
находились друг от друга не далее восьми сажен. Считалось, что при такой
шурфовке  поиски  оказывались  наиболее  эффективными.  Величина  самих
шурфов была различной. При глубоком залегании песков (от 1 ½ до 3 сажен)
и в болотистом грунте шурфы имели следующие размеры: в одну сторону 10,
в  другую 8 четвертей.  При  малой  «покрышки»  пласта  и  твердом  грунте,
шурфы  делались  незначительных  размеров,  достаточных  для  того,  чтобы
человек его опробывающий, мог свободно в нем работать.72
Следующим этапом являлось исследование золотоносной площади по ее
длине.  В  этом  случае  расстояние  от  одного  ряда  шурфов  до  другого  не
должно было превышать 20 сажен, а зачастую и это расстояние приходилось
уменьшать. Первый шурф второго ряда закладывался против золотоносного
шурфа первого ряда, и если золота не оказывалось, то тогда тут проводилась
перерезка,  как  и  в  первом  ряду.  Если  направление  жилы  определялось  во
втором  ряду,  то  отступалось  такое  же  расстояние  по  длине  площади  и
закладывался третий поперечный ряд шурфов, в котором первый шурф также
должен  был  начинаться  напротив  золотоносного  шурфа  второго  ряда.  По
такому  принципу  выбивание  шурфов  продолжалось  до  окончания
исследования всей золотосодержащей площади.
В  то  время  пока  одна  часть  рабочих  поисковой  партии  исследовала
площадь  по  простиранию  (т.е.  по  длине),  вторая  ее  часть  должна  была
разведывать  ширину  площади,  не  останавливая  свои  действия  до  тех  пор,
пока боковые шурфы поперечного ряда не переставали показывать признаков
золота.  Специалисты  горного  дела  были  уверены,  что  «подобная  разведка

55
никогда не приведет в заблуждение, и за разведочную площадь уже никто не
подумает  приниматься  вновь»  При  несоблюдении  подобных  правил
золотоискатели  «лишались  хороших  запасов,  хотя  и  были    от  них  только  в
двух шагах».73
 Место  для  выбивания  шурфа  имел  право  определять  только  начальник
поисковой партии, личное присутствие которого было обязательно с момента
появления    песочной  породы.  Взятие  проб  осуществлялось  через  каждые
четверть  аршина.  Пески,  отличавшиеся  по  свойству  и  цвету  должны  были
складываться в отдельные кучи. После того как шурф  доходил до  заданной
глубины,  пробы  брались  по  всей  толщине  пласта,  измеряя  при  этом  размер
пустой  породы  и  золотоносного  слоя.  Эти  данные  заносились  на
составленный план шурфа с указанием результатов всех полученных проб.
При проведении разведок в летнее время вынутые на поверхность земли
пески оставались лежать в куче возле шурфа, а около нее начинали выбивать
новый шурф, после завершения которого пески промывались из обеих куч на
ручном  переносном  станке.  Важным  требованием,  предполагающим
неукоснительное  соблюдение  золоторазведчиками,  являлась  промывка  всех
поднятых  из  шурфа  песков,  а    не  какой-то  их  части.  Каждая  куча  при  этом
должна  была  промываться  отдельно,  что  делалось  для  того,  чтобы
впоследствии,  во  время  разработки  этой  площади,  можно  было  иметь
достоверные  сведения  о  том,  какая  часть  пласта  богаче  золотом – верхняя,
средняя или почвенная (для чего пробы в обязательном порядке брались и из
почвенного слоя).
Во  время  зимней  разведки  пески  после  их  поднятия  из  шурфа
незамедлительно  промывались  в  теплом  помещении.  В  зимнее  время, «как
самое  удобное,  по  малому  количеству  притекаемой  воды»,  шурфовались
преимущественно болотистые места.74
Следует  также  отметить,  что  присутствие  начальника  партии  при
промывке песков было  обязательным. Для достижения этой цели считалось

56
целесообразным  заниматься  несколько  дней  подъемом  песков  из  шурфа,
после чего разделить поисковую партию на две части с тем, чтобы первая из
них занималась только промывкой, а вторая – закладкой новых шурфов. При
таком  ведении  поисковых  работ  у  начальника  партии  появлялась
возможность следить за работой по промывке лично, что являлось одной из
главных  его задач во время разведок.
При  промывке  проб  из  шурфа  их  рекомендовалось  сравнивать  с
предыдущими  результатами  проб.  Если  содержание  золота,  при  расчете  на
100  пудов,  из  нескольких  шурфов  было  одинаковым  или  отличалось
незначительно,  то  это  свидетельствовало  о  равномерном  распределении
золота  на  исследуемой  площади,  что  позволяло  с  предельной  точностью
определить  запас  песков  и  золота  содержащегося  в  них.  Наибольшую
важность  это  обстоятельство  приобретало  при  дальнейшей  разработке
данной  местности,  да  и  во  время  самих  разведок  такое  наблюдение  могло
облегчить поисковые работы, т.к. на площадях с равномерным содержанием
золота шурфы разрешалось выбивать на большем расстоянии друг от друга.
Важным условием  удачного  проведения  разведки  являлся  верный  выбор
золотопромывательной  техники.  Для  этого  перед  началом  поисковых  работ
производили  специальный  расчет,  позволявший  установить,  какая  машина
была  способна  принести  больше  выгоды  при  промывке  песков  на
исследуемом  участке.  После  установления  наиболее  выгодного  типа
машины,  ее  устанавливали  как  можно  ближе  к  месту  взятия  проб,  что
позволяло  минимизировать  использование  лошадиной  силы  для  доставки
песков.
Одним  из  непременных  условий  проведения  успешной  золотодобычи
считалось  то,  что  разработка  вновь  открытого  прииска  должна  была
проводиться  под  руководством  того  горного  офицера,  который  возглавлял
разведочные  работы  на  данной  площади.  При  невозможности  соблюдения

57
такого условия крайне желательным считалось участие в разработке нового
участка проводившего ранее его разведку штейгера.75
Заканчивая  характеристику  общих  принципов  золоторазведочных  работ,
на  которых  должны  были  основывать  свои  действия  поисковые  партии,
действовавшие  в  1862  году  в  районе  р.  Миасс,  отметим,  что  по  оценке
горных чиновников стоимость проведения данных работ оценивалось в 3491
руб. 97 ¼  коп.,  из  которых 3336 руб.  приходилось  на  содержание
вольнонаёмных  рабочих  (в  случае  использования  казенных  рабочих  эта
сумма  равнялась  бы  1612  руб. 80 коп.,  уменьшив  соответственно  общие
расходы до 1768 руб. 77 ¼ коп.).76
Успешное  проведение  поисковых  работ  на  Миасских  промыслах
получило высокую оценку горного руководства. В фондах РГИА в г. Санкт-
Петербурге удалось обнаружить список лиц (из 18 человек), представляемых
«  за  отлично  усердную  и  полезную  службу»  к  серебряным  медалям  на
Станиславской ленте с надписью «За усердие». В этом списке значились два
миасских  штейгера  Иван  Спиридонов  (уже  имеющий  серебряную  медаль  с
надписью «За усердие» для ношения в петлице на Анненской ленте) и Павел
Абрамов. Документ (от 12 мая 1967 г.), обосновывавший заслуженность этих
наград гласил: «На Миасских промыслах неоднократно было приступаемо к
разведкам и разработке золота по руслу р. Миасса, но сильный приток воды,
изменчивое  свойство  песков  и  вообще  трудность  работ,  всегда  заставляли
отказываться  от  добычи  металлов.  Несмотря  однако  на  всю  трудность
разведки  Спиридонов  и  Абрамов  в  1862  году,  при  неутомимом  усердии,
открыли запасы золота, представившие возможность основать новый рудник
Миасский,  который  с  того  времени    дал 32 пуда  золота  содержанием 90
долей  и  в  настоящее  время  представляет  один  из  самых  благонадежных
рудников. Кроме того, Спиридонов и Абрамов, открыли местность на речке
Сыростану  и  в  самом  Миасском  заводе,  где  уже  добыто  11  пудов  золота
содержанием в один золотник».77

58
Несмотря на достигнутые успехи, несовершенность разведочных работ в
Миасском  районе  и  на  Южном  Урале  в  целом,  неоднократно  отмечалась
специалистами  горного  дела  и  во  второй  половине  XIX  века.  В  частности
министр Государственных имуществ Валуев в декабре 1876 г. указывал на то
что, « самое невыгодное для успешного производства золотопромышленной
операции  на  Миассе  обстоятельства  заключается  в  недостаточности
предварительных  исследований  золотоносных  месторождений,  в  следствии
чего  заводоуправление  вынуждено  разведывать  назначаемые  к  разработкам
участки  при  самом  установлении  на  них  промысловых  работ,  задолжая  для
сего  кредиты,  ассигнованные  на  покрытия  расходов  собственно  по  добыче
золота,  и  тем  самым  возвышая  стоимость  этой  добычи,  которая  без  того
весьма  значительна».  Здесь  же  министр  определил  действия,  направленные
на  удешевление  добычи  золота,  которые  в  частности  предусматривали
«последовательную  разведку  Миасской  дачи  в  течении  нескольких  лет  в
обширных  размерах,  в  особенности  же  русловых  россыпей»,  а  так  же  «к
разведанным россыпям производить разводы и составлять планы».78
Если  Миасским  приискам  заслуженную  славу  принесли  богатые
золотосодержащие  россыпи,  то    Кочкарское  месторождение  приобрело
мировую  известность  благодаря  своим  золоторудным    запасам,
промышленные разработки которых были возобновлены через четверть века,
в  1868  году.  Мы  уже  упоминали  о  том,  что  в  начале  XIX  века  на  Южном
Урале  добывалось  только  золото  из  жил,  добыча  которого  в  Миасском
районе  была  полностью  прекращена  в  1811  году  из-за  крайне  малого
количества получаемого драгоценного металла, и как следствие убыточности
работ. С момента открытия до 1811 г. в районе Миасского завода всего было
добыто 1 п. 5 ф., что является, конечно же, очень низким показателем.79
После громких открытий в 1823 году Миасских, а в середине 40-х годов и
Кочкарских  россыпей  вопрос  о  разработке  рудных  месторождений  (по
причине их большей затратности и трудности ведения добычи по сравнению

59
с  россыпными  месторождениями),  не  поднимался.  И  только  в  конце 60-х
годов,  когда  интенсивное,  на  протяжении  более  сорока  лет,  разработка
песков  значительно  истощила  запасы  россыпей,  золотопромышленники
вновь  обратили  свои  взоры  на  рудные  месторождения.  Следствием  этого
стало открытие в Кочкарской системе первого такого месторождения.
Первую жилу удалось обнаружить в 1862 году при разведке россыпей на
Успенском  прииске  Подвинцевых.  Кварцевая  жила,  мощностью  около  двух
аршин,  состояла  из  разрушенного  материала,  а  потому  первое  время  ее
принимали за россыпь и только спустя некоторое время, после  того,  как на
золотопромывательном  станке,  получившем  название  «грохот» (над
головной  частью  наклонной  плоскости  которого  устанавливалась  чугунная
или  железная  доска  с  пробитыми  отверстиями,  предназначенная  для
протирки  песков  и  отделения  крупной  гальки  от  мелкой),  стали  замечать
крупные  гальки,  содержащие  видимое  золото,  золотодобытчики  пришли  к
заключению,  что  ведут  разработку  жилы.  Через  год,  т.е.  в  1863  году  на
Троицком  прииске  Подвинцевых  была  обнаружена  вторая  жила,  а  в  1867
году  на  Екатериниском  прииске  все  тех  же  Подвинцевых – третья.  С  этого
времени  был  совершен  еще  ряд  открытий  и,  если  в  1868  году  добыча
составила  всего 26 ф. 29 з. 35 д.  жильного  золота,  то  в  1872  году  здесь  на
семи  разрабатываемых  рудниках,  было  получено 3 п. 27 ф. 62 д.
драгоценного  металла.80  Начиная  с  1874  года,  добыча  золота  с  коренных
месторождений  Кочкарского  района,  стала  превышать  количество
россыпного золота (35 п. 6 ф. 88 з. 27 д. россыпного и 36 п. 5 ф. 52 з. 79 д.
коренного).81
В 80-х  годах  XIX  века  коренное  месторождение  было  открыто  под
Челябинском,  где  сформировалась  так  называемое  «Челябинская»  группа
приисков.  В  конце 80-х-начале 90-х  годов  последовали  открытия  жильного
золота  в  Травниковской,  Кундравинской  и  Коельской  станицах  третьего
(Троицкого)  военного  отдела,  в  Карагайской  и  Степной  станицах  второго

60
(Верхнеуральского)  военного  отдела,  в  Ахуновской  даче  Верхнеуральского
уезда,  однако,  несмотря  на  перечисленные  открытия  и  начатую  в  этих
районах  добычу,  центр  золоторазработок  коренных  месторождений
оставался в Кочкаре.82
Качество  разведочных  работ  в  Кочкарской  системе  в 70-90-х  годах  XIX
века находилось на крайне низком уровне. Современники утверждали, что «с
момента открытия рудного золота, главными деятелями здесь являлись люди
малосведущие  и  преследующие  девиз: «Воспользоваться  тем,  что  имеется
под руками и о будущем не думать».83
При  подобных  взглядах,  разумеется,  никто  из  золотопромышленников
разведок  не  проводил,  и  все  последующие  работы  основывал,  надеясь
исключительно  на  счастливый  случай.  В  этой  связи,  горный  инженер  В.
Коцовский  на  страницах  «Горного  журнала»  подверг  жесткой  критике
золотопромышленников  братьев  Подвинцевых  при  которых  «рудники
разрабатывались  плохо,  данных  о  характере  жил  и  распределении  в  них
золота  почти  никаких  не  имелось,  а  потому  выработки  велись  ощупью,  без
всякой системы», заключая при этом, что «братья Подвинцевы вели крупное
промышленное дело без всяких расчетов на будущее».84
Подробное  изучение  Кочкарской  системы  было  поручено  горному
инженеру Н.К. Высоцкому только в 1896 году. В своем докладе от 8 апреля
1896  года  Министр  земледелия  и  Государственных  Имуществ  А.  Ермолов
указал  на  то,  что  хотя  большая  часть  Уральского  хребта  изучена  уже  в
геологическом 
отношении 
«с 
достаточной 
полнотою», 
его
золотопромышленные  районы  представляются,  однако, «весьма  мало
исследованными  в  отношении  общего  характера  и  способа  залегания
встречающихся  в  них  золотоносных  месторождений».  Здесь  же  А.  Ермолов
утверждал,  что  это  обстоятельство,  безусловно, «значительно  препятствуют
успешному  и  правильному  ведению  разработок  этих  месторождений,  в
особенности  в  Кочкарской  системе  Южного  Урала,  где  преимущественно

61
сосредоточено  существующее  в  Империи  добыча  золота  из  коренных
месторождений  этого  металла,  при  эксплуатации  которых  встречается
гораздо  большее,  чем  при  россыпных  месторождениях,  необходимость  в
предварительном  систематическом  изучении  общего  характера  самих
месторождений».85    Министр  признавал  «полезным  ныне  же  предпринять
подробное  изучение  золотоносных  месторождений  в  Кочкарской  системе,
командировав  для  исполнения  этой  работы,  на  восемь  месяцев  текущего
года,  состоящего  по  Главному  Горному  Управлению  горного  инженера
титулярного советника Высоцкого».86
Принимая  во  внимание,  что  выполнение  Высоцким  данного  ему
поручения  должно  быть  сопряжено  с  многочисленными  разъездами  и
связанными  с  ними  затратами,  ему  назначалась  «усиленное  путевое
довольствие и содержание, а именно: на подъем (кроме прогонов  по закону)
– 500 руб. и в вознаграждение за труды – по 200 руб. в месяц, с отнесением
потребных на это расходов, в сумме 2100 руб.».87
Убедиться  в  том,  что  исследовательская  деятельность  Н.К.  Высоцкого
оправдала вложенные в нее государственные средства и принесла ожидаемые
результаты,  можно  познакомившись  с  написанной  им  по  результатам  его
работы  книгой  «Месторождения  золота  Кочкарской  системы  на  Южном
Урале», изданной в 1900 году в Санкт-Петербурге.
Таким образом, стабильно высокие показатели добычи золота на Южном
Урале  были  возможны  благодаря  многочисленным  открытиям  богатейших
месторождений  россыпного  и  рудного  золота,  большинство  из  которых
явились  результатом  целенаправленных  поисковых  действий  разведочных
партий.  Вместе  с  тем,  следует  отметить,  что  не  все  золотосодержащие
районы Южного Урала были охвачены изыскательными работами в  полной
мере.  Если  на  казенных,  а  в  последствии  перешедших  в  частные  руки,
Миасских  промыслах,  они  имели  сравнительно  широкие  масштабы,
достаточную  организацию  и  хорошие  результаты,  то  Кочкарское

62
месторождение  и  остальные  золотосодержащие  площади,  расположенные
преимущественно на землях Оренбургского казачьего войска, до конца XIX
века  оставались  практически  неизученными.  Это  объясняется  прежде  всего
тем,  что  золоторазработки  в  Миасском  районе  до  1877  года  велись  казной,
располагавшей  необходимыми  финансовыми  средствами  для  организации  и
ведения  поисковых  работ,  достигших  наибольшей  интенсивности  в
дореформенное  время.  После  передачи  промыслов  в  аренду  частной
компании масштабы золоторазведок здесь были значительно сокращены, т.к.
владельцев  Миасского  золотопромышленного  товарищества  вполне
устраивала  золотоносность  месторождений  открытых  ранее  казной,  не
исчерпавших  себя  до  конца  и  приносивших  им  стабильную  прибыль  без
вложения дополнительных средств в организации новых изысканий.
В  Кочкарской  системе  и  на  других  золотосодержащих  территориях
Южного  Урала  действовали  в  основном  мелкие  и  средние  частные
предприниматели,  не  обладавшие  достаточными  капиталами  для  ведения
золоторазведок.  Более  крупные  компании,  производящие  в  данном  районе
добычу  рудного  золота,  зачастую  также  довольствовались  уже  известными
месторождениями и до полной их разработки, которая в отличие от добычи
золота  из  россыпей,  могла  продолжаться  длительное  время,  новых
поисковых  работ  не  проводили.  Обусловленная  данными  обстоятельствами
специфика  Кочкарской  системы  и  большинства  других  территорий
Оренбургской  губернии,  явилась  причиной  того,  что  расположенные  здесь
золотосодержащие  площади,  в  отличие  от  всех  прочих  рудных
месторождений Урала, достаточного исследования в геологическом плане не
получили вплоть до конца XIX века.

63
§2Техническая модернизация золотодобывающих предприятий
Анализ  развития  золотодобывающей  техники,  используемой  на  Южном
Урале  в  XIX  веке  следует  начать  с  описания  самого  простого,  но  в  то  же
время и самого гениального приспособления – лотка, при помощи которого
было  открыто  множество  богатых  месторождений  не  только  золота,  но  и
платины, алмазов, олова и многих других полезных ископаемых. Когда и где
его начали применять, к сожалению, не известно.
В России начало применения лотка датируется началом XVIII  века. Это
произошло  после  того  как  Петр  I,  путешествуя  инкогнито  в  1697  году  в
составе  Всевеликого  посольства,  увидел  как  на  оловянных  рудниках
английского Корнуола с помощью лотка производили опробование руд.
На фабриках именуемых ранее толчейными или промывальными, а теперь
обогатительными,  лоток  (чаша,  ковш)  повсеместно  применялся  для
промывки измельченных руд. Кроме того, лоток с успехом использовался и
при  разведывательных  работах.  Продвигаясь  снизу  вверх  по  долинам  рек  и
склонам  гор,  поисковые  партии,  промывая  на  лотках  пробы,  постепенно
выявляли  богатые  участки,  которые  заносились  на  карты.  Нередкими  были
случаи,  когда  выявленные  залежи  россыпного  золота  одновременно
приводили к открытию крупных коренных месторождений. Значение лотка в
поисках  и  добыче  золота  столь  велико,  что  следует,  хотя  бы  вкратце,
остановиться на его описании.
Лотки  различных  форм  и  размеров  выдалбливались  из  цельного  куска
березы,  кедра,  ветлы,  а  в  последнее  время  их  стали  изготовлять  из
дюралюминия  с  шершавой    внутренней  поверхностью  или  из  пластмассы  с
рифлениями  на  рабочей  плоскости.  Существовали  лотки  нескольких  типов,
выбор  которых  зависит  от  цели  работ.  Например,  при  поисковых  работах
обычно  используется  лоток  сибирский,  представляющий  собой  плоскую

64
чашу,  в  котором  наиболее  быстро  удается    отделить  золото,  но  труднее  не
упустить другие более мелкие минералы.
При  всей  простоте  устройства  лотка,  овладение  искусством  его
использования  является  далеко  не  легкой  задачей.  Промывка  на  лотке
начинается с замачивания и перемешивания пробы – осторожно, не вынимая
из воды, ее передвигают железным гребком. Во время этой операции легкие
глинистые  частицы  поднимаются  и  уносятся  водой.  При  этом  гальку  и
щебень  отбирают  руками  и  тщательно  осматривают,  т.к.  в  них  можно  не
заметить  самородок.  После  того  как  в  лотке  останется  только  промытая
песчаная  масса,  лоток  слегка  наклоняют  от  себя,  придавая  ему  возвратно-
поступательное  и  одновременно  качательно-круговое  движение,  что
вызывает активное перемещение воды в лотке. В результате зерна минералов
должны распределиться по удельному весу - тяжелые  оседают в углублении
центральной  части  лотка,  а  легкие постепенно  перемещаются  к  его  краю  и,
срываясь,  медленно погружаются в воду. При  этом важной задачей является
не  упустить  с  ними  и  частички  рудных  минералов.  Для  этой  цели  лоток
периодически останавливают, приводя в горизонтальное положение, а затем,
снова резко встряхнув под водой, продолжают промывку до тех пор, пока не
останется легких частиц.
Полученная  после  этого  масса,  именуемая  шлихом,  промывается    с  еще
более  усиленным  вниманием,  чаще  всего  в  специальных  легких  лотках  или
ковшах.  Эта  операция,  называемая  доводкой  шлиха,  является  самой
ответственной, так как во время ее возможность потери драгоценных частиц
значительно  возрастает.  Для  того,  чтобы  под  водой  качательно-круговыми
движениями взмутить шлих, заставляя отделиться остатки легких минералов
и слить их с водой, необходима высокая квалификация промывальщика. При
приеме  на  работу  она  проверялась  следующим  образом:  в  лоток
подбрасывались  одна-две  золотинки  и  если  они  не  упускались,  значит
промывальщик  был  мастером  своего  дела.  Он  же  должен  был  уметь

65
изготовить  качественный  лоток,  сохранять  его  в  цельности  и  чистоте  в
трудных  условиях  походной  жизни,  так  как  известно,  что  даже  тончайшая
жировая пленка резко увеличивает потери рудных минералов при промывке.
Отдавая  должное  золотопромывальному  лотку,  необходимо  отметить,  что
при ведении промышленной добычи золота ведущие позиции занимали более
сложные золотопромывательные машины и агрегаты.
После  того  как  в  1823  году  в  районе  Миасского  завода  были  открыты
первые  богатые  месторождения  россыпного  золота,  промышленная  добыча
этого драгоценного металла на Южном Урале приобрела небывалый размах.
Если в 1799 г. добыча золота на Миасском заводе составила 13 ф. 73 з. 48 д.1,
в 1800 г.- 5 ф. 64 ¾ з., а в 1801 г. – 3 ф. 43 з.2, то в 1823 г. – 3 п. 27 ф. 77 з. 48
д., а к 1827 г. возросла до 64 п. 4 ф. 48 з. 80 ¼ д.3
Такой уровень добычи (около 50-60 пудов в год) сохранялся до 1861 года.
В  результате  интенсивных  разведок  в  Миасском  районе  к  1835  году    были
известны уже около 200 площадей золотосодержащих россыпей.4 А всего  с
1823 по 1844 гг. в районе Миасса действовало 108 рудников и приисков.5
Первым  золотопромывательным  станком,  используемым  при  разработке
Миасских россыпей, стал ручной вашгерд. Учитывая то обстоятельство, что
на протяжении XIX  века этот аппарат в различных модификациях оставался,
пожалуй,  самым  используемым  на  Южном  Урале  (а  при  старательских
работах,  наряду  с  лотком,  практически  единственным),  имеет  смысл
остановиться на описании его устройства и работы.
Согласно  хранящимся  в  фондах  Государственного  архива  Оренбургской
области  документам,  ручной  вашгерд  представлял  собой  деревянную
плоскость  с  трех  сторон  которой  имелись  закраины  (высокие  бока),
называемые  «тетивами».  Неогражденная  часть  станка  получила  название  –
«хвост»,  а  часть  ему  противоположная – «головка».  На  плоскости  станка
имелись  три  перегородки – одна  в  «головке»,  другая  в  середине  и  третья  в

66
конце. Их назначение заключалось в удерживании мельчайших частиц золота
в  ходе  промывки  песков.  Сама  операция  промывки  состояла  в  следующем:
вашгерд устанавливался в наклонном положении с уклоном около 4 вершков
(1  вершок  равен 4,45 см)  и  на  него  накладывалось  до 3 пудов  песочной
породы.  После  этого  из  крана  пускалась  вода,  размывающая  песок  и
уносящая его легчайшие частицы. Главная задача промывальщика при этом
заключалась в растирании полученной массы и поднимании ее «гребком» к
«головке».  Во  время  этой  операции  легчайшие  частицы  уносились  водою,
песок и галька оседали,  а  крупная  галька оставалась  наверху,  после  чего  ее
обмывали  и  снимали  с  вашгерда.  Эта  работа  проводилась  до  тех  пор,  пока
большая  часть  галек  отделялась  и  у  «головки»  оседали  только  одни
железистые  частицы,  в  том  числе  и  золотые.  У  других  перегородок
скапливался  песок,  перемешанный  также  с  золотинками.  Промывая  таким
образом  от  14  до  18  пудов  песочной  породы,  далее  приступали  к
«споласкиванию» песков с вашгердов. Для этого с его плоскости поднимался
средний брус, после чего всю массу поднимали гребком против течения воды
от  «хвоста»  к  «головке».  Во  время  данного  действия  тяжелые  частицы
оседали,  а  легчайшие  уносились  к  хвосту.  Собранная  из  легчайших
металлических  частиц  масса,  называемая  шлихом,  снова  насыпалась  и
разравнивалась на плоскости станка, а вслед за включением воды она щеткой
поднималась против течения. Золото, согласно своему относительному весу,
оседало выше – у «головки», а «железистые» частицы сносились к «хвосту».
Таким образом, все золото в итоге собиралось в одном месте – на прибитом к
«головке»  шлихового  вашгерда  железном  листе,  с  которого  оно  в
присутствии  смотрителя  сгребалось  в  железный  ковш,  после  чего
просушивалось на огне и ссыпалось в медную или железную кружку (банку),
которая хранилась под особым (зачастую военным) надзором. Получаемое от
промывки  песков  шлиховое  золото,  отправлялось  с  казенных  Миасских

67
промыслов 2 раза в год (в январе и июле) для сплавки в Екатеринбургскую
лабораторию, а уже оттуда караваном в Санкт-Петербург.6
Следующим  достижением  южноуральских  умельцев  стали  чугунные
вашгерды.  Они  отличались  от  своих  предшественников  не  только
прочностью и легкостью сборки, но и более высокой производительностью,
что  достигалось  благодаря  их  усовершенствованной  конструкции.
Промывальные желоба и решетки под ними располагались в пять уступов с
постепенным    уменьшением  наклона  (от 6 до  3º).  При  этом  было
установлено,  что  далее  уменьшать  наклон  не  следует,  так  как  при  малой
скорости потока частицы глины обволакивали золотинки уже осевшие на дно
шлюза  и  уносили  их.  Кроме  того,  чугунные  вашгерды  не  требовали  частой
остановки для очистки и обеспечивали производительность вдвое большую,
чем  прежние  конструкции.  Созданный  в  1823  году  чугунный  вашгерд
получил  распространение  на  Южном  Урале  несколько  позднее,  а  точнее,
после  того  как  его  изобретатель    С.Татаринов,  был  назначен  начальником
Златоустовских заводов и сумел наладить их производство. В последующие
годы  разработка  и  усовершенствование  золотопромывательных  машин
производилась  в  зависимости  от  масштабов  и  условий  производимых
разработок.
В середине 30-х годов XIX  века, наряду с вышеописанными вашгердами
на  Миасских  приисках  наиболее  используемыми  агрегатами  являлись,  так
называемый,  Венгерский  станок,  а  так  же  станок,  изобретенный  обер-
берггауптманом  А.А.Агте  (возглавлявшим  Златоустовский  горный  округ  в
1827-1831 гг.), и, наконец, станок составленный из частей двух предыдущих.
Согласно архивным документам, выявленным в фондах Государственного
архива  Свердловской  области,  Венгерский  станок  представлял  собой
железную  решетку,  на  которую  насыпались  пески,  и  трех  соединенных
вместе  наклонных  плоскостей  или  хвостиков,  перегороженных  семью

68
брусками.  Станок  Агте  состоял  из  вращающейся  на  горизонтальной    оси
бочки,  предназначенной  для  растирания  песков,  спускной  наклонной
плоскости и вашгерда или корыта, перегороженного 14 брусками, в котором
золотосодержащая 
масса 
«промучивалась» 28 граблями 
к
полуобращающемуся  на  оси  валу.  Третий  станок  включал  в  себя
позаимствованную у Венгерского станка чугунную решетку вместо бочки, а
у станка Агте – вашгерд с граблями.7 Этот аппарат уступал машине Агте и в
количестве  и  в  качестве  обрабатываемых  песков,  но  благодаря  тому,  что
требовал гораздо меньшие объемы воды  необходимые для промывки, а так
же  из-за  большей  простоты  его  устройства  и  легкости  в  обращении,  в
середине 30-х годов XIX века он был введен во всеобщее употребление для
промывки песков на Миасских золотых промыслах.8
Особо  следует  отметить  громадный  вклад,  который  внес  в  развитие
золотодобывающей  техники  знаменитый  специалист  горного  дела  и
талантливый ученый П.П. Аносов. Вскоре после назначения его в 1831 году
начальником Златоустовского горного округа он разработал и начал внедрять
программу  опытов,  направленную  на  установление  причин,  вызывавших
потери  золота  при  его  промывке  и  устранение  таковых.  В  результате
многочисленных  экспериментов  П.П.  Аносов  пришел  к  неутешительному
выводу  о  том,  что  при  существовавших  тогда  методах  промывки
золотосодержащих песков из них извлекалось в 131 раз меньше металла, чем
было его фактическое содержание.9
Не ограничившись только констатацией данного факта, ученый поставил
перед собой задачу найти совершенно  новые  способы извлечения  золота из
песков. В начале 1837 года им был предложен новаторский метод снижения
потерь  драгоценного  металла  путем  плавки  песков  с  высоким  содержанием
золота,  заключавшийся  в  восстановлении  окислов  железа  и  получении
чугуна. Золото при этом переходило в чугун, а затем извлекалось из него при
помощи  серной  кислоты.  Опытные  плавки  дали  удивительные  результаты:

69
выход золота при проплавке песков в тиглях был выше в сто раз, в шахтных
медеплавильных  печах – в  семьдесят  раз,  а  в  доменных  печах – в  двадцать
восемь раз, чем если бы то же золото было намыто обычным способом.10
Однако, в силу ряда субъективных и объективных причин, открытие П.П.
Аносова  не  получило  широкого  практического  применения.  Одной  из
главных  причин,  повлиявших  на  это,  по  нашему  мнению,  является  то,  что
внедрение  данного  способа  требовало  определенных  финансовых  затрат,
которые  казна  производить  не  желала  там,  где  с  успехом  добычу  золота
можно  было  вести  при  помощи  несложной  техники  и  мускульной  силы
человека.  Экономисты-практики  горного  дела  того  времени  приветствовали
и  помогали  внедрению  только  тех  машин,  которые,  заменив  человека,
сокращали  расходы  на  добычу  золота.  Один  из  известных  российских
специалистов  золотой  промышленности    Иван  Разгильдеев  в  записке,
направленной в 1840 г. в Штаб корпуса горных инженеров по этому поводу,
писал: «В горнозаводских устройствах надобно, сколько возможно сочетать
получение  наибольшего  экономического  результата  с  наименьшей  потерей
извлекаемого металла при малосложной конструкции машин».11
Под  руководством  П.П.  Аносова  на  Миасских  приисках  также
проводились  эксперименты  по  внедрению  амальгации  (извлечения  золота
при помощи ртути), однако, и эти работы не смогли выйти за рамки опытов12.
Другое  изобретение  П.П.  Аносова – золотопромывательная  машина,
сконструированная им в 1841 году, полностью отвечала  интересам  казны,  а
потому  получила  ее  признание  и  повсеместное  распространение.  Машина
Агте  и  другие  подобные  ей  аппараты,  приводимые  в  действие  водяным
колесом,  не  были  экономичными,  т.к.  требовали  больших  расходов  на
подвозку  песка  и  не  сокращали  числа  занятых  рабочих.  Понимая  это,  П.П.
Аносов отмечал на страницах «Горного журнала», что «употребление их при
промывке  песков  не  везде  сопровождалось  успехом:  ибо  он  требует

70
значительной силы, а при золотых россыпях весьма редко бывает возможно
иметь водяную действующую силу».13 О своем же изобретении Аносов писал
следующее: «Желая  по  возможности  уменьшить  силу,  потребную  для
обработки  определенного  количества  песков,  я  заменил  бочку  и  чашу
корытом, в том предположении, что качательное движение по оному граблей,
требует  менее  силы  для  промешивания  песков,  нежели  круговое  движение
бочки  со  всей  массою  песков  и  круговращательное  движение  граблей  с
песками в чаше».14
Согласно  описанию  машины  Аносова,  сохранившемуся  в  архивных
документах, она состояла из 2 корыт. В первом – деревянном, производилось
растирание  песка,  во  втором - чугунном,  его  «промучивание» (т.е.
промывка),  посредством  граблей, «двигаемых  весьма  ничтожною  силою
воды». Для смачивания песков требовалось всего 6 ведер воды. В смену один
рабочий  мог  промыть,  таким  образом,  от  1000  до  1600  пудов  песчаной
породы».15
Машина  Аносова  вытеснила  вашгерды  и  ручную  промывку.  Ее
дальнейшие  усовершенствования  привели  к  тому,  что  шесть  новых  машин,
установленных на Каскиновском руднике в Миасском районе, приводились в
действие паровой машиной в 8 лошадиных сил. В одну смену шесть рабочих
промывали на этих машинах до 7200 пудов песка, а «между тем, как прежде
на  разных  грохотах  требовалось  для  промывки  сего  количества  до 24
человек, следовательно, при промывке на 14 станках сберегается ежедневно
до 56 человек».16
В 1844 году успешно прошло испытание еще одной аносовской машины –
золотопромывальной  мельницы  (как  он  сам  ее  называл),  приводимой  в
движение 8-сильной паровой машиной. В 1844 году на машинах предыдущих
конструкций было промыто 23 724 382 пуда песка с содержанием 79 ½ долей
золота,  при  остатке  в  откидных  песках 3 п. 8 ф. 68 з. 43 д.  драгоценного

71
металла. При промывке же песка на мельницах Аносова остаток составил бы
25  ф. 71  з. 27 д.  Мельница  могла  промыть  в  сутки  до  16-18  пудов  породы.
При  этом  для  обработки  каждой  тысячи  пудов  была  необходима  ½  часть
паровой  лошадиной  силы.  При  промывке  такой  же  массы  песка  в  бочках  и
чашах  требовалось  более  1  лошадиной  силы.  Для  обслуживания
золотопромывательной  мельницы  Аносова  было  достаточно 55 рабочих,  а
для промывки на грохотах – 104 человека и 16 лошадиных сил в сутки. Все
это вместе  с уменьшением потерь золота при промывке давало экономию в
сумме 2300 рублей в год.17
В 1836 году на Миасских промыслах разработки велись на 54 рудниках и
23 россыпях, на которых функционировал 71 золотопромывательный станок.
Некоторые  из  них  приводились  в  действие  конными  воротами,  тремя
водяными  колесами  и  двумя  паровыми  машинами  мощностью  12  л.  с.18  В
1853  году  на  Царево-Александровском  прииске  и  Касиновской  фабрике
использовались  две  паровые  машины  в 8 л.  с.  На  других  приисках
действовали  два  ворота  по  12  л.  с.  и  три  промывальных  колеса  в 8 л.  с.
каждое.  В  1860  году  в  Миасском  районе  разрабатывалось 48 россыпей.
Имелось 2 водяных колеса в 12 л.с., 3 конных машины в 12 л.с. и 3 паровые
машины  в 20 л.с.  При  этом  количество  золотопромывательных  станков
значительно сократилось.19
 Главный  начальник  Уральских  горных  заводов  генерал  В.А.  Глинка,
посетивший  в  1853  году  Миасские  промыслы,  дал  указание  о  том,  что
«ручные промывки на приисках следует вывести из употребления», а на все
«летние промывки провести воду и сделать механические устройства или от
месторождения золотосодержащих песков провести железные дороги».20
В этой связи необходимо отметить, что опыты по перевозке песка от мест
добычи  к  миасским  золотопромывательным  фабрикам  в  вагонах  по
переносной  железной  дороге  начались  еще  в  1837  году.  Железнодорожные

72
перевозки убедительно доказали, что по сравнению с ручной откаткой давали
экономии  около  1,5  копеек  на  каждые  100  пудов  груза.21  В  конце 50-х  гг.
переносные  железные  дороги  временно  устраивались  и  на  Кыштымских
промыслах 22
Тем  не  менее,  доставка  песков  к  золотопромывательным  фабрикам
Южного  Урала  на  ручных  тачках  с  близлежащих  приисков,  или  гужевым
транспортом  оставалась  наиболее  распространенной  на  протяжении  всего
XIX  века.  Благодаря  архивным  документам  нам  стало  известно,  что  одну
кубическую  сажень  песка  на  расстоянии 50 сажень  от  фабрики  в  летнее  и
зимнее время на ручных тачках перевозили 7 человек, а осенью и весной (по
причине распутицы) 8 человек. На паре лошадей 1 человек на расстояние в
1,5 версты (1 верста = 1,0668 км) в смену должен был  перевезти 900 пудов
песка.23
 Вместе с тем, необходимо констатировать тот факт, что развитие техники
на  данном  этапе  получило  несколько  односторонний  характер.  Почти  с
самого  открытия  южноуральских  россыпей  и  до 40-х  годов    XIX  века    не
произошло  абсолютно  никаких  изменений  в  процессе  добычи  песка.  Здесь
продолжали  применяться  в  большом  количестве  мускульная  сила  рабочих,
которые  при  помощи  лопаты,  кайла  и  тачки  вручную  отбрасывали  пустую
породу  и  производили  добычу  песка.  Возрастание  общего  количества
добываемых  песков  достигалось  не  за  счет  сколько-нибудь  серьезных
технических  новшеств,  а  благодаря  повышению  норм  выработки  и
увеличению  числа  рабочих.  Уже  упомянутый  нами  горный  инженер  И.
Разгильдеев, изучая  данный вопрос, писал: «Рудокоп, разрывавший прежде в
горе  породы  твердые,  теперь  вышел  с  теми  же  инструментами  на  мягкие
равнины,  которые  понадобилось  ему  срывать    для  обнажения  полезного
пласта».24  Ему  же  принадлежит    и  вывод  о  необходимости  технической
реформы  в  области  добычи  песка,  заключающейся  в  замене  человека
лошадью.25  Не  ограничиваясь  словесными  заявлениями,  Разгильдеев

73
предложил  для  использования  на  приисках  изобретенную  им  соху  для
вскрытия  верхних  пластов  земли.  Опыты  с  сохой  на  Миасских  золотых
промыслах  дали  экономию  в 25/32 человека  на  одну  кубическую  сажень
вскрытой земли. Горное начальство такие результаты сочло недостаточными,
после  чего  было  принято  решение  о  сохранении  ручного  труда  копщиков.
Такое  решение  объяснялось  и  тем,  что  внедрение  на  приисках  сохи,
потребовало  бы  новых  расходов  на  содержание  лошадей,  а  также  на
изготовление 
новых 
инструментов.26 
 
Отсутствие 
значительных
нововведений  в  добыче  золотосодержащих  пород  и  доставка  их  к
промывальным  фабрикам  явилось  следствием  того,  что  при  использовании
примитивной  техники,  производственные  показатели    южноуральских
приисков  неуклонно  росли,  что  устраивало  как  казну,  так  и  частных
золотопромышленников,  и  избавляло  их  от  острой  необходимости
модернизировать данные виды работ.
В 40-50-е  годы    XIX  века  имел  место  значительный  рост  частных
золоторазработок.  Этому  во  многом  способствовал  царский  указ  от  1842
года,  разрешавший  ведение  золотого  промысла  на  казачьих  землях
Оренбургской 
губернии.27 
Продолжала 
развиваться 
и 
техника
предпринимательского  золотопромывательного  производства.  Согласно
архивным  данным  в  1853  году 29 приисков  Оренбургского  края  имели: 6
вашгердов  (сосредоточенных  на 3 приисках),  11  бутар  (на 7 приисках), 27
станков  с  боронами  (на  13  приисках),  18  чаш  (на 8 приисках),  110  ручных
станков  (на  13  приисках),  16  конных  воротов  (на 9 приисках)  и 3 водяных
колеса (на 2 приисках).28
На  приисках,  оснащенных  механическим  оборудованием – вашгердами,
бутарами,  станками  с  чашами  или  водяными  колесами,  обычно
использовался  труд  меньшего  количества  рабочих,  чем  на  приисках,  где
преобладали  ручные  станки.  На  Преображенском  прииске  купца  Рюмина,
например,  имелось  всего 3 станка  с  боронами,  которые  обслуживали  129

74
человек.  За  сутки  ими  промывалось 42 тыс.  пудов  песка.  В  то  же  время  на
Каменно-Павловском  прииске  П.  Бакакина,  оснащенном  одним  станком  с
боронами и 56 ручными станками трудилось 602 рабочих, промывавших 48
тыс. пудов песка. Между тем на Каменно-Александовском прииске компании
Ахматова на 6 станках с боронами, 2 чашах, 18 ручных  станках и 6 конных
воротах при участии 226 рабочих промывалось 36 тыс. пудов песка.29
Исходя  из  приведенных  данных,  можно  сделать  несложный  вывод,  что
производительность труда была выше на тех приисках, где находилась более
современная  техника.  Если  на  первом  из  них,  наиболее  технически
оснащенном,  промывалось  на  каждого  рабочего  в  среднем  по 326 пудов
песка, то на втором производительность составляла не более 80 пудов песка в
день.  На  третьем  же  прииске,  сочетавшем  механическое  оборудование  с
ручной техникой, одним рабочим промывалось 159 пудов песка в день.
Ко второй половине 50-х годов XIX  века на крупных золотодобывающих
предприятиях  Южного  Урала  было  отмечено  значительное  вытеснение
ручных  станков  более  усовершенствованными  вашгердами,  чашами,
бутарами, конными воротами и водяными колесами. В результате этого резко
уменьшилось  не  только  число  различных  станков,  но  и  произошел  рост
мощностей 
золотопромывательной 
техники, 
что 
подтверждается
следующими цифрами: если в первой половине 50-х годов на каждый станок
приходилось  по  одному  рабочему,  то  во  второй  половине  десятилетия
каждый станок обслуживало уже по 15 человек. Важно отметить, что если в
1852  году  в  среднем  одним  рабочим  промывалось 2902 пудов  песка,  то  в
1858  году  промывка  увеличилась  до 5241  пуда,  что  демонстрирует  почти
двукратное увеличение производительности труда.30
К  1860  году  благодаря  успешной  деятельности  частных  компаний
золотопромышленность Южного Урала находилась в состоянии дальнейшего
подъема,  в  то  время  как  большинство  уральских  предприятий,  входящих  в

75
состав частных горных округов,  значительно  сокращали свое производство.
Главной причиной такого упадка (наблюдавшегося и в Кыштымском горном
округе),  на  наш  взгляд,  являлся  монопольный  характер  добычи  на  землях
заводчиков.  Частным  предпринимателям  запрещалось  вкладывать  свои
капиталы  в  эксплуатацию  золотоносных  месторождений  без  согласия  их
владельцев.  В  данной  ситуации,  горнопромышленники  шли  на  расширение
производства  лишь  в  тех  случаях,  когда  оно  обеспечивало  им  получение
высоких  прибылей.  Однако,  все  чаще  из-за  хищнической  выработки
наиболее богатых  золотых  месторождений  и роста  затрат  на  их  разработку,
они  свертывали  свое  производство,  что  привело  к  значительным
уменьшениям числа приисков к концу дореформенного периода. Например, в
1850 г. в Верх-Исетском округе действовал 81 прииск, в 1858 г. – 67, в 1859 г.
- 63, а в дачах Кыштымского и Каслинского заводах в 1850 г. насчитывалось
14  действующих  приисков,  в  1858  г. – 8 и  так  далее31.  Общее  количество
приисков, действовавших на землях уральских заводчиков,  уменьшилось  со
182 в 1848 году до 114 в 1860 г32.
Значительную  роль  в  подъеме  производительности  золотодобывающих
предприятий  сыграло  также  тяжелое  экономическое  и  финансовое
положение ряда горных округов, заметно усугубившееся в предреформенные
годы. Оно проявлялось в снижении доходности хозяйств, в недостаточности,
а  иногда  в  полном  отсутствии  свободных  капиталов,  в  наличии  крупных
долгов  и  тому  подобное.  Не  имея  необходимых  оборотных  средств,
уральские  заводчики  сокращали  финансирование  заводов  и  промыслов,  что
препятствовало  росту  их  производительности,  отражалось  на  состоянии
техники, в том числе и золотодобывающей.
Существенный спад производства в 40-50-е годы переживали и казенные
золотодобывающие  предприятия  горного  Урала,  в  том  числе  и  Миасские
промыслы.  Если  в  1837  году  здесь  было  добыто  61  пуд  драгоценного
металла, то в 1849 лишь 51, в 1859 – 41 пуд, а в 1861 – 32 пуда33.  Снижение

76
добычи  в  данном  районе  объясняется  не  только  истощением
разрабатываемых месторождений, но и тем фактом, что многие обязательные
рабочие,  познав  преимущества  работы  у  подрядчиков  из  старательных
партий  к  казенным  работам  стали  относится  без  должного  интереса,  не
стремясь к увеличению добычи драгоценного металла. И, наконец, еще одной
причиной  упадка  казенной  золотодобычи,  явилось  то  обстоятельство,  что
казна,  ограничившись  внедрением  золотопромывальной  техники,  которая
могла  сыграть  положительную  роль  только  при  разработке  богатых
россыпей, не стремилась к использованию более мощных машин, способных
пропускать  большое  количество  песка  с  тем,  чтобы  по  меньшей  мере
сохранить прежний уровень добычи золота.
После  реформы  1861  года  и  введения  нового  законодательства  о
золотопромышленности  в  нее  стали  поступать  дополнительные  капиталы,
часть  из  которых  направлялась  на  техническое  переоснащение  приисков.  И
все  же  особенности  развития  данной  отрасли – кратковременность
существования  золотодобывающих  предприятий,  отдаленность  приисков  от
промышленных  центров,  сезонный  характер  работ  по  добыче  россыпного
золота,  и  широкое  распространение  старательства  сдерживали  процесс
дальнейшей технической модернизации производства.
На  техническом  состоянии  производства  сказывалось  и  то,  что  хотя
некоторые  уральские  заводы  (в  том  числе  и  Кыштымский)  выполняли
отдельные  заказы  золотопромышленников,  многие  машины  и  оборудование
ввозились  из-за  границы,  высокие  цены  которых  затрудняли  и  делали
невозможным их приобретение для основной массы предпринимателей.
Указанные 
причины 
обусловили 
более 
длительный 
переход
золотопромышленных  предприятий  к  крупному  машинному  производству,
чем  в  горнозаводской  промышленности  Урала  в  целом.  Процесс
технического  переоснащения  золотодобывающей  отрасли  не  всегда  был

77
поступательным, не редко имела место техническая деградация приисков при
передаче  их  в  разработку  старателям,  использовавшим  при  добыче  золота
ручные  устройства.  Так,  например,  поступали  владельцы  Миасского
золотопромышленного товарищества, получавших благодаря старательскому
труду  более  половины  добываемого  золота.34    Старатели  были  в  частности
допущены  к  перемывке  старых  песчаных  отвалов  по  причине  применения
здесь  в  прошлые  годы  станков,  далеких  от  совершенства.  Не  производя
широких разведочных работ, данная компания продолжала вести разработку
богатых  россыпей  на  приисках,  открытых  еще  при  казенном  управлении:
Царево-Александровском,  Мулдакаевском,  Атлянском,  Нижне-Миасском  и
Ново-Андреевском.35  Тем  не  менее  стремясь  к  повышению  показателей
добычи  драгоценного  металла  новые  владельцы  Миасских  промыслов
продолжили  внедрение  более  совершенных  технических  устройств.  В
частности,  в  1893  году  здесь  впервые  в  уральской  золотопромышленности
для  подвозки  песков  из  разрезов  к  промывательным  фабрикам  начали
действовать  два  локомотива  (приводившиеся  в  движение  паровыми
двигателями),  использование  которых  было  призвано  успешным.  В
пореформенное 
время 
рос 
технический 
потенциал 
и 
других
золотопромышленных  предприятий  Южного  Урала.  В  1865  году  на  140
приисках,  расположенных  на  землях  Оренбургского  казачьего  войска,
находились  следующие  золотопромывательные  устройства:  станков – 629,
чаш – 28, лодок – 2, шлюзов – 4; на тептярских землях: станков – 64, борон –
10, шлюзов – 5, чаш – 2; на башкирских землях – чаш-8, борон – 5, шлюзов –
27, станков – 27. В 1860 году в золотой промышленности Оренбургского края
работало  14949  наемных  рабочих.36    Однако,  главную  роль  на  этом  этапе  в
механизации 
производственных 
процессов 
и 
энергетическом
перевооружении  предприятий  стала  играть  добыча  рудного  золота,
требовавшая сложного и дорогостоящего оборудования, использования силы
пара и электричества.

78
Как указывалось выше, рудное золото на Южном Урале было обнаружено
в  районе  Миасса  в  конце  XVIII  века.  После  открытия  здесь  в  1823  году
богатых россыпей, его промышленная добыча была полностью прекращена.
Возрождение  золоторудного  производства  на  Южном  Урале  стало
возможным  после  открытия  в  1867  году  богатых  жил  Кочкарского
месторождения.  Бурному  развитию  добычи  коренного  золота  на  начальном
этапе  способствовало  необыкновенно  богатое  содержание  драгоценного
металла  в  жилах,  которые  к  тому  же  зачастую  залегали  в  совершенно
разрушенной  до  значительной  глубины  породе.  Это  позволяло  применять
простейшие  орудия  труда:  кайлы  железные,  кирочки  стальные,  клинья
железные,  лопаты  железные,  тачки  деревянные    и  молоты  железные
одноручные.37  Такое  залегание  рудного  золота  облегчало  открытия  в
последующие  годы  множества  других  жил.  С  1874  года  уровень  добычи
коренного  золота  в  Кочкарской  системе  стал  превышать  количество  золота
россыпного, которое не без успеха добывалось здесь с 1844 года.
Кроме Кочкарского района разработка коренных месторождений велась и
в  других  местностях  Южного  Урала.  В 80-90-х  годах  XIX    века  она  была
начата  на  землях  Челябинской,  Травниковской,  Коельской,  Карагайской  и
Степной станиц, Ахуновской даче, а так же по реке  Сувундук.38 Кочкарский
же  золотоносный  район  в  официальных  отчетах  Горного  Департамента
значился  под  заглавием  «приисков  на  землях  Кособродской  станицы».39
Необходимо  отметить,  что  в  конце  XIX    века  на  некоторых  предприятиях
Южного  Урала,  например,  на  заводах  частного  Кыштымского  горного
округа, велась попутная добыча золота при переработке медных руд.40
Техника  золоторудного  дела  в  первые  годы  после  открытия  коренных
месторождений  была  примитивной,  что  существенно  замедляло  разработку
горных  пород.  Для  промывки  достаточно  разрушенных  выходов      жил
применялись  вашгерды.  При  этом  какое-то  время  на  крупную  гальку
внимание не обращалось. Только с открытием богатых жил, когда на кусках

79
кварца было видно много золота, гальки стали сортировать, и более богатые
из них разбивали тут же на грохоте станков или на больших камнях. В том
случае,  если  твердая  «галя»  не  поддавалась  подобной  обработке,  тогда  ее
размельчали в маленьких ручных ступках и промывали в ковшах. Подобным
образом  можно  было  обрабатывать  только  богатые  руды,  более  же  бедные
увозились  на  проезжую  дорогу  и  рассыпались  тонким  слоем,  где
размельчались колесами проезжающих экипажей. Затем измельченную руду
собирали и промывали на станках. Крупные части руды, которые не удалось
размельчить, вновь увозились на дорогу, после чего снова промывали и т.д.
На  приисках  удаленных  от  проезжих  дорог  для  этой  цели  устраивались
искусственные круги, куда  увозили руду и по которой затем ездили  телеги,
нагруженные камнями.
Значительным  шагом  вперед  в  техническом  оснащении  золоторудных
предприятий  стало  применение  устройства  наподобие  толчеи  в  виде
подвешенной двухпудовой гири и каменной плиты с положенным поверх ее
старым колесным ободом. Производительность такого устройства достигала
в смену 50 пудов предварительно обоженной на кострах руды.41
В  1867  году  известные  золотопромышленники  братья  Подвинцевы
внедрили на своем предприятии первую примитивную толчею, приводимую
в  движение  конным  приводом,  с  пятью  березовыми  пестами  в  чугунных
башмаках, под которыми располагались наковальни, врезанные в деревянную
колоду.  Ими  же  в  1869  году  на  Троицком  прииске  были  опробованы  три
пары дробильных валков, однако, в том же году, вышедших из строя. Тогда
же было произведено испытание устройства, представлявшего собой грубое
подобие «бегунов» (получивших позднее повсеместное распространение) из
старого  мельничного  жернова,  насаженного  на  деревянную  ось  с  конным
приводом, измельчавшего всухую до 150 пудов руды в сутки.42

80
В 1870-1873 гг. эти каменные жернова были заменены чугунными, а затем
и стальными (до 90-208 пудов весом), а промывальные вашгерды – шлюзами.
В 1871 году бегуны впервые стали приводиться в движение паровой силой,
что  позволило  увеличить  их  производительность  до 450-600 пудов  в  сутки.
На  протяжении    XIX    века  этот  аппарат  оставался  наиболее  часто
используемым для измельчения и амальгации (осуществляемой на шлюзе до
1 ½ сажени  длиной,  покрытого  нартученными  листами)  на  фабриках
Кочкарской  системы,  строившихся  примерно  по  одному  шаблону.  Однако,
вскоре  от  попыток  применения  толчеи  отказались  почти  все
золотопромышленники.  Американская  толчея  использовалась  только
товариществом  «Русское  дело  для  химического  извлечения  золота»  и  на
Константиновском  прииске  Российского  золотопромышленного  общества.43
Из  других  способов  измельчения  руды,  применяемых  на  предприятиях
Кочкарской  системы  необходимо  упомянуть  об  устроенных  в  1891  году  на
заводе  товарищества  «Русское  дело…» двух  дробилках  и  валках  Крона,  а  в
1895 году – одной дробилке на Митрофановском прииске Е.П. Зеленкова. На
всех остальных фабриках предварительное измельчение руды производилось
вручную.
К середине 80-х  годов  южноуральские  золотопромышленники пришли  к
выводу  о  недостаточности  обработки  местных  руд  одной  амальгацией,  тем
более что к этому   времени  верхние  слои  коренных  месторождений  были  в
основном  отработаны,  и  золото  стало  добываться    с  более  глубоких
горизонтов. В 1886 году  на Успенском прииске Е.П. Зеленкова был построен
первый  небольшой  завод,  специально  предназначенный  для  обработки  руд
путем хлоринации. В 1889 году такой же завод был построен  еще на одном
его прииске – Митрофановском, в 1888 году – на Екатеринбургском Тарасова
и  Кº,  в  1890  г. – на  Старо-Сергеевском  Журавлева,44  а  в  1895  году – на
Михайловском Подвинцевых.45

81
В 1895 году впервые на Южном Урале под руководством все того же Е.П.
Зеленкова  был  применен  новый  способ  извлечения  золота  цианистым
калием.  Для  его  широкого  применения  был  перестроен  сначала  завод  на
Успенском  прииске,  а  в  1897-1898гг.  построены  еще  два  завода  на
Митрофановском  и  Охотничьем  приисках.  Вскоре  подобный  завод
построили  братья  Подвинцевы.  В  1897  году  метод  цианирования  стал
применяться  на  Никольском  прииске  Российского  золотопромышленного
общества, а в 1898 году и на Екатерининском прииске Тарасова.46
Метод  цианирования  являлся  наиболее  дешевым  способом  обработки
золотосодержащих  руд.  Его  применение,  оказав  положительное  влияние  на
развитие  южноуральской  золотопромышленности,  сделало  возможным
освоение  бедных  кварцевых  жил  (разработка  которых  ранее  считалась
невыгодной).  Кроме  того,  химические  способы  извлечения  золота  из  руд
сделали  рентабельной  повторную  обработку  эфелей  (отработанной  руды,
собранной  со  шлюзов  и  откидных  песков)  из  скопившихся  на  приисках
отвалов, на которые до 1886 года не обращали никакого внимания. 29 ноября
1891  года  было  Высочайше  утверждено  положение  Комитета  Министров,
дающее право золотодобывающим компаниям «на приобретение и обработку
отвалов      откидных  песков,  эфелей  и  черных  шлихов,  с  уплатою  подати  с
получаемого при этом золота».47 На основании этого положения в 1892 году
была  разработана  «Инструкция  по  применению  правил  о  приобретении  и
обработке,  принадлежащих  казне  золотосодержащих  отвалов  и  отбросов»,
которую  удалось  обнаружить  в  фондах  Государственного  архива
Оренбургской области. Она подробно регламентировала все стороны ведения
переработки отвалов: начиная с оформления заявок  и,  заканчивая  порядком
учета добытого золота.48
.  В  докладной  записке  Горного  департамента  от 23 августа  1891  года,
направленной 
Главному 
Начальнику 
Уральских 
горных 
заводов,
указывалось  на  перспективность  этого  дела,  превратившегося  в

82
существенный  резерв  повышения  уровня  золотодобычи  на  Южном  Урале,
так  как  «всякий  золотоносный  прииск,  который  хоть  сколько-нибудь
разрабатывался  непременно  имеет  на  своей  площади  отвалы».  На  том
основании,  что  в  России  ежегодно  поступало  в  промывку    более  одного
миллиарда  песков,  автор  записки  высказывал  мнение    о  том,  что
«количество  отвалов  должно  быть  значительным».  Наличие  в  них  золота
обуславливалось  неудовлетворительной  промывкой.  Здесь  же  с  сожалением
констатировалось,  что  в  предыдущие  годы  отвалам  должного  значения  не
придавалось,  и  многие  из  них  смешивались  с  пустой  породой.  Такое
отношение привело к тому, что «далеко не все золото, оставленное в отвалах
может быть нынче получено». В данном документе указывалось и на то, что
повторная  переработка  отвалов  способна  принести  «большие  выгоды
государству, воспрещение же  послужит лишь к хищнической добыче из них
золота». Для большей эффективности использования отвалов, находящихся в
руках казны,  целесообразным считалось их отдача « в виде оброчных статей
с торгов».49
Относительно  способов  разработки  коренных  месторождений,  следует
указать  на  то,  что  разрушенные  верхние  слои,  как  вертикальных,  так  и
пологих  жил,  вырабатывались  узкими  и    глубокими  разрезами  до  10-30
аршин глубиной, но обычно не более 15 аршин. При ведении добычи золота
на больших глубинах прибегали к подземным выработкам при помощи или
наклонного штрека или же, чаще всего,  с  использованием,  так  называемых,
«дудок», представлявших собой круглое, аршина в 1 ½ диаметром отверстия
без всякого закрепления. «Дудки» обычно использовались на глубине 20-30
аршин.  На  еще  более  значительных  глубинах,  а  так  же  в  тех  местах,  где
возникала  необходимость  в  откачке  воды  ушатами,  шахте  придавалось
квадратное поперечное сечение, закрепленное на всем протяжении деревом.
Особые  отделения,  как-то  лестничное,  наносное  и  рудоподъемное
устраивались лишь в капитальных шахтах, предназначенных для выработки

83
на  глубине  в  100-200  аршин  и  более.  Подъем  руды  на  поверхность  земли
осуществлялся  следующим  образом:  по  «дудкам»  в  корзинах  при  помощи
ручного  валка  на  «аспидах»,  установленных  под  отверстием  «дудки» (эта
операция  напоминала  поднятие  ведра  с  водой  из  колодца),  а  из  шахт – в
ушатах  (вмещающих  10-12  пудов  руды)  с  помощью  конного  ворота  или
«барабана»  на  который наматывался  трос.  В  1898  году  на  Митрофановской
фабрике Зеленкова и Кº для подъема руды впервые стали использовать клети.
Для  водоотлива  с  1871  года  на  всех  капитальных  шахтах  применялись
паровые  двигатели,  чаще  всего,  со  шланговыми  насосами.  Из  неглубоких
шахт  вода  обычно  откачивалась  теми  же  бадьями,  которые  служили  для
подъема  и  спуска  руды  и  рабочих.  Откатка  руды  производилась  в  тачках  с
учетом  того,  что  расстояния  по  штрекам  долгое  время  оставались
небольшими.  Это  объясняется  тем,  что  вплоть  до  конца  XIX    века  в
Кочкарской системе не имелось капитальных шахт, которые охватывали бы
большие  поля  добычи  и  несколько  жил,  соединенных  между  собой
квершлагами.50
Следует  признать,  что  успехи  русской  (в  том  числе  и  южноуральской)
золотопромышленности  в  XIX  веке  были  значительными.  Известный
специалист  в  данной  области  Н.И.  Карпинский  писал  в  1840  году: «Нет,
кажется, страны, где бы золотопесчаное производство оказало столь быстрые
успехи  и  в  такое  короткое  время»51.  Не  вызывает  сомнение  и  тот  факт,  что
развитие данной отрасли протекало весьма противоречиво.  Прежде всего, на
ее  состояние  сказывалось  то,  что  владельцы  приисков  видели  в  золотом
промысле  только  источник  своих  доходов  и  не  желали  нести  большие
расходы  по  разработке  золотых  месторождений  и  вкладывать  значительные
средства  во  внедрение  новой  техники  там,  где  можно  было  вести  добычу
золота с помощью ручного труда. Тем не менее, в технической оснащённости
золотодобычи  на  Южном  Урале,  как  и  в  целом  по  стране,  произошли
существенные  изменения.  Так,  в 20-50-е  годы  столетия  они,  главным

84
образом,  затронули  одну  производственную  операцию – промывку
золотоносных  песков.  Техническая  модернизация,  происходившая  в  этот
период  под  влиянием  начавшегося  в  стране  промышленного  переворота,
была  связана  с  появлением  золотопромывальных  машин  и  применением
паровых  двигателей  (последние  однако,  широкого  распространения  на
Южном  Урале  не  получили).  Эти  нововведения  использовались  только  на
некоторых  наиболее  крупных  приисках,  лучше  других  обеспеченных
запасами  золотоносных  песков.  На  подавляющем  большинстве  приисков
промывки велись на ручных станках, грохотах, вашгердах. Мускульная сила
человека,  простейшие  ручные  инструменты  и  приспособления  продолжали
преобладать  и  при  выполнении  таких  производственных  операций,  как
добыча  и  транспортировка  золотосодержащей  породы,  не  говоря  уже  о
разведочных и вспомогательных работах.
В пореформенный период в южноуральской золотопромышленности, так
же как и в целом по Уралу, проявлялись две противоположные  тенденции. С
одной стороны, наблюдался процесс концентрации производства и капитала,
что  создавало  условия  для  перевода  предприятий  на  прогрессивную
производственную  основу,  с  другой – успешно  развивалась  мелкая
золотопромышленность 
частных 
предпринимателей, 
предполагавшая
использование  простейших  технических  средств.  Если  первая  часть
указанных процессов происходила в основном в золоторудном производстве,
то  вторая  преобладала  при  разработке  россыпных  месторождений  золота.
Это обстоятельство  стало определяющим в эволюции технических средств и
технологических процессов золотодобывающих предприятий Южного Урала
во второй половине XIX века. В то время как в золоторудном производстве
все более широкое применение  находило сложное машинное оборудование и
химические  способы  извлечения  золота  (амальгация,  хлоринация,
цианирование),  то  в  разработке  россыпных  месторождений  использовались
преимущественно  простейшие  золотопромывальные  станки,  получившие

85
распространение еще в дореформенное время.  До  конца  XIX  века  так  и  не
получила  широкого  развития  механизация  добычи  и  транспортировки
рудных и песочных пород к золотоизвлекательным фабрикам. На основании
этого,  можно  сделать  вывод  о  том,  что  в  отличие  от  горнозаводской
промышленности Урала в целом, в основном закончившей к началу XX века
переход  к  крупному  машинному  производству,  в  золотопромышленной
отрасли  Южного  Урала  (впрочем  как  и  уральской)  техническая
модернизация производства была далеко не завершена.
Несомненно, 
усовершенствование 
технических 
устройств 
 
и
технологических  процессов  на  промыслах  Южного  Урала  в  XIX  веке,
оказывало  значительное  благоприятное  воздействие    на  показатели
золотодобычи, но вместе с тем, являлось далеко не единственным фактором
определявшим уровень развития данной отрасли.
§ 3. Пути увеличения добычи  золота.
Состояние  и  перспективы  развития  любой  отрасли  народного  хозяйства
во  многом  определяются  государственной  политикой  в  этой  области,
находящей  свое  выражение  в  соответствующих  законодательных  актах  и
положениях.
До 1812 года право  на  золотопромышленные  работы на  Урале  (как  и  во
всей  Российской  империи)  имело  только  государство.  Однако,  в  связи  с
крайне  тяжелым  финансовым  положением  накануне  Отечественной  войны
1812  года  и  стремлением  пополнить  казну  золотом 28 мая  1812  года  был
Высочайше  утвержден  Сенатский  указ  «О  предоставлении    права  всем
российским    поданным  отыскивать  и  разрабатывать  золотые  и  серебряные
руды,  с  платежом  в  казну  подати».  Он  стал  первым  отечественным
документом, специально посвященным добыче золота и серебра, тогда как во
всех  предыдущих  указах  (например, «О  горной  свободе»  1782  года)  речь

86
велась только о попутной добыче драгоценных металлов, наряду  с  другими
рудами.
Закон 1812 года давал право владельцам заводов самим добывать золото и
серебро,  вместе  с  тем  указывая    на  то,  что  «хотя  и  сих  металлов  добыча
предоставляется  содержателю,  он,  однако,  заплатя  с  них  указанную  подать,
все  остальное  количество,  ежели  казна  будет  требовать  и  ему  не  дозволит
употребить  по  его  собственному  распоряжению,  обязывается  поставлять  на
Санкт-Петербургский Монетный двор, получая  за каждый золотник чистого
по  пробам  золота  и  серебра  передельную  цену  золотою  и  серебряною
монетою, за исключением передельных расходов».1
Автором  данного  законодательного  акта  стал  А.Ф.  Дерябин  (1770-1820),
который  в  1787  году  закончил  горный  корпус  и  служил  позднее  при
Нерчинских заводах, начальником Гороблагодатских и Камских заводов, а в
1810  году  назначенный  на  пост  директора  департамента  горных  и  соляных
дел.  Будучи  одним  из  самых  просвещенных  деятелей  горнозаводского  дела
того времени, А.Ф. Дерябин стремился достичь полного простора для любых
российских предпринимателей в сфере золотодобычи. И на самом деле, сразу
после  опубликования  указа  ряд  промышленников  предпринял  попытки  по
добыче золота. Так, например, в 1812 году штейгер Л.И. Брусницын открыл
рудное дело в дачах Верхне-Уфалейского завода Губина, где было заложено
несколько рудников, но работы на них довольно быстро прекратились.2
Многие  специалисты  горного  дела  отмечали  положительное  влияние,
произведенное  законом  1812  года  на  развитие  золотопромышленности
России.  В  докладе  от 3 сентября  1823  года,  направленном  Министру
финансов  о  действиях  Временной  Горной  Комиссии,  её  председатель  В.Ю.
Соймонов  указывал  на  значительные  успехи  золотых  промыслов  Урала  (в
том  числе  и  южной  его  части),  имевшие  место,  во  многом  благодаря,  как
действиям самой комиссии, так и  закону 1812 года. «Число рабочих людей, -
писал  в  своём докладе  Соймонов, -  по  всем , как  казенным  так  и  частным

87
промыслам,  ныне  простирается  до  11500  человек,  а  золото  в  течении  всего
нынешнего  года  добудится  вероятно  до  100  пудов  или  около  того  пудов».
Здесь  же  им  отмечалось,  что  с  1810  по  1819  годы  количество  всего
полученного золота в России на превышало 15 пудов в год.3
Вместе  с  тем  важно  подчеркнуть,  что  многие  золотопромышленники  на
первых  порах  отнеслись  к  этому  закону  с  большим  недоверием,  т.к.
государство  по-прежнему  стремилось  сохранять  все  золотосодержащие
площади  в  своем  владении,  и  казенные  земли  продолжали  оставаться
недоступными  для  частного  предпринимателя.  Да  и  с  посессионными
землями  администрация  расставалась  крайне  неохотно.  В  1813  г.  казна
оставила  за  собой  право  разработки  открытого  золота  в  дачах  Верхне-
Уфалейского    завода,  только  на  том  основании,  что  «на  ее  средства
производилась  разведка  месторождений  еще  до  закона  1812  г.,  а  Губин  на
дальнейшую разведку не вызывался, т.е. не ходатайствовал».4
Необходимо  отметить,  что  все  попытки  начать  промышленную  добычу
золота на Южном Урале не приносили заметных результатов. Такая ситуация
сохранялась  до  открытия  в  1814  году  россыпного  золота,  осуществленного
только  что  упоминавшимся  Л.И.  Брусницыным.  Следует  указать  на  то,  что
благодаря этому открытию закон 1812 года, сумел приобрести еще большую
значимость.  Поиски  и  разведки  казны  не  стали  ограничиваться  одними
казёнными    и  посессионными  землями  и    были  перенесены  на  земли
Оренбургского  казачьего  войска,  где  в  1823  году  горным  чиновником
Свиридовым  были  открыты  золотосодержащие  пески  на  реке  Бузулук,
впадающей в р. Миасс.
Мнение  государства  по  данному  вопросу  получило  выражение    и  в
Высочайше  утвержденном 9 сентября  1824  года  Сенатском  Указе  «О
распространении открытий  и умножении разработки золотистых песков», в
п.3  которого  указывалось: «Золотосодержащих  рудников,  открытых  кем  бы
то ни было в землях казенных  и в особенности в округах казенных заводов,

88
частным людям во владение не отдавать, ибо по недостатку в тамошнем краю
свободных  людей,  едва  ли  они  найдут  к  разработке  оной  способов,  по
неимению  же  таковых  способов  будет  беспорядочная  разработка  и  даже
утайка  золота,  а  лучше  сохранить  сие  сокровища  для  казны  на  будущее
время, и не стремясь вдруг за умножением добычи золота, пользоваться тем
постоянно».  Впрочем,  здесь  же  предлагалось  о  каких  либо  заслуживающих
уважения  предложениях  частных  лиц,  сообщать  особо.  Согласно  пункту  6
данного  узаконения  право  на  пользование  и  разработку  золота  в  землях
частных  заводчиков,  «как  на  помещичьем,  так  и  посессионном  праве
состоящем», предоставлялось «единственно владельцам».5
Указ  1824  года  стал  основополагающим  в  политике  государства  и  во
многом  предопределил  развитие  золотопромышленности  в  частных  горных
округах  Урала.  Если  в 30-40-е  гг.  здесь  отмечался  подъем  как  горного
производства в целом, так и его золотопромышленной отрасли, то начиная с
50-х гг. стали наблюдаться кризисные явления, обусловленные прежде всего
закрытостью 
горных 
владений 
уральских 
заводчиков 
для
предпринимательского  капитала.  Несмотря  на  это  и  после  реформы  1861  г.
монопольное право  частных  горных  округов  на  свое  производство  и  землю
было  сохранено,  что  стало  главной  причиной  постепенного  свертывания
производства в горных хозяйствах и привело к их продаже в конце XIX века
(такая участь постигла и Кыштымский горный округ) крупным компаниям и
акционерным  обществам,  принадлежащих  в  основном  банковскому  и
иностранному капиталам.
Несколько  иной  позиция  государства  была  относительно  казачьих  и
крестьянских земель Оренбургской губернии, на которых в 30-40-е гг. были
разрешены  частные  золоторазработки,  ставшие  гарантом  интенсивного
развития золотодобычи в этом районе.
В  начале XIX  века  все  золотопромышленное  дело  на  казачьих    землях
находилось  в  ведении  казны.  Первым  законодательным  актом,  призванным

89
регулировать  отношения  Оренбургского  казачества  и  государства  стал
царский  указ  от  10  апреля  1835  года,  гласивший  следующее: «Государь
Император  по  ходатайству  командира  отдельного  Оренбургского  корпуса
высочайше  повелеть  соизволил:  Оренбургскому  казачьему  войску  взамен
металлов,  минералов  и  драгоценных  камней,  кои  в  угодьях  его  добываемы
быть  могут,  отпускать  ежегодно  по  150 000 рублей  ассигнациями,  начав
отпуск оных с марта сего 1835 г.».6
Это установление было подтверждено в § 62 Высочайше  утвержденного
12 декабря 1840 года Положения об Оренбургском казачьем войске, который
указывал: «Оренбургское казачье войско имеет право на все произведения на
поверхности определенной ему земли, на леса, воды и другие угодья, словом
–  на  все  ее  принадлежности.  Исключая  устроенных  уже  на  ней  казенных  и
частных  заведений,  если  сии  последние  утверждены  за  владельцами
законными  актами,  и  кроме  благородных  металлов  и  минералов  открытых,
или  вновь    могущих  открыться  в  недрах  земли,  которые  поступают  в
принадлежность казны, и взамен коих, на основании Высочайшего указа 22
марта 1835 года, войско  получает из Государственного казначейства по сто
пятьдесят  тысяч  рублей  ассигнациями  в  год».7  Данное  положение    и  эту
сумму – «150 тысяч рублей ассигнациями или 42857 руб. 14 коп. серебром»
были  продублированы  и  в § 349 данного  Положения8.  Окончательно  это
установление  было  резюмировано  в  ст. 443 Устава  Горного  издания  1857
года.9
Начало  частного  промысла  на  Южном  Урале  было  положено  на
башкирских  и  тептярских  землях.  Указами  от 28 августа  1836  года  и 23
февраля  1837  года  частным  лицам  было  разрешено  осуществлять  поиски  и
разработки золота на этих территориях. По 1848 год на  башкирских  землях
было добыто 63 п. 38 ф. золота.10
Так, Сенатский Указ от 28 августа 1836 г.  «О подати золота, добываемого
частными  лицами  в  Тептярских  землях»  разрешал  заключившему  раньше  с

90
тептярями  контракт  титулярному  советнику  Жуковскому,  уже  начатую  им
здесь добычу золота. Правительствующий Сенат, согласно мнению министра
финансов полагал: «Оный контракт привести в действие с тем только, что бы
следующие по этому контракту в пользу Тептярей деньги, равно и проценты
Оренбургского  края  были  вносимы  в  кредитные  установления    для
приращения процентами; а за разработку золота и других металлов взимаема
была…  полуторная  подать,  из  коей  одинаковую  обращать  в  казну,  а
остальную отсылать в то же кредитное установление  для приращения».11
Другой Сенатский Указ  - «О количестве десятины золота, добываемого в
башкирских и Тептярских землях частными лицами» от 23 февраля 1837 г.,
гласил: «1.Золото,  добываемое  частными  лицами  в  землях,  бесспорно  ныне
башкирцам  принадлежащих,  взимать  в  подать  10 % натурою. 2. На  сем
основании  удовлетворить  прошение  Полковника  Жуковского. 3. Взимание
подати с золота, добываемого частными лицами в Тептярских землях, впредь
до окончательного решения о правах на оное, оставить на точном основании
Указа  Правительствующего  Сената  от 28 августа  1836  г.».  Упомянутое  в
Указе прошение полковника Жуковского, который производил золотодобычу
и на башкирских землях, содержало просьбу о снижении содержания подати
в  казну  с  15 % (уплачиваемых  им  до  этих  пор)  до  10 %, которая  и  была
удовлетворена. Помимо подати в казну его компания должна была оплатить,
что также подтверждалось данным Указом, «башкирцам за кортом земель 10
% и в пользу края 5 %».12
Окончательное  решение  правительства  о  праве  тептярей  на  землю  было
сформулировано  в  Высочайше  утвержденном 9 сентября  1843  года
Положении  Комитета  Министров  «О  правилах,  на  коих  может  быть
дозволено  частным  лицам  заниматься  золотым  промыслом  на  землях
тептярей в Оренбургской губернии». В данном документе тептярские земли,
расположенные  в  Верхнеуральском  уезде  Оренбургской  губернии
признавались  казенными.  Здесь  же  постановлялось,  что  «отныне

91
производство золотого промысла в тептярских землях дозволить всем, кто по
Высочайше  утвержденному 30 апреля  1838  года  Положению  о  частной
золотопромышленности  в  Сибири  имеет  право  заниматься  оным».
Установленная  Положением  подать,  взимаемая  отныне  в  казну  с
золотопромышленников, ведущих разработки в этом районе равнялась 20 %.
Дозволение вести разведки на тептярских землях было получено на 5 лет, а
золоторазработки - на 12 лет, «считая срок сей со времени действительного
отвода каждой россыпи».13
Еще одним документом, регламентирующем золотодобычу в этом районе
является  Высочайше  утвержденное  12  апреля  1854  г.  мнение
Государственного Совета «О правилах охранения лесов в тептярских землях
при  допущении  золотопромышленности».  Согласно  этим  правилам  поиск  и
разработка  золота  в  казенных  и  тептярских  лесах  Верхнеуральского  уезда
Оренбургской  губернии  должны  были  производиться  частными  лицами  с
ведома и при наблюдении местного лесного правления. Промышленники же
обязывались «не делать напрасно лесам никакого вреда», а за поврежденный
лес  при  поисках  золота  платить  «по  установленной  таксе,  за  строевой  –
попенные, а за дровяной – посаженные деньги».14
Разрешение  частных  золоторазработок  на  землях  Оренбургского
казачьего  войска  содержалось  в  Высочайше  утвержденном 25 ноября  1842
года  положении  комитета  министров,  в  котором  в  частности  говорилось:
«Государственный Совет в Соединенных департаментах Законов и Экономии
и в общем собрании, рассмотрев внесенную  Министром Финансов записку,
о дозволении Оренбургского казачьего войска Хорунжему Колбину и другим
лицам,  отыскивать  и  разрабатывать  золотоносные  россыпи  в  землях
Оренбургского  казачьего  войска,  согласно  с  заключением  его,  министра,
мнением положил: дозволить как Колбину, так и другим лицам, которые на
основании  положения  о  частной  золотопромышленности  Сибири,  могут
пользоваться  сим  правом,  отыскивать,  разведывать  и  разрабатывать

92
собственным  капиталом  золотоносные  россыпи  в  землях  Оренбургского
казачьего войска».15 Здесь же определялось, что срок аренды, отведенный на
отыскание золота, равнялся 5, а на разработку – 12 годам, после истечения,
которых добыча должна быть прекращена, а участок отойти в казну.
Как  явствует  из  этого  законодательного  акта  золотодобыча  на  казачьих
землях  довольно  длительное  время  (до  1870  года)  велась  согласно
Высочайше  утвержденному  13  апреля  1838  года  Положению  о  частной
золотопромышленности  на  казенных  землях  в  Сибири.  На  основании  его
заниматься  частными  золоторазработками  имели  право: «1)  Дворяне
потомственные и личные, служащие и неслужащие, исключая состоящих на
службе  в  Сибири,  и  в  Петербурге  при  главном  управлении  горною  частию,
коим,  доколе  они настоящей  службе  находятся,  воспрещается производство
этого  промысла  в  Сибири,  как  им  самим,  так  и  их  женам  и  семействам; 2)
Почетные граждане потомственные; 3) Купцы 1 и 2 гильдий и торгующие на
правах,  которой  либо  из  сих  гильдий».16  Казакам,  подводящимся  под
категорию «служащих лиц», на данном этапе вести частную золотодобычу не
разрешалось.
Во многом определяющим (в течении нескольких десятилетий) развитие
золотопромышленности  Южного  Урала,  впрочем  как  и  всей  России  стал
Высочайше  утвержденный  1841  г.  Указ  «О  выдаче  дозволительных
свидетельств  золотопромышленникам  на  определенное  время».  В  нем  в
частности  указывалось: «1).  Отныне  впредь  дозволения  на  отыскания
Восточной и Западной Сибири золота, всем лицам, имеющим по закону на то
право, давать сроком на 5 лет. 2). Разработку отысканных в течении сих 5 лет
приисков  дозволяется  производить  12  лет,  считая  срок  сей  со  времени
действительного отвода каждой россыпи. 3). По миновании означенного 12-
летнего срока, право на дальнейшую разработку прекращается, и отведенные
россыпи возвращаются в казну».17

93
3 марта 1847 года было Высочайше утверждено мнение Государственного
Совета « О  вознаграждении  казаков  Оренбургского  казачьего  войска  за
отходящие  к  приискам  золотопромышленников  земли».  Согласно  ему
устанавливалось  новое  положение,  согласно  которому  «частные
золотопромышленники,  в  случае,  когда  под  заявленные  ими  в  землях
Оренбургского казачьего войска прииски поступают пахотные и сенокосные
места,  обязаны  владельцев  оных  вознаграждать  в  следующем  размере:  за
каждую  десятину  ежегодно  доколе  производиться  будет  разработка  золота,
луговой – по 3 рубля,  пашенной,  не  приготовленной  еще    распашкою  под
осенний  или  весенний  посев – по  1  рублю 35 ¾  коп.,  а  за  приготовленную
уже  под  посев  по  той  же  цене  и  сверх  сего  единовременно  собственно  за
распашку – по 4 руб». При этом отходящие под упомянутые прииски части
десятин  должны  были  считаться  за  полные  десятины18(впоследствии  это
положение 
нашло 
подтверждение 
в 
ст.76 
Устава 
о 
частной
золотопромышленности 1870 года и ст.481 Устава Горного 1893 года). Устав
Горный 1857 года, содержащий ряд статей, регламентирующих деятельность
золотопромышленников,  в  том  числе  и  на  казачьих  землях  Оренбургской
губернии, значительных нововведений не содержал.
И только 24 мая 1870 года был Высочайше утвержден давно ожидаемый
Устав о частной золотопромышленности, определивший, что: «Производство
золотого  прииска  дозволяется  лицам  всех  состояний,  пользующимися
гражданскою  правоспособностью,  как  Русским  поданным,  так  и
иностранцам».19 После того как все сословные ограничения были отменены и
все  граждане  (за  небольшим  исключением)  получили  право  вести
золотодобычу,  в  данную  отрасль  стали  вкладывать  свои  капиталы  купцы
третьей 
гильдии, 
мещане, 
богатое 
крестьянство. 
К 
частным
золоторазработкам  было  допущено  и  оренбургское  казачество.  Все  это  в
значительной  степени  повлияло  на  увеличение  добычи  драгоценного
металла.

94
Прогрессивное  значение  Устава  1870  года  заключалось  так  же  в  отмене
существовавших  для  различных  местностей  особых  распоряжений  и
установлении  общих  для  всей  империи  правил  производства,  поисков  и
разработки  золота  из  россыпей,  как  на  землях  казенных,  так  и  частных  (за
исключением  башкирских  территорий).  Кроме  того,  Устав  отменил  многие
формальности  по  разведке,  заявке  и  разработке  приисков,  упростил
административный  надзор  и  упразднил  опеку  со  стороны  местных  властей.
Вскоре  после  его  принятия  было  отмечено  усиление  притока  торгово-
промышленного  капитала  из  европейской  части  России.  Буржуазия  искала
выгодные  сферы  для  вложения  своих  финансовых  ресурсов,  и  такой
отраслью,  сулившей  хорошие  прибыли,  предстала  южноуральская
золотопромышленность.
Вместе с тем, несмотря на большое положительное значение Устава 1870
года  в  его  адрес  высказывались  и  критические  замечания.  Так,  горный
инженер  А.  Лоранский  в  1872  г.,  писал: «Сравнивая  то,  что  мы  говорили  о
потребностях  золотопромышленности,  с  тем,  что  дано  новым  золотым
Уставом,  надо  прийти  к  заключению,  что  потребности  эти  далеко  не
удовлетворены.  Порядок  отвода  и  отдачи  приисков,  расчет  за  добытое
золото,  правила  разработки  золотых  рудников  и,  наконец,  самое  главное,
вопрос об улучшении положения промысловых рабочих, все это еще стоит на
очереди и требует разрешения». Итог рассуждений А. Лоранского был таким:
«Без  разрешения  этих  вопросов  развитие  золотопромышленности,  и  в
особенности мелкой, положительно немыслимо».20
Необходимо  так  же  указать    на  то,  что  Устав  1870  года  не  пополнил
горное  законодательство  статьями,  регламентирующими  разработку
жильных  месторождений  золота,  ограничившись  указанием  на  то, «что
добыча рудного золота подчиняется общим правилам для разработки рудных
месторождений  в  Уставе  Горном  определенном».21  Это  означало,  что  в
отношении  рудного  золота  продолжал  действовать  закон  1824  года,

95
предоставлявший  частным  лицам  золотые  рудники  на  казенных  землях
только  в  виде  исключения,  причем  в  отношении  их  заявки  должны  были
действовать  общие  правила  Устава  Горного.  Такое  положение,  которое,
конечно  же,  не  могло  способствовать  успешному  освоению  рудных
месторождений,  должен  был  исправить  закон 6 июня  1877  года,
разрешавший  добычу  жильного  золота  на  всех  казенных  землях,  где
допускалась  разработка  россыпного  золота,  но  на  общих  условиях,  для  нее
установленных  и  приспособленных  в  отношении  заявки  и  отвода  к
особенностям рудных месторождений.22
Последним  законодательным  актом,  содержащим  установления  по
ведению  золотодобычи  в XIX веке,  был  Общий  горный  устав  “Повелением
Государя  Императора  Николая  Первого  составленный»  и  изданный  в  1893
году.  Он  вобрал  в  себя  большинство  статей  Устава  о  частной
золотопромышленности 1870 года.
Несмотря  на  то,  что,  начиная  со  второй  четверти XIX века  и  до  его
окончания,  частная  золотопромышленность  Южного  Урала  переживала
настоящий  расцвет,  существовало  немало  факторов  сдерживающих  ее
развитие.  Среди  них  необходимо  назвать  существовавшие  до  1870  года
сословные  ограничения,  не  дававшие  права  всем  желающим  заниматься
золотодобычей.  До  отмены  таких  ограничений  существовала  ситуация  при
которой многие хотели, но не могли вести золотопромышленные разработки.
В  тот  же  период  существовало  мнение,  что  для  Сибири  такие  ограничения
были оправданы, по причине необходимости вложения больших капиталов в
Сибирские  промыслы.  В  Оренбургской  же  губернии  цены  на  продукты
жизнеобеспечения  и  соответственно  затраты  на  оплату  труда  рабочих    на
приисках  были  существенно  дешевле,  вследствие    чего    золотодобычей  на
Южном  Урале  могло  заниматься  гораздо  больше  предпринимателей,  чем  в
Сибири.  Так,  в  1894  г.  стоимость    содержания    одного    рабочего    на
приисках  Южного  Урала равнялась  250  руб.,  Северного Урала – 300 руб.,

96
Енисейской губернии – 360 руб., Амурской области – 800 руб.23
 В  числе  негативных  факторов,  сдерживавших  развитие  частного
промысла  на  Южном  Урале  в XIX веке,  современники  часто  называли
крайнюю сложность получения разрешения им заниматься. «Обширный путь
теоретического  права»,  который  предусматривали  данные  правила,  и  после
прохождения,  которого  тот  или  иной  заявитель  мог  «именовать  себя
золотопромышленником»  подробно  описал  золотопромышленник  К.И.
Покровский (отец оставивших заметный след в истории Челябинска братьев
В.К. и И.К. Покровских).24
Другим  нежелательным  моментом  следует  назвать  взятие  в  аренду
золотопромышленниками  большего  количества  приисков,  чем  они  реально
могли  обработать.  Согласно  существовавшему  законодательству,  если  по
истечении года на заявленном прииске работы не начинались,  он отходил в
казну.  По  этой  причине,  чтобы  не  потерять  приглянувшийся  участок,  его
владелец  вел  на  нем  минимальные  работы,  часто  формального  характера.
Упоминание об этой проблеме и предложения, направленные на ее решения,
мы находим в рапорте от 14 марта 1867 года, адресованном Оренбургскому
генерал-губернатору, автором которого являлся чиновник особых поручений
Титулярный  Советник  Лукошков.  В  нем,  в  частности,  предлагалось
«разработку отведенных частным лицам приисков предоставить усмотрению
владельца, без всякого стеснения его,  какими бы то ни было условиями, как
относительно времени установления работ, так и относительно их размера».
В  целях  предупреждения  захвата  золотоносных  россыпей,  а  так  же  «в
ограждение  интересов  казны  и  для  побуждения  промышленников  к
скорейшему    установлению  работ  на  отведенных  приисках»,  автор  рапорта
предлагал  обложить  арендаторов  платою « примерно  по 50 к.  за  каждую
погонную  сажень  по  длине  отведенной  площади».  Данную  плату
предполагалось  вносить  в  казначейство  по  истечению  двух  лет  со  дня

97
получения плана и межевых актов на землю, «ежегодно к 1 ноября каждого
последующего  года».  В  случае  не  внесения  указанной  арендной  платы
владелец  прииска  был  обязан,  помимо  причитающихся  с  него  арендных
денег,  внести  еще  10%  пени,  при  том,  что  если  арендная  плата  и  пеня  к  1
марта следующего года внесены не будут, то прииск отбирался в казну  для
передачи  «оного  другим  в  порядке  для  раздачи  казенных  приисков
предположенном».25
Содержащиеся в рапорте Лукошкова предложения, по мнению экспертов,
должны были способствовать скорейшему установлению работ на приисках,
более  точному  исследованию  благонадежности  заявленных  площадей  и
достижению казной верного дохода.
Большое  влияние    на  развитие  частного  золотого  промысла  на  Южном
Урале  имели  законодательно  устанавливаемые  подати.  Согласно  Устава
Горного  1857  года  золотопромышленник  должен  был  платить:  за  золото
добытое в количестве не более 2 пудов по 5 % с пуда; за количество от 2 до 5
пудов по 10 % с пуда; за массу от 5 до 10 пудов драгоценного металла по 15
%  и  т.д.  Помимо  упомянутых  податей  предусматривались  еще
дополнительные выплаты – «На содержание промысловой полиции и других
специальных учреждений: за количество до  2-х пуд. по 4 р. с фунта; от 2 до 5
пуд. по 6 руб. с фунта; от 5 до 10 пуд. по 8 р. с фунта». Таким образом, при
нормальной  ценности  за  пуд  золота  свыше  14  т.  р.  золотопромышленник
получал  дохода  «всего  только  от  10  до  12  тысяч».26  В  своем  докладе  «О
золотопромышленности в Оренбургском крае», составленном в феврале 1866
г. и направленном министру финансов, Оренбургский и Самарский генерал-
губернатор  Н.А.  Крыжановский  указывал: «По  бедности  содержания
приисков  Оренбургского  края  и  вследствие  того  маловыгодной  разработки
их,  взимаемая  с  золотопромышленников  подать  в  казну  обременительна  и
может быть признана за одну из причин, задерживающих успешное развитие
золотого  промысла  в  здешнем  крае».27    К  сожалению,  приходится

98
констатировать, что данные доводы не были восприняты должным образом и
до  конца XIX века  указанные  размеры  подати  не  изменялись.  Согласно
Устава  о  частной  золотопромышленности  1870  г.  подати  перечисляемые
золотопромышленниками  в  казну  имели  следующие  размеры:  с  золота
добытого на владельческих землях – 10 %, на поссесионных горнозаводских
землях – 15 %, на казенных землях – с приисков первого разряда (с добычей
менее 2-х пудов в год) – 5 % с пуда, 2-го разряда (с добычей от 2-5 п. в год) за
первые  два  пуда – 5 %, за  последующие – 10 %,  3-го  разряда  (с  добычей
свыше 5 пудов)  за  первые 5 п. – 10 %, «а  за  количество  свыше  сего – по
пятнадцати  процентов».28  Такие  размеры  подати  были  подтверждены  и  в
Уставе горном 1893 г.29
О  размерах  подати  взимаемой    с  предпринимателей,  ведущих  золотой
промысел  на  башкирских  и  тептярских  землях  мы  уже  упоминали.  К
середине 60-х  годов XIX века  она  сохранила  почти  такие  же  размеры.
Золотопромышленник,  добывавший  менее 2 пудов  драгоценного  металла,
должен  был  заплатить: «а).  10 % в  казну,  б).  10%  в  пользу  вотчинников,
сверх  того  от  1  до 2 %, по  распоряжению  Генерал  Губернатора,  в  пользу
Оренбургского края, итого от 21 до 22 %».30 Золотопромышленники данный
размер  подати  называли  кабальным.  Действительно,  он  в  четыре  раза
превышал аналогичные выплаты, производимые лицами ведущими частный
золотой  промысел  на  казачьих  землях,  сводившийся  только  к 5-ти
процентной  подати  в  казну.  Такое  положение  вещей,  по  нашему  мнению,
было вызвано тем, что государство платило Оренбургскому казачьему войску
ежегодную  фиксированную  сумму  за  право  вести  на  его  землях
золотодобычу.  По  той  причине    что  аналогичного  законоположения
относительно  башкирских  и  тептярских  территорий  не  существовало,  то
компенсационные выплаты в пользу вотчинников этих земель легли на плечи
золотопромышленников,  что  безусловно  негативно  отразилось  на  развитии
отрасли в этом районе.

99
Высокий размер податей был не единственной причиной сдерживающей
развитие  золотопромышленности  на  башкирских  землях,  переданных  им  в
вотчинное пользование, т.е. на конкретном месте, конкретными хозяевами –
собственниками  земель  являлся  башкирский  род  (волость).  Данное
положение  нашло  подтверждение  в  законодательных  актах  царского
правительства,  принятых  в  первой  половине  XIX  века,  в  которых
признавалось  вотчинное  право  башкир  на  землю.  Так,  в  Высочайше
утвержденных  правилах,  во  исполнение  Указа  от  10  апреля  1832  г.  в § 2
указывалось: «Вотчинниками  считаются  все  башкиры,  к  одной  волости или
тюбе  принадлежащие,  хотя  бы  они  разделялись  на  разные  команды  и  даже
состояли  в  разных  уездах».31  В  свою  очередь,  только  что  упомянутый
Высочайший  Указ  от  10  апреля  1832  г. «О  правах  башкирцев  на
принадлежащие  им  земли  в  Оренбургском  крае»,  устанавливал  право
вотчинников сдавать свои земли в кортомы (аренду) «с согласия двух третей
общества, но не далее как на 12 лет».32
Здесь  необходимо  отметить,  что  самими  башкирами  прииски  не
разрабатывались, «по неимению у них для этого капиталов», а отдавались «в
кортому  посторонним  лицам,  на  известных  условиях».  Особых,
утверждённых законодательным путём, правил о золотопромышленности на
башкирских  землях,  не  существовало.  Усугубляло  ситуацию  также  то
обстоятельство,  что  земли  башкир  принадлежали  им  на  вотчинном  праве  и
правила  о  добыче  и  разработке  золота  в  Оренбургском  крае  на  казённых
тептярских  землях  и  на  землях  Оренбургского  казачьего  войска,  на  добычу
золота  на  башкирских  территориях  распространяться  не  могли.  Буквальное
применение  общих  правил  (принятых  в  1832  году  и  вошедших  в  Свод
Законов Российской империи), которые были призваны регулировать отдачу
в 
кортому 
башкирских 
земель 
и 
угодий, 
из-за 
специфики
золотопромышленных  работ,  было  также  невозможно.  В  силу  названных
причин «Главным начальством края, для отдачи в разработку сих приисков»,

100
были разработаны и приняты к руководству специальные правила, подробное
описание  которых  содержится  в  докладе  Оренбургского  и  Самарского
генерал-губернатора    А.А.  Катенина  от 22 февраля  1859  года.  Согласно  им
контракты на разработку расположенных здесь приисков, могли заключаться
только  на  12  лет,  что  вызывало  активную  критику    со  стороны
предпринимателей  и  специалистов  горного  дела.  По  этой  причине
промышленники  не  могли  затрачивать  значительных  капиталов  на
усовершенствование  и развитие добычных процессов. «Они всегда должны
опасаться, - отмечал автор доклада , - что по истечению условленного срока
находящиеся  в  пользовании их прииски  будут  переданы  другому  лицу,  или
если и останутся за ними, то на других условиях».33 Ранее такое ограничение
распространялось на казенные, казачьи и тептярские земли, но на тот момент
они уже были отменены. Например,Устав о частной золотопромышленности
1870  года  гласил  на  этот  счет: «Золотосодержащие  прииски,  на  землях
казенных  и  Кабинета  Его  Императорского  Величества  состоящие,
предоставляются частным золотопромышленникам не в собственность, но во
временное пользование впредь до выработки в них золота».34 Под категорию
казенных  земель  попадали  также  территории,  находящиеся  в  пользовании
государственных крестьян, не причисленных к разряду собственников.
Помимо  высоких  размеров  податей  и  краткосрочности  действия
контрактов,  горный  инженер  Н.Михайлов  называл  ещё  два  обстоятельства,
сдерживающих  развитие  золотодобычи  на  башкирских  землях  –
«затрудненность  условий,  с  которыми  связан  порядок  заключения
контрактов»  и  «представление  промышленникам  слишком  обширных
участков земли для производства промысла».35
С  сожалением  следует  отметить,  что  ни  одно  из  многочисленных
предложений,  высказанных  заинтересованными  лицами  относительно  путей
подъёма  золотопромышленности  на  башкирских  землях  и  направленных  в
первую очередь на снижение податей, увеличение сроков аренды земельных

101
участков и упрощение процедуры заключения контрактов, законодательным
путём  закреплено  так  и не  было.  Так,  высочайше  утвержденное 10  февраля
1869 г. мнение Государственного  Совета  «О  размежевании  башкирских  дач
для наделения землею башкир-вотчинников и их припущенников и о порядке
продажи  и  отдачи  в  оброчное  содержание  общественных  башкирских
земель»  подтвердило  установленные  ранее  два  основных  положения  о
необходимости согласия 2/3 вотчинников для передачи земель в кортому и о
ее 12-ти летнем сроке. Разведку золота на общественных башкирских землях
было  решено  производить  «на  основании  правил,  в  Горном  уставе
установленном», а вот разработка золота по прежнему подчинялась условиям
отдачи в кортому башкирских земель, содержащихся в этих правилах.36
Устав  о  частной  золотопромышленности  1870  г.  статей,  призванных
регламентировать  золотодобычу    в  башкирском  крае  не  содержал  вовсе.
Устав  горный  1893  г.  практически  дословно  повторил  положение  1869  г.,
постановив  следующее: «Поиски  и  разведки  полезных  ископаемых  на
общественных землях Башкир производятся на основании правил о частной
золотопромышленности и о частной горной промышленности на свободных
казенных землях; разработка же золота, руд, каменного угля и других рудных
богатств подчиняется условиям отдачи в кортом башкирских земель».37
Такое положение дел, безусловно, сдерживало развитие золотодобычи на
башкирских  землях.  В  1859  году,  например,  добыча  золота  здесь
производилась только на приисках компаний тайной советницы Жуковской и
генерал-лейтенанта Жемчужникова, добывших за год соответственно по 4 п.
37  ф. 67 з.  и 6 п.  14  ф.  17  з.  драгоценного  металла.38  В  1868  году  на
башкирских  землях  действовало  всего  девять  приисков,  в  то  время  как  на
тептярских – 18, а на казачьих – 80.39
Из только что приведенных данных следует, что предметом наибольшего
интереса 
южноуральских 
золотопромышленников 
являлись 
земли
Оренбургского  казачьего  войска.  По  данным  Уральского  Горного

102
Управления  с  1836  по  1864  годы  золотодобыча  в  Оренбургской  губернии
распределилась следующим образом: на  Миасских  промыслах  было добыто
2019  пудов  18  фунтов;  на  башкирских  землях 358 пудов  19  футов 37
золотников 17 долей; в Тептярской даче – 285 п. 33 ф. 92 з. 10 д.; в Березовой
роще – 6 п. 16 ф. 84 з. 15 д., а на казачьих землях 951 п. 32 ф. 54 з. 19 д. Как
видно  из  приведенных  цифр,  доля  золота  добытого  за  этот  период  на
казачьих  землях  составила  менее 50 %. А  вот  с  1890  по  1903  г.  этот
показатель  значительно  вырос,  что  объясняется,  прежде  всего,  успешным
освоением в конце XIX в. рудных месторождений золота, расположенных на
казачьих  землях.  Если  на  территории  всей  Оренбургской  губернии  за  этот
промежуток  времени  было  добыто    1454  п. 5 ф. 33 з.26  д.,  то  на  казачьих
землях – 2540 п. 22 ф. 51 з. 42 д.40
Вместе  с  тем  следует  отметить,  что  хозяйственная  жизнь  и  финансовое
положение  Оренбургского  казачьего  войска  были  также  тесно  связаны  с
производившимися  на  его  землях  золоторазработками.  По  подсчетам
известного золотопромышленника В.К. Павловского в казачью казну с 1843
по  1904  гг.  благодаря  золотодобыче  поступило 77 млн.  руб.  А  по  всей
Оренбургской губернии эта сумма составила 149.868.000 руб.41
Немалое  место  золотой  промысел  занимал  и  в  жизнедеятельности
отдельных казачьих станиц. Так, например, весь доход, поступивший в казну
Верхнеуральской  станицы,  в  1855  году  составил 531  р. 68 ¾  коп.  Более
половины этой суммы – 280 р. 95 ¾ коп., пришлось на деньги, «взысканные с
золотопромышленников  за  отошедшую  распаханную  землю  и  за
поземельные луговые и сенокосные места».42
Но, несмотря на то, что в успешном развитии золотопромышленности на
казачьих  землях  были  заинтересованы  все  стороны:  государство – в
пополнении  казны,  войско – в  увеличении доходов  войсковых и  станичных
капиталов,  казаки – в  возможности  дополнительного  заработка,
промышленники – в расширении производства и росте прибыли, отношения

103
между  южноуральскими  золотодобытчиками  и  казачьим  населением
складывались  довольно  непросто.  В  частности,  архивные  документы 90-х
годов  Х1Х  столетия  свидетельствуют  о  многочисленных  фактах
сопротивления казаков при отводах новых участков золотопромышленникам.
Такие  инциденты  зафиксированы  на  землях  Кокушкинского  посёлка43  и
Мельниковского  поселка44  Коельской  станицы,  поселка  Петро-Павловского
Карагайской  станицы,45  Шершневского,  Кременкульского,  Бутаковского
Челябинской станицы,46 выселка Нижнеусцелемовского Уйской станицы47 и
некоторых других.
Не  подвергая  тщательному  анализу  причины  данных  конфликтных
ситуаций между казаками  и  золотопромышленниками,  что было  сделано  на
страницах  некоторых  других  работ,48  мы  назовем  сейчас  только  четыре
наиболее  существенных  по  нашему  мнению  из  них.  Первая  состояла  в
требовании 
казаков 
предварительных 
денежных 
выплат
золотопромышленниками или заключение с ними особых условий до начала
разработок на казачьих землях. Вторая, согласно формулировке Войскового
горного  инженера  С.  Подъяконова,  сводилась  к  вопросу: «Должна  ли
степовая земля быть отнесена в разряд «неприготовленной пашенной» земли,
о  которой  говорится  в  ст. 481  и  следовательно  должна  ли  она  облагаться  в
пользу войска платой по 1 руб. 35 ¾ коп. с десятины».49
Третий спорный вопрос приведем опять в формулировке С. Подъяконова:
«Должно  ли  упоминаемое  в  ст. 481  вознаграждение  в  пользу  войска
уплачиваться  с  работающих  приисков  за  время  их  разработки,  или  же  оно
уплачивается  безразлично,  как  с  работающихся,  так  и  с  неработающихся
приисков  в  течении  всего  времени,  пока  они  находятся  во  владении
золотопромышленника».50
И,  наконец,  четвертую  проблему,  являвшуюся  причиной  возникновения
разногласий  между  золотопромышленниками  и  казаками,  несомненно,
сдерживающих  развитие  отрасли,  мы  сформулируем  так:  имеет  ли  право

104
предприниматель  пользоваться  отведенной  под  прииск  площадью  с
сельскохозяйственными  и  прочими  (кроме  добычи  золота)  торгово-
промышленными целями?
На  наш  взгляд,  возникновение  вышеперечисленных  спорных  вопросов,
стало  возможным  прежде  всего  из-за  неточности  и  неполноты  статей
существующих  законоположений,  призванных  регулировать  золотодобычу
на  казачьих  землях.  Доводы  и  мнения  (оказывающиеся  всегда  полярными)
как со стороны казаков, так и со стороны золотопромышленников выглядели
всегда  убедительно  и  аргументировано,  имея  при  этом  прямую
направленность на защиту своих интересов.  Истина  в данных  конфликтных
ситуациях,  как  это  чаще  всего  бывает,  находилась,  видимо,  где-то
посередине.  Нельзя  отрицать  того  факта,  что  определенные  (а  порой  и
довольно существенные) неудобства и стеснения в жизни местного казачьего
населения  из-за  проводимых  золотопромышленных  работ,  несомненно,
присутствовали. Но, вместе с тем, бесспорной истиной является и то, что эти
издержки могли легко искупаться поступающими в казну войска прибылями,
не  говоря  уже  о  значении  южноуральского  золота  в  масштабах  всей
Российской империи.
Другим 
важнейшим 
фактором, 
сдерживающим 
развитие
золотопромышленности  Южного  Урала,  являлся  дефицит  капиталов,  так
называемое  «финансовое  малокровие»,  а  так  же  сложные  условия
кредитования. «Дайте Уралу те миллионы долларов, - эмоционально заявлял
известный золотопромышленник В.К. Павловский, - какие образовываются в
Трансваале  с  непонятной  для  нас  легкостью  и  быстротой,  и  я  убеждён,  что
Урал покажет себя с такой хорошей стороны, как мы и не ожидаем!».51
Не  считая  собственных  резервов,  источниками  оборотного  капитала
золотопромышленника,  получившими  распространение  ближе  к  концу XIX
века,  были  государственные  и  частные  кредиты,  кредиты  общественных
организаций  (банков,  обществ  вспомоществования  и  т.д.),  а  так  же

105
иностранные  капиталы.  В  качестве  примера  выделения  государственного
кредита можно привести записку Особенной канцелярии по кредитной части
от 29.01.1894  г. «О  выдаче  из  казны  товариществу  Русское  дело  для
химического извлечения золота ссуды в 200 т. рублей». В ней сообщалось о
том, что в 1891 г. данным товариществом был возведен завод, цена которого
«с  постройками,  машинами,  механизмами,  приборами  и  разною
движимостью  по  инвентарной  заводской  описи»  была  определена  в 339700
рублей.  Так  как  на  постройку  завода,  приобретение  пяти  приисков  и  на
получение  права  разработки  двух  жильных  месторождений  в  Кочкарской
системе  был  потрачен  весь  складной  капитал  товарищества  (равнявшийся
345 тыс. руб., разделенных на 115 паев), завод и рудники находились пока в
бездействии. Для их запуска и испрашивались 200 тыс. рублей, постепенный
возврат  которых  планировался  в  размере  1000  р.  с  пуда  добытого  золота.
Заключение  министра  финансов  по  данному  вопросу  было  таким: «Выдать
товариществу  «Русское  дело  для  химического  извлечения  золота»  ссуду  в
двести тысяч рублей с отнесением сего расхода на десятимиллионный фонд,
назначенный на экстренные в течении 1893 г. расходы».52
С 70-х годов XIX века для  поднятия  золотопромышленности  на  Южном
Урале стали активно привлекаться частные капиталы. В этой связи нельзя не
упомянуть    об  одном  из  крупнейших  и  известнейших  предприятий  такого
рода золотодобывающей компании генерал-адъютанта графа Н.В. Левашова
и  потомственного  дворянина  И.К.  Дарагана,  известной  под  названием
«Миасское  промышленное  дело  графа  Левашова,  Дарагана  и  Ко»,
получившей право с 1877 года разрабатывать Миасские прииски. После того,
как  с  1879  г.  в  делах  компании  заметную  роль  стал  играть  французский
капитал,  она  стала  называться  (вплоть  до  ликвидации  в  1914  г.)  Миасским
золотопромывательным  товариществом.53  Причиной,  побудившей  казну
передать их в частные руки раскрывает в своем докладе от 02 декабря 1876 г.
министр  Государственных  имуществ  Валуев,  перечисливший  необходимые

106
меры  для  поднятия  золотопромышленности  в  Миасском  районе,  которые
были  сопряжены  с  большими  финансовыми  затратами. «Не  находя  засим
надежного  способа, - заключал  он, - к  удешевлению  добычи  золота
средствами казны из Миасских приисков, я считаю единственно возможным
исходом из настоящего положения сего промысла – передачу его в частные
руки».54  Здесь  же он отмечал  выгодность  этой  меры,  заключавшейся  в  том,
что, не затрачивая на эксплуатацию приисков никаких  сумм,  казна  получит
«известный, вполне обеспеченный доход». Следует добавить, что еще в 1869
г. целесообразность такой передачи с научной точки зрения доказал академик
В.П. Безобразов.55
На  основании  Высочайше  утвержденного  31  декабря  1876  г.  положения
Комитета  Министров,  Миасская  казенная  дача,  входящая  в  состав  Третьего
горного округа, сдавалась компании Левашева  и  Дарагана  для разработки  в
нем золота «бессрочно, до выработки россыпей месторождения».56 Согласно
архивным  документам  в  1878  году  ее  пайщиками  были  следующие
представители  экономических  и  политических  кругов  Российского
государства (по мере величины вложенных в компанию паев):  И.К. Дараган ,
В.И.  Асташев,  граф  Н.В.Левашов,  граф  И.И.  Воронцов-Дашков,  П.М.
Николаев, П.П. Дурново, А.И. Леман, П.А. Синельникова, Е.К. Дараган.57
Согласно  договору  аренды  компания  была  обязана  рассчитываться  с
казной  в  размере 20 % добываемого  золота,  обязуясь,  первые  два  года
добывать  по 50 пудов  в  год,  последующие 8 лет  по 60 пудов,  а  затем  до
окончательной выработки по 5 пудов каждые три года. Следует признать, что
передача Миасских промыслов (по крайней мере, в первые годы) оправдала и
даже превзошла  ожидания  казны и владельцев компании, заметно повысив
уровень  золотодобычи  в  этом  районе.  Если  в  1874  г.  добыча  здесь
равнялась 52 п. 8 ф. 28 з. 35 д., в 1875 – 45 п. 80 ф. 42 з., в 1876 – 54 п. 29 ф.
20  з.,  в  1877 – 46 п. 33ф. 64 з.  1д.,  то  начиная  с  1878  г.  резко  взметнулась
вверх и составила  111 п. 28 ф. 59 з. 1 д., а в 1879 – 135 п. 15 ф. 43 з. 86 д. В

107
последующие  годы  добыча  существенно  снизилась,  но  по-прежнему
оставалась  на  достаточно  высоком  уровне.  С  1  мая  1877  г.  по  1884  г.
компанией  было  добыто 725 п. 33 ф.  золота  (вместо 580 пудов
запланированных в договоре).58
То  обстоятельство,  что  уровень  добычи  в  указанные  годы  значительно
превысил  предполагаемые  договором  показатели,  а  так  же  в  связи  с
окончанием в 1887 г. срока обязательной ежегодной выработки по 60 пудов,
дало  основание  обратиться    руководству  компании  к  правительству  с
просьбой  пересмотреть  условия договора, понизив процент перечисляемого
в  казну  золота.  Эта  просьба  объяснялась  также  тем,  что    в  последние  годы
компания Левашова и Дарагана приступила и  к добыче рудного золота, что
требовало повышенных расходов и передача 20 % добытого металла в казну
стала трудновыполнимой.  Не сбрасывалось со щитов и то, что в результате
разработок  содержание золота в Миасской даче упало с 74 ½ д. до 27 д. в 100
пудах породы, что напрямую влияло на понижение добычи.59
На основании вышеперечисленных документов, а так же в соответствии  с
заключениями  Министра  финансов  и  Государственного  контролера,  статс-
секретарь  Островский  определил  внести  в  контракт  следующие  изменения:
на опытный срок примерно 8 лет касающиеся подати в казну с добываемого
компанией  золота,  а  именно: « Для  первых  10  пудов – 15 %; для  вторых  –
12%; для третьих – 10 %; для четвертых – 8 %; остальных – 6 %». Тогда  при
60-ти  пудах  добычи  в  год  средний  процент  при  этом  равнялся 9 ½.  Для
рудного  золота  подать  была  установлена  на  уровне 8 ½  процента.60
Одновременно  указывалось,  что  если  бы  по  истечении 8 лет  никаких
дополнений  не  последовало,  то  и  впредь  подать  должна  была  взиматься  в
указанных  размерах.  Следует  отдать  должное    правительству,  сумевшему
объективно  разобраться  в  создавшейся  ситуации  и  принявшему    верное
решение    о  понижении  процентной  выплаты  компании  в  казну.  С  одной
стороны это, безусловно, понизило доходы государства, а с другой стороны

108
позволило    данной  компании  удержаться  на  плаву  и  продолжить  свою
золотодобычу,  приносящую,  пусть  и  в  меньшем  объеме  доходы,  как  ее
пайщикам, так и государству.
На  основании  Устава  о  частной  золотопромышленности  1870  года,
допускавшего участие в золотодобыче иностранных граждан, а также Устава
Горного 
1893 
года, 
который 
предусматривал 
организацию 
в
горнодобывающей  промышленности  России  иностранных  акционерных
компаний  с    90-х  гг.  ХIХ  в.  в  южноуральскую  золотопромышленност•  свои
капиталы  начали  вкладывать  зарубежные  фирмы,  масштабы  которых  очень
разнились:  от  минимальных  (с  начальными  капиталами  до  10  тыс.  руб.)  до
суперкомпаний  типа  Кочкарского  общества,  деятельность  которого
определяла  судьбу  целого  золотодобывающего  района - Кочкарской
системы,  знаменитой  «Уральской  Калифорнии».  Учреждено  Анонимное
общество Кочкарских золотых приисков было бельгийцами и французами в
1897 г. Главный руководящий орган находился в Брюсселе, а промышленные
предприятия на Кочкарской золотоносной системе Оренбургской губернии и
частично  около  г.  Челябинска.  Компания  разрабатывала  прииски  общей
площадью  свыше 5 млн.  десятин,  а  за  всё  время  существования  ею  было
добыто около 700 пуд.  золота,  при  этом  полученная  прибыль  составила  1,5
млн. руб.61   
Следует  отметить,  что  периоду  активного  иностранного  акционерного
учредительства  золотопромышленност•  предшествовало  появление  среди
арендаторов  приисков  иностранных  граждан.  Самый  первый  отвод  на
золотосодержащие площади получил в 1871 году англичанин Гейман Оркин.
С  1893  г.  владельцем  золотых  приисков  в  Оренбургской  губернии  значится
бельгийский подданный Э.Роттермунд.62
Английские  капиталы  владели  двумя  крупнейшими  на  Урале
горнозаводскими округами, в которых интенсивно развивалась золотодобыча
-  Сысертским  и  Кыштымским.  Контрольным  пакетом  акций  Кыштымского

109
округа  владела  Kyshttim  Corporation.  Эта  корпорация  планировала
значительное  расширение  своей  деятельности  в  сфере  золотодобычи.
Крупнейшими  акционерами  данной  компании  являлись  К.Лесли,  Г.Гувер,
Л.Уркарт.63
Среди  многих  способов  проникновения  английских  капиталов  в
уральскую экономику следует выделить систему холдинговых компаний, не
владевших непосредственно производственными предприятиями, а только их
акциями,  контролировавшими  и  организовавшими  их  распространение  на
Лондонской  бирже.  Фирмы,  которые  были  связаны  посредством
холдинговых  компаний,  отличались  единством  стратегических  задач  и
основных приемов деятельности.
 Значительная часть английских обществ управлялась из единого центра,
с  которым  они  были  связаны  и  в  производственном  плане.  Организация
такого  рода  гарантировала  надежность  и  маневренность  помещаемых
английских  капиталов.  Так,  например,  родственными  по  составу  правлений
были Орское и Троицкое общества. Что касается французских и бельгийских
финансистов,  то  они  крайне  редко  прибегали  к  созданию  обществ  для
финансирования, напрямую организуя акционерные предприятия.
 Конец  Х1Х  века  стал  важнейшим  этапом  утверждения  в
золотопромышленности России французского и бельгийского капиталов. На
Южном  Урале  в  1897  г.  было  образовано  франко-бельгийское  общество
Кочкарских золотых промыслов с капиталом 12 млн. франков. Крупнейшими
акционерами и членами правления общества являлись Матто, Баллас, Барбье,
барон  Де-Дорлодо,  Мерзбах,  Шуман,  Липкенс,  «Беккер  и  Вирт»,
ответственным агентом в России - В.Э.Дембовецкий.64
 
В  1899  г.  были  образованы  франко-бельгийское  Общество  Уральско-
Троицких  приисков  с  капиталом 3 млн.фр. (около  1,1  млн.  руб.)65  и
Анонимное общество горной промышленности Южного Урала с капиталом 4
млн.фр. (около  1,5  млн.  руб.).66  Американские  капиталы  в  российской

110
золотопромышленности  активизировались  гораздо  позднее,  чем  английские
и франко-бельгийские, и заметного следа на Южном Урале не оставили. То
же  самое  можно  сказать  о  немецких  и  австрийских  капиталах.
Направленность  деятельности  иностранных  фирм  в  золотопромышленности
была  разнообразной.  Одни  создавали  общества,  не  связывая  свои  планы  с
практической 
организацией 
золотодобычи. 
Часть 
иностранных
золотопромышленников  ориентировалась  на  получение  прибыли  при
минимальных  вложениях,  а  другая  часть - на  длительную  перспективу
постановки и развития дел.
 Характерной  чертой  деятельности  иностранных  фирм  являлось
привлечение  российских  специалистов.  Однако  на  наиболее  технико-  и
наукоемких  участках  трудились  иностранцы.  Так,  в  Кочкарской  компании,
особенно  в  начальный  период  ее  деятельности,  управление  находилось
главным  образом  в  руках  иностранных  специалистов,  а  их  распоряжения
передавались  через  переводчиков.  В  Троицком  и  Орском  обществах  все
ведущие  специалисты  были  англичанами.  Тем  не  менее,  несколько  позднее
стала  намечаться  тенденция  к  более  широкому  использованию  российских
кадров, в том числе техников.
Организованные  на  рубеже  веков  достаточно  крупные  франко-
бельгийские  Уральско-Троицкое  и  Верхне-Уральское  общества  действовали
на  протяжении 3-4 лет.  Из  обществ,  функционировавших  в  этот  период,
наиболее  длительным  оказалось  существование  Уральско-Успенского.67
Средняя  продолжительность  деятельности  инофирм  на  Южном  Урале
составляла 6 лет  (если  не  учитывать  показатель  уникального  Кочкарского
общества).  В  числе  причин  прекращения  их  деятельности  назывались
большая конкуренция, нерациональная налоговая система,  большие  затраты
на приобретение оборудования и техническую реконструкцию, прекращение
финансирования, а также многочисленные препоны, в связи с чем известный
золотопромышленник 
В.К.Павловский 
писал, 
что 
иностранцы,

111
попробовавшие  поместить  у  нас  капиталы,  «наткнувшись  на  обман,  а
главным образом на наши порядки и формальности,  бежали без оглядки».68
Последней в ряду причин, вызывающих закрытие инофирм, следует назвать
часто  совершаемые  ими  ошибки  в  определении  качества  месторождений,
предполагаемых  к  разработке,  и  следуемой  за  этим  покупкой  «пустых»
земель.  Хотя  многие  серьезные  фирмы,  такие  как  Орское  и  Троицкое
общества,  организовали  свои  предприятия  на  основе  проверенных
золотоносных  площадей,  используя  практику  их  предварительного  "для
ознакомления"  снятия  в  аренду.  Среди  золотодобывающих  инофирм,  по
мнению  специалистов  как  тех  лет,  так  и  современных,  преобладали
убыточные,  а  если  точнее,  то  практически  все  действовавшие  иностранные
компании  пребывали  в  состоянии  убыточности  периодически,  на  разных
этапах  развития  своей  деятельности.  Но  эта  черта  не  была  характерной
только 
для 
иностранных 
фирм. 
Убыточность 
российских
золотопромышленных  компаний,  в  том  числе  крупнейших  из  них,  была
также общепризнанна.
 
Только  природа  убыточности  иностранных  компаний  была  несколько
другой.  Дело  в  том,  что  значительной  их  части  было  присуще  стремление
оборудовать  свои  предприятия  более  совершенной  техникой,  что  требовало
больших  финансовых  затрат  и  значительного  времени  на  обустройство  и
постановку  дел.  Так,  например,  после  того  как  в  марте  1897  г.  золотые
прииски  Подвинцевых  перешли  во  владение  Кочкарского  общества,  его
правление,  признав  несостоятельной  существующую  систему  разработок,
передало 20 шахт  старателям  и  начало  строительство  трех  новых
капитальных, а из пяти действовавших при Подвинцевых бегунных фабрик,
сочло целесообразным  оставить лишь две.69
 Об английском Троицком золотопромышленном обществе известно, что
за прииски было заплачено 1,2 млн. руб., а на переоборудование приискового
хозяйства  истрачено  около 4 млн.  руб.  Новая  шахта  общества  была

112
оборудована  по  последнему  слову  техники.  Большое  внимание  данная
компания уделяла и улучшению транспортных путей.70
Иностранные  предприниматели  устраивали  свое  производство  на
российских,  в  том  числе  и  на  южноуральских  землях,  неспешно.  Л.В.
Сапоговская ссылается на автора одной из уральских газет (к сожалению не
указывая  ни  имени  автора,  ни  названия  издания),  который  с  удивлением
отмечал,  что  здание  одного  из  хлорных  заводов  по  извлечению  золота,
действовавших  на  момент  покупки,  иностранцами  было  «разобрано  на
кирпичи»,  а  «главноуправляющий  направил  свою  деятельность  на
построение  жилых  домов,  проведение  шоссе  между  фабриками  и
приисковыми  домами,  устройство  водопровода».71  Столь  тщательная
подготовка  инфраструктуры  была  явлением  редким  для  российских
золотопромышленников.  Следует  отметить,  что  преимущества,  которые
давала  такая  постановка  дел,  проявлялись  не  сразу.  Предшествующие
непосредственной  золотодобыче  затраты  на  приобретение  земель  и
техническую  реконструкцию  предприятий,  рассчитанные  на  длительную
перспективу,  не  оправдывали  себя  в  должной  мере  в  условиях  российской
золотопромышленности,  живущей  днем  сегодняшним.  Поэтому  инофирмы
оказывались в невыгодном положении перед лицом массы российских фирм,
вкладывающих в свое производство гораздо меньше средств.
 В  то  же  время  переоценивать  уровень  постановки  дел  иностранцами  в
золотопромышленной  отрасли  не  стоит.  Известный  в  России  специалист  в
данном  деле  К.А.Кулибин,  признавая,  что  иностранцы  «не  ведут  дела
рутинно», констатировал тем не менее, что у них «мы не видим образцовой
постановки  дела».72    Если  на  одних  участках  ими  могла  внедряться
супертехника,  то  на  других  производственные  процессы  механизировались
весьма ограниченно (например, добычные операции).
 
Необходимо  подчеркнуть,  что  роль  иностранного  капитала  в
российской  золотопромышленности  довольно  противоречива.  Она  не

113
сводится только к притоку капиталов, создающему дополнительный продукт.
Вместе с этим иностранные капиталы, безусловно, оживляли экономическую
жизнь  в  целом,  усиливали  предпринимательскую  активность,  мобилизуя
отечественные  капиталы.  Являясь  носителями  технико-экономического
опыта Запада, в то же время в повседневной практике инофирмы сохранили
устаревшие основы организации  предприятий,  хищничество.  Недостаточная
прибыльность  и  нестабильность  иностранных  золотопромышленных  фирм,
затративших  немалые  средства  на  техническое  усовершенствование
производства,  оказывали  влияние  на  российских  промышленников,  не
способствуя  активизации  их  деятельности  в  том  же  направлении.
Несомненно,  что  потенциал  иностранных  капиталов  в  российских  условиях
до конца не был реализован. Связано это, видимо, в значительной степени с
собственными российскими проблемами развития золотопромышленности. В
таких  условиях  позитивное  влияние  иностранного  капитала  искажалось,  а
негативные  факторы,  попадая  на  благоприятную  почву,  еще  более
усиливались.
С  конца 80-х - начала 90-х  годов XIX века  в  золотопромышленность
Южного  Урала  стали  активно  вкладывать    капиталы  и  российские
коммерческие  банки,  начавшие  открывать  свои  филиалы  в  крупнейших
золотопромышленных  центрах.  Так,  в  Уфе  функционировал  филиал
Волжско-Камского  банка,  в  Оренбурге – Волжско-Камского  и  Торгово-
Промышленного,  в  Миассе  и  Орске – Торгово-Промышленного,  в
Челябинске - Торгово-Промышленного  и  Русского  для  внешней  торговли.
Согласно  своим  уставам,  банки  проводили  операции  с  акциями,  открывали
краткосрочные  коммерческие  кредиты,  выдавали  золотопромышленникам
ссуды под залог имущества и золото.73
И без того сложную финансовую ситуацию на южноуральских приисках
усугубляла существующая система расчета за сданное золото. Порядок сдачи
в  казну  золота  и  получение  за  него  денег  был  очень  неудобен  для

114
промышленника, имевшего золото, но не имевшего денег на дальнейшую его
разработку.  Для  южноуральских  золотодобытчиков  интервал  между
добычей  и  получением  за  сданный  металл  денег  зачастую  достигал  7
месяцев. Это объясняется тем, что добытое золото отправлялось с промыслов
в  сплавочную  лабораторию  в  г.  Екатеринбург,  где  оно  оставалось  на
хранении впредь до отправки его с караваном в Петербург. Добыча золота на
промыслах начиналась обычно 15 апреля  (мелкая же часто не прекращалась
и  зимой),  а  первый  караван  в  столицу  отправлялся    только 25 июня.
Транспортировка  от  Екатеринбурга  до  Петербурга  требовала  месячного
срока,  а  деньги  за  сданное  золото  выдавались  на  протяжении 3-х  месяцев.
Второй караван отправлялся не ранее конца января. Таким образом, золото,
добытое в середине июня, могло оплачиваться казною даже по истечению 9
месяцев.
В  целях  устранения  сложившегося  положения,  которое  никак  не  могло
устраивать золотопромышленников, Податной комиссией были разработаны
правила,  утверждённые  Высочайшим  повелением 22 апреля  1866  года,
предусматривавшие  выдачу  ссуды  и  получение  денег  Екатеринбурской
конторой  Государственного  банка  за  добытое  той  или  иной  компанией
золото. Согласно этим правилам ссуды под залог разрешались в размере 2-х
рублей  за  золотник  шлихового  золота,  с  тем,  чтобы  после  ее  возвращения,
предприниматель получил остальные причитающиеся ему деньги за добытое
золото, «по  курсовой  его  стоимости».  В  целях  ускорения  обращения
капиталов,  затраченных  на  ведение  золоторазработок,  конторе  банка  было
предоставлено право выдавать золотопромышленникам квитанции на 20, 40,
60,  100  и 200 полуимпериалов  (полуимпериал – русская  золотая  монета,
имевшая  курсовую  цену 7 руб. 50 коп.  Прим.  автора),  в  зависимости  от
количества  предоставленного  золота.  Эти  квитанции  могли  продаваться
частным  лицам  и  Банку  «по  передаточной  надписи»,  а  золото  по  ним

115
Правительство  брало  обязательство  «выдавать  никак  не  позже,  как  через  6
месяцев»74.
Долгосрочная  система  расчетов  за  добытое  золото  была  причиной  еще
одного  негативного  явления,  отрицательно  влиявшего  на  развитие
золотопромышленности Южного Урала – его хищничество.
Подробно  описание  его  видов  и  способов,  имевших  место  на  приисках
Южного  Урала,  содержится  в  записке  товарища  министра  Внутренних  дел
«О  мерах  к  отвращению  тайной  торговли  золотом  на  Урале»  за  № 287 от
26.01.1858 г.,  направленной  главе  ведомства.75  Хищничество  производилось
различными  слоями  населения – заводскими  людьми,  мастеровыми,
башкирами,  тептярами  и  т.д.  Чаще  всего  ночью  из  уже  разрабатываемых
шурфов  или  из  найденных  ими  новых  мест  залегания  золота.  В  записке
сообщалось,  что  представители  башкирского  и  тептярского  населения  на
тайный  промысел  приходили  вооруженные    и  совершенно  не  страшились
караульщиков. Зачастую охрана приисков,  составленная из жителей тех же
деревень,  где  жили  похитители,  легко  подкупалась.  Продажа  похищенного
золота с большой осторожностью производилась на ярмарках: Челябинской,
Кундравинской, Уйской, Миасской и в г. Троицке. Скупалось оно чаще всего
гуртовщиками  торговых  караванов  и  продавалось  «азиатцам»  в  большом
количестве.  Часть  похищенного  золота  сбывалась  «в  Бухарию  и  Китай»,  а
так-же  направлялась  на  Нижегородскую  ярмарку,  после  чего  уходило  «к
позументщикам, золотых дел мастерам и часовщикам». В марте 1850 г. «для
секретного розыскания хищников и переводителей оного» на южноуральские
промыслы  был  направлен  капитан  Корпуса  жандармов  Колонийцев  и
учреждена особая Следственная комиссия.  За  время ее  деятельности  (около
года)  ею  было  выявлено 500 человек,  участвующих  в  хищении,  из  которых
только 68 признали свою вину «в краже и переводе золота». Из них 61 были
рабочими казенных заводов. Многие похитители из числа казаков, башкир и
татар  работали  на  частных  приисках.  Кроме  того  комиссией  было

116
установлено,  что  «судя  по  сознанию  хищников,  золота  переведено  ими  в
посторонние руки в продолжение 10 лет более 11 пудов».
Заканчивается  данный  документ  перечнем  мер,  предложенных
Действительным  Статским  Советником  Роде,  среди  которых  назывались
следующие:  выселение  лиц  гражданского  ведомства,  уличенных  и  судимых
за  хищничество  золота  в  «дальние  от  приисков    уезды  Оренбургской
губернии (не ближе 500 верст)», казаков Оренбургского войска – «в дальние
полковые  округи»,  а  башкир  и  мещеряков - «в  дальние  же  контоны,  с
назначением  для  этого  особого  срока,  под  строгий  надзор  местного
начальства».  За  подозреваемыми  в  хищении  людьми  предлагалось
устанавливать слежку и производить обыски. Здесь же необходимо отметить,
что меры по борьбе с хищениями золота обсуждались и принимались задолго
до этого.
Первым  законодательным  актом,  направленным  на  борьбу  с  хищениями
на  золотых  промыслах  был  Сенатский  указ  от 9 сентября  1824  года,  п.7
которого  гласил: «В  отвращение  похищения  золота  и  в  особенности
самородок  по  казённым  заводам,  вымывку  золота  производить  под  личным
присмотром  Нарядчика,  Штейгера,  Надзирателя  и  Смотрителя,  немедленно
записывая оную и обретение самородок в данную для того шнуровую книгу,
в  которой  под  всеми  статьями  упомянутым  людям  подписываться;  а  по
истечении дня верность записки свидетельствовать управителю; по частным
же  промыслам  всякую  статью  в  книге  подписывать  управляющему
промыслом с прикащиками и Штейгерами или Уставщиками».76
Следующим  шагом  предпринятым  правительством  в  попытке  решения
данной  проблемы,  явилось  учреждение  в  октябре  1825  года  под
председательством  графа  Кутайсова  комиссии, «коей  главнейшая
обязанность  есть  открытие  тайной  торговли  золотом»,  которая  была
направлена в феврале 1826 года « в заводы хребта Уральского». Кроме этого,
Высочайшим Указом от 28 мая 1826 года туда же были командированы « два

117
особых  чиновника,  которые  обязаны  иметь  неослабное  наблюдение,  дабы
при добывании золота не происходило злоупотреблений».77 Одновременно с
этим,  были  «даны  строжайшие  предписания  всем  Горным  начальникам,
иметь бдительный надзор за людьми, при золотых промыслах находящихся».
В докладной записке Министра финансов от 19 февраля 1827 г. « О мерах
к искоренению похищения в Уральских золотых промыслах и о прекращении
делания  золотых  вещей  в  заводских  округах»,  направленной  в  Комитет
Министров  указывалось,  что  в  результате  вышеперечисленных  только  что
нами  действий  «похищение  золота  с  промыслов,  сколько  известно,
уменьшилось».  Вместе  с    тем,  министр  финансов,  видимо  не
удовлетворившись  достигнутыми  успехами,  счёл  нужным  предложить  ряд
дополнительных мер, способных, по его мнению, привести «к искоренению
сего злоупотребления и к пресечению поводов к оному». Среди них, прежде
всего,  называлось  введение  наказания  для  похитителей  золота,  а  также  для
тех, «которые  о  похищении  знали,  но  умолчали»,  что  было  определено
Высочайше утверждённым 15 апреля 1764 г. докладом Правительствующего
Сената  «О  взимании  десятины  с  состоящих  в  ведомстве  Берг-Коллегии
заводов», заводчикам и заводским служителям за утайку в выплавке чугуна и
меди. Согласно этому закону уличённые в утайке металла предприниматели
лишались своих заводов, а в случае если хищение металла производилось без
ведома  владельца  «прикащиками  или  других  чинов  людьми»,  то  они
ссылались  на  каторгу.  При  установлении  того  факта,  что  утайки
производились  «с  ведома  самого  заводчика,  то  сверх  лишений  и
конфискования заводов, и служители тех заводов, кои про ту утайку ведая не
укажут,  за  оное,  равно  как  бы  то  сами  собою  учинили,  сосланы  будут  на
каторгу же».78
Для  объявителей  воровства  золота  министр  финансов  предлагал
«выдавать  им  за  открытие  похитителей  оного    такую  же  награду,  какая
положена  Высочайше  утвержденным  в  15  день  июля  1824  г.  журналом

118
Комитета Финансов  за открытие самородков».  В заключении  записки было
высказано  мнение  о  том,  что  похитители  драгоценного  металла  «могут
тайным  образом  похищенное  с  промыслов  золото,  переделывать  в  вещи,
сбывать  в  посторонние  места»,  и  предлагалось  в  целях  недопущения
подобных действий «делание золотых вещей в округах всех заводов Хребта
Уральского  и  вообще  в  Губерниях  Пермской  и  Оренбургской  вовсе
запретить».79
  Тем  же  вопросам  было  посвящено  заседание  Правительствующего
Сената  12  ноября  1842  г,  на  котором  был  заслушан  и  принят  к  сведению
доклад  министра  финансов  «с  изъяснением  Высочайшего  повеления  об
определении  особенного  чиновника  для  надзора  за  добычей  золота  на
частных золотых промыслах в Оренбургской губернии».80
Еще об одном  действии,  направленном  на борьбу  с  хищением  золота на
Южном  Урале,  мы  имеем  возможность  узнать  из  письма  Главного
начальника  Горных  заводов  Уральского  хребта  от  21  марта  1852  года
«Относительно  командирования  на  Миасские  золотые  промыслы  казачьей
разъездной команды», направленного Господину Исправляющему должность
товарища  министра  финансов. «Имею  честь  донести  до  сведения  Вашего
превосходительства, - сообщалось  в  нем, - что  я  прошу  распоряжения    Г.
Оренбургского и Самарского генерал-губернатора (В.А. Перовского – Прим.
автора),  чтобы  в  нынешнем  году,  кроме  назначенной  на  частные  золотые
промыслы  казачьей  команды, 65-ти  человек,  командированы  были  по
примеру  прежних  лет,  на  Миасские  казенные  золотые  промыслы,  для
преследования  хищников  металла, 24 человека  Оренбургских    казаков  и  2
урядника,  с  тем,  чтобы  команда  эта  находилась  на  промыслах  в  полном  ее
составе, с 15 апреля по 15 ноября, а с 15 ноября по 15 апреля оставалась при
Миасских  промыслах  половина  ее,  т.е.  12  казаков  и  1  урядник».81
Необходимость  оставления  разъездной  команды  на  зимнее  время
мотивировалась  тем,  что  в  этот  период,  когда  работы  главным  образом

119
сосредотачивались  около  главных  рудников,  отдаленные  разрезы,  иногда  с
богатым  содержанием  золота,  оставались  без  надзора  и  привлекали  к  себе
«хищников».  Здесь  же  называлась  сумма,  необходимая  для  содержания
казачьей  команды  в  зимнее  и  летнее  время  (которую  предполагалось
включить «в цену добываемого на Миасских промыслах золота») – 857 руб.
96 ½ коп.82   
Проблема  хищничества  золота  широко  обсуждалась  и    на  страницах
периодических  изданий XIX века.  Так,  1868  г.  горный  инженер    Г.Д.
Романовский  писал  о  том,  что  по  его  мнению  одна  из  главнейших  мер
«состоит  в  свободе  (разумеется  огражденной  рациональными  и
удобоисполненными  правилами)  золотопромышленности  на  казачьих,
тептярских  и  башкирских  землях»,  указывая  на  то, «что  коль  скоро
башкирское начальство стесняло золотопромышленность, то являлось почти
открыто хищничество».83
В том же году инженер-подполковник Пузанов в своей статье указывал на
то, что  по его сведениям в 1-ом горном округе  из 30 пудов добытого золота
в  год  крадется  не  менее 5 пудов,  выделяя  при  этом  два  вида  воровства  –
хищничество и утайки. Хищничество представляло собой тайную промывку,
а утайкой золота называлось его сокрытие во время официальной промывки
на казенных или частных приисках. Далее автор отмечал целесообразность в
сложившийся  ситуации  закрытие  всех  питейных  заведений  «на  расстоянии
не  менее  15  верст  от  золотых  промыслов»,  называя  местные  кабаки
притонами,  в которые люди сносят наворованное ими золото. Одновременно
с  закрытием  всех  кабаков    Пузанов  предлагал  начать  торговлю  вином  в
приисковых 
магазинах, 
что, 
во-первых, 
позволило 
бы
золотопромышленнику оставлять себе вырученные от торговли деньги, а во-
вторых,  дало бы ему возможность контролировать количество продаваемого
алкоголя, что, по мнению автора, должно было уменьшить воровство.84

120
Не  вызывает  сомнения  тот  факт,  что  наличие  на  приисках  питейных
заведений,  облегчавших  сбыт  похищенного  золота  и  имевших  вредное
влияние  на  нравственность  рабочих,  был  еще  одним  фактором
сдерживающим  развитие  золотодобычи  на  Южном  Урале.  Существованию
хищничества  золота  на  Южном  Урале  во  многом  способствовало  и,  так
называемая  система  старательских  работ,  вызывавшая  практически
единодушную  критику  специалистов  горного  дела  XIX  века.  Впервые
старательские  работы  были  применены  в  Оренбургском  крае  в 50-х    и
приняли массовый характер в начале 60-х годов XIX века. В эти годы из-за
большого неурожая резко поднялись цены как на продукты питания, так и на
материалы,  из-за  чего  большинство  владельцев  из-за  недостатка  средств
прекратили хозяйские работы. Многие старые владельцы обанкротились и их
прииски перешли в руки людей так же ограниченных в средствах, которые в
целях  экономии  стали  нанимать  старателей.  Первоначальное  использование
труда  старателей  планировалось  только  на  промывках  россыпей  с  бедным
содержанием  золота,  а  так  же  на  тех  участках,  где  неправильное
использование  золотопромывальных  машин,  что  так  же  негативно
сказывалось  на  уровне  золотодобычи,  приводило  к  недомывке  песков,
которые  старатели  и  были  призваны  домывать.  В  действительности
сложилось  совсем  иное  положение.  Старатели  устремились  разрабатывать
самые  богатые  россыпи,  причем  варварскими,  нещадными  методами.
Современники  отмечали,  что  богатые  выработки  после  проведения  на  них
старательских работ представляют «бугры, завалы и ямы», а сами старатели
«подобны тем животным, которые зайдя в огород, более испортят в нем, чем
съедят:  они  как  зайдут  на  какой-нибудь  рудник,  то  уже  наверное  его
испортят и этот бедный рудник, который без старателей просуществовал бы
еще  несколько  лет,  после  них  должен  погибнуть».  А  итог  старательских
работ  обычно  был  таким: «совершенное  истощение,  или  вернее  сказать,
расхищение прииска».85

121
Главным результатом широкого распространения труда старателей стало
резкое  снижение  уровня  золотодобычи  на  Южном  Урале,  упавшем  со  125
пудов в год до 72, а затем и до 54.86  На казачьих землях  на 520 контрактных
рабочих  приходилось 5083 старателя, на Тептярских – на 217 контрактников
– 616 старателей,  а  на  Башкирских  на  1097  контрактников – 783 старателя.
Подавляющее  большинство  приисков  расположенных  на  башкирских,
тептярских  и  казачьих  землях  разрабатывались  небольшими  артелями
старателей.  В  1866  г.  из  170  действующих  приисков  на  129  добывалось  не
более  10  фунтов  золота  и  только  на 7 более 2 пудов.  Из 73 пудов  золота,
добытого в этом году, 42 пуда пришлось на долю старателей.87
Инженер-подполковник  Пузанов,  перечисляя  крайне  нежелательные
явления,  вызываемые  старательским  трудом,  среди  которых  называл
воровство,  тайную  торговлю  золотом,  распространение  пьянства,  а  также
порчу  россыпей  (как  богатых – хищнически  разработанных,  так  и  менее
богатого  содержания - насовсем  погребенных  под  отвалами)  называл
единственно  верное,  по  его  мнению,  решение  проблемы – запрет  на
проведение  старательских  работ  и  возобновление  золоторазработок
хозяйским  (промышленным)  способом,  что  должно  было,  по  его  мнению,
возродить  золотой  промысел  Оренбургского  края.  Не  менее  категоричное
мнение  по  старательстве  высказал  и  горный  инженер  И.Боголюбский,
считавший необходимым «прекратить старательские работы по всему Уралу
как  в  казенных,  так  и  в  частных  приисках,  чтоб  вести  правильную  добычу
золота, согласно правилам горного искусства».88
Одной  из  причин  упадка  казенного  золотого  промысла  в  начале 60-х
годов  XIX  века,  управляющий  Миасскими  промыслами  Н.  Севастьянов,
наряду  с  неизбежным  истощением  запасов  золотых  россыпей  и  плохой
организацией  поисковых  работ,  называл  нехватку  рабочих  рук,  вызванную
реформой  1861  года.  По  его  мнению  обязательные  рабочие, «понимая
превратно  дарованную  им  волю,  в  работу  не  шли».89  К  тому  же  оттоку

122
рабочей силы с казенных предприятий способствовал более высокий уровень
зарплаты  на  частных  промыслах,  которым  наемные  рабочие  все  чаще
отдавали предпочтение.
Другим  важным  аспектом,  напрямую  связанным  с  усилением  развития
любой горной отрасли в том числе и золотопромышленной, следует признать
технический  и  образовательный  уровень  горных  инженеров  и  рабочих,
остававшийся на протяжении всего XIX века на чрезвычайно низком уровне.
Так,  в  1898  г.  при  общем  числе  рабочих  «разного  пола  и  возраста»,
трудившихся  на  приисках  Оренбургской  губернии,  равном  18550  чел.,  на
долю  дипломированных  специалистов  приходилась  «только  ничтожная
часть»,  а  именно:  горных  инженеров – 12 (из  них 6 – иностранцев);
кандидатов естественных наук - 1; химиков иностранных – 2; технологов – 2;
кончивших  курс  в  Уральском  училище – 11».90  В  своей  передовой  статье
журнал «Вестник золотопромышленности» в 1899 году высказывал мнение о
том, что одна из главных целей современной золотопромышленности должна
состоять  в  подготовке  квалифицированных  геологов  и  проведении
качественных изыскательных работ. Здесь же подвергался критике тот факт,
что горный институт находится в Санкт-Петербурге, то есть отдален от мест
горной промышленности, что приносило его студентам только теоретические
знания  (без  приобретения  практического  опыта),  готовя  таким  образом
«больше чиновников, а не инженеров».91 Такое же суждение относилось и к
техническим  школам,  расположенным,  как  правило,  не  в  центрах  развития
горного  дела,  а  в  центре  страны.  Кроме  того,  в  статье  указывалось  на
необходимость  гармонической  связи  между  представителями  науки  и
практики,  предоставление  большей  инициативы  и  самостоятельности  на
местах,  а  так  же  организации  школ  в  районах  ведения  горных  работ  для
обучения местного населения.  «Итак, -  подводил итог безымянный автор, -
на  место  невежества – знания,  на  место  рабства  и  произвола – свободу  и

123
закон,  на  место  прозябания – самая  широкая,  самая  развитая
самостоятельность».92
** *
Итак,  золотодобывающая  промышленность  Южного  Урала  в  XIX  веке
(высокие  темпы  развития  которой  стали  возможны  благодаря  открытию  в
1823 году богатых Миасских россыпей), как любая другая горнодобывающая
отрасль  находилась  в  прямой  зависимости,  прежде  всего,  от  организации  и
эффективности  поисковых  работ  и  уровня  технической  оснащенности
предприятий. 
Успешность 
деятельности 
разведочных 
партий 
по
определению 
золотосодержащих 
площадей 
определялась 
 
их
укомплектованностью  оборудованием  (при  условии  его  правильного
использования)  и  наличием  необходимого  количества  подготовленных
рабочих,  а  так  же  квалифицированных  горных  инженеров  и  штейгеров,
способных  использовать  в  своей  работе  последние  достижения
геологической науки. Именно такой подход позволил добиться выдающихся
достижений  как  в  области  открытия  новых  месторождений,  так  и  в
совершенствовании  технических  устройств  и  процессов  извлечения  золота,
известному уральскому металлургу и ученому П.П. Аносову.
В пореформенное время  на казенных промыслах в Миасском районе, по
причине  недостаточного  финансирования  и  нехватки  рабочей  силы,
наблюдалось  свертывание  поисковых  работ  и  упадок  производства,  что
привело  к  их  передаче  в  частные  руки.  Новые  владельцы,  ограничившись
разработкой  месторождений  открытых  ранее  (прибегая,  в  частности,  к
повторной  промывке  откидных  песков,  используя  в  этих  целях  труд
старателей),  широких  разведочных  работ  также  не  вели.  До  конца  XIX  в.
малоизученным  в  геологическом  плане,  в  отличие  от  основных
горнозаводских  районов  «Хребта  Уральского»  оставалось  Кочкарское

124
месторождение  и  золотосодержащие  площади,  расположенные  на  землях
Оренбургского  казачьего  войска.  Если  в  первом  случае  слабое  развитие
поисковых работ объяснялось тем, что рудные месторождения предполагали
их длительную разработку, избавлявшую предпринимателей до ее окончания
от  острой  необходимости  вести  новые  поисковые  работы,  то  мелкие  и
средние золотопромышленники Южного Урала, ведущие  в основном добычу
золота  из  россыпей,  достаточными  средствами  для  организации  и  ведения
крупномасштабных разведок, не располагали.
Относительно состояния и развития золотодобывающей техники следует
сделать  заключение  о  том,  что    несмотря  на  значительные  успехи,
достигнутые  в  этой  области  (позволившие  всего  за  несколько  десятилетий
пройти  путь  от  лотка  и  простейших  вашгердов  до  извлечения  золота
химическим  путем),  общая  техническая  оснащенность  предприятий
оставалась 
на 
довольно 
невысоком 
уровне. 
Среди 
факторов,
способствовавших  такому  положению  вещей  (и  сдерживающих  развитие
южноуральской золотопромышленности в целом), прежде всего необходимо
выделить недостаток финансовых средств, как на казенных, так и на частных
золотодобывающих 
предприятиях, 
не 
позволявший 
приобретать
современные машины и усовершенствовать существующие технологические
процессы.  Зачатую  главная  задача,  решаемая  во  время  золоторазработок,
сводилась к достижению максимального увеличения показателей добычи при
наименьших  затратах  на  ее  проведение  и  использование  технических
средств. Указанными причинами объясняется и широкое распространение на
Южном  Урале  старательских  работ  (начавшееся  с  конца 50 - начала 60-х
годов  XIX  века),  финансовых  затрат  практически  не  требовавших,  но
приобретавших    в  подавляющем  числе  случаев  крайне  нежелательные
формы.
Техническая  перестройка  в  золотопромышленности  Южного  Урала
выражалась  прежде  всего  в  использовании  золотопромывательных

125
устройств,  машинного  оборудования,  химических  способов  по  извлечению
рудного золота и паровой энергетики, не получившей, однако, в отличие от
частных  горнозаводских  округов  Урала,  должного  распространения.  Такие
же  процессы  как  добыча  и  транспортировка  золотосодержащих  руд  и
песочных  пород  к  золотоизвлекательным    фабрикам  до  конца  XIX  века
продолжали  базироваться  на  мускульной  силе  рабочих  и  простейших
орудиях  труда.  Все  это  позволяет  утверждать,  что  переход  южноуральских
золотодобывающих  предприятий  на  рельсы  крупного  машинного
производства к началу XX века был не завершен.
Еще  одним  фактором,  сдерживавшим  развитие  золотодобывающей
техники  частных  промыслах  Южного  Урала,  следует  признать
сохранявшееся  до  1870  года  (а  на  башкирских  землях  существовавшее  до
конца 
XIX 
века) 
ограничение 
сроков 
поисков 
и 
разработок
золотосодержащих  приисков,  расположенных  в  Оренбургской  губернии.
Разведочные  работы  могли  продолжаться  на  протяжении 5 лет,  а  срок
золотодобычи 
равнялся 
12 
годам. 
Краткосрочное 
право
золотопромышленников  на  разрабатываемые  ими  участки  лишало  смысла
крупные финансовые вложения в развитие технических средств.
В 
отличие 
от 
российских 
промышленников, 
иностранные
предприниматели  и  финансисты,  начавшие  активно  вкладывать  свои
капиталы  в  южноуральскую  золотопромышленность  с 90-х  годов  XIX  века,
технической  оснащенности  предприятий  стали  уделять  гораздо  большее
внимание. Однако и этот путь не оправдал себя во многом из-за того, что в
силу внешних факторов они просто не успели вернуть затраченные средства,
не говоря уже о получении прибыли.
Завершая  анализ  развития  золотодобычи  на  Южном  Урале  в  XIX    веке,
укажем на то, что в конце  XIX - начале XX веков перспективы в разработке
россыпных  месторождений  главным  образом    были  связаны  с  началом

126
применения  драг,  устанавливаемых  непосредственно  в  руслах  рек  и  озер.
Однако  внедрение  этого  выгодного  способа  разработки  россыпей
сдерживали «большая стоимость драганажных устройств, новизна этого дела,
а главное отсутствие капиталов».
   Главные  же  надежды  южноуральских  золотопромышленников  на
рубеже  были  связаны  с  открытием  новых  месторождений  рудного  золота  и
его 
химической 
обработкой. 
Известный 
предприниматель
золотодобывающей  отрасли  Южного  Урала  В.К.  Павловский  считал,  что
рудные  месторождения  «обещают  такие  колоссальные  запасы,  что  на
разработку 
их 
потребуется 
еще 
многие 
столетия». 
Успешное
функционирование  золотодобывающих  предприятий  Южного  Урала  на
современном  этапе  является  убедительным  подтверждением  прогноза  В.К.
Павловского, данного им в начале прошлого века.
Глава II. Социально-экономическое положение рабочих
золотопромышленных предприятий.
 § 1. Состав, категории и источники комплектования рабочей силы.
Успешное  функционирование  золотодобывающих  предприятий  на
прямую  зависит  от  обеспеченности  их  высококвалифицированным
инженерно-  техническим  персоналом  и  рабочими.  До  отмены  крепостного
права в 1861 году южноуральские рабочие подразделялись на две основные
категории -  обязательные (заводские  мастеровые), работающие на казенных
предприятиях  и  вольнонаемные,  труд  которых  использовался  как
государством,  так  и  частными  компаниями.  Привлечение  рабочих
происходило  в  различных  формах:  наем  государственных  крестьян,  сдача

127
работ подрядчикам,  а так же использование мастеровых по вольному найму
и старательство. Ознакомимся с этими формами в отдельности.
Как уже отмечалось, с 30 сентября 1800 года Миасский завод поступил
в  управление  Государственного  ассигнационного  банка,  т.е.  казны,
возлагавшей  на  него    большие  надежды,  особенно    усилившиеся  после
обнаружения здесь золота. С этого момента крепостные рабочие Миасского
завода были переведены в состав горнозаводских мастеровых, приравненных
по  правам  к  военнослужащим,  и  полностью  подчинены  власти  заводской
администрации,  так  же  как  нижние  чины  военному  начальству.  В  связи  с
этим  все  провинности  и  уголовные  преступления  рабочих  рассматривались
военным  судом.  Детей  мастеровых,  по  исполнении  12  лет,  зачисляли  в
ученики и использовали в работе «по мере сил».1
Такое  положение  позволяло  Российскому  правительству  использовать
рекрутские наборы для пополнения штатов казенных горных заводов. Часть
рекрутов, набранных в Оренбургской губернии, направлялись и на Миасские
промыслы.
Срок службы такого рекрута не отличался от обычной военной службы
и равнялся 25 годам. Единственным преимуществом мастерового от рекрутов
было  его  право  обзавестись  на  месте  работы  домом  и  семьей.  Горная
администрация при этом выдавала рабочим деньги для приобретения жилья.
В донесении Миасской заводской и золотых рудников горной конторы от 13
февраля  1829  года  (хранящийся  в  документальной  коллекции  Миасского
краеведческого  музея),  направленном  в  Главную  контору  Златоустовских
заводов  говорилось: «Взошед  в  присутствии  сей  конторы  мастеровые
здешняго  завода  поступившие  из  рекрут  Петр  Мурзин,  Иван  Пономарев,
Михайло  Кочькин,  Терентий  Сергеев  и  Иван  Астахов  просили  выдать  им
наравне  с  прочими  поступившими  из  рекрут  мастеровыми  на
домообзаводство денег по сту рублей каждому.  В следствии сего Миасские
заводские  и  золотых  рудников  Горная  контора  предписывала  Миасской

128
Заводской 
Полиции 
освидетельствовать 
упомянутых 
мастеровых
построенные  ими  дома  по  которому  оказались  у  всех  стоящих  выше  ста
рублей. О чем главной конторе  Златоустовских заводов имеет честь донесть
покорнейше  просит    о  выдаче  мастеровому  Мурзину  со  товарищи  на
домообзаводство денег учинить свое распоряжение».2
Мастеровые,  уже  имевшие  семьи,  стремились  перевести  их  на  новое
место,  что  удавалось  только  в  том  случае,  когда  прежний  владелец  не
возражал против этого.3 Ввиду того, что мастеровые находились на военном
положении,  довольно  широкое  распространение  в  Златоустовском  горном
округе  (в  том  числе  и  на  его  золотодобывающих  предприятиях)  получили
случаи  своеобразного  «обмена»,  когда  «за  дурное  поведение» (хищения,
уклонение от работ, пьянство и прочие провинности) некоторые мастеровые
с заводов вновь передавались в рекруты. При этом  им на смену  поступали
мастеровые из числа набранных по очередному рекрутскому набору.4
Часть  южноуральских  рабочих,  приговоренных  открытым  в  1834  г.
Златоустовским военным судом по горным делам (в его состав входили от 2
до 6 асессоров  и  один  аудитор,  возглавляемых  презусом-президентом  суда,
выносившим  приговор,  который  окончательно  утверждался  Главным
начальником  Уральских  горных  заводов),  к  каторжным  работам  за  те  или
иные  провинности,  так  же  поступали  на  Миасские  промыслы.  Так  как
высылка  заводского  человека  в  Сибирь  считалась  убыточной  для  казны,  по
причине  происходящей  при  этом  потере  рабочих  рук,  приговоренных
рабочих,  заковав  предварительно  в  кандалы,  под  конвоем  направляли  до
Миасса, расположенного всего в 30 верстах от Златоуста.5
Другим  способом  увеличения  числа  рабочих  Миасских  приисков,
являлся  перевод  сюда    на  летний  период  мастеровых  с  других
Златоустовских  заводов.  В  рапорте  (также  хранящемся  в  Миасском  музее)
Управления Миасского завода и золотых рудников капитана  Газберга от 22
марта 1851 года, направленном горному начальнику  Златоустовских заводов

129
Бекману сообщалось о том, что  «для усиления работ по золотым промыслам
нужно будет в скором времени прибавить  рабочих    с других  заводов».  При
этом  указывалось  на  то,  что  за  последние 5 лет  на  Миасские  промыслы  с
южноуральских заводов было направлено: «Златоустовского – с лишком 400
человек,  Саткинского – до 270,  Кусинского – до  310,  Артинского – 300
человек».  Одновременно  Управитель  Миасского  завода  обращался  с
просьбой  «выслать  с  первых  трех  заводов  до  1200  человек  непременно  к  1
мая, а с Артинского отрядить уже после страды к 15-му августа, ежели нельзя
более, то не менее 300 человек, которые и останутся здесь работать на целый
год, во избежание излишних переходов, для которых им по штату положено
на год 30 дней; 15 вперед и столько же обратно».6
Документы  свидетельствуют  о  том,  что  многие  управляющие
уральскми  заводами,  выполняя  предписания  горного  начальства  о  высылке
на золотые промыслы, стремились  при этом избавиться от травмированных
и  больных  мастеровых,  которые  в  свою  очередь,  желая  избежать  такого
перевода,  прибегали  к  различным  ухищрениям.7  Однако  несмотря  на  все
усилия властей, на казенных предприятиях Южного Урала, в том числе и на
Миасских золотых промыслах, отмечалась постоянная  нехватка рабочих рук.
Это  обстоятельство  вынуждало  горное  руководство  обращаться  к  услугам
вольнонаемных рабочих, существенную часть которых составляли  все те же
мастеровые,  чей  труд  использовался  в  свободное  от  обязательных  работ
время.
 Вместе  с  тем  архивные  источники  содержат  сведения,  что  кадры
вольнонаемных рабочих формировались не только из числа южноуральских
мастеровых.  Недостающую  рабочую  силу  вербовали  и  в  других  районах,  в
которых  испытывающие  острую  нужду  крестьяне,  легко  соглашались  на
подписание  контрактов  с  золотопромышленниками.  Выезжающие    в
Вятскую,  Казанскую,  Симбирскую  губернии  и  другие  регионы  горные

130
чиновники с помощью местных старшин, священников и мулл вербовали на
Миасские прииски до 500 рабочих в год.8
С  завербованными  крестьянами,  называемыми  «контрашными»,
подписывались  контракты,  в  которых  с  1827  г.  стал  оговариваться  период
работ  с  1  апреля  по  1  октября.  В  1825  году  на  транспортировке  песка
использовался труд 703 вольнонаемных рабочих, среди которых 239 человек
(из  них  110  женщин)  работали  на  своих  лошадях,  а 464 на  казенных.9  В
долговых  записях  за  1826  год  значится  138  вольнонаемных  рабочих  из
крестьян Вятской губернии.10  Согласно другим источникам,  в 1827 году на
Миасских  промыслах  работало 500 крестьян  Вятской  губернии  в  период  с
апреля по сентябрь месяц.11
Широкое  участие  на  столь  раннем  этапе  вольнонаемных  рабочих  в
казенной  золотодобычи    на  Южном  Урале,  свидетельствует  о  постепенном
вытеснении  принудительного  труда,  демонстрирующего  свою  растущую
несостоятельность.  Аналогичная  тенденция  наблюдалась  и  в  других
казенных  золотодобывающих  округах  Урала.  Так,  на  приисках
Екатеринбургского  округа  в  конце 20-х  гг.  удельный  вес  наемного  труда
доходил до 31-33 %, а на Гороблагодатских – до 18-22 %. На предприятиях
Богословского  горного  округа  в 20-х – первой  половине 30-х  гг.  доля
наемного труда составляла в среднем 21,2 %, а в 1860 г. – 37,2 %12.  Общая
тенденция  увеличения  удельного  веса  вольнонаемного  труда  наблюдалась
также  в  посессионных  и  частных  горных  округах  Урала,  испытывавших
большую  потребность  в  рабочей  силе,  в  связи  с  интенсивным  развитием
золотодобычи,  наблюдавшейся  здесь  в 20-е – начало 30-х  гг.  XIX  века.
Однако,  только  на  Миасских  золотых  промыслах,  начиная  с 20-х  гг.  доля
наемного труда зачастую превышала 50 %-ю отметку.
Согласно донесению начальника Златоустовских заводов А.А.Агте от 29
октября  1827  года  «относительно  вольнонаемных  людей  на  Миасских
золотых  промыслах  находящихся»,  направленное  в  департамент  горных  и

131
соляных дел Министерства финансов, в течении 1825-1827 годов на них было
занято  «1612  человек  вятских  работников».13  В  1829  году  начальник
Златоустовских  заводов  Агте  указывал  на  то,  что  на  Миасских  золотых
промыслах, кроме «мастеровых людей исключительно при золотой операции
находятся  вольнонаемные  крестьяне  Вятской  губернии,  число  которых
бывает непостоянно, но зависит от успеха в найме оных».13 Например, в мае
этого  года  из  ежедневно  занятых  на  приисках  1199  рабочих  число
вольнонаемных составляло 755 человек.15
      В момент наймов крестьяне получали авансом до 30 рублей, которые
они  должны были отрабатывать.  Их  ежемесячная  зарплата  составляла 8-11
рублей,  не  считая  получаемых  ими  бесплатно  двух  пудов  ржаной  муки,  10
фунтов ячневой крупы и 3 фунтов соли на человека.16
Начальник  Златоустовских  заводов  в  упомянутом  донесении  сообщал  о
том,  что  самый  большой  оклад,  получаемый  в  Миасских  промыслах
мастеровыми,  равнялся 20 копейкам  в  день,  что  составляло  вместе  «с
пайковым провиантом на каждого в месяц расходы 8 руб. 14 коп.», в то время
как «вольнонаемные рабочие стоят 12 руб. 29 коп. в месяц».17
Здесь  же  указывалось,  что  наем  крестьян  производился  из-за  недостатка
казенных  мастеровых,  а  так  же  то,  что  наемные  рабочие  «никак  не  могут
принести  той  выгоды,  какой  можно  было  ожидать  от  мастеровых,  если  бы
оных имелось в достаточном числе».18  Сообщая о случаях неявки на работу
и самовольных уходов с нее значительной части наемных рабочих,  а так же
о  фактах  длительной  болезни,  Агте  отмечал  связанный  с  этими
обстоятельствами рост крестьянских долгов, равнявшихся   в 1827 году 7000
рублей.  Здесь  же  предлагалось  заменить  наемных  рабочих  казенными
мастеровыми,  путем  перевода  их  на  Миасские  промыслы  с  других  заводов
«или набором из рекрутов хорошего поведения».
Выступая противниками  распространения вольнонаемного труда, горные
начальники  подкрепляли  свои  позиции  предложениями,  призванными

132
стимулировать  производительность  труда  подневольных  (обязательных)
рабочих. «Наконец  долгом  своим  поставляю  присовокупить, - писал
начальник  Златоустовских  заводов, - что  для  улучшения  состояния
мастеровых на Миасских промыслах, по уважению  тому,  что  они  отлучены
от настоящих своих домов и семейств я полагал бы  со своей стороны сделать
прибавку  к  получаемой  мастеровыми  плате,  и  еще  по 5 копеек  в  день,  так,
чтобы получаемый ныне от 12 до 20 копеек в день зарабатывали от 17 до 25
копеек, а в месяц от 4 руб. 8 коп. до 6 рублей,  а с причислением пайкового
провианта  от 7 руб. 50 коп.  до 9-ти  руб.,  что    самое  за  всем  тем  составит
менее платы, производимой  ныне вольным работником».19
Исходя  из  этого,  можно  сделать  вывод,  горная  администрация
стремилась вытеснить дорогостоящий наемный труд более дешевым трудом
подневольных  людей,  стараясь  стимулировать  их  незначительными
прибавками  к  существовавшим  размерам  заработной  платы.  Однако
стремление    (носящее  субъективный  характер)  горных  чиновников,
приостановить  эти  процессы  не  могли  иметь  успеха.  Документы
свидетельствуют, что наемная сила на тех же Миасских промыслах начинала
играть  решающую  роль.  В  1829  году  здесь  было  занято 924 человека
казенных  мастеровых  и  предполагалось  нанять  1000  крестьян  Вятской
губернии. Таким образом около 50 % рабочей силы в этом году составляли
наемные рабочие.
По  причине  сезонного  характера  разработок  золотосодержащих  песков
вятские крестьяне нанимались только на летние и осенние месяцы.20   Иначе
говоря,  крестьяне  были  заняты  на  золотодобычных  работах  весь  период
летней  страды  и  осенних  уборочных  работ  в  сельском  хозяйстве,  хотя
некоторые  крестьяне  все  таки  стремились  в  летнее  время  уйти  с  работы  и
заняться  домашним  хозяйством  (например,  в  1827  году  из  1612  человек
покинули прииски 360), но удерживались на приисках посредством строгого
надзора для исполнения условий контракта.21

133
Соотношение  подневольного  и    наемного  труда  на  Миасских  золотых
промыслах  можно  проследить  по  данным  за  апрель-май  1829  года.  В
указанные месяцы на Каскиновском прииске работало 258 наемных рабочих
и  124  мастеровых,  на  Царево-Александровском – эти  показатели  равнялись
соответственно  178  и  198  человек;  Верхне-Миасском – 115  и 44; Перво-
Павловском – 106 и 21; Кавелинском – 69 и 27; Мариинском – 29 и 30.22
Приведенные  цифры  красноречиво  свидетельствуют  о  том,  что    на
Миасских  промыслах  наемный  труд  явно  преобладал.  Из  1199  ежедневно
занятых человек, число наемных рабочих равнялось 755, что составляло 62,9
% ко всему составу рабочей силы. На некоторых приисках процент наемного
труда был еще выше.  Так на Каскиновском прииске из 382 рабочих наемных
было 258 человек,  или 67,5 %; на  Верхне-Миасском  прииске – наемные
рабочие составляли 68, 6 %, а  на Перво-Павловском – 83,6 %. И только на
Царево-Александровском  и  Мариинском  приисках  казенные  мастеровые
имели незначительный перевес над вольнонаемными рабочими.
Вольнонаемный  труд  продолжал  играть  значительную  роль  и  в
последующие  десятилетия  XIX  века.  По  неполным  данным  за  1838  год  на
Миасские  золотые  промыслы  было  законтрактовано  312  крестьян  Вятской
губернии,  которые  по-прежнему  продолжали  получать  большую  зарплату,
чем  казенные  мастеровые.  Так,  например,  вольнонаемный  рабочий  А.Д.
Поповцев получал в месяц 12 рублей и 2 пуда муки.23  Из долговых записей
явствует, что в 1841 году были выданы задатки 373 вольнонаемным рабочим
из  Вятских  крестьян,  а  в  1842  году  среди  должников  Миасской  конторы
числилось 704 вольнонаемных рабочих.24
К  сожалению,  точных  сведений  о  количестве  наемных  рабочих  на
Миасских золотых промыслах в последующие десятилетия пока выявить не
удалось. Но, судя по донесению начальника Златоустовских горных заводов,
направленному  в  Уральское  горное  правление  в  1860  году,  можно  сделать
вывод  о  том,  что  наемный  труд  играл  по-прежнему  значительную  роль.

134
Помимо  этого  в  данном  документе  был  рассмотрен  вопрос  «относительно
увеличения  плат  конным  возчикам,  находящимся  на  Миасских  золотых
промыслах» с 10 коп. в день, предусмотренных по штату,  до  17  коп.  Такой
мерой  автор  донесения  надеялся  «удержать  возчиков  в  работах  на
собственных  лошадях  в  летнее  время,  когда  по  случаю  развития  золотого
производства и самая потребность в них увеличивается».25  В свою очередь
Уральское горное правление «во избежание могущей произойти… остановки
в  действии … золотых  промыслов»  согласилось  с  предложением  об
увеличении платы вольнонаемным возчикам. Из этого следует, что невзирая
на  относительную  дороговизну  вольнонаемного  труда,  он  продолжал  свое
дальнейшее  развитие  в  Миасском  районе,  постепенно  вытесняя  труд
подневольных.
Еще  одной  составляющей  частью  армии  золотопромышленных  рабочих
Южного  Урала  в  XIX  веке  являлись  старатели,  которыми  могли  стать  как
казенные  мастеровые,  получавшие  такое  право  на  выходные  дни  за
добросовестное  выполнение  урока  в  рабочее  время,  так  и  вольнонаемные
работники. Старатели работали сдельно, получая плату за каждый добытый
золотник.  Зная  места  залегания  золотоносных  песков,  они  проявляли
максимум энергии и изворотливости. «Старатели своего рода кроты, - писал
Д.Н.  Мамин-Сибиряк, - они  портят,  по  словам  ученых  инженеров,  лучшие
места своей хищнической выработкой золотоносных песков. Дело в том, что
старатель работает в одиночку, много – втроем или вчетвером,  очень редко
целою семьею: все золото или платина, которую он намоет в течении недели,
он обязан сдать на ближайший прииск, где помещается контора арендатора,
взявшего на откуп известную местность».26
Сомневаясь  в  правдоподобности  мнения  горных  инженеров,  считавших
старательские  работы  вредными  по  причине  хищнической  выборочной
разработки  месторождений,  а  так  же  из-за  сокрытия  ими  от  разведочных
партий  богатых  месторождений  золота,  писатель  считал,  что  старатели

135
выступали не в роли хищников, а в  роли мелких производителей-кустарей.
«Между  старателями, - продолжал  свою  мысль  Д.Н.  Мамин-Сибиряк, -  и
крупными золотопромышленниками происходит такая же борьба, как между
кустарями  и  крупными  фабрикантами,  с  той  лишь  разницей,  что  и  самые
крупные  золотопромышленники  находятся  в  полной  зависимости  от
старателей.  Достаточно  указать  на  тот  факт,  что  из  всего  золота,  которое
добывается в Сибири 70 % намыто старателями».27
Действительно,  факты  показывают,  что  старатели  работали  подобно
кустарям 
но 
находясь 
в 
полной 
зависимости 
от 
частных
золотопромышленников  они,  по  мнению    уральского  историка  В.Я.
Кривоногова  «превращались  в  своеобразных  «надомных»  наемных  рабочих
золотопромывальной мануфактуры».28
За март 1852 года в Оренбургском крае старателями было намыто 2 п. 59
ф.  золота,  в  июле  1854  года  на  Мало-Истокской    заимке  Аникия  Рязанова,
используя  212  ручных  станков  ежедневно  трудились 27 старателей,
промывавших 33500 пудов  песка  и    получивших  из  него  1  ф. 54 з.  18  д.
драгоценного  металла.29  Несмотря  на  то,  что  старатели  не  являлись
основными  кадрами,  нанимаемыми  золотопромышленниками,  последние
всегда 
придавали 
старательству 
большое 
значение. 
Специально
разработанные  в  1837  году  правила,  регламентировавшие  условия  найма
рабочей  силы  на  золотодобывающие  предприятия,  старательским  работам
отводилось  одно  из  главных  мест.  Шестой  пункт  этого  документа
устанавливал,  что  «если  за  усердную  службу  хозяин  согласен  будет
позволить  в  праздничные  дни  работать  на  себя,  так  называемыми
старательскими работами, то довольствоваться теми песками, какие указаны
будут  и  отнюдь  никакого  своевольного  требования  не  простирать».30
Старателям  предписывалось  представлять  хозяину  «все  добываемое  золото
мелкое  и  в  самородках».  Здесь  же  устанавливался  общий  порядок  платы  за
старательские работы – «с кубической сажени» добытых и промытых песков

136
или  с  золотника  намытого  золота  без  точного  определения  размеров  этой
платы,  тем  самым  предоставляя  золотопромышленнику  право
«добровольного  согласия  со  старателями  на  тот  или  иной  размер  оплаты».
Например,  в  1824  г.  на  Миасских  золотых  промыслах  1  золотник  золота
сданного  старателями,  оценивался  от  10  до 50 копеек  (в  зависимости  от
величины самородка). Так, за самородок весом в 4 золотника, нашедшему его
старателю приисковой конторой был заплачен 1 рубль, за самородок весом 1
фунт 9 золотников – 52 руб. 50 коп.  Всего  за  июнь  1824  года  на  Миасских
приисках было найдено 68 самородков (весом от 2 до 91 золотника) общим
весом 10 ф. 57 зол., за которые старателям было выплачено 462 руб. 65 коп.31
«Условия  найма»  так  же  предусматривали  еженедельные  выплаты  денег
старателям, в то время как на приисках зарплата выдавались 1 раз в месяц.
Главным  источником  наемного  труда  в  дореформенное  время  являлись
государственные  крестьяне  Вятской,  Пермской,  Оренбургской  и  Казанской
губерний.  Золотопромышленники,  так  же  как  и  Уральские  заводские
конторы  посылали  в  государственные  селения  своих  вербовщиков,
заключавших контракты с желавшми работать на приисках и выдававших им
денежные задатки.
Некоторые  золотые  прииски  Южного  Урала  обеспечивались  рабочей
силой исключительно благодаря местному населению – казакам, башкирам и
тептярям Оренбургской губернии. В 1853 году на 29 приисках края рабочая
сила  была  представлена 3379 русскими  крестьянами  разных  губерний  (в
основном  Пермской,  Вятской  и  Казанской)  и 943 крестьянами  других
национальностей.32  М.  Деви  отмечал,  что    «лучшими  работниками
оказываются  крестьяне русские  и  татары; киргизы,  башкиры  и  тептяри,  как
народы  кочевые,  непривыкшие  к  работам , не  могут  выносить  постоянного
труда; по лености своей часть остаются на отдых или ослабевая от работы –
занемогают».33

137
В  1860  году  частные  золотые  промыслы  Оренбургской  губернии
насчитывали 14949 наёмных рабочих, включавших в себя: 3508 башкир (23,5
% к общему составу рабочей силы), 9361 русских крестьян  и 1080 человек (7
%)  женского  пола,  по  всей  видимости,  различных  национальностей.  Кроме
рабочих, жизнедеятельность приисков обеспечивали 31 человек из отставных
чиновников и 358 – из купцов и мещан.34
В качестве наёмных рабочих на частные золотые промыслы устраивались
также  мастеровые,  непременные  и  урочные  работники  других  уральских
горных  заводов.  Желая  заполучить  квалифицированных  людей  даже  с
казённых  золотодобывающих  предприятий,  промышленники  предлагали
взамен их других наёмных рабочих. Так, в 1854 году купец Нуров обратился
с просьбой к управителю Берёзовских золотых промыслов направить на его
Оренбургские  прииски  мастерового  Г.Кобякова,  предлагая  вместо  него
своего  «вольного  наёмщика»  либо  деньги,  положенные  за  работу
мастерового.35
Урочный  работник  Шарташского    участка  Иван  Шляпников  попросил
лично  уволить  его  для  работы  на  золотых  промыслах  Нурова,  а  контора
Каменно-Павловского  прииска  А.Бакакина  в  1853  году  ходатайствовала  о
продлении паспорта Анне Чекиной, добросовестно работавшей по найму уже
второй срок.
Однако  сложившееся  положение  не  устраивало  уральское  горное
руководство. Ещё в 1839 году Главный начальник уральских горных заводов
В.А.Глинка обратился в Штаб  корпуса горных инженеров с представлением,
в котором указывалось, что рабочие уральских горных заводов увольняются
« в значительном числе» к золотопромышленникам в Восточную и Западную
Сибирь, а также в башкирские и тептярские земли, «без законных видов и без
возвращения к семействам».36
В  целях  решения  данной  проблемы,  министр  финансов  направил  в
Уральское  горное  правление,  составленное  в  Штабе  корпуса  горных

138
инженеров  «Общие  правила  об  увольнении  заводских  людей  в  отпуск»,
устанавливавшие,  что  увольнение  рабочих  людей    с  заводов  в  пункты  на
расстояние  не  превышающее 30 вёрст  от  места  жительства,  разрешалось  с
выдачей письменных видов за подписью управителей горных заводов.
Тем  заводским  людям,  которые  увольнялись  на  расстояние  свыше 30-ти
вёрст  от  своего  жилища, «для  работ  сторонних,  торговли  и  всякой
промышленности,  на  срок  не  более  полугода»  предписывалось  «выдавать
плакатные  печатные  паспорты,  на  срок  же  менее  полугода,  должны  иметь
билеты на гербовой бумаге».37
Основываясь  на  этих  правилах,  В.А.Глинка  обратился  к  Оренбургскому
военному  губернатору  В.А.  Перовскому  с  просьбой  о  том,  чтобы  тот  отдал
распоряжение  о  возвращении  с  частных  золотых  промыслов  Оренбургской
губернии  всех  заводских  людей  уральских  горных  заводов  «в  места  их
жительства»  к  1  января  1840  года.  Понимая,  что  такой  массовый  «отлив»
рабочих  может  довести  частные  золотые  промыслы  «до  расстройства»,
Глинка  обязывался  «снабдить  сии  промыслы  нужными  для  них  горными
людьми, но с соблюдением правил, законом установленных».38
Такими  действиями  В.А.  Глинка,  защищая  интересы  казённых  заводов,
пытался 
сдержать 
отток 
с 
них 
рабочей 
силы 
в 
частную
золотопромышленность.  Преследуя  ту  же  цель,  он  направил  начальникам
казённых  горных  заводов  два  предписания,  датированные 28 августа  1839
года  и 28 октября  1840  года,  которыми  разрешалось  увольнение  рабочих
людей на золотые промыслы с выдачей временных паспортов сроком на три
года. Отпускать же рабочих  людей на большие сроки запрещалось, дабы не
ослаблять наблюдения начальства за  их нравственностью.39
Первоначально  порядок  найма  рабочих  состоял  в  заключении
добровольных  соглашений  промышленника  с  отдельными  рабочими  и
артелями  рабочих,  при  этом  договора  освидетельствовались  волостными
правлениями  и  земскими  полициями.  Наём  на  работу  крестьян  мог

139
осуществляться только при наличии у них паспортов  и отпускных билетов.
Эти  документы  хранились  в  промысловых  конторах  до  окончания  срока
работ,  указанного  в  контрактах.  Наниматели  указывали  в  контрактах  время
отпуска крестьян для уборки урожая и выполнения прочих полевых работ.
Недостатком указанных выше законов было то, что они слабо отражали
обязанности  местных  властей  по  доставке  нанявшихся  крестьян  к  месту
работы. В добавок к этому, местные власти не имели права входить в сделки
с  нанимателями  на  предмет  покрытия  крестьянских  недоимок  в  счёт  их
заработка. По этой причине у местных волостных правлений пропала всякая
заинтересованность следить за прибытием на прииски крестьян, что не могло
не  сказаться  отрицательно  на  успешности  работ  на  частных  золотых
промыслах,  которая  во  многом  зависела  от  своевременной  явки  рабочих  и
выполнения  ими  контрактных  условий.  Последние  же  часто,  взяв
положенные им задатки, на работу не являлись, о чём золотопромышленник
сразу  сообщал  земской  полиции,  которая,  как  отмечал  известный  горный
инженер  И.  Белоносов,  вместо  принуждения  рабочих  к  выходу  на  работу,
«без всякого стеснения выдавала им билеты на новые займы…».40 Далее  И.
Белоносов  указывал,  что  земская  полиция  считала  себя  не  обязанной
отвечать  за  работу  крестьян  по  вольному  найму,  т.к.  рабочий  обходился
золотопромышленнику  в  течении  лета  до 250 рублей  серебром,  и  поэтому
последний 
являлся 
единственным 
заинтересованным 
лицом 
в
исполнительности нанятых им рабочих.
Но  даже  прибывшие  в  распоряжение  золотопромышленника  рабочие,
далеко  не  всегда  отрабатывали  полностью  оговоренный  в  контракте  срок,
самовольно покидая прииски. Легкость, с которой осуществлялись «побеги»
(так 
в 
официальных 
документах 
того 
времени 
именовались
преждевременные  уходы  с  приисков)  рабочих,  обусловливались  близостью
местного  оседлого  населения,  состоятельные  представители  которого,  во
время летней страды (с 15 июля по 15 сентября) из-за нехватки рабочих рук,

140
охотно принимали на работу всех «беспаспортных и беглых» за плату до 50
коп. в день при улучшенном питании, в то время как золотопромышленники
ежедневно платили своим работникам не более 15 копеек.41
Изменить  сложившиеся  положение,  существенно  сдерживавшее
развитие    золотодобывающей  отрасли  на  Южном  Урале,  была  призвана
новая  система  найма  рабочей  силы,  согласно  которой  предприниматели
стали  заключать    контракты  непосредственно  с  волостными  правлениями.
Преимущество  такого  нововведения  для  промышленников  заключалось  в
том,  что    «беглые  рабочие»,  хотя  и  не  своевременно,  и  не  в  полном
количестве,  но  согласно  распоряжениям  Волостных  правлений,  все-таки
возвращались на прииски или заменялись новыми работниками. Однако, как
отмечалось в докладе по канцелярии Оренбургского и Самарского  Генерал-
Губернатора  Н.А.  Крыжановского  в  феврале  1866  г. «и  такой  порядок,
существующий поныне, имеет ту невыгоду, с другой стороны, что исключает
при найме добровольное согласие».42 Действительно, волостные начальники,
соблазняясь  хорошими  задатками  от  золотопромышленников,  которые
давали  им  возможность  легко  и  исправно  выплачивать  государственные
подати,  весьма  часто  назначали  работников    вопреки  их  желанию.  Вполне
понятно,  что такой работник при первой возможности самовольно покидал
золотой прииск. Вместе с тем, в только что упомянутом докладе, назывались
и  другие  причины  «побегов»  рабочих  с  приисков,  а  именно: «дурное
обращение  промышленников  с  рабочими  и  дурное  содержание  последних»,
чему во многом способствовала недостаточная определенность заключенных
контрактов.43
Решению  многочисленных  проблем,  в  том  числе  в  области  найма
рабочей  силы  в  промышленной  сфере,  должна  была  способствовать
Крестьянская  реформа  1861  года.  Однако,  несмотря  на  свое  прогрессивное
значение, она неожиданно стала причиной новых нежелательных тенденций.
В  частности,  горный  инженер  Н.  Севастьянов,  одной  из  причин  упадка

141
золотого промысла на Южном Урале в начале 60-х годов XIX века, наряду с
неизбежным истощением запасов золотых россыпей и плохой организацией
поисковых  работ,  называл  и  нехватку  рабочих  рук,  вызванную  данной
реформой.  По  его  мнению,  обязательные  рабочие, «понимая  превратно
дарованную им волю, в работу не шли».44
Из  12  тысяч  человек,  составляющих  население  Миасского  района,
около 2000 ушли  после  реформы  1861  г.  искать  лучших  условий  жизни  в
другие отдаленные места. Анализировавший эту же проблему академик В.П.
Безобразов, писал в 1869 г.: «Народ продолжает уходить до сих пор (1868 г.-
авт.),  горько  жалуясь  на  недостаток  заработков  на  месте.  Между  тем
заводоуправление,  несмотря  на  возвышение  плат  втрое  и  даже  более,
сравнительно  с  эпохой  обязательного  труда,  встречает  чрезвычайные
затруднения в найме рабочих… В последнее время оно прибегло к крайней
мере и привело на прииски издалека до 2000 башкир… Башкир принуждали
их начальники  идти  в  работы  для  уплаты  податных  недоимок  и  начальство
само  заключает  за  них  условия.  Этим  обстоятельством  объясняются  частые
побеги  башкир  с  Миасских  промыслов».45  В  свою  очередь,  не  покидавшие
родных  мест,  не  имевшие  земли  рабочие  довольно  быстро  осознали,  что
главную  угрозу  для  них  представляет  потеря  работы,  поэтому  они  стали
вынуждены соглашаться на любые условия, лишь бы совсем не оставить себя
и  свою  семью  без  средств  к  существованию,  при  этом  все  чаще  отдавая
предпочтение    частным  компаниям,  предлагавшим  лучшие  условия
контрактов.  Осуществление реформы 1861 года на Урале было возложено на
мировых  посредников,  основная  задача  которых  состояла  в  составлении  и
введении  уставных  грамот.  На  основании  их  мастеровым  и  сельским
работникам  казенных  горных  заводов  усадебная  земля  отошла  в
собственность  бесплатно,  а  сенокосные  и  пахотные  земли  на  оброк  на 40,5
копеек с десятины в год.46

142
Введение  уставных  грамот  сдерживалось    нежеланием  рабочих
принимать  тяжелые  для  них  условия.  Они  требовали  снижения  оброчной
платы на землю, снятия недоимок по налогам и разным сборам, бесплатного
отпуска  леса,  пользования  выгонами  и  водоемами  для    всего  заводского
населения  и  т.п.  По  селениям  Миасского  района  уставные  грамоты  были
составлены в 1866 году,  а введены в 1867 г.47
Исследователь  южноуральского  края  Р.Г.  Игнатьев  писал  в  1868  г.
«Миасское селение скудно пашенными местами, да и те принадлежат не ему,
а  горному  ведомству...  Миасские  жители  по  уставной  грамоте  имеют  в
собственности  лишь  усадебную  землю  и  выгон  для  скота,  все  прочее
принадлежит  казне».48  По  этой  причине  Миасское  население  было
практически  лишено  возможности  заниматься  хлебопашеством.  В  данной
местности  сельскохозяйственные  работы  такого  рода  вели  только 53
домохозяина и то на землях, взятых в аренду (около 100 десятин) у казаков
Кундравинской станицы. Неприятным для местного населения стало правило
согласно  которому  с  момента  введения  реформы  крестьянам  прекратили
выдачу провианта и хлеба из приисковых магазинов, за исключением тех, кто
продолжал работать по контрактам.
По количеству получаемого золота Миасские промыслы в 1864-1866 гг.
опережали  другие  казенные  предприятия.  Если  в  Миассе  в  1866  году  было
добыто  около 46 пудов,  то  на  Туринских  приисках  (СеверныйУрал) – 19,  а
Березовских  (Северный Урал) – 32 2/3.49
Если  в  начале 60-х  годов  отмечалось  некоторое  понижение  уровня
золотодобычи  на  Южном  Урале,  то  в  последующие  годы  все  явственнее
стало сказываться положительное  влияние крестьянской реформы. За 1861-
1900  гг.  число  разрабатываемых  приисков  увеличилось  здесь  более  чем  в  2
раза – с197 в 1861 г. до 448 в 1900 г., а добыча золота – соответственно со 130
до 263 пудов.50  Главным  же  итогом  реформы  1861  г.  в  золотодобывающей
отрасли  Южного Урала можно считать то, что казна, потеряв возможность

143
использовать  даровой  труд  крепостных  рабочих,  постепенно  стала
сворачивать свое производство. В  свою очередь частные предприниматели,
наоборот, начали  все активнее участвовать в золотодобыче, сумев увеличить
ее в ближайшие годы почти в 2 раза, добывая более 40 % всего золота.51
Увеличение  такого  рода  показателей,  а  так  же  рост  числа  приисков  в
Оренбургском  крае  не  замедлил  сказаться  и  на  повышении  потребности  в
рабочей силе. За 1860- 1900 гг. численность рабочих на золотых приисках в
данном  районе  возросла    в  1,4  раза – с  14111  человек  в  1860  г.  до  19229  в
1900 г.52
По-прежнему имевшие место на многих приисках  сезонный характер
добычи и тяжелые условия труда способствовали большой текучести рабочей
силы.  Вместе  с  тем,  некоторая  часть  рабочих  начинала  трудиться  на
приисках  круглый  год,  что  способствовало  формированию  постоянных
кадров. В 1883 г. по данным окружного ревизора частных золотых приисков
в  Оренбургской  губернии  в  течении  года  использовался  труд 3318  человек,
что составляло 17 % от всех занятых рабочих. С середины 80-х гг. XIX века
все  больше  стало  появляться  приисков  действующих  круглогодично,  что
неуклонно  увеличивало  число  кадровых  приисковых  рабочих.  В  1901  г.  из
436  действовавших  на  Южном  Урале  приисков  147  работали  круглый  год,
задействовав  при  этом  8192  человека  или 54,6 % от  общего  количества
рабочих  занятых  в  золотодобывающей  отрасли.53  Из  обзора  Оренбургской
губернии  за  1894  год  следует,  что  в  течении  года  на  ее  приисках  работали
много  старателей,  окончательно  бросивших  занятие  сельским  хозяйством  и
использовавших свой труд только в золотодобыче.54
В 80-90-е  гг.  XIX  века  формирование  рабочей  силы  на  приисках
Южного  Урала  осуществлялось  преимущественно  за  счет  обедневших
крестьян,  казаков  и  горнозаводских  рабочих.  В  1880  г.  из  21480  человек,
трудившихся  на  южноуральских  приисках,  10897 (50,7 %) по  своему
социальному    происхождению  были  крестьянами, 5567 чел. (25,9 %) –

144
отставными  нижними  воинскими  чинами,  казаками  и  горнозаводскими
рабочими.55  Одновременно  продолжалось  широкое  использование  труда
рабочих башкирской, татарской, казахской и др. национальностей, чья общая
численность составила 4183 человека (19,5 %).
Наем  рабочей  силы  в  течении  последней  трети  XIX  века  проводился
практически  таким  же  образом  как  и  в  первой  половине  столетия.
Преимущественно  в  зимние  месяцы  (в  январе-феврале)  служащие  золотых
промыслов  отправлялись  в  ближайшие  уезды  Уфимской  и  Оренбургской
губерний.  Наибольшее  число  контрактов  в  данный  период  заключалось  с
башкирами Бирского уезда. Так, 15 января 1867 г.  главная контора Миасских
золотых  приисков  направила    в  уезд  своего  представителя  для  заключения
контрактов с 1700 рабочих, выдав ему при этом 26 тыс. рублей для выдачи
задатков  нанявшимся.56  Секретарь  Уфимского  губернского  статического
комитета    Н.  Гурвич,  приводя  описание  станов  Уфимской  губернии  в 80-е
годы  XIX  века  указывал  на  то,  что  рабочие    башкирской    и  марийской
национальностей  отправлялись  заниматься  промыслами,  особенно  на
Миасские промыслы, куда ежегодно уходит до 1000 человек.57
Кроме того, на южноуральских приисках в этот период использовался
труд крестьян из Пермской, Тобольской и Казанской губерний. В марте 1870
г.  на  Миасские  золотые  промыслы  были  наняты 204 крестьянина
Екатеринбургского уезда сроком на 6 месяцев – с мая по ноябрь.58
Содержание  контрактов  заключаемых  промысловыми  конторами  с
рабочими,  свидетельствует  о  том,  что  каждый  год  на  прииски  нанималось
население,  как  из  близлежащих  сел,  так  и  из  более  отдаленных  районов.
Немаловажным фактом является то, что основная масса рабочих прибывала
из одних и тех же сел и волостей, имея уже определенные производственные
навыки,  приобретенные  ранее.59  Такой  порядок  оказывал  существенное
положительное  влияние  на  производительность  труда  и  соответственно
способствовал   росту   доходов   золотопромышленников.

145
Таким образом, относительно дореформенного периода можно сделать
вывод  о  том,  что  общая  численность  рабочих  в  уральской
золотопромышленности  возросла.  В  частности,  ее  значительный  прирост,
пришелся  на 20-е – начало 30-х  гг.  XIX  века,  когда  к  добыче  золота
приступили  горнозаводчики.  Так,  в  1823  году  согласно  официальным
данным,  в  в  золотопромышленности  Урала  было  занято  12340  рабочих,  а  в
начале 30-х  гг.  уже  свыше 20 тыс.60  Некоторое  увеличение  числа  рабочих
наблюдалось и в 40-х – первой половине 50-х гг. Однако, уже в конце 50-х гг.
было  отмечено  сокращение  количества  рабочих  на  промыслах  казны  и
особенно  горнозаводчиков,  и , наоборот,  его  увеличение  на  частных
приисках Южного Урала, что находилось в неразрывной связи с состоянием
производства  и  теми  социально-экономическими  процессами,  которые
протекали  в  уральской  золотопромышленности.  В  результате  этого  в  1859-
1860  гг.  на    приисках  южноуральских  предпринимателей  было
задействовано 
около 
половины 
всех 
рабочих 
уральской
золотопромышленности, что еще более повысило значение наемного труда в
данной отрасли.
Реформа  1861  года,  ликвидировавшая  систему  обязательного  труда
рабочих,  стала  причиной  существенного  оттока  рабочей  силы  с  казенных
промыслов  и  предприятий  уральских  горнозаводчиков,  что  привело    к
дальнейшему  свертыванию  их  производства  и  продаже  либо  передаче  в
аренду  частным  компаниям,  доходы  которых,  еще  более  возросшие  в
пореформенное 
время, 
находились 
в 
прямой 
зависимости 
от
продолжительности  рабочего  дня  и  уровня  заработной  платы  приисковых
рабочих.

146
§ 2. Условия труда и быта приискового населения.
Условия труда мастеровых, являвшихся в 20-30-е годы XIX века основной
рабочей  силой  казенных  золотодобывающих  предприятий  Южного  Урала,
были  тяжелыми.  В  книге  Н.  Шушканова  «Беглые»  содержится  следующее
описание работ на Миасских золотых рудниках: «Рабочие бьют «трубку». В
эту  «трубку» – узкую  шахту,  идущую  иногда  на  глубину  до 20 аршин,
рабочий опускается на веревке. Там во тьме роет землю, породу, ищет пласт
с достаточным содержанием золота. Когда он доберется до богатого пласта,
начинаются работы вширь. В «трубку» опускаются еще десятки рабочих для
каторжного труда. Под землей, в мокрых шахтах, под нависшей над головой
породой,  они  первобытным  способом  добывают  золотоносный  песок.
Добытый песок вытаскивается бадьями наверх, и его везут или несут к воде
промывать.  Тут  под  присмотром  надзирателей  работают  женщины  и
дети…»1  Здесь  необходимо  отметить,  что  приведенное  выше  описание
больше  подходит  к  добыче  рудного  золота,  т.к.  золото  из  россыпей,  т.е.  из
песков,  в  основном  добывалось  открытым  способом.  Как  бы  там  ни  было,
следует  согласиться  с  главным  выводом  о  том,  что  условия  работы  на
золотодобывающих  предприятиях  Южного  Урала  были  действительно
чрезвычайно    трудными,  причем  не  только  на  Миасских  и  не    только  на
казенных  приисках.  В  докладной  записке  на  имя  императора  Николая  I
флигель-адъютант  А.Г.  Строганов,  обследовавший  в  начале  лета  1827  г.
золотые  промыслы  Кыштымских  заводов  наследников  Л.И.  Расторгуева,  в
управление  которыми  вступил  Григорий  Зотов,  сообщал,  что  «золотые
промыслы  были  главным  театром  угнетения  и  жестокостей:  более 2000
человек,  обращающихся  в  сей  работе  без  различия  пола  и  возраста,
пригоняются туда из деревень за 120 и 160 верст».2 Находясь в отдалении от
своих  семейств  по  несколько  месяцев,  местные  рабочие  должны  были
беспрерывно работать в дневную и ночную смену по 12 часов, порою не имея

147
даже воскресных и праздничных дней, питаться «самою скудною пищею» и
жить в тесных казармах.
Здесь  же  А.Г.  Строганов  указывал,  что  для  работы  на  Кыштымских
промыслах  привлекались  мальчики  с  12-летнего  возраста,  которые
подвергались  взысканию  и  нередко  жестокому  наказанию  за  малейшее
неисполнение  урочной  работы  наравне  со  взрослыми  работниками.  Но
наибольшего    сочувствия  автор  записки  удостаивал  девушек  14-15-летнего
возраста,  отлученных  от  родительских  домов,  и  которые, «несмотря  на
немощи  и  слабости,  полу  их  свойственные,  принуждены  обращаться  в
работах вместе с мужчинами, жить с ними в одном тесном балагане, слышать
сквернословия  и  видеть  дурные  примеры,  а  нередко  и  по  подозрению  в
похищении золота подвергаться обыскам, самым для их пола  неприличным
и оскорбительным».3
Рабочим Кыштымских золотых промыслов на одного человека в день без
различия  пола  и  возраста,  полагалось  за  12  часов  промыть  50 пудов
золотоносного  песка,  а  каждой  артели  и  фабрике,  в  зависимости  от  их
численного  состава,  назначалось  обязательное  для  сдачи  количество
драгоценного  металла.  Смотрители  и  подрядчики,  не  выполнявшие
установленных  норм,  подвергались  строгому  взысканию  и  наказанию,  а
потому  всю  свою    жестокость обращали  на рабочих.  Видимо  в  это  время  и
родилась    в  народе  поговорка: «Золото  мыть – голосом  выть». «Для
понуждения  работников  на  сих    промывательных  фабриках, - продолжал
свой  рассказ  А.Г.  Строганов, - к  выполнению    столь  тягостных  уроков
обыкновенные наказания розгами скоро показались недостаточными, за ними
ввелись в употребление  палки, ременные кнутья, и, невзирая ни на лета, ни
на  пол,  все  подвергались  равным  жестоким  наказаниям. 200 и 300 ударов
палками до прибытия моего в сим заводы  почиталось лишь  … средством к
прилежной работе. Нередко наказанные таким способом не только не были в
силах дотащиться до жилья, но и не могли подняться с места истязания».4

148
Ценой подобных наказаний нередко являлось не только здоровье рабочих,
но  и  их  жизни.  Об  имевших  место  случаях,  когда  «с  золотых  приисков
привозили  мертвых  рабочих,  погибавших  на  месте  наказания  от    жестоких
побоев  по  голове»,  упоминается  в  монографии    Н.  Шушканова.  В
многочисленных донесениях и отчетах, составляемых на приисках, подобные
факты  характеризовались  как    случаи  «скоропостижной  смерти».5  В  книге
«Путеводитель  по  Уралу»,  изданной  в  1899  г.  в  Екатеринбурге,  рассказ  о
Соймоновских  золотых  приисках  содержит  указания  на  то,  что  здесь  было
заведено  кладбище  для  скоропостижно  умерших  и  «вообще  нет  следов
христианского  попечения  о  людях,  которых  можно  сравнить    с
каторжниками  и  неграми».  Хотя  горным  руководством  довольно  часто
командировались  чиновники  для  проверки  положения  рабочих  на  заводах,
все это «служило только к сокрытию истины, ибо большая часть  ревизоров
обращались только к угощению…».6
 Положение  рабочих  в  золотодобывающей  отрасли  Южного  Урала
оставалось  чрезвычайно  тяжелым  на  протяжении  всего  XIX  века.  В
подтверждение  этих  слов  приведем  опубликованное  в  1895  году  в  журнале
«Русское богатство» описание работ по добыче золота в Кочкарской системе,
которое  мало  чем  отличается  от  состояния  золотодобычных  операций,
осуществляемых  в  начале  столетия. «Нет  ничего  однообразнее  земляной
работы, пишет автор статьи П. Баснин, - вечная грязь, слякоть, полумрак от
мерцающих  свеч,  гул  от  взрывов  динамита,  лязг  поршней  насоса,  свист  и
шум  паровых  машин, - все  взятое  вместе  удручает  нервную  систему.  С
тупым  равнодушием  работает  под  землею  рудокоп,  мрачно  откалывает  он
руду  кусок  за  куском,  молча  ставит  тяжелые  стойки  и  крепи  и
сосредоточенно сверлит твердый, неподатливый кварц».7
Частные  золотопромышленники,  не  имевшие  собственных  ревизских
душ,  т.е.  крепостных  или  приписных  государственных  крестьян,  могли
привлекать  на  свои  прииски  рабочую  силу  только  путем  найма

149
государственных  крестьян  различных  российских  губерний,  а  так  же
представителей местного населения – казаков, башкир, тептярей, киргизов и
пр.
Положение  наемных  рабочих,  отличалось  от  условий  барщинных
крестьян,  обязанных  отработать  на  казенных  заводах  определенное
количество неоплаченной поденщины и не имевших никаких экономических
стимулов 
к 
повышению 
производительности 
труда, 
какой 
бы
продолжительности  не  был  их  рабочий  день.  Занятые  в  частной
золотопромышленности  наемные  рабочие  получали  заработную  плату,
определявшуюся  заключенными  контрактами.  Чаще  всего  рабочее  время
равнялось 12 часам при 2-часовом обеденном перерыве.
Тем  не  менее,  необходимо  подчеркнуть,  что  фиксированных  границ
рабочего дня для наемных рабочих не существовало. Поэтому на практике в
большинстве случаев он определялся светлой частью суток (в зависимости от
времени  года,  изменявшихся  от 7 до  17  часов),  что  делало  его  наиболее
продолжительным  в  летние  месяцы.  Например,  киргизы,  нанявшиеся  на
Каменно-Павловский  прииск  П.  Бакакина,  расположенный  в  Кочкарской
системе,  в  1849  году  работали  «от  восхода  солнца  до  заката  солнца  без
всякого отдыха».8
Стремление  частных  предпринимателей  к  увеличению  доходности
золоторазработок зачастую нарушало предусмотренные контрактом условия
о продолжительности рабочего дня и лишало рабочих обещанного 2-часового
обеденного  перерыва.  Оренбургский  военный  губернатор  В.А.  Обручев  в
1849  году,  посетивший  Кочкарские  прииски  купца  П.Бакакина  сообщал
Главному  начальнику  Уральских  горных  заводов  В.А.  Глинке,  что  киргизы
здесь «отягощались излишней работою».9  В 1852 г. крестьяне упраздненного
Иштеряковского  медеплавильного  завода,  нанятые  так  же  П.  Бакакиным,
высказывали  недовольство  тем,  что  согласно  условиям  найма  их  рабочий
день  должен  был  равняться  12  часам,  а  обеденный  перерыв 2 часам,  в

150
действительности же «их заставляли работать с восхода солнца до ночи без
отдыха;  уроки  налагались  большие,  которых  не  в  силах  выполнять,
промысловые  пристава  и  нарядчики  обращаются  с  ними  бесчеловечно,
обременяют работами до изнурения и бьют своеручно».10
Такие условия труда на Кочкарских приисках, когда  продолжительность
рабочего  дня  полностью  зависела  от  воли  хозяина,  сохранялись  до  конца
столетия. Горный инженер П.П. Баснин, побывавший в этом районе в начале
90-х гг., указывал, что работа на местных приисках начиналась в 4 часа утра.
«Не  отдохнувшие как следует, - писал он, - рабочие, кое-как плеснув себе в
лицо воды, съев кусок хлеба, отправляются по своим рабочим местам».11
Правила  внутреннего  распорядка  на  золотопромывательной  фабрике
М.М. Рамеева в 1902 г., содержали указания на то, что «хозяйские работы  по
добыче  россыпного  золото  начинаются  с  утренней  зари  и  кончаются  с
вечернею зарею, с таким расчетом, чтобы не превышали  11,5 часов».12
В  шахтах  рудных  золоторазработок  отсутствовала  вентиляция,  спуск  и
подъем  не были механизированы и осуществлялись по круто поставленным
лестницам-стремянкам. «Мне  постоянно приходилось наблюдать у рабочих
прерывистое  дыхание,  дрожание  ног,  широко  раскрытые  глаза  и  крупные
капли  пота  на  лбу  после  подъема  их  из  шахт 50-саженной  глубины», -
подчеркивал  в своей статье П.П. Баснин.13
Вольнонаемных рабочих, почти так же как и обязательных заставляли
работать  сверхурочно, «приправляя»  денежную  оплату  труда  ударами
дубинки  или  лозы.  В  случаях  острой  необходимости  золотопромышленник
по своей воле мог увеличить рабочий день до 14 часов и более, что обычно
вызывало резкое недовольство рабочих, нередко сопровождаемого массовым
уходом  с  приисков.  На  основании  вышесказанного,  можно  сделать  вывод,
что  условия  труда  вольнонаемных    рабочих  практически  ничем  не
отличались,  а  в  ряде  случаев  были  даже  более  тяжелыми,  чем  условия
мастеровых,  т.е.  обязательных  рабочих.  Продолжительность  рабочего  дня

151
еще более возросла в связи с введением для наемных рабочих старательских
работ  в  воскресные  и  праздничные  дни,  в  которых  они  участвовали  для
получения  дополнительных    заработков.  Вместе  с  тем,  право  на  ведение
старательских  работ,  считавшееся  большой  привилегией,  могли  получить
только  рабочие,  усердно  трудившиеся  в  течении  всей  рабочей  недели,  что
достигалось за счет повышения интенсивности труда и увеличения рабочего
времени. Столь тяжелый приисковый труд, практически лишавший рабочих
права  на  отдых,  являлся  причиной  роста  их  заболеваемости  и  высокой
смертности.  Участие  в  старательских  работах  приносило  приработок,
равнявшийся 20-28% заработной  платы,  выплачиваемой  по  контрактам.
Например,  на  Владимиро-Благородском  прииске  А.Т.  Рязанова  из  общей
суммы  заработной  платы  равной 8734 рубля,  на  долю  старательских  работ
пришлось 1743 рубля, то есть примерно 20 %. На Михайлово-Архангельском
прииске на оплату старательских работ было потрачено 28 % общей суммы
заработной платы.14 Старательские работы в воскресные и праздничные дни
получили распространение на большинстве приисков Южного Урала.
Обратим  внимание  и  на    то  обстоятельство,  что  владельцы  частных
золотодобывающих  предприятий  за  старательские  работы  в  воскресные  и
праздничные дни в большинстве случаев проводили поденную плату, а если
платили  с  золотника,  то  лишь 90 коп.  серебром  или  по 3 руб. 09 коп.
ассигнациями, что не могло идти ни в какое сравнение с казенными ставками
равнявшимися  от 3 руб. 50 коп.  до 5 руб.  ассигнациями  за  золотник
старательского золота.15 Низкая плата за труд старателей усугублялась так же
и жульничеством приисковой администрации, умышленно не записывающей
старательские поденщины в полном объеме, тем самым не выплачивая всех
заработанных  старателями  денег.  Верхнеуральский  земский  суд  в  рапорте,
направленном 27 октября 1856 года в Уральское горное правление сообщал о
положении  рабочих  башкир,  покинувших  прииски  золотопромышленицы
Баженовой.  Данный  документ,  в  частности,  информирует,  что  наряду  с

152
прочими  причинами  их  «бегства»  имели  место  и  «утайка  дней,  которые
записывались  старательскими  работами  и  за  которые  следовало  им  выдать
условленные  контрактом 30 коп.  серебром  за  каждый  день».  Суд  доносил,
что жалоба 38 башкир на утайку «старательских дней в некоторой степени по
следствию дела подтвердилась»16.
В свою очередь, высказывая сомнение по поводу истинности картины,
установленной  Верхнеуральским  земским  судом,  горный  исправник
Кузнецов  доводил  до  сведения  Уральского  горного  правления,  что
утверждение о неуплате рабочим-башкирам по условию денег «может быть и
справедливо  и  ложно».  Свое  мнение  он  основывал  на  установленном  им
факте,  что  на  большинстве  частных  промыслов  старательские  деньги
выдавались  в  руки  рабочим  без  всяких  подписок  от  них  (основываясь  на
взаимодоверии).  А  то,  что  лица,  которые  вели  хозяйственные  книги  и
расчетные  ведомости    являлись  людьми    малограмотными,  позволило
Кузнецову заключить, что «не только им , но и прочим приставникам на всех
промыслах, я ни сколько не верю…»17.
Относительно уровня заработной платы  в  золотодобывающей  отрасли
Южного  Урала  следует  констатировать,  что  он  определялся  стремлением
золотопромышленников  (как  руководителей  казенных  предприятий  так  и
частных предпринимателей), к наибольшим прибылям, достигавшимся путем
увеличения  производительности  труда  при  непременном  понижении  цены
рабочей силы, которая всегда была ниже ее фактической стоимости.
Заработная  плата  на  предпринимательских  золотых  промыслах  была
существенно  выше  сумм,  получаемых,  например,  мастеровыми  и
обязательными рабочими казенных Березовских золотых промыслов. В 20-х
годах XIX века большинство местных рабочих получало по 12 руб. серебром
в  год  и  бесплатный  провиант.18  Даже  с  учетом  того,  что  в  результате
массовых  волнений  березовцев  местная  администрация  была  вынуждена

153
удвоить их зарплату, она заметно отставала от сумм, получаемых рабочими
на частных промыслах.
Вместе  с  тем  на  Миасских  казенных  приисках,  где  основную  массу
рабочей  силы  составляли  наемные  рабочие,  их  заработная  плата  была
несколько выше, чем на  частных южноуральских приисках. Если миасские
казенные мастеровые получали от 4 до 6 руб. серебром в месяц и бесплатный
провиант,  то  денежное  содержание  наемного  рабочего  составляло  12  руб.,
включая  цену  выдаваемых  продуктов  питания  (в  случае  если  бесплатный
провиант  в  контракте  не  оговаривался,  месячный  заработок  рабочего
составлял в месяц 11 руб.). По данным 1826-1827 гг. известно, что месячный
рацион Миасского рабочего включал в себя: 2 пуда ржаной муки, 10 футов
яичной крупы, 3 фунта соли – по ценам того времени оценивался от 80 коп.
до 1 руб. серебром или от 3 руб. до 3 руб. 70 коп. ассигнациями.19 Если в тот
период пуд ржаной муки в Пермской губернии стоил 16,7 коп. серебром,20 то
в 50-х годах XIX века цены на ржаную муку значительно возросли.  В  1859
году  мука  на  северном  Урале  стоила 70, на  среднем – 62, на  южном – 47
коп.21  Владельцы  частных  приисков  помимо  муки  выдавали  рабочим  мясо,
крупы,  выделяли  дойных  коров  для  получения  молока.  С  учетом  того,  что
питание  в  промысловых  столовых  обходилось  до 2 руб.  серебром  в  месяц,
заработок  наемных  рабочих  Оренбургского  края  в  среднем  находился  на
уровне 6-7 руб.22
Советник  уральского  горного  правления  В.Деви,  посетивший    в  1852
году  золотые  прииски  Оренбургской  губернии,  отмечал: «Плату  почти  на
всех  промыслах,  при  хозяйских  харчах,  дают  полному  работнику  по 4, а
мальчику  по 3 руб.  серебром  в  месяц.  Сверх  того,  на  многих  приисках
допускаются  люди  на  праздничные  заработки  с  платой  от 30 до 40 коп.
серебром в день, или на весьма немногих, - с платою по 90 коп.  с золотника
вымытого  золота».23    На  Иоанно-Предтеченском  прииске  Кочкарской
системы в 1856 г. из 184 рабочих было 115 малолеток, подростков и женщин,

154
что составило 58,6 % состава всей рабочей силы, на которых пришлось 11,3
% общей суммы заработной платы рабочих.24 Это свидетельствует о том, что
понижение  цены  рабочей  силы,  и  соответственно  повышение  прибылей
предпринимателей,  достигалось    также  за  счет  привлечения  детского  и
женского труда.
Одновременно  отметим,  что  южноуральским  золотопромышленникам
далеко не всегда удавалось создавать  рабочим  удовлетворительные  условия
для  труда  и  отдыха.  Во  многом,  переняв  систему  найма  рабочей  силы,
сложившуюся  в  России  в  XVIII  веке  агенты  золотодобывающих  компаний
заключали  контракты,  о  содержании  которых  нанявшиеся  крестьяне  имели
зачастую  довольно  смутное  представление.  Однако  это  и  не  имело
принципиального значения, т.к. управители приисков различными способами
стремились  уклониться  от  их  выполнения,  добиваясь  понижения
себестоимости добываемого золота путем обмана рабочих.  Известны случаи
найма,  происходившего    даже  в  питейных  заведениях,  когда  восприятие
действительности  продавцами  рабочей  силы  было  не  совсем  адекватным.
Обещанные рабочим  устно комфортные условия труда и большие заработки,
затем оформлялись на бумаге в существенно измененном виде, а на практике
низкие 
зарплаты 
вольнонаемных 
рабочих 
часто 
дополнялись
насильственными методами принуждения по отношению к ним.
Другим 
источником 
получения 
дополнительных 
прибылей
золотопромышленников,  являлось  не  всегда  честная  аренда  земель
башкирского 
и 
тептярского 
населения, 
которая 
заключалась 
в
несвоевременных  выплатах  арендных  взносов.  Например,  компанией
коллежского  асессора    Жуковского  были  арендованы  башкирские  земли
Каратабынской  и      Баратабынской  волостей  за 5000 рублей  ассигнациями.
Согласно  подписанному  в  феврале  1834  года  контракту  указанная  сумма
должна была выплачиваться «при первой добыче одного пуда золота».25 Но
даже  по  истечении  10  лет,  добыв  десятки  пудов  золота,  арендаторы  денег

155
башкирам  так  и  не  заплатили.  В  связи  с  этим    в  1844  году  Оренбургский
военный губернатор  В.А. Обручев ходатайствовал перед Уральским горным
правлением  о  взыскании    в  пользу  башкирских  вотчинников  этих  денег  с
процентами  через  Санкт-Петербургский  монетный  двор,  куда  сбывалось
добытое золото.26
Архивные  документы  свидетельствуют  так  же  о  фактах  задержки
заработной  платы  рабочим  не  только  до  окончания  контракта,  но  и  за
несколько  лет.  Так,  на  Троицких  золотых  приисках  компании    того  же
Жуковского  только за период с 1 августа 1845 года по 1 июня 1846 года долг
по  заработной  плате  государственным  крестьянам  Гробовского  общества
Екатеринбургского  уезда  составил  1952  руб. 70 ½  коп.  ассигнациями,
крестьянам Кленовской волости Красноуфимского уезда 2063 руб. 30 ½ коп.
ассигнациями, а военнослужащим Оренбургского линейного батальона 4200
руб. ассигнациями. Кроме этого компания задолжала: за поденные работы –
2706  руб. 57 коп.,  золото  добытое  старателями 2486 руб.38  коп.
ассигнациями,  за  вскрытие  торфа 927 руб. 51  ½  коп.  ассигнациями.  На
сумму  в  1597  руб. 71  ½  коп.  была  задержана  зарплата  служащим.  Помимо
перечисленных  сумм  управление  промыслов  имело  долг  перед  рабочими
равный 5525 руб. 8 ½ коп.27
Опасаясь рабочих волнений, в ситуацию вмешалось Уральское горное
правление,  прислав  на  прииски  ревизора  Чупина,  который  был  призван
добиться, «чтобы  промысловое  правление  рабочих  людей  немедленно
удовлетворило,  под  опасением  взыскания  по  всей  строгости  за  последствия
от того произойти могущие, и впредь удовлетворяло их следующими им, на
основании  условий,  платами  сполна,  не  допуская  никаких  недодач
рабочим».28  Окончательно  конфликт  был  исчерпан  после  того,  как  Санкт-
Петербургский монетный двор, согласно распоряжению министра финансов,
выслал  причитающиеся  компании  Жуковского  деньги  в  Уральское  горное

156
правление,  которое  выдало  из  них  зарплату  наёмным  рабочим,  переслав
оставшиеся суммы в промысловую контору.
К  многочисленным  ухищрениям,  а  зачастую  просто  обману,
золотопромышленники  прибегали  при  заключении  контрактов  с  жителями
башкирских  и  тептярских  селений. 2 ноября  1856  года  Оренбургская
канцелярия командующего башкирским войском направила попечителям над
башкирами,  кантонным  начальникам  и  стряпчим  циркуляры,  в  которых  в
частности сообщалось о том, что «во многих кантонах башкиры нанимаются
партиями,  часто  весьма  значительными  на  частные  золотые  прииски,  на
рудники,  для  сплава  леса,  на  суда  бурлаками  и  проч.  При  таковом  найме
заключаются контракты, иногда предъявляемые в Кантонные Управления, а
часто 
и 
без 
ведома 
Кантонных 
Управлений. 
Предлагаемые
промышленниками задатки наличными деньгами и желание или надобность
получить оные заставляют часть башкир соглашаться на условия, тяжкие для
них, не соображая последствий. От этого при исполнении принятых на себя
обязанностей, допускается со стороны башкир неустойка, а промышленники,
руководствуясь  контрактами,  требуют  от  башкир  невозможного  и
удерживают  следующие  им  по  условиям  деньги».  В  данном  циркуляре
содержался  так  же  неутешительный  вывод  о  том,  что  «башкиры  вместо
получения от найма выгод, терпят убытки, разоряются и даже подвергаются
наказаниям или взысканиям».29
Приведенный  документ  позволяет  сделать  вывод  о  том,  что
золотопромышленники 
часто  не 
выполняли 
условий 
контрактов,
заключенных  с  рабочими-башкирами.  Пользуясь  бедностью  и  нуждою
местных  крестьян,  владельцы  приисков  нанимали  их  по  мизерным
расценкам,  экономили  на  их  питании  и  назначали  непосильные  уроки,  в
случае невыполнения которых, производя неположенные вычеты из зарплаты
рабочих.

157
Известны 
случаи, 
когда 
золотопромышленники 
подписывали
контракты  не  с  самими  башкирами,  а  с  кантонной  администрацией
«продававшей»  башкир  на  золотые  промыслы  по  низким  ценам.  Подобные
примеры  кабальных  условий  найма  имели  место  и  в  русских  селениях.
Например, в 1852 г. опекун над имением Иштеряковским поручик Пальчиков
подписал  с  поверенным  приисков  Бакакина  контракт  о  работе  местных
крестьян  по  вольному  найму.  При  этом  точные  условия  найма,  не
принимавшим  участия  в  подписании  контракта  крестьянам,  известны  не
были.  Поэтому  для  них  явилось  не  приятной  неожиданностью  то,  что
согласно  контракту  выдача  мяса  рабочему  составила  не 30, а  15  фунтов  в
месяц, а ежемесячная зарплата – вместо 4 руб. всего 43 коп. Осуществление
выплаты остальных денег предусматривалось через опекуна после окончания
всех работ.30
Все  вышеперечисленные  меры  преследовали  только  одну  цель  –
понижение  цены  рабочей  силы  и  автоматическое  увеличение  прибыли
золотопромышленников.
Условия труда башкирских рабочих находились так же на чрезвычайно
низком  уровне.  «Башкирец, - писал  в  1867  г.  чиновник  особых  поручений
Шмотин 
в 
докладе 
Оренбургскому 
генерал-губернатору 
Н.А.
Крыжановскому, - делается  в  руках  заводской  администрации  крепостным
человеком, из которого она старается извлечь, сколько можно более выгоды,
не  заботясь  о  том,  вынесут  ли  его  физические  силы,  налагаемые  на  него
труды или нет».31 Тяжелейшая работа по 16-17 часов в сутки и постоянный
голодный  рацион  питания    быстро  истощали  башкир  и  по  этой  причине
многие из них умирали прямо во время работы.32
Еще одной причиной таких случаев являлось оказание некачественной,
а  зачастую  и  несвоевременной  медицинской  помощи  больным  рабочим.
Информация  о  четырех    подобных  фактах  содержится  в  донесении
Оренбургского  губернатора  генерала  Н.А.  Маслаковца  от 7 ноября  1890  г,

158
направленном  Министру  Внутренних  дел  и  свидетельствующем  о
злоупотреблениях  и  жестоком  обращении  с  рабочими  администрации
Миасского 
золотопромышленного 
товарищества. 
Так, 
рабочий
Хисаметдинов  «будучи  болен,  три  дня  пробыл  в  таком  положении  в
казармах».  Узнавший  о  его  болезни  штейгер  Запольский, «не  только  не
отправил его в больницу, но, закричав на него, ударил несколько раз с такою
силою, что сшиб Хисаметдинова с ног». Лишь спустя некоторое  время  все-
таки помещенный в больницу рабочий вскоре умер и был тут же похоронен
«по  распоряжению  вольнонаемного  врача  Соколова  без  разрешения
полиции». На требование же станового пристава о присылке ему скорбного
листа на Хисаметдинова, врач Соколов ответил, что «ничего  не  может дать
без предварительного разрешения приискового управления».33
Эта 
история 
получила 
продолжение 
после 
того, 
как
главноуправляющий  приисками  отставной  генерал-майор  Бориславский,  не
желавший  установления  истинной  картины  произошедшего, «через
служащего  своего  Иванова,  предлагал  становому  приставу  Михайлову 300
рублей и просил  скрыть дело о смерти Хисаметдинова».34
При  подобных  обстоятельствах  скончались  еще  трое  рабочих
башкирской  национальности,  несвоевременно    доставленные  в  больницу  с
Мулдакаевской  дистанции.  Один  из  них  жаловался  доктору, «что
управляющий  Сволов  вернул  его  на  работу  с  дороги  в  приемный  покой,
после  чего  он  работал  на  прииске  еще  несколько  дней  до  окончательного
упадка сил».35
Подобному  жестокому  обращению  подвергались  не  только  рабочие-
башкиры.  В  этом  же  документе  сообщалось  о  состоявших  на  службе
приисковых  компаний  пяти  вольнонаемных  казаках, «которые  жестоко
избили двух обывателей села Сыростана» и были заключены после этого «по
распоряжению  судебного  следователя  в  тюрьму».  Вскоре  приисковое
управление, «внеся за казаков залог в сумме 800 рублей, вновь приняло их на

159
службу, невзирая на то, что деятельность их является недобросовестной, ибо
они,  помимо  указанного  случая  с  обывателями  села  Сыростана,
неоднократно  позволяли  себе  предъявлять  к  разным  лицам  совершенно
ложные обвинения в хищнической разработке золота», скрывая в то же время
истинных виновных.36
Троицкий уездный исправник по поводу описанных злоупотреблений и
случаев  жестокого  обращения  с  рабочими  сделал  вывод  о  том,  что
«управлению  промыслами  непротивен  такой  образ  действий,  если  оно
поощряет своих служащих к такого рода безобразиям».37
Содержащийся  в этом же архивном деле ответ за № 4347 от 21 декабря
1890  г.  из  Министерства  Внутренних  дел  на  сообщение  Оренбургского
губернатора, иначе как формальной отпиской не назовешь. В нем говорилось
о том, что Министр Государственных Имуществ, с коим по сему делу было
сделано  сношение,  сообщал,  что  изложенные  Вашим  Превосходительством
факты  относятся  преимущественно  к  нарушению  правил  благоустройства,
наблюдение  за  исполнением  коих  лежит  не  на  горном  ведомстве,  а  на
местной губернской администрации.38
Многочисленные  архивные  документы  свидетельствуют  о  том,  что
золотопромышленниками не создавались и надлежащие условия для охраны
труда  рабочих,  следствием  чего  являлись  многочисленные  случаи
травматизма и профессиональных заболеваний.
В  донесении  Троицкого  уездного  исправника  от 7 мая  1890  г.
адресованном  Оренбургскому  губернатору  генералу  Н.А.  Маслаковцу,
сообщалось  о  результатах  осмотра  Орловско-Надеждинского  разреза
Мулдакаевской дистанции, выявившего, что «новый борт этого разреза будет
около 6 сажень  высотою,  уступы  у  него,  хотя  есть,  но  едва  заметны,  менее
четверти,  борт  представляется  почти  отвесным  с  самым  незначительным
уклоном». У самого основания борта производились работы  по  выниманию
золотосодержащих  песков  и  «борт  этот  в  двух  местах  уже  обвалился,  дал

160
громадную  трещину  земли,  а  потому  работы  до  спуска  этого  борта
представляются 
крайне  опасными», 
о 
чем 
в 
целях 
принятия
соответствующих  мер  был  проинформирован  и  «надлежащий  горный
чиновник».39
Вместе  с  тем  следует  отметить,  что  наиболее  травмоопасными  были
работы  по  добыче  рудного  золота  производящиеся  преимущественно
шахтным  способом.  В  1893  г.  на  золотодобывающих  предприятиях
Оренбургской  губернии  произошло 64 несчастных  случая,  из  которых  18
имели смертельный исход, а 33 привели к увечью рабочих.40 В 1894 г. – 70
несчастных случаев (со смертельным исходом – 19, увечьем –37);41 в 1895 г.
– 66 (со  смертельным  исходом  –11,  увечьем – 52);42  в  1896  г. – 92 (со
смертельным исходом –11, увечьем – 46);43  В 1897 г. в результате несчастных
случаев 93 рабочих получили различные травмы, а 10 из них погибли.44 При
этом  страхование  рабочих  от  несчастных  случаев  на  южноуральских
золотодобывающих  предприятиях  не  практиковалось,  по  причине  частых
передвижений  рабочих  с  одного  прииска  на  другой  и  вызванного  этим
отсутствием  постоянных  кадров.  Впервые  такого  рода  страхование  было
введено  только  в  1896  году  на  Кочкарских  приисках  компании  братьев
Подвинцевых.45
Несмотря 
на 
высокие 
показатели 
случаев 
травматизма,
профессиональных  и  иных  заболеваний,  медицинское  обслуживание  на
приисках  было  организовано  довольно  слабо.  Имевшиеся  лечебные
учреждения  и  средства  не  могли  удовлетворять    потребности  рабочих  по
лечению  и  восстановлению  их  трудоспособности.  Высокая  заболеваемость,
прежде  всего  эпидемического  характера,  была  связана  в  первую  очередь  с
большой скученностью рабочих в местах проживания, не отвечавших к тому
же  зачастую  самым  элементарным  требованиями.  Некоторые  выводы  об
уровне  концентрации  рабочей  силы  на  золотых  промыслах  Оренбургской
губернии, мы попытаемся сделать на основании данных за июнь  1858  года.

161
На  этот  период  времени  на 5 приисках  насчитывалось  до 50 рабочих  на
каждом, на 12 – от 51 до 100 рабочих, на 18 – от 101 до 200 рабочих и на 7 –
от 201 до 650.46
Вполне  естественно,  что  с  учётом  нелёгких  условий,  в  которых
приисковым  рабочим  приходилось  трудиться,  их  высокая  концентрация    в
местах  проживания  являлась  одной  из  существенных  причин  частых
болезней, что усугублялось низким качеством лечения заболевших.
Так, в  упоминавшейся  уже  докладной  записке  графа  А.Г.  Строганова,
извещавшего  летом  1827  года  Николая  I  о  положении  крестьян  на
Кыштымских  заводах,  указывалось: «Из  всех  заводов  в  одном  только
Каслинском  находится  больница  на  12  чел.,  а  в  двух  других  только
маленькие  аптеки.  В  Соймоновских  рудниках,  где  целый  год  обращается  в
работе более 2000 чел. обоего пола, нет ни больницы, ни аптеки. Изнуренный
мастеровой  и  заболевшая  девка  должны  тащиться  через 40 верст,  чтобы
получить медикаменты, и через 80, чтобы найти пристанище, но и тут какого
облегчения  больной  может  ожидать  от  простого  крестьянина,  нимало  не
знакомого  с  правилами  врачебной  науки,  но  которому,  невзирая  на
невежество  его,  заводским  управлением  дано  наименование  лекарского
помощника».47
Горный  советник  М.  Деви,  после  посещения  Троицких  золотых
промыслов,  характеризуя  местный  госпиталь,  отмечал,  что  он  «по  числу
людей,  на  промыслах  находящихся,  недостаточно  поместителен,  будучи
устроен  только  на  15  кроватей»,  притом,  что  число  больных  во  время  его
осмотра «простиралось до 32-х человек».48
В другом документе – «Кратком экстракте» следственного дела о бегстве
рабочих  с  прииска  П.  Бакакина  дана  следующая  характеристика  лечения
рабочих: «Здание больницы разделяется на две палаты, со штукатуренными
стенами, имеющими первая 5, а вторая 4 окна, с двумя форточками. Больные
расположены  на  нарах  один  от  другого  на  ¾  арш.  на  холщовых,  набитых

162
соломой  матрацах,  с  такими  же  подушками  и  простынями;  особенной
одежды лазаретной, кроме рубашек,  по недавнему устройству больницы еще
не  имеют…».49    Здесь  же  указывалось,  что  в  первой  палате  лежало  16
рабочих  из  числа  Иштеряковских  крестьян,  имеющих  в  основном  острые
желудочные  заболевания.  Во  второй  палате  лежало  17  человек  (большую
часть  из  которых  составляли  татары),  страдавших  так  же  желудочными
заболеваниями. В штате данного госпиталя числилось только два фельдшера.
Из  отчетов,  составленных  конторой  Каменно-Павловского  прииска
Бакакина видно, что с начала апреля по 4 августа 1852 года на этом прииске
умерло 42 человека  (в  том  числе    19  крестьян  Иштеряковского  завода).  В
свою очередь горный исправник  первого округа частных золотых приисков
Оренбургского  края  сообщал  о  том,  что  на  данных  приисках  в  апреле
числилось 466 рабочих,  а  в  мае 498. Из  общего  числа  рабочих  за  период  с
апреля  по  август  заболело  212  человек,  причем  число  заболевших  росло
каждый месяц: в апреле – 20,  в мае – 26, июне – 40, июле – 58.50
На  отдельных  приисках  в  1852  г.  заболеваемость  и  смертность  были
намного  выше  средних  показателей.  На  том  же  Каменно-Павловском
прииске П. Бакакина в июле значилось 462 рабочих, из которых «тифозной и
нервной горячкой» болело 149 человек (32, 2 %), а умерло 26 (17,4% к числу
больных).51    В  сентябре  того  же  года  на  Троицких  приисках  компании
Жуковской  работало 393 рабочих,  из  которых  болело 207 человек (52,6%),
умерло 32 человека  (15,4%  к  числу  больных).  Среди  причин  смерти
указывались «простудные лихорадки, нервные горячки и понос».52  В течение
летних и осенних работ в 1867 г. на Миасских золотых промыслах лечебные
услуги в местном госпитале получили 1407 рабочих, из которых умерло 199
человек  (в  том  числе 95 башкир  и  четверо  русских).53  В  1883  году  на
приисках  Оренбургской  губернии  было  зарегистрировано 600 больных
рабочих,  имеющих  в  большинстве  случаев  заболевания  желудочно-
кишечного и ревматического характера.54

163
Оставляло  желать  лучшего  и  снабжение  лечебных  учреждений
лекарственными  препаратами.  Так,  в  медицинском  пункте  прииска  купца
Козицина большая часть лекарств оказалась устаревшей и потому негодной,
а  перевязочные  средства  отсутствовали  вовсе. «Лазаретное  помещение, -
указывалось в акте осмотра прииска от 4 июня 1879 г., - не имеет признаков
даже  больницы:  это  что-то  грязное,  без  коек,…  без  постельного  белья,  при
трех окнах, у которых половина стекол разбита…».55
Определенные  улучшения  в  области  медицинского  обслуживания
рабочих южноуральских приисков были достигнуты лишь в 90-е гг.XIXвека.
В  «Обзоре  Оренбургской  губернии  за  1894  г.»  содержатся  сведения  о  том,
что  тогда  все  значительные  приисковые  управления  имели  врачей  и
фельдшеров, «с  устройством  на  приисках  больниц  и  приемных  покоев,
снабженных  достаточно  медикаментами,  перевязочными  средствами  и
хирургическими инструментами».56
На  предприятиях  VII  горного  округа  (включающего  в  себя  прииски
Троицкого,  Челябинского  и  Верхнеуральского  уездов),  находилось 3 врача,
один  из  которых  работал  в  центральной  больнице  Миасских  золотых
приисков  и  имел    в  распоряжении  двух  фельдшеров.  На  двух  отдаленных
приисках  (в 35 и 50 верстах  соответственно)  имелись  приемные  покои,
обслуживающиеся фельдшерами. Два других врача находились на приисках
Кочкарской  системы.  Один  из  них  обслуживал  также  соседние  прииски,
расположенные  на  землях  казачьих  станиц,  а  второй  заведовал  только
предприятиями,  принадлежавшим  компании  братьев  Подвинцевых,
построивших  в  1893  г.  новую  больницу,  в  которую  при  необходимости
принимались  и  «труднобольные  и  пострадавшие  на  чужих  соседних
приисках» других промышленников, не имевших своих приемных покоев.
Кроме  этого,  небольшие  больницы  имелись  на  приисках  компаний
Тарасова,  Соколова,  Зеленкова,  Симанова  и  Русского  Товарищества  для
химического  извлечения  золота.  На  многих  приисках,  находившихся,

164
например,  на  землях  Варшавской  станицы  Верхнеуральского  уезда  и
принадлежащих Зайцевым, Козициным, Карьяновым и  Мостовитенко,  были
устроены  небольшие  приемные  покои  на 2-3 кровати,  которые
обслуживались  фельдшерами  «под  общим  наблюдением  сельского  и
уездного врача». Приемные покои имелись и на приисках, расположенных в
Челябинском  районе,  но  рабочих  получивших  серьезные  увечья,  помещали
обычно  в  Челябинской  городской  больнице,  а  в  особо  тяжелых  случаях
приглашали  врача  того  же  города.  Рабочие  приисков,  расположенных  на
землях  Травниковской  станицы  Троицкого  уезда  получали    врачебную
помощь  в  Челябинске  или  в  Миасской  больнице  (в  зависимости  от
местонахождения приисков). Следует также указать  на  то,  что при близком
расположении  приисков  от  тех  или  иных  селений  и  городов,  медицинская
помощь  рабочим  обычно  оказывалась  работающими  там  врачами,  что
освобождало  золотопромышленников  от  приглашения  приисковых  врачей.
На случаи появления холеры на многих промыслах сохранялись построенные
для таких больных особые бараки.57
Вместе  с  тем,  имеющиеся  в  нашем  распоряжении  факты
свидетельствуют,  что    состояние    медицинского  обслуживания  на
южноуральских  предприятиях  и  в  конце  XIX  века  не  было  столь
безупречным,  как  представлялось  в  официальных  отчетах.  Например,  в
заметке,  опубликованной  в  1893  г.  в  газете  «Оренбургский  край»,
говорилось, что «медицинская помощь на всех  приисках поставлена  крайне
неудовлетворительно,  здесь  нет  ни  врачей,  ни  аптек,  ни  лечебных
учреждений».58
Средства,  затрачиваемые  золотопромышленниками  на  медицинское
обслуживание  рабочих,  оставалось  по-прежнему  на  минимальном  уровне.
Так,  на  обслуживание  3160  рабочих  компании  братьев  Подвинцевых
владельцами  тратилось 5 тыс.  рублей  в  год  или  1  р. 58 коп.  на  одного
рабочего.  Компании  А.П.  Мерной,  Жуковского  и  др.  ограничивались

165
содержанием  фельдшеров. «На  приисках  госпожи  А.П.  Мерной, -
констатировал  санитарный  врач  Л.Б.  Бертенсон, - при 628 рабочих  не
имеется  ни  больницы,  ни  приемного  покоя,  есть  лишь  фельдшер,
оплачиваемый в 180 рублей в год, и тратится на медикаменты рабочим 100
руб. в год».59
На приисках Миасского горного округа в 1899 году имелось 6 больниц
на 94 койки и 10 приемных покоев на 25 коек, при этом  на одного рабочего
затрачивалось в год 2 р.15 коп.60
Омрачали  общую  картину  и  отдельные  сообщения  о  негативных
случаях,  имевших  место  на  южноуральских  приисках.  В  рапорте  от 27
сентября  1890  года  Троицкого  уездного  исправника,  направленного
Оренбургскому  губернатору  Н.А.  Маслаковцу,  говорилось  о  том,  что  "на
Царево-Александровской дистанции был допущен в работу 9-летний мальчик
Лукьянов,  у  которого  на  работах  оторвало  руку,  его  поместили  в
Компанейскую больницу, но, там загноив руку потребовали за лечение плату,
а  когда  отец  его  отозвался  несостоятельностью,  то  его  исключили  из
больницы.61
Высокий уровень заболеваемости и смертности приискового населения
находился в прямой зависимости не только от условий труда рабочих, но и от
состояния  мест  их  проживания.  В  только  что  упоминавшимся  рапорте
Троицкого  уездного  исправника  так  же  сообщалось: «Казармы  на
Мулдакиевской  и  Атлянской  дистанциях  содержатся  грязно,  потолок
завешан  мокрым  грязным  бельем  и  одеждой,  а  так  как  тут  же  готовиться
пища,  то  все  это  преет  и  наполняет  казарму  испарением.  Пища  готовится
дурная:  хлеб  найден  пресным  и  сырым,  мясо  плохое.  Все  это,  само  собою,
способствует  распространению  между  рабочими  болезней,  а  дурная  пища
усугубляет тяжелое положение их».62
Относительно  жилищных  условий  приисковых  рабочих,  прежде  всего,
следует  указать  на  то,  что  золотопромышленники  в  больших  поселках  для

166
постоянного  проживания  людей  добротных  зданий  не  заводили,  что
объяснялось ходом разработок золотоносных россыпей, носящих временный
характер.  При  выявлении  высокого  содержания  золота  в  песках  на  той  или
иной  площади,  ставилось  промывальное  оборудование,  строились  контора,
склады,  магазины  и  несколько  казарм  для  постоянного  штата  рабочих.  Для
подавляющей  массы  рабочих,  находившихся  на  приисках  в  течении  6
месяцев  (с  апреля  по  октябрь),  сооружались  временные  казармы  из  досок,
балаганы,  землянки.  Необходимо  признать,  что  такого  рода  поселения  не
всегда  отвечали  санитарным  и  прочим  нормам.  Генерал  В.А.  Глинка,
посетивший  в  1853  году  некоторые  золотые  прииски  Оренбургской
губернии,  отмечал,  что,  например,  на  Балбутинском    и  Казнолтинском
приисках  компании  Жуковской  и  Базилевского,  рабочие  казармы  «вообще
как  летние,  так  и  зимние  не  хороши,  низки  и  мрачны».63  На  Каменно-
Александровском прииске Ахматова и Бакакина он так же указал на низкие
потолки в казармах «от чего воздух в них спертый и душный», а, кроме того
«казармы для киргизов построены из тонких и кривых жердей, так что всегда
сквозят». На Митрофаново-Святительском прииске Устинова все тот же В.А.
Глинка  распорядился поднять потолки в казармах до 4 1/2 аршин, настелить
деревянный пол и сделать вытяжные окна.
Горный советник М. Деви в уже упоминавшейся ранее записке,  на ряду с
положительными  моментами,  такими  как  наличие  светлых  казарм  на
некоторых приисках и наличие в них чугунных печек для просушки одежды,
констатировал  и  о  существовании  негативных  факторов. «К  сожалению, -
писал  он, - есть  еще  промыслы,  а  именно  Расторгуева, 3  Тита    Зотова,
Поповых, Козицина и 2 Болотова, где рабочие люди помещаются в землянках
и  шалашах    довольно  тесных,  не  имея  возможности  в  них  просушить
измокшую свою одежду».64
К  сожалению,  приходится  констатировать,  что  вполне  естественное
стремление  южноуральских  золотопромышленников  к  увеличению  своих

167
прибылей  зачастую  достигалось  не  только  за  счет  медицинского
обслуживания  рабочих  и  строительства  жилищ  для  них,  но  и  за  счет  их
питания.
Документы свидетельствуют о многочисленных фактах, когда владельцы
частных  предприятий  различными  средствами  добивались  того,  чтобы
рабочие питались в  так  называемых  приисковых  столовых,  в  которых  цены
ими    значительно  завышались.  Такая  система  приводила  к  росту  доходов
предпринимателей, по сути, искусственно снижая заработную плату рабочих,
что вызывало их законное недовольство.
Желая предотвратить возможные на этой почве конфликты, руководство
приисков,  приводя  многочисленные  аргументы,  довольно  убедительно
доказывало  рабочим  и  чиновникам  уральской  горной  администрации,  что
только  приисковые  столовые  могут  являться  средством  для  организации
полноценного  питания  рабочих,  обеспечения  их  отдыха  в  обеденный
перерыв и восстановления сил для последующих работ. Система приисковых
столовых,  по  сути  своей  эффективная  и  полезная,  имела  много  своих
приверженцев  среди  работников  горного  ведомства. «Говоря  вообще, -
отмечал  в  1852  г.  Советник  Уральского  горного  правления  М.  Деви, -
рабочих людей кормят хорошо. При приходе с работ им отпускают с кухни к
обеду и ужину опрятно приготовленных щей с яичными крупами и хорошо
пропеченного  хлеба,  сколько  съесть  могут  и  по  1-му  фунту  свежей  или
соленой  говядины  в  сутки,  а  для  питья  хороший  квас;  во  время  же  постов,
вместо щей, гречневую или пшенную кашу с маслом.65 Однако здесь же он
указывал  и  на  негативные,  по  его  мнению,  моменты  встречающиеся  на
золотых  промыслах  Оренбургского  края,  среди  которых  в  частности
упоминал  о  частом  употреблении  в  приисковых  столовых  свежей  или
соленой  баранины  от  частого  употребления  которой  «скоро  получает  к  ней
отвращение  следовательно  люди  наедаться  досыта  не  могут,  т.к.  баранина
«по жиру своему засоряет желудок и бывает причиною поносов и горячек».66

168
Особенно  плачевное  состояние  складывалось  в  столовых,  кормивших
башкирских  и  тептярских  рабочих.  М.  Деви  писал: «Где  они  нанимаются,
пищи  не  готовят,  а  выдают  им  на  целую  неделю  сырую  баранину,  муку  и
крупу,  сколько  чего  по  условию  следует,  и  предоставляют  им  самим
заботиться о приготовлении для себя пищи. От этого нередко бывает, что они
в один день съедают всю отпущенную жирную баранину и тогда они, если не
заболеют,  то  дня  два  бывают,  неспособны,  от  обременения  желудка,  ни  к
какой работе, остальные же дни недели по необходимости питания варёным
в воде тестом, приготовляемым из ржаной муки, что тоже составляет пищу,
обременяющую  желудок,  и  по  недостаточной  питательности  делает  их
восприимчивыми  к  разного  рода  болезням.  Этот  род  продовольствия
неудобен  уже  и  тем,  что  рабочие  люди  должны  употреблять  всё  время
предоставленное  им  на  обед  и  отдых  на  приготовление  пищи,  и  поевши
тотчас принимаются  за  работу.  На  приисках  же,  где  рабочие  получают  уже
приготовленную пищу, им после обеда остается час на отдых».67
Другими  источниками,  свидетельствующими  о  состоянии  питания
рабочих на приисках являются их собственные жалобы и материалы разных
проверок  представителей  горного  ведомства.  Известно,  например,  что  в
августе 1849 года восемь наёмных рабочих из киргизов покинули Каменно-
Павловский  прииск  Бакакина,  сообщив  позднее  попечителю  прилинейных
киргизов  Костырко,  что  причиной  этого  послужило  плохое  питание  на
приисках  и  тяжёлые  заболевания.  После  осмотра  этих  рабочих,  Троицкий
уездный  врач  Юдин,  заключил,  что  «один  из  киргизов  Алдабарим
Майлыбаев  страдает  цингою,  а  прочие 7 человек  раздражением  кишечно-
желудочного канала и спинного мозга, вследствие употребления нездоровой
пищи  и  питья,  которые,  по  объяснению  работников  из  киргиз,  состоят  из
дурной солонины и мутной воды, остающейся от промывки песков».68
Основываясь  на  медицинских  заключениях,  Костырко  извещал
Оренбургскую  пограничную  комиссию  о  тяжёлом  положении  рабочих-

169
киргизов  на  приисках  Бакакина,  на  которых  «кормят  и  содержат  весьма
дурно и изнуряют работами не по силам, что развивает между работающими
болезни».69
Однако,  ситуация  не  была  столь  однозначна,  как  может  показаться  на
первый  взгляд.  Подвергнув  сомнению  свидетельство  врача  Юдина  и
донесение  Костырко,  в  защиту  Бакакина  выступил  горный  ревизор  Чупин,
считавший,  что  они  основывали  свои  выводы  не  на  фактах,  а    «на  словах
каких-то  лентяев  и  тунеядцев  из  киргизов».70  Называя  далее  Бакакина
благодетелем, Чупин считал, что киргизы должны быть благодарны Бакакину
за  то,  что    он  привлёк  их  на  работу,  обучил  промышленному  труду  и  дал
возможность зарабатывать на пропитание. Здесь же отмечалось, что Бакакин
привлекал    «киргизов  из  рода  так  называемого  Бай-Бушей,  самого
беднейшего и ленивого класса, к трудам в промысловых работах и научения
оным, доставляющим им чрез заработки видимую пользу и улучшающую их
быт».71 Оценивая деловые качества киргизов, Бакакин отзывался о них как о
хороших  работниках,  вместе  с  тем,  отмечая,  что  он  создал  надлежащие
условия  для  труда,  отдыха  и  питания,  упоминая  также  о  выделении  им
дойной  коровы,  живых  баранов  на  мясо  при  том,  что  работами  их  не
обременяет.
Желая снять с себя,  не  заслуженные  по  его  мнению обвинения,  Бакакин
направил  в  Троицк  к  правителю  киргизов  своего  представителя  с  просьбой
прислать  доверенного  человека  для  определения  качества  питания  на  его
приисках. Учитывая, что Бакакин, безусловно,  подготовился к предстоящей
проверке,  не  вызывает  удивления  тот  факт,  что  состоявшееся  обследование
фактов  неудовлетворительного  питания    на  приисках  Бакакина  не
зафиксировало.
Еще одна подобная проверка приисков Бакакина состоялась в июле 1852
года.  Основанием  для  нее  послужило  недовольство  на  сей  раз  русских
рабочих,  покинувших  9 апреля  1852  года  место  работы  с  целью

170
«принесения  жалобы  своему  Опекуну  или  Оренбургскому  Гражданскому
Губернатору  на  бесчеловечное  обращение  с  ними  промысловых
приставников, нарядчиков и самого купца Бакакина». Вместо 30 фунтов мяса
в  месяц  (оговоренного  в  контракте)  они  получали  только  15,  и  то
«подвергшиеся гниению от чего происходили болезни, что из их товарищей
заболело на промыслах до 40 человек и один помер».72 В результате работы
следственной  комиссии  в  одном  из  промысловых  магазинов  было
обнаружено 23 полубочек  соленой  баранины,  в 3-х  из  которых  «солонина
вовсе негодна к употреблению, потому что содержит в себе дурной запах и
подверглась  уже  гниению,  в  остальных 20 полубочках  верхние  куски  ея,
находящиеся  в  неполном  рассоле  тоже  издают  запах  гнилости    и
употребляемы  в  пищу  быть  не  могут,  вся  прочая  солонина  по  видимому
доброкачественна».  В  другом  магазине  соленая  баранина  хранилась  в  18
полубочках, 4 из  которых  содержали  верхние  куски  «тоже  подвергшиеся
гниению».73
В  1856  г.  рабочие – башкиры    Александровского  прииска  Баженовой
высказывали  недовольство  тем,  что  их  «дурно  и  недостаточно  кормили»,  а
Мариинского прииска Устинова жаловались на то, что их кормили  постной
пищей».74
 В  докладной  записке  чиновника  Оренбургской  губернской  канцелярии
Шмотина,  обследовавшем  в  1868  году  Миасские  золотые  промыслы,
указывал на то, что согласно контрактам рабочие должны были получать от
приискового управления 2 пуда ржаной муки и 10 фунтов крупы в месяц, а
так  же  1  фунт  свежего  мяса  в  день. «Но  на  деле  в  вес  свежей  говядины, -
писал  Шмотин, - шли  головы,  сердце  и  ноги,  фунт  за  фунт…  Мука  для
хлеба…  просеивалась..  сквозь  самое  редкое  решето,  чтобы  только  отделить
от нее сор, в раствор не клали соли,  тесто промешивали плохо, недопекали
или перепекали, от этого хлеб выходил дурен».75

171
 Определенные  положительные  изменения  в  рационе  приисковых
работников  Южного  Урала  стали  наблюдаться  в  конце  XIX  столетия.  По
данным  профессора  Д.В.  Гаврилова,  в  1895  году  (по  сравнению  с  1884  г.)
ежедневное  потребление  черного  хлеба  одним  рабочим  с 4 фунтов
уменьшилось до 3, в то время как сахара возросло с 0,25 фунта до 1 фунта в
месяц, а масла с 0,75 золотника до 1 золотника в день.76
Здесь  же  необходимо  отметить,  что  отсутствие  полноценного,
высококалорийного    питания  на  приисках,  по  мнению  этого  автора,
объяснялось  так  же  отсутствием  на  рудниках  и  приисках  вспомогательных
помещений  (кухонь,  складов  и  т.п.),  отдаленностью  многих  от  рудников  и
приисков  от  населенных  пунктов,  а  также  низкими  заработками  рабочих  и
невозможностью  выделять  на  питание  необходимое  для  достаточного
питания количество денег.
       Отметим также, что, по мнению губернского руководства в организации
школ на приисках «особой надобности» не было, «так как дети, живя вместе
с родителями в селах, посещают школы сельские». Тем не менее, в 1893 г. на
приисках  Бр.  Подвинцевых,  Симакова,  Тарасова,  дворян  Романовских  и
Баратабыно-Каратабынских приисковые школы существовали.77
В  том  же  году  для  удовлетворения  «религиозно-христианских
потребностей»  рабочих  и  их  семей  на  приисках  Бр.  Подвинцевых  в
Кочкарской  системе  действовала  церковь  «с  двумя  священниками»,  а
работники других промыслов посещали церкви ближайших селений.78
Что касается свободного от работы времени, то занять его рабочим было
практически нечем, так как культурные развлечения в приисковых селениях
отсутствовали. «Жизнь  на  приисках  очень  скудна  и  однообразна, - отмечал
П.Баснин в 1895 г. в журнале «Русское богатство», - все ходят озабоченные,
угрюмые, - словно чем-то недовольны».79
Отмечая  далее,  что  в  поселке  Кочкарь  досуг  приисковых  рабочих
разнообразием  так  же  не  отличался  и  обвиняя  в  этом  владельцев  золотых

172
приисков,  тот  же  автор  писал: «Остается  лишь  водка,  всероссийская
целительница  от  всех  недугов,  и  азартный  картеж,  чем  и  занимаются  все
любители  того  и другого».80  Воскресный  день  в    пос.  Кочкарь,  являвшимся
центром  целой  золотоносной  системы,  состоял  из  пьяных  песен,  плясок  и
драк. «Как  только  начинает  темнеть, - продолжал  автор, - уличный  разгул
несколько  утихает,  попадаются  лишь  субъекты  еще  двигающиеся  или  же
лежащие в виде мертвых тел. Но зато в укромных и уютных уголках оргии
продолжаются  до  рассвета,  из  окон  слышны  дикое  пение,  пляски,  какой-то
пьяный рев и пискливые звуки гармошки. Вдруг пронесется нечеловеческий
вопль, и из  домика выскакивает оборванный человек, с всклоченной головой
и  безумным  взглядом. «Ограбили,  ограбили,  каррау-у-ул» – кричит  он  и
бежит,  сломя  голову,  к  поселковому  присутственному  месту – к
правлению».81
Тяжелый труд, как на казенных, так и на частных приисках, организация
которого  в  большинстве  случаев  была  далеко  не  идеальной,  а  так  же
неустроенность  рабочих  в  бытовом      и  культурном  планах,  безусловно,  не
могли их устраивать  и  являлись  причинами  многочисленных  недовольств  и
протестов, выражавшихся в различных формах.
§ 3. Забастовки и протесты  рабочих-золотодобытчиков.
Массовые протесты рабочих золотодобывающих предприятий Южного
Урала вызывались чаще всего несогласием и неудовлетворенностью какими-
то  частными,  конкретными  фактами,  имевшими  место  в  их  трудовой
деятельности.
Действия  такого  рода,  не  обладающие  единой  организующей  силой  и
конкретным    планом  действий,  носили  всегда  стихийный  характер  и
выражались  в  следующих  основных  формах:  1.  Письменных  обращениях  и
жалобах рабочих в органы горного ведомства и губернского руководства; 2.

173
Массовых  уходах  рабочих  с  приисков,  до  истечения  сроков  работ,
предусмотренных  контрактами,  которые  именовались  в  официальных
документах  «побегами»; 3. Демонстративных  отказах  от  работы  и
неповиновения  властям,  приводивших,  как  правило,  к  жестким
столкновениям 
с 
воинскими 
и 
полицейскими 
подразделениями,
сопровождавшимися массовыми арестами рабочих.
В ходе работы по данной теме в архивных документах были выявлены
многочисленные 
свидетельства 
того, 
что 
в 
случае 
получения
правительственными  структурами  тех  или  иных  жалоб,  они  очень  часто
получали 
живой 
отклик 
и 
сопровождались 
соответствующими
предписаниями местным властям  об их решении, что последними, видимо,
исполнялось не всегда оперативно, если исполнялось вообще.
Например, Департамент горных и соляных дел циркуляром от 10 июня
1825  г.  предписывал  Пермскому  горному  правлению  исполнить  в
трехмесячный  срок  прошение  поверенных  от  общества  мастеровых
Миасского  завода  Звездова  и  Гредасова  «об  удовлетворении  их  с
доверителями  провиантом,  коего  не  получали  они  со  времени  поступления
их  в  казенное  ведомство…  и  деньгами,  следующими  за  подводную  гоньбу,
которую до того времени лежала на их обязанности». Здесь же указывалось,
что «с окончанием сего расчета помянутые мастеровые будут удовлетворены
в  полной  мере»,  о  чем  следовало  «объявить  им  через  кого  следует».1  Не
остались в августе 1849 г. без внимания Оренбургского военного губернатора
В.А.  Обручева  и  жалобы  на  плохое  питание,  работавших  на  Каменно-
Павловском  прииске  П.  Бакакина  киргизов.  Ознакомившись  с  сообщением
попечителя  прилинейных    киргизов    Костырко,  составленном  на  основе  их
претензий,  В.А.  Обручев  просил  Главного  начальника  уральских  горных
заводов  В.А.  Глинку  принять  необходимые  меры,  направленные  на
устранение  злоупотреблений  приисковой  администрации,  и  призванные

174
обеспечить рабочих качественной пищей, не отягощать «излишнею работою»
и обеспечить их временем для отдыха.2
Первые  «побеги»  рабочих  с  южноуральских  приисков  были
зафиксированы в 20-х гг. XIX века, т.е. практически сразу после открытия в
Миасском  районе  богатых  россыпей  и  начала  здесь  интенсивной  добычи
золота. От тяжелых условий труда и проживания, нищеты,  голода, а также
болезней  «бежали»  не  только  вольнонаемные,  жилища  которых  были  за
сотни  верст  от  Златоуста,  но  и  мастеровые  этого  горного  округа,  родина
которых  была  в  Миассе,  Златоусте  и  деревнях,  находившихся  в  их
окрестностях. Местные беглые могли скрываться с великим трудом только в
близлежащих горах и лесах.3
Наибольшее  распространение  досрочные  уходы  с  приисков  получили
среди  рабочих-башкир,  подвергавшихся  жестокому  обращению,  как  на
казенных, так и на частных предприятиях. Они нанимались за низкую плату,
получали  непосильные  для  них  задания,  за  неисполнение  которых
подвергались  телесным  наказаниям.  В  книге  «Беглые»  Н.  Шушканов
сообщает  о  том,  что  башкиры,  работавшие  «на  золотых  приисках  Манжо,
Коковцева,  Кугушевой-Фуковской  по  окончании  работ  были  отпущены  по
домам  в  половине  октября  месяца  в  самую  ненастную  погоду,  плохо
снабжены  платьем,  деньгами  и  припасами,  вследствие  чего  между  ними
развилась простудная горячка в сильной степени, от которой многие из них
умерли  по  деревням  и  по  дорогам,  а  некоторые  близ  самих  приисков,  с
которых были отпущены. При этом многие из башкир отпущены больными и
без всяких средств к пропитанию».4
Еще  одной  причиной  многочисленных  «побегов»  башкир,  помимо
непривычного для них жесткого, а порой жестокого обращения, являлось то,
что  очень  часто  имели  место  случаи,  когда  для  уплаты  податных  недоимок
башкирское 
начальство 
вынуждало 
своих 
крестьян 
идти 
на
золотопромышленные  работы,  само  заключая  «за  них  условия».5  Нельзя

175
сбрасывать  со  счетов  и  то  обстоятельство,  что  привыкшим  к  вольному,
кочевому  образу  жизни  башкирам,  в  отличие  от  русских  рабочих,  было
намного  труднее  приспосабливаться  к  жестко  регламентированным  и
тяжелым  золотопромышленным  работам,  требовавшим  тогда  от  рабочих
максимальных физических затрат и подчинения воинской дисциплине.
Русские  рабочие,  хотя  и  в  меньшем  количестве,  также  покидали
прииски  досрочно,  а  некоторые  из  них  делали  это  многократно.  Так.
мастеровой Яков Борисов, проработавший на Миасских золотых промыслах
23  года,  первый  раз  подвергся  суду  за  самовольную  отлучку  с  казенных
работ,  продлившуюся 2 месяца,  в  1844  году,  за  что  ему  было  нанесено 300
ударов розгами. Повторный «побег» он совершил в 1848 г., покинув прииски
на  один  месяц,  за  что  получил  наказание  шпицрутенами  от 300 человек.  В
1851 г. за уход с работы он подвергся ударами шпицрутенами от 350 человек.
В августе того же года, как только раны его затянулись, Яков Борисов снова
ушел  с  работы,  но  вскоре  схваченный  горной  полицией  просидел  под
стражей  четыре  месяца.  Свой  пятый  побег,  не  успокоившийся  на  этом
мастеровой,  совершил 28 марта  1853  г.,  самовольно  покинув  Каскиновский
рудник и направившись в Кундравинскую станицу «для испрошения себе от
доброжелателей  одежды,  потому  что  по  бедному  состоянию  одежду  имеет
ветхую.  Прожив  два  дня  у  неизвестных  ему  людей,  пропитывался  мирским
подаянием  и  не  имел  при  себе  письменного  вида,  сам  явился  в
Кундравинское  станичное  правление,  оттуда  отправлен  в  златоустовскую
полицию».6
За свой пятый побег, длившийся 14 дней, военный суд назначил Якову
Борисову  троекратное  наказание  шпицрутенами  через 500 человек,  с
последующим  переводом  его  на  отдаленные  казенные  заводы.  Однако,
Горный  начальник  заводов  Хребта  Уральского,  принимая  во  внимание
возраст  обвиняемого (59 лет),  несколько  смягчив  приговор,  приказал: «По
уважению  немолодых  лет  наказать  Борисова  шпицрутенами  через 500

176
человек один раз, оставить на службе по-прежнему в Златоустовском округе
с  внушением, однако ему, что если он, Борисов, еще позволит себе сделать
такой  поступок,  то  подвергнется  более  строгому  наказанию  и  отсылке  в
отдаленное место Сибири».7
Одна  из  главных  причин  досрочных  уходов  с  приисков  русских
рабочих,  заключалась  в  действовавшей  системе  найма  рабочей  силы,
сложившейся  еще  в  XVIII  в.,  при  которой  агенты  золотодобывающих
предприятий  заключали  с  крестьянами  договоры,  о  содержании  которых
последние  имели  самое  смутное  представление.  В  противном  случае,
управители южноуральских приисков все равно стремились не выполнять их,
добиваясь  понижения  себестоимости  добываемого  золота  за  счет  снижения
сумм,  предназначенных  для  организации  труда  и  быта  промысловых
рабочих,  а  также  их  заработной  платы.  В  донесении  Пермской  палаты
государственных имуществ от 14 января 1850 г., направленном в Уральское
горное  правление,  сообщалось  о  том,  что  в  конце  1849  года  в  Ирбитском
земском суде рассматривалось дело о 50 наемных рабочих, оставивших ранее
срока  расположенный  в  Кочкарской  системе  Спасский  прииск  Якушева,
открытый  им  годом  ранее.  Отвечая  на  вопросы  суда,  11  человек  показали,
что  в  феврале  1849  г.  управляющий  Ирбитским  акцизно-откупным
комиссионерством  И.  Донской  предложил  им  наняться  на  золотые  прииски
Рюмина  с  платой  по 4 руб.  серебром  в  месяц  и  готовым  питанием  за  счет
хозяина  прииска.  Подписали  контракт  с  указанным  условием  крестьяне
только  после  того,  как  туда  был  добавлен  пункт  о  выделении  хозяйской
лошади на каждых трех рабочих для возки песка.8
Однако,  выйдя  на работу 26 марта 1849  г.  и  проработав  ровно  месяц,
рабочие лошадей так и не получили. Выражая возмущение по этому поводу и
высказывая  мнение  о  том,  что  при  трудности  работ  и  «дальней  доставки
песку  и  прочего,  невозможно  было  без  лошадей  отрабатывать  назначенные
суточные работы», рабочие обратились к горному исправнику Зубринскому с

177
просьбой  о  помощи  в  получении  лошадей.  В  свою  очередь  последний
«разбранил  их  разными  сквернословными  словами  и  приказал  наказать  их
розгами,  дав  каждому  до  150  ударов,  а  некоторым    и  более».  В  следствие
подобных  противоправных  действий  исправника  Зубринского,  а  также  по
причине «изнурения от неполучения следующей по условию пищи» рабочие
«продолжать далее работу» не захотели и, оставив паспорта в промысловой
конторе,  вернулись  в  свои  селения.  После  этого  они  обратились  в  земский
суд  с  просьбой  не  высылать  их  больше  на  прииски,  обещая  возвратить
задаточные деньги к Ирбитской ярмарке.9
Изучив  материалы  данного  дела,  Ирбитский  земский  суд  определил,
что  причинами  «побега»  крестьян  было  «жестокое  обращение  с  ними
исправника  Зубринского  и  управляющих  приисками:  тягчайшие  работы,
возлагаемые  на  них,  сверхусловленной  ими  выработки  в  день  и  без  дачи,
также  им  выряженной  ими  для  возки  песку  лошади,  недостаточная  для
рабочего  человека  пища  и  невыполнение  в  точности  управляющими
приисками  заключенных  с  крестьянами  условий».10  Во  время  следствия
крестьяне  заявили  также,  что  они  нанимались  на  прииски  Рюмина,  а  на
золотопромышленника  Яковлева  работать  отказываются,  так  как  условий  с
ним  не  подписывали.  Из  Ирбитского  суда  дело  для  окончательного
рассмотрения  было  передано  в  Пермскую  казенную  палату,  так  же
признавшую  правоту  крестьян  и  заявившую  в  своем  определении,  что  в
данном случае «не представляется законного основания к высылке крестьян
на промыслы, против их желания».11
В  этом  же  документе  сообщалось  о  другой  группе  рабочих,
покинувших  преждевременно  место  работы  и  заявивших  в  Ирбитском
земском суде, что они были наняты в Покровском питейном доме в феврале
1849 г. так же на золотые прииски Рюмина в Кочкарской системе сроком на 6
месяцев  и  платой  110  руб.  ассигнациями  каждому,  при  этом,  не  оформив
контрактов  в  письменном  виде  крестьяне  отдали  трактирщику  Бурлатову

178
свои  покормежные  письма,  а  он  оформил  на  нанявшихся  в  сельских
управлениях  отпускные  билеты.  Ирбитским  земским  судом  было
установлено,  что  «при  найме  их  Бурлатовым  условие  между  ними  было
словесное  такого  рода,  чтобы  пища  была  собственная,  за  исключением
Калистрата  Пономарева  и  Тихона    Холмина,  которым  пища  должна  быть
хозяйская, и чтобы каждым троим человекам  дана была от хозяина лошадь
для  возки  песку  и  проч.»  При  этом  нанявшимся  крестьянам  был  выдан
задаток по 15 руб. серебром.12
С  началом  же  работ  приисковая  администрация  отказала  в
предоставлении  обещанных  лошадей  в  добавок  к  этому  сократив  рабочим
зарплату со 110 до 84 руб., ссылаясь на «письменное условие», по которому
плата  назначалась  в  сумме 84 рубля.13  Возмущение  рабочих  вызвал  и  тот
факт,  что  их  вынудили  согласиться  на  питание  в  приисковых  столовых,  за
что вычиталось по 24 руб. с человека, тогда как за наличный расчет питание
обходилось  бы  им  намного  дешевле.  В  итоге  недовольные  рабочие
отказались от работы на приисках и вернулись в свои селения.
В  этом  же  документе  приведены  показания  крестьянина  Белослуцкой
волости Сидора  Насонова, который был нанят на полгода неизвестным ему
человеком  в  марте  1849  г.  на  прииски  Рюмина  за 30 руб.  серебром  на
хозяйском питании. Не желая мириться с тяжелыми условиями на приисках
Насонов  решил  покинуть  место  работы,  после  чего  исправник  Зубринский
обрил  у  него  половину  головы,  чтобы  тот  не  смог  уйти  незамеченным  и
наказал  розгами  в  количестве 30 ударов.  Но  и  эти  меры  не  остановили
возмущенного  рабочего,  все-таки  «бежавшего»  с  работы  и  заявившего
позднее в суде, что полученный им задаток полученный им в размере 15 руб.
считает отработанным.
Не  сократилось  число  самовольных  уходов  рабочих  с  приисков  в
пореформенное время. В 1863 г. золотые промыслы Оренбургской губернии
досрочно  покинули 237 рабочих,14  а  в  1869  г.  на  Баратабынско-

179
Каратабынских  промыслах  работу  бросил  151  человек  (преимущественно
башкирской национальности).15
Более 
решительные 
 
и 
непримиримые 
действия 
рабочих
золотодобывающих  предприятий  Южного  Урала,  приобретавшие  формы
массовых  волнений  и  протестов,  начали  происходить  также  в 20-х  гг.  XIX
века.
В  1826  г.  на  Кыштымских  заводах  из-за  каторжных  условий  труда  и
полуголодного  существования  в  тяжелых  жилищных  условиях  здесь
началось  массовое  волнение  рабочих.  В  результате  отказа  от  работы  на
золотых  приисках  только  за  два  осенних  месяца  1826  г.  не  был  отработан
5081 рабочий день.16 Позднее волнения охватили все Кыштымские заводы и
слухи  о  нем  дошли    до  Петербурга.  Прибывший  из  столицы  в  начале  лета
1827  г.  для  обследования  Кыштымских  заводов  и  золотых  приисков
Соймоновской 
долины 
флигель-адъютант 
граф 
А.Г. 
Строганов,
констатировал,  что  со  времени  вступления  Григория  Зотова  в  управление
этими  заводами  наследников  Л.И.  Расторгуева,  принадлежащие  им  золотые
промыслы стали «главным театром угнетения и жестокостей».17
По результатам докладной записки А.Г. Строганова на имя Николая I в
октябре  1827  г.  были  арестованы  и  преданы  суду  Григорий  Зотов  и  супруг
одной  из  дочерей  Л.И.  Расторгуева – Петр  Харитонов.  Лишь  после  этого
волнения  на  Кыштымских  золотых  приисках  прекратились,  принеся  своим
владельцам 1,5 млн. рублей убытку.18
В  1827  г.  две  вспышки  народного  протеста  были  зафиксированы  на
Миасских золотых промыслах. Один из «бунтов» подняли на Каскиновском
прииске  «контрашные»  башкиры,  работавшие  по  12-14  часов  в  сутки  и
влачившие  полуголодное  существование.  Пользуясь  бедностью  и  нуждой
башкир,  золотопромышленники  нанимали  их  по  мизерным  расценкам  и
давали непосильные задания, за невыполнение которых подвергали телесным

180
наказаниям  и  вычетам  из  зарплаты,  часто  необоснованным.  Вспыхнувшее
возмущение, доведенных до отчаяния башкир, было вскоре подавлено.19
Второй  «бунт»  был  поднят  летом  того  же  года  вольнонаемными
вятскими  крестьянами,  которых  в  1827  г.  было  нанято 500 человек,
обязавшихся  по  контракту  «исполнять  все  те  работы,  какие  от  местного
заводского  начальства  возложены  будут».  Обремененные  нуждой  и
казенными  податями  крестьяне  верили  рассказам  вербовщиков  о  «золотом
счастье»  и  шли  на  приисковые  работы,  приступив  к  которым,  быстро
разочаровывались.  Отработав  полученные  задатки,  которые  были  им
необходимы  для  оплаты  податей,  они  сразу  стремились  уйти  с  приисков,
предпочитая  наниматься  на  полевые  работы.  Для  устранения    такого
нежелательного для золотодобытчиков явления, горное начальство в 1827 г.
впервые  внесло  в  контракты  пункт  об  обязательстве  крестьян  работать  на
приисках не менее 6 месяцев – с апреля по октябрь. И на этот раз, проработав
три  месяца,  в  течении  которых  были  отработаны  полученные  при  найме
задатки,  значительная  часть  рабочих,  не  найдя  здесь  обещанной  золотой
жизни, решила покинуть прииски, потребовав выдать им паспорта.20
В  предыдущие  годы,  когда  крестьяне  не  были  связаны  жесткими
сроками  работ  по  контракту,  горное  начальство  не  препятствовало  выдаче
паспортов,  отработавшим  задатки  крестьянам,  хотя,  безусловно,  всячески
отговаривало  их  от  этого,  так  как  летом  на  приисках  всегда  шла  самая
интенсивная  работа.  Теперь  же  начальник  Златоустовских  горных  заводов
А.А.  Агте  имел  законное  основание  отказать  крестьянам  в  их  просьбе.  Сам
Агте описывал этот конфликт следующим образом: «Я решительно объявил
им,  что  силою  контрактов  и  данных  ими  подписок,  по  законам,  свято  и
нерушимо  долженствуемых исполняться,  не  могу  я  до  наступления  1  числа
октября  согласиться  уволить  их  от  работ  с  выдачею  паспортов,  убеждал
притом  обратиться  на  рудники  и  продолжать  работу  и  что  в  противном
случае  должны  они  ожидать  неприятных  для  себя  последствий.  Казалось,

181
убеждения  мои  на  них  подействовали,  и  они  обещались,  пробыв  1  число
июля  как  праздничный  день  в  Миасском  заводе,  идти  на  другой  день  на
рудники».21
Тем не менее, 2 июля часть рабочих «забастовав», на работу  так и не
вышла, «с азартом криком и буйством» требуя от заводской конторы выдачи
паспортов.  После  неудачных  попыток  успокоить  рабочих  и  вернуть  их  на
прииски, Агте и прибывший 4 июля на Миасский завод Оренбургский вице-
губернатор  Н.Д.  Хирьянов,  приступили  к  решительным  действиям.  Собрав
бастовавших рабочих, которых насчитывалось более 200 человек, и, выявив
из  их  числа  «зачинщиков  и  поджигателей»,  вице-губернатор  приказал
арестовать Михея Бушмакова, кричавшего «со свойственной ему дерзостью»
о  том,  что  «он  работать    не  идет  и  был  бы  ему  отдан  пашпорт»,  т.к.  он
человек нездешний и пришел по найму.22
Кроме  Бушмакова, «дабы  сей  пример  непокорности  подействовал  на
других,  и  явно  обнаруженное  злоупотребление  вначале  прекратить  и  тем
отвратить казне убытки», по приказу вице-губернатора были арестованы еще
10  человек    «бунтовщиков»:  Михей  Бухов,  Павел  Ермолин,  Григорий
Подлевский,  Трифон  Дайнин  и  др.  Здесь  же    на  месте,  для  устрашения
собравшихся  «зачинщиков»  наказали  розгами  и  приказали  всем  остальным
вернуться на прииски.23
На  основе  рапорта  о  данных  событиях  на  Миасских  промыслах,
подготовленного вице-губернатором Хирьяновым и направленного в Санкт-
Петербург,  министр  финансов  Е.Ф.  Канкрин  составил  записку  для  доклада
императору. Ознакомившись с ней, Николай 1 распорядился объявить Агте и
Хирьянову  о  том,  что  «Его  Величество  сего  дела  скорым  окончанием
доволен».24
Большие  опасения  вызывала  в  правительственных  кругах  и  ситуация
сложившаяся  в  Златоустовском  горном  округе  летом  1835  года  в  связи  с
набравшим    к  этому  времени  силу  восстанием  башкир,  охватившем  многие

182
районы  Оренбургской  и  Пермской  губерний.  Оренбургский  военный
губернатор  В.А.  Перовский  писал: «Больше  всего  беспокоит  меня  то,  что
очаг возмущения в ближайшем соседстве с казенными и частными заводами,
-  там  находятся  элементы  бунта,  который  может  разразиться  от  одной
искры»25.  В  письме  адресованном  министру  внутренних  дел  свою
озабоченность по этому поводу выражал и министр финансов Е.Ф.  Канкрин:
«Не  могу  скрыть,  что  дело  сие  представляется  мне  весьма  опасным  по
слабости наших военных сил в тамошнем краю, ибо на Оренбургских казаков
едва  ли  надеяться  можно,  если  бунт  сей  распространится  между
башкирами».26
10  августа  1835  года  Канкрин  дал  указание  Главному  начальнику
горных  заводов  хребта  Уральского  принять  надлежащие  меры  «к
прекращению  бунта,  и  вместе  с  тем  по  возможности  усилить  военные
команды и способы обороны на тех заводах, кои могут стать в опасности».27
После  этого  распоряжения  воинские  команды  были  сконцентрированы
прежде  всего  в  Златоустовском  горном  округе,  куда  прибыл  военный
губернатор В.А. Перовский, чтобы лично держать ситуацию под контролем,
усмиряя  волнующиеся  селения,  арестовывая  и  передавая  военному  суду
неблагонадежных.  Бесспорно,  что  в  случае  охвата  Златоустовского  горного
округа  башкирским  восстанием,  в  нем    приняли  бы  участие  и  рабочие
золотых  приисков.  Однако,  столь  решительные  профилактические  меры
военного руководства  Оренбургской  губернии  этого  не  допустили.  К  концу
августа 1835 года восстание было окончательно подавлено.28
Наиболее  известное  волнение  рабочих  южноуральских  золотых
промыслов  началось 2 мая  1849  года,  когда  восемь  рабочих  Троицких
золотых  промыслов  Жуковской,  не  сумевшие  выполнить  дневного  урока
(плана)  работ,  были  вызваны  в  контору,  для  того,  чтобы  полицейский
Нецерин  сделал  «ленивым  словесный  выговор».29  Однако,  вместо  восьми
вызванных  человек  к  конторе  явилось 200, «которые  с  криком  и  шумом

183
прибежали  из  казармы  для  защиты  виновных».  Двоих  рабочих, «более
других  возбуждавших  толпу  к  шуму,  похожему  на  бунт»,  полиция
попыталась  арестовать,  но  получив  резкий  отпор,  не  сумела  осуществить
задуманного.  Утром  следующего  дня    полицейские  вновь  попытались
арестовать  двух  зачинщиков, «но  рабочие  целой  артелью,  окружив  их,  не
допустили  полицейских  казаков  исполнить  приказания».  Прибывший  на
промыслы  исправник,  начал  переговоры  с  рабочими,  желая  выяснить
причины их неповиновения начальству. Рабочие вышли к нему «из  казармы
с  кайлами  и  лопатами,  отвечая  на  все  вопросы  общим  беспорядочным
говором».30  Поняв,  что  его  попытки  усмирить  рабочих  вряд  ли  увенчаются
успехом, урядник вызвал воинские команды. По прибытии их (в составе 50
башкир  и  100  казаков),  было  арестовано  19  наиболее  активных  участников
выступления  и    55  рабочих  за  двукратный  уход  с  промыслов. «В  пример
другим»  14  арестованных  рабочих  «виновных  в  буйстве»  подвергли
«полицейскому  исправлению»  в  виде 50 ударов  розгами,  а  Валлуил
Абдуилин  и  Фейтулла  Ибетуллин,  как  наиболее  активные  участники
волнений после получения 50 ударов розгами были отданы «в арестантские
роты… на 1 год с лишением особенных прав и преимуществ».31
В докладе «О волнениях рабочих Троицких приисков и его подавлении
с  помощью  воинской  команды»,  направленном  Николаю  I,  министр
финансов  Ф.П.  Вронченко  называл  причиною  возмущения  рабочих  «не
неправильное  действие  со  стороны  промыслового  управления»,  а    то,  что
«рабочие,  нанятые  в  первый  раз  в  промысловые  работы  и  незнакомые    с
порядком,  на  оных  существующем,  встретили  тут  строгий  надзор,  не
допускающий    никаких  своевольств,  отлучек  и  сношений  с  людьми,  не
принадлежащими  к  промыслам,  и  сочтя  все  это  для  себя  стеснительным,  в
особенности 
увлеклись 
 
внушением 
из 
среды 
своей 
людей
неблагонамеренных, дурной нравственности и буйного характера».32

184
Николай  I  одобрив  решение  применения  телесных  наказаний  для
вольнонаемных  рабочих,  на  докладе  министра  финансов  о  волнениях  на
Троицких  приисках  в  1849  г.  наложил  следующую  резолюцию: «Подобные
попытки  крайне  вредны    и  надо,  чтобы  строгое  наказание  примером
остановило подражание».33
Несмотря  на  жестокое  подавление  выступления  рабочих  на  Троицких
промыслах,  золотопромышленников  крайне  беспокоила  возможность
повторения подобных явлений и в будущем. Одной из главных задач в этой
связи, являлись действия горного руководства по предупреждению массовых
волнений  рабочих,  а  так  же  их  уходов  с  приисков.  Так,  в  августе  1849  г.
Оренбургский  военный  губернатор  В.А.  Обручев,  ознакомившись  с
сообщением 
с 
Каменно-Павловского 
прииска 
П. 
Бакакина 
о
неудовлетворительном  питании  на  нем  киргизов,  посчитал  нужным
предупредить генерала В.А. Глинку о том, что это может «иметь неприятные
последствия,  подобно  тому,  как  это  случилось  в  мае  месяце  сего  года  на
Троицких промыслах компании тайной советницы Жуковской».34
Несмотря  на  твердое  желание  властей  предотвратить  новые  вспышки
народного недовольства, они происходили вновь и вновь. 29 июня 1856 г. 185
рабочих-башкир  остановили  работы  на  Мариинском  прииске  Устинова,
расположенного  в  Кочкарской  системе  и  разошлись  по  домам.  Вскоре  167
человек  были  возвращены  на  место  работы,  но  возобновить  ее  они
отказались  до  тех  пор,  пока  не  будет  рассмотрена  их  жалоба,  переданная
командующему  Башкиро-Мещерякским войском.35
Приехавший, по просьбе исправника Титова, в сопровождении девяти
казаков  горный  ревизор  Чупин,  вызвал  рабочих  на  переговоры,  стремясь
уговорить  их  вернуться  к  работе  согласно  условиям  контракта. «Но  они, -
писал Чупин в рапорте от 24 июля 1856 г., направленном В.А. Глинке, - не
внимая  никаким  моим  убеждениям  решительно  все  в  голос  и  с  шумом
кричали, что они не по какому случаю работать на прииске до разрешения их

185
жалобы не будут и требовали окончательного с ними расчета». После этого
вышедший из толпы артельный старшина Ильяс Ибрагимов передал Чупину
почтовую  расписку  «в  приеме  от  них  для  отправки  с  почтою  просьбы  Г.
Командующему  Башкиро – Мещерякским  войском  и  с  дерзостью
присовокупил,  что  за  этим  как  он,  так  и  вся  артель  его  работать  более  не
будет».  В  ответ  на  отданный  Чупиным  приказ  казакам  арестовать
Ибрагимова «вся толпа рабочих с гиком, криком и остервенением бросилась
на казаков,  смяла их,  и, выхватив Ибрагимова, увлекла  в свою толпу».36
При  виде  «рабочих,  готовых  на  явное  сопротивление  с  буйством»,
Чупин пришел к заключению, что «при малом количестве казаков  обратить
башкирцев  к  повиновению  без  более  энергичных  мер  невозможно».
Прибытие  по  его  требованию 26 июля  1856  г.  воинской  команды  в  составе
100  казаков,  а  так  же  появление  перед  рабочими  попечителя 8 контона
майора  Бордовицкого,  произвело  на  рабочих  устрашающие  впечатление  и
только  после  этого  они  «беспрекословно  согласились  вступить  в  работу».
Организаторы    беспорядков  были  арестованы  и  отправлены  в  Троицк,  а
Чупин  донес  генералу  Глинке  о  том,  что  башкиры  были  приведены  «к
должному послушанию полицейскою мерою».37
Другой  крупный  инцидент,  зафиксированный  так  же  на  Кочкарских
золотых  промыслах  начался 27 июня  1856  г.  с  ухода  рабочих-башкир  в
количестве    91  чел.  с  Александровского  прииска  Баженовой,  ставшего  уже
вторым массовым непослушанием рабочих  этого прииска. Вскоре ушедших
задержала  военная  команда 7 контона,  и 4 июля  они  вновь  приступили  к
работе.  Однако, 8 июля  уже  в  количестве 98 человек  они, «вооружившись
рычагами»,  вновь оставили прииск. В ответ на попытки горного исправника
Кузнецова  остановить  их  и  вернуть  на  прииски  башкиры  «с  криком  и
ругательствами  делали  ему  угрозы  и  толпой  отправились  по  дороге  в
деревню Кулушеву».38

186
После  этого  Кузнецов  обратился  к  приставу 4-го  стана
Верхнеуральского уезда с просьбой о задержании и возвращении рабочих на
прииски  силами  вооруженных  казаков.  Однако  к  этому  времени  жители
башкирских деревень ушли на кочевки,  а разыскиваемые башкиры «успели
скрыться в горах и лесах другими дорогами».
Вскоре  члены  Верхнеуральского  земского  суда,  которым  было
поручено  следствие    по  этому  делу,  прибыв  в  д.  Уразову,  обнаружили  там
несколько  рабочих,  покинувших  прииски  Баженовой.  В  своем  донесении  в
Уральское  горное  правление  исправник  Кузнецов  сообщал  о  том,  что
судебные чиновники «целый день уговаривали этих башкир идти на работу,
уговаривали  со  всеми  возможными  увещеваниями,  с  терпением  и
хладнокровием,  свойственным  следователям  над  башкирами».  Однако,
последние  продолжали  упорствовать    и  большинство  из  них  на  задаваемые
им  вопросы  «не  дали  никаких  ответов».  Приглашение  муллы    с  Кораном,
башкирского  депутата  и  Верхнеуральского  земского  исправника  так  же  не
принесло желаемого результата. Больше не уговаривая рабочих возобновить
работу на прииске, представители власти только пытались выяснить причину
их недовольства и содержание жалоб. Но ответ каждого рабочего сводился к
одному: «показания давать не буду и говорить с вами не хочу».39
Комментируя такое поведение рабочих, исправник Кузнецов не считал
это  только  одним  неразумным  упорством,  так  как  не  признавал  «башкир
народом  совершенно  невежественным,  простыми  людьми  природы».  В
донесении от 16 февраля 1857 года в Уральское горное правление он писал
по этому поводу: «По служебным обязанностям много раз приводилось мне
бывать  при  следствиях  в  башкирских  портах,  где  я  лично  и  собственным
опытом убедился,что башкиры довольно знают законы, знают свои права  и
имеют  обособленное,  свойственное  им  образование.  Нигде  не  встречал  я
такой  изворотливости  в  показаниях,  такого  ловкого  умения  скрыть  улики,

187
отводить от присяги свидетелей и проч. Чрезвычайно редко встречал между
ними свидетелей на своих, собственного признания никогда».40
Относительно же мотивов недовольства рабочих Кузнецов заявлял, что
«по произведенному им дознанию побудительными причинами к побегу тех
рабочих были грубость их, леность и неповиновение.»41
В  то  же  время  в  высших  правительственных  кругах  по  данному
вопросу сформировалась иная  точка  зрения.  Товарищ  министра  внутренних
дел А.М. Левшин в докладе от 28 ноября  1856  года  «О  причинах  волнений
рабочих-башкир  на  частных  золотых  приисках»,  составленном  на  имя
начальника  III  отделения  В.А.  Долгорукого,  писал: «Причиною  побега
башкир  были  злоупотребления  промыслового  управления,  заключающиеся
главнейше в том, что их дурно и недостаточно кормили, жестоко обращались
с  ними,  заставляя    в  противность  условиям  работать  в  сырых  и  топких
местах,  не  платили  по  условию  заработанных  денег,  а  в  расчетных  листах
даже  писали,  что    в  задаток  дано  башкирам  более  чем  действительно  они
получили.  Если  бы  полицейское  на  промыслах  начальство  обратило  на  эти
причины должное внимание и вовремя отклонило их, а башкиры видели бы
себе  справедливую  защиту  в  местной  полицейской  власти,  то  не  было  бы
надобности требовать воинской команды и наряжать следствие, а башкирам
повода покидать работы, на которые они нанимались добровольно».42
 К аналогичным выводам по данному делу пришло и судебное следствие,
после чего были официально признаны неудовлетворительные условия труда и
жизни  на  прииске.  Тем  не  менее,  по  мнению  все  того  же  Кузнецова, «самые
главные  и  упорные 32 человека,  участвовавшие  в  трех  уходах  с  прииска  и
проявлявших буйство и дерзости» должны были «судиться за восстание против
властей,  правительством  установленных».  Однако,  согласно  решению  суда
оказавшемуся  чрезвычайно  мягким,  их  передали  всего  лишь  на  поруки
попечителей.  Возможно  данный  факт  объясняется  тем  обстоятельством,  что
судебные  чиновники,  посчитав  жалобы  рабочих  далеко  не  беспочвенными,

188
нашли  более    целесообразным  решать  данные  проблемы  путем  ликвидации
поводов  к  их  возникновению,  то  есть  улучшать  условия  труда  и  быта,  как  на
данном конкретном прииске, так и на всех прочих приисках Южного Урала.
 Суровое  же  решение  суда,  предусматривавшее,  например,  телесные
наказания  могло  бы  вызвать  среди  рабочих  еще  большее  недовольство  и
способствовать возникновению новых конфликтов.
В  конце 70-х – начале 80-х  годов  XIX  века,  в  условиях  обострения
внутриполитической    ситуации  в  России,  на  приисках  Южного  Урала
отмечалась  некоторая  активизация  волнений  и  протестов  рабочих,  нередко
приобретающих  форму  стачек.  15  мая  1878  г.  на    Уртазым-Горяевском
прииске купца Черемухина 91 рабочий решил прекратить работы ссылаясь на
то,  что  приисковое  начальство  необоснованно  снижает  расценки,
утвержденные  в  договоре,  и  требовать    увеличения  заработной  платы.  На
следующий день на работу вышел только 21 человек, после чего прибывший
для  наведения  порядка  становой  пристав  с  казачьей  командой  побороли
сопротивление стачечников. 58 человек из числа бастовавших рабочих были
высланы  под  надзор  полиции  в  места  их  постоянного  места  жительства  в
Ялуторовский уезд Тобольской губернии.43
В  июне  1881  г.  крупномасштабные  волнения,  перешедшие  в  стачку,
имели  место  ни  Миасских  золотых  промыслах.  Их  причиною,  согласно
мнению начальника Оренбургского губернского управления, высказанного в
докладе,  направленном  в  департамент  полиции,  стало  жестокое  обращение
администрации  с  рабочими.44  События  начали  развиваться 22 июня,  после
того как 200 рабочих башкир бросили работу на Мулдакаевской дистанции и
прибыли на Миасский завод, чтобы подать жалобу.45 Не встретив должного
понимания у заводского руководства, 17 рабочих  утром 23 июня  вернулись
на  прииски,  а 65 человек  направились  в  родные  селения.  Вскоре  волнения
охватили и близлежащие Ильинский и Иремельский  прииски. 1 июля 1881 г.
Златоустовский уездный исправник встретил толпу, шедшую с Иремельского

189
прииска,  которая, «не  слушая  убеждений  исправника, … с  криком
продолжала  идти  вперед».46  На  Ильинском  прииске  рабочие  громогласно
заявляли,  что работать  отказываются  и,  вооружившись  черенками  от  лопат,
покинули  прииск.  С  целью  недопущения  дальнейшего  разрастания  рабочих
выступлений,  администрация  промыслов  силами  прибывших  казаков  (при
помощи  которых  145  рабочих  были  возвращены  на  прииски,  где  11  из  них
подверглись аресту), побороло сопротивление бунтовщиков.47
Новая  волна  сопротивления  приисковых  рабочих  вызвала  у
золотопромышленников  повышенное  беспокойство.  В  1895  г.  они
обратились  в  российское  правительство  с  просьбой  о  необходимости
усиления  горно-полицейской  охраны  на  золотых  приисках,  что  могло  было
быть  достигнуто,  по  их  мнению,  путем  введения  дополнительных
должностей  полицейских  урядников,  призванных  обеспечивать  порядок  и
безопасность на приисках.48
В 90-х гг. наибольший размах приобрела стачка рабочих, начавшаяся 4
февраля  1899  г.  на  Митрофановском  прииске  Анонимного  общества
Успенских  золотых  приисков  в  Троицком  уезде  Оренбургской  губернии,
после  того,  как  его  администрация  приняла  решение  закрыть  промыслы  до
истечения срока договора. 150 стачечников выступили с требованием выдачи
зарплаты  за  сверхурочные  работы  и,  оказав  физическое  воздействие  на
полицейского урядника, отобрали у того револьвер и  шашку.  Однако,  и  эта
забастовка рабочих была подавлена с помощью казаков.49
С конца 90-х годов в результате пропаганды и агитации, возникших на
Урале, первых социал-демократических организаций, в рабочие  коллективы
южноуральских  промыслов  стали  внедряться  и  распространяться
революционные  настроения  и  воззрения.  Тем  не  менее,  до  конца  XIX  века
рабочее движение в золотодобывающей отрасли края при полном отсутствии
общности  и  организованности  действий,  носило  локальный,  стихийный
характер.

190
* * *
Итак,  основными  источниками  найма  рабочей  силы  на  казенных  и
частных  золотых  промыслах  Южного  Урала  являлись:  1.  Государственные
крестьяне как Оренбургской, так и некоторых других российских губерний,
уходившие  на  заработки; 2. Местное  казачье,  башкирское,  тептярское  и  пр.
население; 3. Мастеровые,  непременные  и  урочные  работники  казенных
уральских заводов, получившие разрешение начальства на отходничество; 4.
Местное население, живущее в районах золоторазработок, и нанимающееся в
качестве рабочих-старателей.
Отличительной  чертой  в  масштабах  Урала  являлось  то,  что
вольнонаемные  рабочие  как  казенных,  так  и  частных  приисков  Южного
Урала  нанимались  только  на  контрактной  основе,  что  являлось
свидетельством  утверждения  в  золотой  отрасли  капиталистических
отношений,  несомненно,  способствующих  подъему  производственных
показателей. В контрактах оговаривались продолжительность рабочего дня и
срок  договора,  размер  заработной  платы,  условия  труда,  проживания  и
питания.  Хотя  казенными  предприятиями  в  дореформенное  время  весьма
активно  использовался  труд  и  обязательных  рабочих,  все-таки  общей
тенденцией было увеличение доли вольнонаемного труда. В отношении его
применения золотые промыслы Южного Урала являлись одним из ведущих
участков  горнозаводской  промышленности  Урала.  Условия  труда  и  быта
рабочих  (как  обязательных,  так  и  вольнонаемных)  на  казенных    и  частных
приисках  были  примерно  одинаково  тяжелыми,  отличаясь  только  более
высоким уровнем зарплаты на последних.. Не оправдав надежд  рабочих,  не
сумела кардинально изменить ситуацию в этом плане и реформа 1861 года.
Только  к  концу  XIX  века  некоторые  стороны  социально-бытовых  условий

191
южноуральских приисковых рабочих, такие как медицинское обслуживание,
питание и т.п. начали постепенно улучшаться.
Наемные  золотопромысловые  рабочие  Южного  Урала  в  период
пребывания  на  приисках,  обеспечивали  свое  существование  только  за  счет
заработной платы, часть денег из которой вносилась в волостные правления в
качестве подушной подати.
Несмотря на то, что такие рабочие каждый раз по полгода (с апреля по
октябрь)  трудились  на  приисках,  лишаясь  возможности  заняться  посевом  и
уборкой урожая, их связи с  деревней не  прерывались.  Контрактная  система
найма  рабочей  силы  давала  возможность  промышленникам  вести  в  летний
период 
интенсивные 
золоторазработки. 
До 
реформы 
1861 
г.
предпринимателями иногда использовались и принудительные формы найма
рабочих,  состоявшие  в  заключении  контрактов  с  владельцами  крепостных
крестьян  об  использовании  их  труда  на  приисках.  После  ликвидации
крепостного  права,  то  есть  с  1861  года  на  приисках  Южного  Урала  стал
применяться  только  труд  вольнонаемных  рабочих.  Однако  и  в
пореформенное 
время 
сохранялась 
практика 
заключения
золотопромышленниками  контрактов  с  волостными  правлениями  и
башкирским начальством, вынуждавшими своих крестьян, зачастую помимо
их воли, отправляться на приисковые работы.
Еще одним итогом реформы 1861 г., оказавшей в целом положительное
влияние  на  развитие  золотопромышленности  Южного  Урала,  стало  то,  что
казна,  лишившись  возможности  использовать  дешевый  труд  крепостных
рабочих, стала постепенно сворачивать собственное производство, сдавая все
большее  число  приисков  в  аренду  частным  компаниям.  Те  в  свою  очередь,
стремясь  к  получению  максимально  возможной  прибыли,  увеличивали
добычу  драгоценного  металла,  в  первую  очередь  за  счет  жесткой,  а  порой
жестокой эксплуатации приисковых рабочих, сокращая при этом всяческими
способами  расходы  на  их  зарплату,  охрану  труда,  жилищные  условия,

192
медицинское  обеспечение  и  питание  (зачастую  прибегая  ради  этого  к
нарушению  условий  заключенных  ранее  контрактов).  Это  в  свою  очередь
вызывало  недовольство  и  массовые  протесты  рабочих,  чаще  всего
башкирской  национальности,  привыкших  к  кочевому,  вольному  образу
жизни,  и  поэтому  наименее  приспособленных  к  строгой,  почти  воинской
дисциплине  и  тяжелому  труду  золотодобытчиков.  Не  один  из
золотодобывающих  районов  Урала,  не  был  столь  многонациональным.
Иногда  рабочие  башкирской,  тептярской,  татарской,  киргизской  и  других
национальностей  составляли  до 2/3 от  общего  числа  занятых  на
южноуральских  приисках.  Социальные  протесты  рабочих  носили
стихийный,  эпизодический  характер  и  выражались  в  массовых  отказах  от
работы и преждевременных уходах рабочих с приисков, в погромах контор и
магазинов,  в  избиении  администрации.  При  этом,  если  до 40-х  годов  XIX
века    для  устрашения  рабочих,  к  участникам  волнений  применялись  самые
суровые наказания,  вплоть до порки розгами и ссылок в арестантские роты,
т