1756

Становление общественно–философских взглядов А.А. Григорьева (опыт историко–психологической биографии)

Диссертация

Исторические личности и представители мировой культуры

Аполлон Григорьев яркий представитель разночинцев и недемократов, философское самоуглубление в бесплодное искание того, чего нет. Культура Серебряного века в борьбе с утилитарным подходом к искусству. Постепенная идеологизация науки.

Русский

2013-01-06

1.45 MB

9 чел.

Московский государственный университет им. М.В. Ломоносова 
 
Исторический факультет 
 
 
 
 
 
 
Котов П.Л. 
 
Становление общественно–философских взглядов А.А. Григорьева  
(опыт историко–психологической биографии) 
 
 
 
 
Раздел 07.00.00. – исторические науки 
Специальность 07.00.02. – отечественная история 
 
Диссертация на соискание ученой степени кандидата 
исторических наук 
 
 
Научный руководитель  
кандидат исторических наук, доцент  
Левандовский А.А. 
 
 
 
Москва 2003 год 



 
 
 
Чувство не обманывает;  
обманывает составленное по нему суждение. 
Гете. 
 
 
 
 
                                                 –   Помнишь, в корпусе тебя звали Шиллером?  
                                            Какой ты был тогда худой, идеальный!  С такими  
                                            задумчивыми глазами! Куда ты их дел? 
                                                 –   Пропил, братец, в зелене-вине утопил… 
                                             Ковалевский П. «Непрактические  люди». 
                                                         
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

.
……………………………………………………………….1
 1. 
 (1822 – 1838)……………………………….21 
 2. 
 (1838 – 1843)………………………….40 
 3. 
 (1844 – 1850)…………………………………...63 
 4. 
 (1850 – 1857)……………………………….85 
 5. 
 (1857 – 1864)…………………..107 
…………………………………………………………..165
………………………………………………………….174 
…………………………………………….186 

 
1
 
Введение. 
 
 
Аполлон  Григорьев – фигура  слабо  изученная.  Хотя  проблема  по-
ставлена  давно:  он  самый  яркий  из  разночинцев – недемократов.  Его 
судьба вообще нетипична для поколения интеллигентов шестидесятых го-
дов. «В интеллигентский лубок, – пишет о Григорьеве Александр Блок, – 
он не попадает; слишком своеобычен; в жизни его трудно выискать черты 
интеллигентских  «житий»;  пострадал  он,  но  не  от  «правительства» (не 
взирая  на  все  свое  свободолюбие),  а  от  себя  самого;  за  границу  бегал, – 
тоже по собственной воле; терпел голод и лишения, но не за «идеи» (в ка-
вычках); умер, как все, но не оттого, что был «честен» (в кавычках); был, 
наконец,  и «критиком», но при этом сам обладал даром художественного 
творчества и понимания; и решительно никогда не склонялся  к тому, что 
«сапоги выше Шекспира», как это принято делать (прямо или косвенно) в 
русской  критике»1.  Явно  проступающее  раздражение  Блока  на  левых – 
тоже  характерно:  вокруг  Григорьева  слишком  много  публицистики,  эмо-
ций, мало анализа. Он говорит, что «в судьбе Григорьева, сколь она ни че-
ловечна (в дурном смысле слова), все–таки вздрагивают отсветы Мировой 
Души. Душа Григорьева связана с «глубинами», хоть и не столь прочно и 
не столь очевидно, как душа Достоевского и душа Владимира Соловьева… 
Григорьев  слышал,  хотя  и  смутно,  далекий  зов;  он  был  действительно 
одолеваем бесами; он говорил о каких–то чудесах, и тоска и восторги его 
были связаны не с одною его маленькой, пьяной человеческой душой»2. 
Анализ  обходит  памятью  таких  людей,  чтобы  лишний  раз  не  ком-
прометировать себя. 
 
Практически до начала XX века большинство авторов было уверен-
но: Григорьев «создавал философское самоуглубление в бесплодное иска-
ние  того,  чего  нет»3.  Без  сомнения  он – натура  пылкая,  честная,  но  запу-
тавшаяся  в  себе  самом.  Его  естество  «заключало  в  себе  много  неопреде-

 
2
ленного,  неясного, трудно–удовлетворяемого и потому склонного к рели-
гиозному мистицизму, отворачивающемуся от всего реального и за то тем 
легче отдающемуся трудно–удовлетворяемому идеализму, переходящему в 
мечтательность»4. Ему надо было перебороть себя, стать человеком дейст-
вия, открыть в себе «политическую жилку», но он пошел другим путем – и 
утратил для общества всякое значение. Более того, он не смог даже четко 
сформулировать свои чудаковатые идеи: всем понятно, что он «последний 
могикан  того  злополучного  направления,  которое  породило  славянофиль-
ство, не сделавшее для живого русского духа ничего действительно полез-
ного»,  но  когда  речь  заходит  о  его  конкретных  идеях – выходит  что–то 
«вроде  фотографий  духов  теперешних  спиритов»5(6, 48, 49, 66, 67, 121, 
123, 130, 145, 146, 147, 151, 152, 218). 
 
«Каковы бы ни были высокие достоинства ваших личностей, – отве-
тил  Д.  Писарев  на  воспоминания  Н.  Страхова  о  Григорьеве, – во  всяком 
случае достоверно то, что ваши идеи негодны для общества»6. 
 
С  другой  стороны,  выступления  сторонников  Аполлона  Григорьева 
часто выглядят не только необъективными, но и просто нелепыми (3, 4, 5, 
30, 71, 72, 73, 94, 141, 164, 165, 188, 197). Апологетическая традиция, за-
ложенная  Страховым,  говорит,  что  Григорьев  был  «зрячее  других»,  что 
«его письма читались в редакции «Времени» вслух для общего назидания», 
что сочинения критика «представляют целые громады мыслей» и что они 
дают «неистощимую пищу»7. А один из его восторженных последователей 
– Д. Аверкиев – пишет даже о его особенной «конгениальности», чутье по-
зволяющем  проникать  в  самую  сущность  общественных  вопросов. «Ему 
надо было живьем прочувствовать, полюбить всею душою и всем сердцем, 
постигнуть  не  букву,  а  самую  суть  дела»8.  В  конце  концов  он  провозгла-
шает,  что  метод  Григорьева  единственно  возможный  для  научной  крити-
ки9. 
 
«О Григорьеве не написано ни одной обстоятельной книги; не только 
биографической канвы, но и ученой биографии Григорьева не существует. 

 
3
Для  библиографии  Григорьева,  которая  могла  бы  составить  порядочную 
книгу, не сделано почти ничего. Где  большая часть рукописей – неизвест-
но», –это написано  Блоком в 1915 году10. Справедливости  ради надо ска-
зать, что для 1915 года это не совсем точное утверждение. 
 
Культура Серебряного века в борьбе с утилитарным подходом к ис-
кусству  не  могла  не  обратить  внимание  на  пылкого  оппонента  Писарева, 
Добролюбова и Чернышевского. К 1915 году уже написаны статьи А. Во-
лынского (43, 44, 45), А.  Александрова (11, 12), П.  Сакулина (185), В. 
Княжнина (112), В.  Розанова (174, 175, 176), В.  Спиридонова (191, 192, 
193, 197). Особенно  выделяется  работа  Л.  Гроссмана  «Основатель  новой 
критики», опубликованная зимой 1914 года в «Русской мысли» (76). В ней 
очевидна  модернизация:  Григорьев  представлен  как  предшественник  ин-
туитивизма А. Бергсона и антирационализма Г. Зиммеля. Тон статьи  бое-
вой  и  заразительный. «Его  журнальные  статьи  открывают  такие  широкие 
пути в будущее, – провозглашает автор, – что только в наши дни, полсто-
летия спустя по их напечатании, руководящие идеи его осмеянных страниц 
во многом совпадают с последним словом умственных достижений совре-
менности»11! После таких публикаций общество обратило внимание на за-
терявшегося в истории русской литературы «критика–самобытника» (1, 9, 
37, 38, 81, 82, 91, 106, 122, 160, 163, 181, 216). Начинается публикация гри-
горьевских  статей,  перечитываются  старые (142) и  пишутся  новые (183, 
198, 212). биографические очерки. Правда историограф А. Бем (24) замеча-
ет  на  их  счет,  что  они  оставляют  впечатление  «пересказа  довольно  тяже-
лым языком частью воспоминаний Григорьева, частью немногочисленных 
общеизвестных  фактов  его  жизни.  Недостает  внутреннего  напряжения, 
внутреннего постижения личности Григорьева в его индивидуальном свое-
образии»12. 
 
Надо оговориться, что среди всего этого есть биографический очерк, 
принадлежащий В. Спиридонову (195). Он был написан для готовящегося 
издания полного собрания сочинений и  писем Григорьева в 1918 году. На 

 
4
наш взгляд, это лучшее, что могло быть когда–либо написано о нашем ге-
рое.  К  сожалению,  работа  была  прервана  в  самом  начале,  очерк  оказался 
незавершенным. Но и из того, что было опубликовано, видно, что по глу-
бине,  научной  объективности  и  изяществу  работа  должна  была  быть  вы-
дающейся.  И  именно  В.С.  Спиридонову  мы  обязаны  идеей  представить 
Григорьева как человека, в первую очередь, страдающего
 
Бурные  события 1917 года  не  стимулировали  интерес  к  демократи-
ческому  мистицизму.  Плоды  исследований,  начатых  еще  до  революции, 
появились уже в двадцатые годы. Эти работы (114, 140, 180, 184) подгото-
вили  почву,  на  которой  смог  появиться  труд  Р.И.  Иванова  –Разумника 
(103) – сборник  воспоминаний  о  Григорьеве  с  комментариями  и    первым 
научным  очерком  его  деятельности.  Главная  заслуга  Иванова–Разумника 
носит методологический характер: он обосновал тезис о том, что «писате-
ля более автобиографичного, чем Аполлон Григорьев – быть может нет во 
всей русской литературе»13: то есть, что все наследие критика (и стихотво-
рения, и критика, и проза, и переписка) может рассматриваться как единый 
текст. С другой стороны, жизнь Григорьева он представил как «скитальче-
ство, бродяжничество, кочевничество, физическое и духовное, литератур-
ное    нравственное»14,  определив  мозаичное  распадение  образа  Аполлона 
Григорьева в последующих работах. 
 
Постепенная идеологизация науки, конечно, в первую очередь каса-
лась  именно  таких  персонажей,  как  Григорьев.  В 1929 году  в  журнале 
«Звезда»  появляется  статья  В.  Лейкиной  «Реакционная  демократия 60 –х 
годов» (128). «Неясность,  противоречивость  для  них  самих, – пишет  В. 
Лейкина о круге Григорьева, – их классовой установки, непонимание, кого 
они  поддерживают,  воздушная  иррациональная  надстройка,  тянущаяся  к 
почве, к народности, национализму, к чему–то твердому и прочному – все 
это  характерные  черты  узкого  слоя  гуманитарной  интеллигенции,  одино-
чек,  индивидуалистов,  отталкивающихся  от  рядовых  «вульгарных  форм» 
прогрессивного  движения,  от  «утилитаризма»  и  льнущих  к  близкой  им 

 
5
пассивной  общественной  группе,  импонирующей  им  твердостью  идеоло-
гии»15. И ведь это пусть негативный, но, в принципе, социологически вер-
ный портрет. Но то, в каких формулировках он изображается надолго ста-
вит  крест  на  личности  Григорьева,  как  на    прообразе  соглашальско–
реакционно–демократствующей  интеллигенции16.  С  этих  пор  Григорьев – 
только  литературный  противник  Чернышевского  и  Добролюбова (26, 27,  
79, 118, 202). 
 
 Только  вместе  с  «оттепелью»  возобновился  интерес  к  нашему  ге-
рою. С тех пор написано более сотни разнообразных статей. О них мы и 
поговорим. 
 
У  Григорьева  есть  три  магистральные  идеи:  критика  рационализма; 
признание самобытности каждого народа (и в том, и в другом случае свя-
занные с критикой гегельянства); неприятие утилитарного и эстетического 
подхода к литературе. Так повелось, что философы в основном пишут про 
первое (1, 2, 13, 14, 15, 16,  22, 206, 208), историки про второе (96, 116, 131, 
153, 155), а филологи, соответственно, про третье (7, 8, 18, 19, 31, 33, 41, 
42, 50–60, 62 – 65, 75, 77, 78, 83, 84, 86, 87, 88, 89, 93, 98, 101, 102, 107, 109, 
115, 124–127, 133–139, 158, 159, 170, 171, 172, 177, 179, 190, 199, 209). И 
когда речь идет об этих магистралях – все четко и понятно. Но как только 
начинается более подробный анализ составляющих и окружающих эти ма-
гистрали категорий – получается неразбериха. Вот критика рационализма: 
центр в ней составляет противопоставление понятий «жизнь» – «теория». 
Понятно,  что  теория – рационалистический  взгляд  на  действительность. 
Но  что  такое  «жизнь»?  Пишут: «Безграничный,  вечный,  неисчерпаемый 
феномен»17. Но это  ничего не проясняет. Не выражает (или выражает не-
полно) внутреннее состояние нашего героя. Это определение слишком об-
ще  и  элементарно:  не  мог  столь  сложный  человек  всю  свою  трагичную, 
мятущуюся и  увязающую в сомнениях жизнь построить на вере в очевид-
ное – что трава зеленая, а небо синее. 

 
6
 
В  чем  причина  упрощения? «Он  не  давал  четких  дефиниций, – со-
вершенно справедливо замечают те же авторы, – по его мнению, «опреде-
ление вообще должно только дать почувствовать всем изложением дела». 
Вследствие  этого  изложение  Григорьевым  своих  взглядов  весьма  своеоб-
разно; оно не систематично, дано в связи с литературной критикой, а также 
в  письмах.  Более  того,  А.  Григорьев  не  был  философом  в  академическом 
понимании  этого  слова;  его  философские,  исторические,  общественно–
политические взгляды вплетены в ткань его рассуждений об искусстве, ли-
тературе,  национальной  культуре.  Это  затрудняет  задачи  исследования 
творчества  Григорьева,  ставит  перед  ним  своеобразные  требования 
реконструкции  концепции»18.  Иными  словами,  не  хватает  контекста  для 
выяснения  значения  категорий.  Авторы  статей,  как  правило,  идут  двумя 
путями:  или  перелагают  определения  самого  Григорьева  (как  в 
вышеприведенном  примере),  которые  сами  же  считают  туманными,  либо 
наполняют их собственным содержанием в соответствии со своим здравым 
смыслом – что  приводит,  как  правило,  к  модернизации.  И  таких 
«непрочтений»  много,  они  касаются    таких  понятий  как  «идеал»; 
«народный идеал»; «коренные начала»; «тип»; «смирность» и «хищность»; 
«почва»; «дух»  и  т.  д.  Они  нуждаются  в  конкретном  смысловом 
наполнении
 
Надо . заметить,  что  подход  большинства  исследователей  к  источни-
кам, на наш взгляд, слишком аналитичен. «Дело в том, – пишет С. Носов, 
один  из  главных  специалистов  по  Григорьеву, – что  мировоззрение  Гри-
горьева, каким оно раскрывается в его переписке, не всегда точно и полно 
отражалось в его стихах и далеко не всегда совпадало с основными идеями 
его  критических  статей.  Существовало  как  будто  два  Григорьева:  один – 
талантливый критик и публицист, создатель теории «органической крити-
ки», поклонник и проводник созерцательного «вечного идеала», полноты и 
цельности  жизни;  другой – не  примирившийся  с  тягостной  ношей  своей 
очень русской и очень тяжелой, физически и нравственно,  жизни, бунтарь 

 
7
и  поэт,  отчаянно  бьющийся  над  разрешением  «проклятых  вопросов  бы-
тия», впечатлительный, нервный, измученный тоской «по идеалу»»19.  
 
Такое  дробление  источников  приводит  к  «умножению  сущностей» 
Григорьева.  Он  и  «мистик,  и  атеист,  масон,  петрашевец,  славянофил,  ар-
тист, поэт, редактор, критик, драматург, фельетонист, певец, гитарист, ора-
тор, чистый, честный юноша, запойный пьяница, душевный, но безалабер-
ный человек, добрый товарищ и непримиримый противник, страстный фа-
натик убеждения…»20. За деревьями постепенно становится не видно леса. 
 
Учитывая  все  вышесказанное,  представляется  уместным  попробо-
вать расширить контекст. Расширить, во–первых, хронологически: авторы 
статей  в  основном  работают  с  материалами  последних  десяти  лет  жизни 
Григорьева.  Нам  кажется,  что  определение  истоков  тех  или  иных  идей  и 
образов  поможет  сформировать  более  четкое  о  них  представление.  Во–
вторых,  нужно  ввести  контекст  психологический:  опыт показал,  что  мно-
гие идеи Григорьева могут быть объяснены только из фактов его внутрен-
ней жизни. Иными словами, надо сделать историко–психологическую био-
графию,  в  которой  все  идеи  Григорьева  рассматривались  бы  в  динамике, 
рассматривались  как  единое  мировоззрение  (без  изоляции  в  пределах  ис-
тории,  филологии  и  т.  д.)  при  трактовке  всего  литературного  наследия 
Григорьева как единого текста. 
 
Теперь же поговорим о тех биографиях, которые уже написаны. 
 
В 1970–м году появилась первая научная биография Григорьева. Ее 
написал  американский  ученый  Р.  Виттакер,  и  называлась  она  «Аполлон 
Григорьев – последний русский романтик» (40). Уже из названия понятно, 
что эта работа филологическая. «Григорьев, – пишет Виттакер, – был ро-
мантиком в том смысле, что его взгляды отвечали воззрениям европейских 
критиков  романтического  толка…  он  исповедовал  все  патентованные 
принципы романтизма: абсолютные идеалы, национальную самобытность, 
искусство как высшую форму выражения и познания»21. Но в то же время, 
он – эпигон и «переходная фигура», и поэтому у него проявляются «неко-

 
8
торые реалистические черты: понимание психологии, общепринятые, а не 
исключительные  привычки,  он  не  чужд  обычных  страхов  и  опасений»22. 
Если  даже  не  останавливаться  на  весьма  своеобразных признаках  реализ-
ма, то нельзя не отметить отсутствие интереса автора к психологии своего 
персонажа. Григорьев у Виттакера – одно сознание: по своей воле он  пе-
реходит от идеи к идее, и это движение расчисленно и логично. Автор на-
девает на героя различные идеологические колпаки, представляя его носи-
телем  какого–либо  определенного  интеллектуального  набора,  манкируя 
индивидуальными  особенностями.  Очень  забавны  в  этом  смысле  его  рас-
суждения  о  воспоминаниях  критика.  Григорьевские  «Литературные  и 
нравственные скитальчества» описывают детство в Замоскворечье – каза-
лось бы, куда проще?  Но Виттакер дает такое объяснение: «Григорьев из-
бегал прямых упоминаний о незаконности своего рождения. Тем не менее, 
ненормальность его социального статуса со всей очевидностью сказывает-
ся  в  «Скитальчествах»,  где  используется  необычный  прием  объяснения 
классовой принадлежности в географических терминах. Григорьев полно-
стью  пересматривает  культурную  географию  Москвы.  Традиционно  ее 
культурным  центром  считалась  аристократическая  часть  города – та,  что 
расположена  северо–западнее  Кремля,  вдоль  Тверской. «Скитальчества» 
обращены  на  южные,  населенные  низшими  классами  кварталы  Москвы – 
Замоскворечье»23.  Одновременно  автор  подчеркивает: «Стремясь  воссоз-
дать атмосферу Москвы конца двадцатых – начала тридцатых годов, Гри-
горьев  входил  <в  воспоминаниях>  в  мелкие  подробности,  не  представ-
ляющие  сейчас  какого–либо  интереса»24.  Такая  социологизация  вообще 
характерна для зарубежных авторов (220 – 223). 
 
Рассказывая об отъезде Григорьева в Оренбург в 1861 году, ученый 
поясняет: «Оренбург  был  выбран  не  без  значения.  Этот  форпост  среди 
киргизских  степей,  в  полутора  тысячах  верст  к  юго–востоку  от  Москвы, 
служил воротами в Сибирь. И исторически, и географически он был так же 
далек от Москвы, как и от Петербурга»25. Этот подход представляется из-

 
9
лишним усложнением. Так, в молодости, Григорьев тоже хотел уезжать в 
Оренбург:  но  для  нас – это  бытовое  совпадение,  а  для  Виттакера – уже 
структура, наделенная неким смыслом уже только потому, что она струк-
тура. 
 
И нет ничего удивительного в том, что при таком подходе Григорьев 
превращается  в  эклектика,  произвольно  заимствующего  разрозненные 
идеи из разных систем26. 
 
Своеобразен  и  общий  очерк  личности  Григорьева. «Постоянное  то-
мительное  ожидание  проявлений  полной  непререкаемой  власти – безраз-
лично,  была  ли  ее  источником  сила  (дед. – П.К. ) или  слабость  (отец. – 
П.К.), – стало  обиходом  григорьевской  семьи.  Дурное  это  наследство  не 
миновало и самого критика,  хотя в мемуарах нет ни одного намека на по-
добное  свойство  его  натуры (?). Однако  почти  ничего  не  известно  о  том, 
какие причины привели к крушению его брака, или, иными словами, поче-
му в начале пятидесятых он оставил жену и детей. Несомненно, виной то-
му были вещи посерьезнее, чем те обвинения в безнравственном и безот-
ветственном поведении, которые Григорьев предъявлял своей жене (?), тем 
паче, что ряд его друзей приняли ее сторону. Еще явственнее о деспотизме 
в  характере  Григорьева  свидетельствует  его  отношение  к  собственным 
критическим статьям – его журналистский «догматизм».  Он настаивал на 
том, чтобы ничья рука не касалась написанного им.   Ни с одним редакто-
ром он так и не научился ладить: от Погодина в «Москвитянине» требовал 
полной  автономии,  с  «Русским  словом»  порвал  из–за  изменений,  внесен-
ных редакцией в одну из его статей, а уйдя из «Времени», горько жаловал-
ся на Михаила Достоевского, не пропустившего упоминания им некоторых 
имен.  Ф.  Достоевский  считал  это  отсутствием  практического,  политиче-
ского  ума – недостатком,  обрекшим  Григорьева–журналиста  на  неудачу. 
Факты, приводимые в «Скитальчествах», свидетельствуют, что склонность 
к самовластным поступкам была у него наследственной (?); именно из–за 
этой черты отвергал он – на пользу себе или во вред – любую форму ком-

 
10
промисса,  если  дело  шло  о  его  принципах  или  журнальной  политике»27. 
Мы можем здесь сказать только, что не согласны с таким портретом, что, 
на наш взгляд, он составлен  на слишком малом количестве источников и 
противоречит  многим  свидетельствам.  В  работе  мы  постараемся  убедить 
читателя, что личность Григорьева более сложна и далека от авторитарно-
сти. 
 
В  заключении  еще  два  формальных  замечания.  Григорьев,  считает 
ученый, никогда не был консерватором. Он «возможно повлиял на разви-
тие русской консервативной мысли; верно также, что он с уважением от-
носился к ряду консервативных мыслителей. Однако его антиправительст-
венные (?), антигосударственные, антиаристократические убеждения и его 
склонность к протестам и парадоксам не позволяют причислять его к кон-
серваторам»28. Мы, напротив, считаем Григорьева консерватором, придер-
живаясь  определения  консерватизма,  данного  К.  Мангеймом:  для  консер-
ватора  настоящее  ценно  настолько,  насколько  содержит  в  себе  ценности 
прошлого, путь даже в трансформированном, модернизированном виде. 
 
Мы также не согласны с предлагаемой автором периодизацией. Вит-
таккер  выделяет  «экспериментальный»  этап (1842 – 1848); период  разра-
ботки «логически последовательных принципов» (1848 – 1857); этап «уп-
рочения принципов» (1857 – 1858); «зрелость» (1859 – 1864). Нам кажется, 
что  такая  периодизация  не  отражает  особенностей  духовной  жизни  Гри-
горьева. 
 
Первая отечественная биография (1990г.) принадлежит С.Н. Носову 
(154). Она называется «Аполлон Григорьев. Судьба и творчество». Автор 
тоже представляет Григорьева романтиком, но в ином, не филологическом 
смысле. Он пишет: «Аполлон Григорьев – одна из мятущихся, эксцентри-
ческих и  – как при жизни, так и слишком долгое время посмертно – гони-
мых фигур в истории русской литературы и мысли прошлого века. Непри-
каянный  странник,  человек  необузданных  страстей,  проживший  жизнь 
широко  и  вольно,  бездомно  и  далеко  не  безгрешно,  Аполлон  Григорьев 

 
11
давно уже стал в русской культуре символом национально–исторического 
романтизма, реальным воплощением легендарной широты «русской нату-
ры»,  своего  рода  пророком  национальной  самобытности,  чьи  отвержен-
ность и скитальчество превратились в поэтический ореол»29. И вот этот по-
этический ореол подменяет реального Григорьева. Суть его жизни, для ав-
тора – «благостная  идеальность»30. «Любовь  и  Ревность,  Мечта  и  Идеал, 
Надежда  и  Тоска – большие  всепоглощающие  чувства…  стали  действи-
тельными  слагаемыми  судьбы  Аполлона  Григорьева,  не  оставляя  места 
житейскому и будничному»31.  Григорьев – враг мещанства, приверженец 
вечных,  универсальных  и  абсолютных  духовных  ценностей.  Нам  кажется 
(зная всю тяжесть душевных мучений Григорьева, ставящую не раз его на 
грань самоубийства), что подобный образ мог возникнуть только у весьма 
благодушного  человека.  И  только  такой  человек  мог  написать,  что  Гри-
горьев был восторге от собственной судьбы, «патетической и скандальной 
судьбы  бунтаря  и  изгнанника»32.  Когда  же  повествование  доходит  до  по-
следней поэмы «Вверх по Волге» (1862г.), где агония уже настолько оче-
видна, что не заметить ее нельзя, автор пишет: «В поэме немало строк, за-
вораживающих силой и искренностью чувства, но проступает и некоторая 
прямолинейность, простота, граничащая с банальностью(?!). Оказавшись в 
сфере переживаний и проблематики трагической и прозаической одновре-
менно, поэтическая муза Григорьева как бы лишается крыльев(?). Он спо-
собен  теперь  лишь  на  простой  рассказ  об  опыте  своих  жизненных  скита-
ний и мытарств(?). Всеохватного же художественного преобразования это-
го опыта не происходит(?!). Поэма интересна как исповедь, и сама стихо-
творная  форма  этой  исповеди  оказывается,  в  сущности,  необязатель-
ной(?!)»33. 
 
Мы не согласны с таким взглядом. Мы не согласны, что у Григорье-
ва  было  «не  обыденное  детство»,  а  годы  «интенсивнейшего  развития  и 
мужания  гордой,  романтически  тревожной  души,  для  которой  одиночест-
во,  самоуглубленность,  казалось  бы  вынужденная,  тяготившая,  были  по–

 
12
своему  благословением  судьбы»34.  К  слову,  здесь  ученый  углубляется  в 
противоположную  Виттакеру  крайность. «Биографы  Григорьева, – пишет 
автор, – часто  ссылаются  на  социальные  обстоятельства  (незаконнорож-
денность. – П.К.)  как  на  решающий  для  него  стимул  к  необыкновенному 
рвению  в  учении.  Впрочем,  для  витавшего  в  высоких  сферах  романтиче-
ских стремлений юноши такое обыденное представление о престиже едва 
ли было определяющим все поведение фактором»35. Мы не согласны также 
с тем, что к окончанию университета «коррективы, которые вносит в ми-
росозерцание  Григорьева  столкновения  с  реальной  жизнью,  поразительно 
незначительны»36; что молодость Григорьева в Петербурге прошла в увле-
ченности западничеством37, которая в 1845 году резко сменяется «востор-
женным увлечением» славянофильством38. Мы не согласны с тем, что Гри-
горьев не понял позднего Гоголя и не увидел у него идею смирения39; что в 
период сотрудничества в «Москвитянине» высшим счастьем для себя Гри-
горьев считал «естественный покой (или неспешное саморазвитие) «орга-
нического»  бытия»40.  Что  душевная  боль – это  благо  и  высокий  поэтиче-
ский смысл, а физическая – проза и банальность41. Боль – это боль и когда 
она тобой владеет, то уже не важно, поэтично это или нет. 
 
Наконец, еще раз подчеркнем, мы не можем рассматривать «любовь» 
Григорьева  как  универсальную  Любовь,  его  «идеал»  как  универсальный 
Идеал и т. д. – иначе наш герой раствориться в сиянии вечных ценностей. 
 
Следующая  по хронологии работа – книга Г. Маневич (132) «Друзь-
ям издалека, или письма странствующего русского Гамлета» (1993г.). Это 
философский  взгляд    на  Григорьева,  хотя  и  с  пафосом  перестроечного 
времени.  Указывая  на  непосредственную  искренность  григорьевского 
творчества, автор говорит: «В наши дни, когда тотальная «идеология», а по 
Григорьеву – «публицистика», полностью исчерпала себя, как в официаль-
ной поэзии, прозе и критике, так и в неофициальных, вневременный фено-
мен  А.  Григорьева  способен  сообщить  им  импульс  своей  высокой  энер-
гийной силы и указать некие целостные критерии в пространстве творче-

 
13
ства…  приобщение  современной  литературы  к  феноменальному  миру  А. 
Григорьева  может  послужить  для  нее  «выводом»–«выходом»  в  сторону 
непосредственной,  органической  жизни  за  пределы  мертвой  публицисти-
ки»42. Главное качество Григорьева – антисистемность. Он – странник, яр-
кий  выразитель русского религиозного сознания. Несмотря на то, что в его 
натуре  смешались  и  «утонченное,  эстетическое  сознание  романтического 
софиста, блуждающего в мире философии Шеллинга … и сознание побор-
ника и жертвы «русского тяжелого недуга»», жизненный путь его, если бы 
не ранняя смерть, завершился бы иночеством,  потому что в душе его по-
мимо  всего  суетного  была  «вера  странника,  возжаждавшего  встречи  со 
святыней»43. Мы, все–таки, сомневаемся в столь светлом финале:  кажется, 
Григорьев был слишком мечтательным, чтобы найти в себе созвучность с 
монастырской жизнью.  
 
Мы не согласны также с подходом автора к источникам. Дело в том, 
что в книге не учитывается хронологическая последовательность григорь-
евских работ. Свободное совмещение текстов разных периодов приводит к 
некоторой спутанности толкования понятий. Но главное, мы не согласны с 
мнением исследователя, которое касается центральной идеи нашего героя 
– идеи «жизни по душе».  Автор комментирует ее как «способ жертвовать 
всем вопреки здравому смыслу во имя сохранения «достоинства литерато-
ра и человека» с точки зрения «неизлечимого идеализма»»44. Но поскольку  
Григорьев все–таки потонул в «безобразии», т.е., проще говоря, спился, то 
у  него  «жизнь  по  душе»  не  становиться  «жизнью  души»45,  т.е.,  опять  же, 
проще говоря, моральный облик Григорьева оказался несоответствующим 
тем  взглядам,  которые  он  публично  высказывал.  Мы  бы  воздержались  от 
столь  суровой  морализации,  тем  более,  что  принцип  «жизни  по  душе» 
имеет совершенно иной смысл, который, как нам представляется, без пси-
хологического контекста не может быть прояснен. И  если рассматривать 
его  с этой точки зрения, что будет сделано в соответствующем месте, то 

 
14
станет очевидным, что это была, пожалуй, единственная идея с такой пол-
нотой реализованная нашим героем.   
 
В 2000 году вышла наконец долгожданная книга Бориса Федоровича 
Егорова «Аполлон Григорьев» (85). Никто не сделал столь много в изуче-
нии нашего героя, как этот автор. Борис Федорович публиковал и коммен-
тировал его статьи, воспоминания и, самое главное, письма. Он восстано-
вил  «биографическую  топографию»  Григорьева:  места  его  пребывания  в 
Москве и Петербурге. Ему принадлежит библиография григорьевских ста-
тей. Его трудами реконструирована григорьевская генеалогия. Он – мастер 
восстановления деталей. 
 
«Аполлон Григорьев» – тоже биография филологическая. Ее предмет 
– в первую очередь поэтические образы. Лирический герой, который инте-
ресует Егорова, для нас, с одной стороны, слишком узок (т.к. поэзия толь-
ко один из способов выражения Григорьева), с другой стороны, слишком 
широк (как одна из составляющих мировой поэтической традиции). 
 
Но, несмотря на разность предметов, есть в работе филолога некото-
рые методологические приемы, с которыми мы не можем согласиться. 
 
Во–первых, уже не раз оговариваемый нами социологизм: не струк-
турный,  как  у  Виттакера,  а  наш,  марксистский.  Вот  как  автор  объясняет 
романтические увлечения григорьевской молодости: «Постоянные гонения 
(при Николае I. – П.К.), наказания еще больше способствовали массовому 
развитию  романтических  увлечений,  но  в  специфическом,  субъективном 
роде: если внешняя жизнь так страшна и опасна, то нужно замкнуться, уй-
ти  в  себя,  в  мир  рефлексий  или  фантастических  грез;  индивидуализм  и 
рефлексированность становились тоже формой протеста против мрачной и 
неустроенной  действительности.  Таковым  было  поколение  Григорьева»46. 
Думается,  что  когда  в  Григорьеве  формировалось  это  увлечение,  он  был 
слишком  мал,  чтобы  подпадать  под  действие  таких  законов.  Продолжая 
анализ  характера  Григорьева,  Борис  Федорович  так  толкует  его  всем  из-
вестную безалаберность и беспечность: «Считаю, – пишет он, – что безот-

 
15
ветственность – одна  из  черт  русского  народного  характера XIX века, 
взращенного веками крепостного рабства: раб, как  известно, лишен нрав-
ственного  выбора,  потому  лишен  и  ответственности  за  свои  поступки.  И 
наоборот,  несколько    поколений  дворянского  существования  выработали 
понятия достоинства, чести, ответственности. Григорьев находился как бы 
посередине  между  такими  крайностями.  Конечно,  он  не  был  безответст-
венным по убеждениям, но некоторые душевные свойства располагали его 
к  неэтичным  поступкам»47.  Признаемся,  тезис  о  генетическом  наследова-
нии классовой морали представляется нам не бесспорным. Идея о том, что 
материя  определяет  сознание  в  «Аполлоне  Григорьеве»  получает  еще  од-
но,  еще  более  и  интересное  выражение – физиологическое.  Почему  Гри-
горьев так рано (в 1862 году ему было сорок лет) стал писать воспомина-
ния? Борис Федорович считает, что «можно привлечь «физиологический» 
домысел.  Биологи, – говорит  он, – обратили  внимание  на  интересную  за-
кономерность: организмы многих видов существ перед началом полового 
созревания  оказываются  ослабленными  и  максимально  подверженными 
разным  заболеваниям,  то  есть  возникновение  способности  продолжать 
свой род можно истолковать как реакцию особи и всего вида на опасность 
смерти. Было бы заманчиво предположить, что желание оставить после се-
бя  духовное  «потомство»,  воспоминания,  связано  с  предчувствием  конца 
(Григорьев умрет в 1864 году. – П.К.)»48. Однако даже такая столь прочная 
материалистическо–объективная позиция не уберегла автора от субъекти-
визма  в  интерпретации  некоторых  психологических  вопросов.  Если  во 
всем остальном Б.Ф. Егоров научен и даже слишком научен – сциентичен, 
то  здесь  он  ненаучен  вовсе,  прибегая  к  прямому  отождествлению  себя 
(вернее, даже своих родственников!) и своего героя. Цикличность настрое-
ния Григорьева, его загулы, залезание в долги объясняются им «принципом 
корзиночки» (?!). «В моем семейном кругу, – поясняет он, – есть понятие 
«принцип корзиночки». Четырехлетний внук случайно отломал у красивой 
плетеной  корзиночки  одну  палочку,  что  создало  заметную  дырку.  Потря-

 
16
сенный случившимся, внук не о починке подумал (это сам внук объяснил? 
– П.К.), а в кусочки разломал корзинку. Вот такой принцип корзиночки по-
стоянно  сопутствовал  несчастьям  Григорьева.  Чем  хуже  и  безнадежнее 
становилось его положение, тем отчаяннее он падал, опускался, совершал 
невообразимые поступки. Пропадай все пропадом!»49  Как это мило. 
 
Таким  образом,  учитывая  все  вышесказанное,  задачей  этой  работы 
нам представляется составление исторической, то есть охватывающей, по 
возможности  все  социальные  проявления  жизни  Григорьева,  биографии. 
Нам интересно мировоззрение критика, то есть как можно более широкий 
спектр его взглядов, обладающих определенной стройностью за счет нали-
чия  ведущего  начала.  Главное  содержание  работы – толкование  понятий, 
формирующих мировоззрение критика. Именно для этого и нужна биогра-
фия, так как толкование не возможно без историчности, то есть рассмотре-
ния  идей  в  их  становлении,  и  без  учета  внутренней  жизни  нашего  героя. 
Мы постараемся избежать моментов, критикуемых нами у предшественни-
ков, но сразу можем указать на собственное слабое место – возможно, из-
лишний психологизм. 
Источники для нашей работы легко доступны: они все опубликова-
ны. Архив Григорьева не сохранился. Правда, поговаривают, что он нахо-
дится в частном собрании, и даже рассказывают, что в семидесятые годы к 
Б.Ф. Егорову, когда тот был в Иваново, в архиве которого есть материалы 
семьи дяди Аполлона – Николая Ивановича Григорьева, приходил некто с 
предложением  продать  находящийся  у  него  архив  литератора.  Но  он  как 
появился, так и исчез. 
Григорьев  оставил  воспоминания – «Мои  литературные  и  нравст-
венные скитальчества», произведение редкой изящности и откровенности. 
Они описывают детство автора: семью, быт, ранние впечатления. Продол-
жить  их  Григорьев  не  успел.  Отголоски  образов  этой  поры  можно  встре-
тить во многих произведениях автора, особенно в лирике. 

 
17
 
От  студенческих  лет  остались  воспоминания  григорьевских  товари-
щей: А. Фета (294), Я. Полонского (264), С. Соловьева (273). Особенно ин-
тересен  Фет:  он  жил  во  время  учебы  в  доме  Григорьевых  и  был  самым 
близким другом Аполлона. Благодаря ему мы можем представить настрое-
ния и увлечения двух товарищей. Сохранились также первые работы само-
го Григорьева. «Отрывки из летописи духа» (1) – самое раннее из них: это 
попытка выразить свое мировосприятие «как философы». Оно дополняет-
ся философической запиской Н. Орлова (252), входившего в студенческий 
кружок Григорьева. «Листки из рукописи скитающегося софиста» (5), судя 
по  всему,  художественно  обработанный  дневник,  написанный  вначале 
внутреннего кризиса нашего героя, пришедшегося на первые послеунивер-
ситетские  годы.  Он  продолжается    рассказом  «Мое  знакомство  с  Витали-
ным», который касается 1843, 1844 годов (5). 
 
Представление о том, что творилось в душе Аполлона Григорьева во 
время его первого пребывания в  Петербурге, мы получаем в первую оче-
редь из его лирики (8). В 1846 году выходит его единственный прижизнен-
ный  стихотворный  сборник – «Стихотворения  Аполлона  Григорьева».  В 
нем  можно проследить весь  спектр идей молодого человека от масонства 
до фурьеризма, и весь спектр его настроений от религиозной экзальтации 
до глубокого отчаяния. Эти  идеи и настроения  отразились и в григорьев-
ской прозе (5). Это единственный период, когда наш герой пытался выра-
зить себя в этом жанре. «Человек будущего», «Мое знакомство с Витали-
ным», «Офелия.  Одно  из  воспоминаний  Виталина», «Один  из  многих»  и 
др. –рассказы,  в  героях  которых  легко  узнается  их  автор.  Они  настолько 
биографичны, что иногда даже включают в себя скрытые цитаты из писем 
Григорьева. Правда писем еще мало, но они очень информативны. Адресуя 
их, в основном, своему наставнику профессору М.П. Погодину, он стара-
ется  анализировать  свою  внутреннюю  жизнь,  и  мы  обретаем  интересней-
шие  психологические  наброски,  плоды  рефлексии.  Для  общества  наш  ге-
рой остался почти незамеченным: мемуаристы о нем молчат. 

 
18
 
Работа в «Москвитянине» – расцвет Григорьева. С той поры крити-
ческие статьи – главный источник для нас (2 – 196). В них все: и идеоло-
гия,  и психология. Бывает, что в какой–нибудь статье неожиданно встре-
тишь  деталь  из  молодых  лет.  Истолкованная  заново  автором,  она  должна 
особенно  перепроверяться:  годы  туманят  авторский  взгляд.  Кружок  Гри-
горьева и Островского, получивший название «молодой редакции» «Моск-
витянина», уже являл некую общественную самостоятельность.  Его заме-
чают и с ним спорят (207, 227, 229, 230, 231, 232, 240, 244, 248, 255, 256, 
261, 292). Появляются  воспоминания.  Наиболее  интересны  мемуары  С.В. 
Максимова (245), Н.М. Сеченова (271) и И.Ф. Горбунова (215). Максимов 
был этнографом, а Горбунов артистом. Оба они входили в окружение Ост-
ровского, и ими создан весьма выразительный портрет общества молодых 
литераторов. Хотя, конечно, даже эти свидетельства грешат некоторой по-
верхностностью. Из главных участников кружка никто: ни Островский, ни 
Алмазов,  ни  Эдельсон,  ни  Филиппов – своих  воспоминаний  не  оставили. 
Что  уж  говорить  про  остальных,  кто  так  или  иначе  соприкасался  с  ними: 
несколько абзацев, пара анекдотов на одну тему: пьянство (198, 201, 214, 
216, 228, 247, 253, 268, 274, 293, 297). С хронологическо–событийной точ-
ки  зрения  эти  работы  нас  тоже  слабо  интересуют:  все  уже  давно  восста-
новлено. Что касается воспоминаний Сеченова, то они замечательны тем, 
что  подробно  описывают  семью  Визардов:  Григорьев  был  влюблен  в 
старшую  дочь – Леониду  Яковлевну.  Они  хорошо  дополняют  григорьев-
скую  лирику (8), полностью  посвященную  этим  отношениям.  Надо  доба-
вить, что и в это время Григорьев пишет Погодину. Не находя ответов на 
упреки учителя в разгульной жизни, он часто после бесед додумывал оп-
равдания и выражал их на бумаге. В этих письмах он и выясняет отноше-
ния, и мечтает, и исповедуется (7). 
 
Но истинной прелестью наполнены его письма из Италии, где он по-
бывал в конце 1850–х годов (7). Нам известны тридцать три письма из раз-
ных итальянских городов: из Ливорно, Флоренции, Лукки, Сиенны, Рима. 

 
19
Главные адресаты – Погодин, Эдельсон (самый близкий друг) и Екатерина 
Сергеевна Протопопова ,  знакомая  по  кружку  Визардов.  Богатейший  мате-
риал:  идеи,  образы,  переживания.  Предельная  драматичность  и  откровен-
ность;  откровенность,  даже,  вероятно,  сознательно  доведенная  до  высшей 
точки. Это уже даже не исповедь, а анатомия. К сожалению,  
ответов  на 
григорьевские послания не сохранилось. Он говорил, что пишет книгу, в ко-
торой хочет систематически изложить свои взгляды. Книга написана не бы-
ла и от нее не сохранились даже черновики. Но, несомненно, ее темы рас-
сматриваются автором в поздних статьях и лирике. 
 
С  возвращением  в  Россию  началось  сотрудничество  в  новых  журна-
лах, появились новые знакомые. Некоторые из них оставили воспоминания. 
Большинство, как и описанные выше, касаются только внешне–событийной 
стороны (205, 206, 209, 241, 242, 269, 270). Наиболее интересны мемуары Н. 
Страхова (276, 277), А. Милюкова (246) и замечания Ф. Достоевского (276, 
277). Страхов дает много материала о последних годах жизни Григорьева, с 
которым  он  вместе  сотрудничал  в  журналах  «Время»  и  «Эпоха».  Но  его 
воспоминания,  как  и  комментарии  к  ним  Достоевского,  тенденциозны  и 
предвзяты:  первый  воспринимал  Григорьева  как  непонятого  пророка,  вто-
рой  был  раздражен  безалаберностью  своего  сотрудника.  Страхов  был  пер-
вым  издателем  григорьевских  писем.  Он  опубликовал  письма  к  нему  из 
Оренбурга, где Григорьев жил в 1861 – 1862 годах. Большие купюры, сде-
ланные Страховым, были восстановлены только через много лет Ивановым–
Разумником (6). С  Милюковым  Григорьев  был  знаком  по  журналу  «Све-
точ»,  где  первый  заведовал  редакцией.  Милюков  очень  тепло  относился  к 
Григорьеву, который, напротив, был с ним сдержан. Мемуарист изображает 
нашего героя с явной симпатией, но, как позитивист, рассказывает и о тем-
ных сторонах жизни своего знакомого. 
 
Из  поэтического  наследия  много  интересного  содержит  последняя 
григорьевская поэма «Вверх по Волге», посвященная жизни в Оренбурге и 
отношениям с М. Дубровской – его гражданской женой ( 9). 

 
20
 
Нам так же интересны публицистические работы Страхова (278–289), 
Достоевского (220–226) и их оппонентов (217, 218, 260, 296) для выяснения 
интеллектуального пространства, в котором работал Григорьев. 
 
Большинство статей Григорьева не переиздавалось, и поэтому мы ра-
ботали в основном со старыми журналами,  часто даже в тех случаях, когда 
статья  была    заново  издана:  их  список  приведен  ниже.  Там  же  приведены 
сборники  григорьевских  работ,  к  которым  мы  также  обращались (2, 3, 4, 
10): в этом случае статья не включена в общую библиографию, мы выносим 
туда только название сборника. Лирика литератора давно издана и хорошо 
откомментирована (8,9).Недавно  прекрасно  изданы  и  письма  нашего  героя 
(7). 
Структура  работы  следует  биографическому  принципу. После  введе-
ния, в котором ставится проблема,  рассматриваются литература и источни-
ки,  следует  первая  глава,  посвященная  детству  Григорьева (1822–1838). 
Здесь описываются особенности характера нашего персонажа, повлиявшие 
на  дальнейшие  его  взгляды.  Также  анализируется  его  воспитание  и  атмо-
сфера в  семье, поскольку все это даст себя знать в будущем.  Вторая глава 
(1838–1844) о его ученических годах. В ней рассматриваются университет-
ская  атмосфера,  ранние  идейные  увлечения  героя  и  влияние  на  него  това-
рищей. В третьей главе (1844–1850) мы описываем психологический кризис 
Григорьева,  выясняем  его  причины  и  рассматриваем  формы  выражения. 
Четвертая  глава (1850–1857) посвящена  формированию  «органического 
взгляда» – общественно–философской «системы» Григорьева, зародившей-
ся  среди  «молодой  редакции» «Москвитянина».  Последняя  пятая  глава 
(1857–1864),  ради  которой,  собственно  и  написаны  четыре  предыдущих, 
анализирует мировоззрение  позднего Григорьева как  часть «почвенничест-
ва» – направления  журналов  братьев  Достоевских.  В  заключении  даются 
общие выводы. 

 
21
 
Глава 1. Первая печаль (1822 – 1838). 
 
 
16  июля 1822 года  в  доме  мещанки  Анны  Щеколдиной,  стоявшем 
неподалеку от Бронной улицы, у дочери крепостного кучера Татьяны Анд-
реевой родился сын. Крестины состоялись через неделю в церкви Иоанна 
Богослова  в  Бронной.  Мальчика  нарекли  Апполонием,  в  честь  римского 
сенатора,  принявшего  мученическую  смерть.  Отец,  титулярный  советник 
Александр Иванович Григорьев, по случаю препятствия родительницы его 
браку  с  Андреевой,  находился  в  продолжительном  запое.  Опасаясь,  что 
Аполлон, как незаконнорожденный сын крепостной, может остаться в кре-
постном состоянии, незадачливые родители 24 июля отдали его в Импера-
торский  сиротский  дом:  его  воспитанники  зачислялись  в  мещанство.  Ма-
ло–помалу  страсти  улеглись,  мать  жениха  устала  перечить,  и 23 января 
1823  года  сыграли  невеселую  свадьбу.  Пока  завершились  все  хлопоты, 
прошло полгода. В мае Аполлона забрали к родителям. Правда, наследст-
венного дворянства он не получил. Отец, по природной нерасторопности, 
медлил  с  прошением,  а  в 1829 году  вышел  указ  о  запрещении  подачи 
просьб  об  узаконении  незаконнорожденных  детей  последующим  браком. 
Только в 1850 году Аполлон получил личное дворянство по выслуге. 
 
До 1827 года  Григорьевы  жили  в  доме  купца–раскольника  Игнатия 
Казина около Тверских ворот. Потом перебрались в Замоскворечье к вдов-
ствующей  штабс–капитанше  Ешевской  в  "мрачный  и  ветхий  дом  с  мезо-
нином,  полиняло–желтого  цвета,  с  неизбежными  алебастровыми  украше-
ниями на фасаде и какими–то зверями на плачевно–старых воротах; в дом, 
утопающий в старых одичавших садах, тишине, нарушаемой только коло-
колами Спаса на Болвановке"50. Здесь началось сознательное детство Гри-
горьева. Продолжалось оно уже в другом углу Замоскворечья, недалеко от 
Спаса Преображения в Наливках, в доме, купленном, когда Аполлону бы-
ло 10 лет. Это жилище больше походило на купеческое: не штукатуренные 

 
22
деревянные  стены, "резные  наличники,  глухой  забор  со  всегда  запертой 
калиткой"51. Но это был свой дом.  
 
Уже в детстве оформились или были заложены основные черты ха-
рактера Григорьева. Главной из них, составляющей стержень его сознания, 
определивший направление его поисков, нам кажется, надо признать чрез-
мерную  чувствительность.  Чувство,  то  есть  склонность  выносить  сужде-
ния, основанные скорее на субъективном принятии или отвержении, неже-
ли на логической связи, проявилось в молодой душе через необъяснимую 
тягу к чудесному и буйное воображение. Вот его описание своих пережи-
ваний: «Суеверия и предания окружали мое детство… Дворня у нас была 
вся из деревни, и с ней я пережил весь тот мир, который с действительным 
мастерством передал Гончаров в «Сне Обломова»… Ее рассказы поддава-
ли  жара  моему  суеверному  или,  лучше  сказать,  фантастическому  на-
стройству∗ рассказами о таинственных козлах, бодающихся в полночь на 
мостике к селу Малахову, о кладе в кириковском лесу, о колдуне–мужике, 
зарытом на перекрестке. Да прибавьте еще к этому старика–деда, брата ба-
бушки, который, когда мне было десять лет, жил у нас в мезонине, читал 
все священные книги и молился, даже на молитве и умер, но вместе с тем 
каждый вечер рассказывал с полнейшей верою истории о мертвецах и кол-
дуньях…  Мир  суеверий  подействовал  так,  что  в  четырнадцать  лет,  напи-
тавшись еще, кроме того, Гофманом, я истинно мучился по ночам в своем 
мезонине»52. Но он всегда стремился снова и снова испытать «это сладко–
мирительное,  болезненно  дразнящее  настройство,  эту  чуткость  к  фанта-
стическому, эту близость иного странного мира»53. Так проводил свои дни 
Аполлон: в фантазиях, таинственных мечтаниях, рождающих в воображе-
нии  бездонную  сказочность;  впитывая  басни  народного  эпоса,  лежа  в 
осенние вечера на старом ларе в сарае, закутавшись в шубу и слушая дво-
ровую  девочку  Марину  или  сидя  зимой  в  зале  на  ковре,  обложенный  иг-
                                                           
∗ Выделено нами. 

 
23
рушками,  внимая  рассказам  младшей  няньки  Лукерьи  о  бабушкиной  де-
ревне. 
 
Чувствительность  Григорьева  имела  характерные  свойства.  Во–
первых, она была тесно сопряжена с чувственностью, так что любой образ 
имел свой «вкус, цвет и запах»54. Во–вторых, Аполлон был подвержен оп-
ределенной  аффектации,  в  чем  позже  сам  признавался: «Я  ревел  до  исте-
рик,  когда  доставалось  за  пьянство  кучеру  Василию  или  жене  его,  моей 
старой  няньке,  или  человеку  Ивану  за  гульбу  по  ночам  и  пьянство  и  за 
гульбу с молодцами моей молодой и тогда красивой няньке Лукерье»55. 
 
Однако  наиболее  определяющим  качеством  чувствительности  Гри-
горьева  была,  казавшаяся  ему  неестественной,  болезненная  тоска,  нахо-
дившая на него иногда вечерами56. Но даже если она и не подступала по-
стоянно к сердцу, то навязчиво окрашивала мировосприятие. Первые впе-
чатления уже затуманены ею: «Хоть и сквозь сон как будто, но помню, как 
везли  тело  покойного  императора  Александра,  и  какой  странный  страх 
господствовал тогда в воздухе»57–да и в последующее время «в воздухе ос-
талось что–то мрачное и тревожное; души настроены были этим мрачным, 
тревожным  и  зловещим,  стихи  Полежаева,  игра  Мочалова,  варламовские 
звуки давали отзыв этому настройству»58. 
 
В  его  внутреннем  мире  всегда  была  тоска  по  утраченному  идеалу. 
Он любил цитату из Мюссе, относящуюся к посленаполеоновскому поко-
лению: «Война  кончилась…Тогда  на  развалинах  старого  мира  села  тре-
вожная  юность.  Все  эти  дети  были  каплей  горячей  крови:  они  родились 
среди битв. В голове у них был целый мир; они глядели на землю, на ули-
цы и на дороги – все было пусто, и только приходские колокола гудели в 
отдалении… Им оставалось только настоящее, дух века, ангел сумерек, не 
день и не ночь»59. В детстве тоска  по утраченному приняла образ потерян-
ной счастливой Аркадии. «Помню так живо, как будто бы это было теперь, 
что в пять лет у меня была уже своя Аркадия, по которой я тосковал, поте-
рянная Аркадия, перед которой как–то печально и серо – именно серо – ка-

 
24
залось мне настоящее. Почему эта жизнь представлялась мне залитою ка-
ким–то  светом – дело  весьма  сложное.  С  одной  стороны,  тут  есть  общая 
примета  моей  эпохи  (романтизм. – П.К.),  с  другой – дело  физиологиче-
ское»60.  Этой  Аркадией  была  жизнь  в  доме  Казина.  Григорьевы  съехали 
оттуда когда сыну было пять лет, после смерти тринадцатимесячной доче-
ри Марины. А Аполлон долго «лелеял в детских мечтах Аркадию Тверских 
ворот  с  большим  каменным  домом,  наполненным  разнородными  жильца-
ми, с шумом и гамом ребят на широком дворе, с воспоминаниями о серых 
лошадях  хозяина,  которых  важивал  он  часто  смотреть;  об  извозчике–
лихаче Дементии, который часто катал от Тверских ворот до ворот Триум-
фальных, вероятно из симпатии к русым волосам и румяным щекам млад-
шей  няньки;  тосковал  о  широкой  площади  с  воротами  Страстного  мона-
стыря  с  изображениями  на  них  «страстей  господних»,  к  которым  любила 
ходить старая нянька, толковавшая по–своему, апокрифически–легендарно 
эти изображения в известном  тоне апокрифического сказания о сне Бого-
родицы»61.  И  даже  будучи  уже  молодым  человеком,  он  проходил  мимо 
этого дома с сердечным трепетом, заходил на старый двор, говоря, что хо-
чет  снять  комнату,  в  действительности  же  стараясь  припомнить  уголки, 
где играл когда–то. 
 
Чувство  какой–то  лишенности,  разделенности  и  покинутости  в  той 
или иной степени не покидали Григорьева всю жизнь. Более того, тоска по 
утерянному придавала его чувствам явный консерватизм. 
 
Ранимая  чувствительность  не  находила  пристанища  в  родителях. 
Отец будущего критика Александр Иванович Григорьев  – был во многом 
противоположность сыну: положительно–цельный, чувственный и немно-
го сентиментальный. В юности он числился канцеляристом в Главной со-
ляной конторе, но на деле учился в 1802 – 1806 годах в Московском уни-
верситетском благородном пансионе, куда его устроил отец – частично из–
за  амбиций  человека,  недавно  получившего  дворянство,  частично,  желая, 
чтобы сын сделал удачную карьеру. Целью этого учебного заведения было 

 
25
воспитание чиновников, сведущих в разных областях знаний, но при этом 
добропорядочных  и  благонамеренных.  Инспектор  пансиона  А.  Прокопо-
вич–Антонский,  близкий  масонским  кругам,  удачно  совместил  просвеще-
ние  молодых  дворян  с  прививанием  им  «добродетельности»:  смирения, 
доброты,  преданности  монарху  и  религии62.  Прилежание  считалось  необ-
ходимейшим  качеством63.  Учебный  план  включал  занятия  по  военным, 
юридическим  и  экономическим  предметам.  Однако  широта  диапазона 
приводила к поверхностности. Впрочем, для чиновника этого было доста-
точно. Александр Иванович, в отличие от таких своих сокурсников, как Н. 
Тургенев, А. Якубович, М. Фонвизин, полностью проникся требуемым от 
воспитанников  духом.  Его  карьера,  при  протекции  некоторых  знакомых 
отца, начиналась удачно. В 1806 году он был определен коллежским реги-
стратором в Правительствующий Сенат и к 1816 дослужился до  титуляр-
ного советника. Но тут началась упомянутая история с Татьяной Андрее-
вой, потом смерть отца, запои от безвыходности – в общем, место он поте-
рял. Так он маялся до февраля 1822 года, пока не образумился и не устро-
ился  в  Московскую  казенную  палату,  а  потом,  поскольку  был  сведущ  в 
юридических  делах,  во  второй  департамент  Московского  магистрата  сек-
ретарем.  Чиновник  он  был  самый  обычный,  а  место  оказалось  хорошим: 
надо было производить гражданский суд над купцами и мещанами. Пото-
му «жили Григорьевы если не изящно, зато в изобилии…Лучшая провизия 
к рыбному и мясному столу появлялась из охотного ряда даром. Корм па-
ры лошадей и прекрасной молочной коровы им тоже ничего не стоил»64.  
 
Александр Иванович крепко стоял на земле, был чужд чувствитель-
ности как по склонности характера, так и в силу влияния эпохи своей мо-
лодости.  Вот  его  характеристика,  данная  сыном: «Он  любил  Карамзина  в 
его первоначальной деятельности, Дмитриева в его сказках и Нелединско-
го  в  его  песнях:  под  эти  песни  он,  конечно,  по–своему  любил  когда–то и 
нежничал, если он способен был хотя когда–нибудь любить и нежничать. 
Сказки  Дмитриева  были profession de foi полу–скоромного,  полу–

 
26
нравственного воззрения на жизненные отношения его эпохи…Жуковский 
прошел как–то мимо него. Оно и понятно. Отец был совсем земной, плот-
ский  человек:  заоблачные  стремления  и  заоблачный  лиризм  были  ему 
совершенно не понятны»65. 
 
Аполлон  не  чувствовал  эмоциональной  тяги  к  отцу,  поскольку  тот 
часто насмехался и шутил над сыновьими порывами. Общение их ограни-
чивалось тремя встречами в день. В восемь часов отец и сын сходились в 
гостиной  пить  чай.  Александр  Иванович  по  обыкновению  молчал,  пока 
пил первую чашку, потом начинал наставлять или поддразнивать сына, ес-
ли был в духе. После этого отец, одев мундир, рыжеватый парик и набив 
табакерку,  направлялся  в  присутствие,  откуда  возвращался  к  двум  часам. 
Начинался обед, центральное действо дня. «Да! – вспоминал Аполлон, – у 
нас это было священодействие, к которому приготовлялись еще с утра, за-
ботливо заказывая и истощая всю умственную деятельность в изобретении 
различных  блюд...  Приходится  говорить  о  безобразии,  до  которого  дохо-
дило  в  нашем  быту  служение  мамону»66.  Обыкновенно  в  этот  час  Алек-
сандр Иванович был очень благодушен и стремился не столько наставлять 
на путь истины, сколько хорошо покушать, а потом поспать. Вечером все 
опять сходились к  чаю; здесь проводились  суд и расправа или, напротив, 
выносились одобрения и поощрения. Так и шел день за днем, за исключе-
нием праздников, когда отец и сын шли к обедне. 
 
«Буйства, буйства в различных его проявлениях, неуважения к суще-
ствующему  боялся  мой  отец, – вспоминал  Аполлон, – он  инстинктивно 
глубоко разумел смысл нашей общественной жизни, где люди делились на 
«больших» и «маленьких»… он, удовлетворяя собственному вкусу к мир-
ным нравам, имел, без сомнения, в виду и во мне развить добрую нравст-
венность, послушание старшим, житейскую уступчивость»67. Но делал это 
отец без всякой системы, как захочется, действуя наставлениями в класси-
ческом духе. Случалось, что, будучи не в настроении, он впадал в бешен-

 
27
ство. Чем сначала пугал мальчика. Но ответная реакция не замедлила про-
явиться. 
 
Александр  Иванович  долго  не  сердился,  ему  надо  было  только  со-
рваться  на  ком–нибудь.  Поэтому  его  распоряжения  и  увещевания  полно-
стью игнорировались дворовыми, все больше и больше распускавшимися. 
Например, «час,  кода  дом  должен  был  спать de jure, de facto начинался 
полнейший разгул всякого блуда, пьянства и безобразия… У нас постоян-
но все более и более узаконивались, становились непреложными вещи ан-
тирациональные, так что впоследствии посягнуть на священность и непри-
косновенность прав на пьянство и буйство повара Игнатия было делом не 
совсем безопасным»68. Хозяин закрывал глаза и терпел все это ради собст-
венного спокойствия, пока снова не наступала минута, когда ему хотелось 
покричать. Аполлон не мог не замечать этого, и авторитет отца все больше 
уменьшался в его глазах. Он видел несправедливость его гнева, понимал, 
что это больше результат плохого настроения, что он не имеет смысла, так 
как все останется по–старому, что наставления формальны, что у отца нет 
ни  воли,  ни  серьезного  желания  доводить  дело  до  конца. «Отца  моего, – 
писал Аполлон в зрелости, – я не мог никогда (с тех пор, как только про-
будилось во мне сознание, а оно пробудилось очень рано) уважать, ибо, к 
собственному ужасу, видел в нем постоянный грубый эгоизм и полнейшее 
отсутствие сердца под внешней добротою, то есть слабостью, и миролю-
бием, то есть гнусною ложью* для соблюдения худого мира»69. В общем, 
он понял, что человек, находящийся рядом с ним, просто самодур, и внут-
ренне перестал его считать для себя авторитетом. Александр Иванович по-
пытался,  чувствуя  возрастающую  замкнутость  сына,  сменить  иррацио-
нальный авторитет на рациональный, но «основывал его не на уме и доб-
роте,  а  на  плохом  французском,  да  на  лоскутьях  весьма  поверхностного 
образования»70, и, к тому же, на комически–утрированной патетике чести 
                                                           
* Выделено нами. 

 
28
дворянского  сословия,  которая  вызывала  отторжение  своей  театрально-
стью  и  надуманностью.  Так  дело  и  закончилось.  Все,  что  Аполлон  Гри-
горьев вынес из своих отношений с отцом, было понимание, что «личности 
в  нем  не  было,  и  он  развился  как–то  так,  что  решительно  не  дорожил  ни 
своею,  ни  чужою  личностью…  судьба  дала  ему  и  достаточно  много  вос-
приимчивости, легкости усвоения впечатлений, и достаточно мало твердо-
сти  и  умственной  глубины…  как  в  жизни  он  способен  был  подчиняться 
всякой обстановке ради тишины и мира, так и в духовном развитии»71. 
 
Постепенно  в  душе  Григорьева  образ  маловыразительного  и  эгои-
стически–мелкого отца был вытеснен образом деда – Ивана Григорьевича. 
«Дед мой, – говорил с гордостью внук, – удивительно походил на старика 
Багрова. Он не родился помещиком, а сделался им, да и то под конец своей 
жизни,  многодельной  и  многотрудной.  Пришел  он  в  Москву  из  северо–
восточной стороны в нагольном полушубке, пробивал себе дорогу лбом, и 
пробил себе дорогу, для своего времени довольно значительную – был он 
от природы человек умный и энергичный; кроме того, была у него еще от-
личительная черта – жажда к образованию»72. Иван Григорьевич происхо-
дил  из  обер–офицерских  детей.  Службу  начал  с  восьми  лет  копиистом  в 
Волоколамске. На его упорство и добросовестность вскоре обратили вни-
мание и в 1777 году взяли в Московскую губернскую канцелярию. В Мо-
скве долго он терпел лишения, мыкался по углам; будучи женатым и имея 
сына, ютился в одном из домов причта Никиты на Старой Басманной, где 
дядя его был протоиереем. Но, не смотря ни на что, упорно шел вверх по 
служебной лестнице. В 1782 году он становится регистратором, через два 
года  коллежским  секретарем;  участвует  в  Комиссии  по  клеймению  ино-
странных  товаров,  а  в  двадцать  девять  лет  за  расторопность,  рачитель-
ность,  знание  дела  и  хорошую  работу  переводится  в  Управу  благочиния, 
где вскоре получает должность казначея; наконец, в 1803 выслуживает чин 
коллежского  ассесора  и,  соответственно,  дворянство. «Да!  По  многому  в 
праве я заключить, – писал Аполлон, – что далеко не дюжинный человек 

 
29
был  мой  дед»73.  Служа,  родоначальник  рода  Григорьевых,  конечно,  брал 
если не взятки, то, по крайней мере, добровольные поборы – таковы были 
правила  времени.  Во  всяком  случае,  сразу  по  переходе  в  новое  сословие, 
он  покупает  село  Иринки  во  Владимирской  губернии  с  десятью  душами 
мужского пола и хороший каменный дом на Малой Дмитровке с двенадца-
тью душами дворовых. Жизнь того времени сытая, неспешная, набожная и 
патриархально–деспотичная была для детей Ивана Григорьевича потерян-
ным раем. Пожар 1812 года так сильно повредил московские владения, что 
сочли за лучшее продать их за бесценок и снимать квартиру. Вскоре Иван 
Григорьевич  умер  в  чине  надворного  советника,  оставив  детям  достаточ-
ные средства. 
 
Образ деда все более и более приобретал для Аполлона мифологич-
ность, чему немало способствовала его тетушка Елизавета Ивановна, схо-
жая характером с племянником и, писал он, «которая и сама, может быть, 
не подозревала, как много она имела влияния на мое отроческое развитие 
своей, по формам странной, но страстной и благородной экзальтацией»74.  
«Когда приезжали к нам из деревни, – продолжает он, – погостить бабуш-
ки и тетки, я весь решительно подпадал под влияние старшей тетки… она 
вся  сосредоточилась на воспоминаниях прошедшего. У нее даже тон был 
постоянно экзальтированный, но мне только уже в позднейшие года начал 
этот  тон  звучать  чем–то  комическим.  Ребенком  я  отдавался  ее  рассказам, 
ее мечтам о фантастическом золотом веке, даже ее несбыточным, но упор-
ным надеждам на непременный возврат этого золотого века для нашей се-
мьи»75. 
 
Понятно,  что  переживания  Катерины  Ивановны  были  очень  близки 
Аполлону:  эмоциональность  и  тоска  по  утраченному  наполняли  обоих. 
Портрет Ивана Григорьевича, созданный ею, настолько очаровал племян-
ника, что его впечатлительная натура еще долго придавала деду мистиче-
ский ореол. «Была эпоха, эпоха вовсе не первоначальной молодости, когда 
под влиянием мистических идей, я веровал в какую–то таинственную связь 

 
30
моей души с душою покойного деда, в какую–то метемпсихозу не метем-
психозу,  а  солидарность  душ.  Нередко,  возвращаясь  ночью  из  Сокольни-
ков и выбирая всегда самую дальнюю дорогу, ибо я любил бродить по Мо-
скве по ночам, я, дойдя до церкви Никиты–мученика на Басманной, оста-
навливался  перед  старым  домом  на  углу  переулка,  первым  пристанищем 
деда в Москве, когда пришел он составлять себе фортуну, и, садясь на па-
перть  часовни,  ждал  по  получасу,  не  явится  ли  ко  мне  старый  дед  разре-
шить мне множество тревоживших мою душу вопросов»76. Образ пращура 
был тем более загадочен, что ходила семейная легенда о принадлежности 
его к масонам. Говорили, что он был близок к Новикову и что, когда того 
арестовали, сжег значительную часть своей библиотеки. Ее остатки долго 
хранились в деревне и были привезены оттуда в Москву году в 1833. Судя 
по ее составу, владелец определенно имел какое–то отношение к масонст-
ву:  там  содержались  книги  Эмина,  автора  назидательного  «Пути  к  спасе-
нию»; Бюниана, английского нонконформиста, написавшего «Любопытное 
путешествие христианина и христианки к вечности»; и «Об истинном хри-
стианстве»  немецкого  мистика XVII века  Иоганна  Арндта.  Присутствие 
этих старых книг в комнате  Аполлона наполняло его мечтательным ощу-
щением  причастности  к  таинственности  прошлого,  хотя  он  долго  еще  не 
брал их для чтения, поскольку содержание для него казалось весьма тем-
ным. 
 
То,  что  Иван  Григорьевич  был  деспот,  оставалось  Аполлоном  не 
прочувствованным. В его глазах он был полон иных качеств: «В нем жило 
крепко  чувство  добра  и  чести,  и  была  в  нем  еще,  по  рассказам  всех  его 
знавших, необоримая вера в Бога правды, была в нем святая гордость, ко-
торая  заставляла  его  не  держать  языка  на  привязи  перед  архиереями  ли, 
перед светскими ли властями»77. С этим идеалом Аполлон долго сопостав-
лял своего весьма нехарáктерного отца. «У деда были крепкие убеждения, 
– приходил он к заключению, – а у отца это была просто вся бывалая эпо-
ха, воспринятая его душою безразлично, бессознательно, так сказать, раб-

 
31
ски, не осмысленная никаким логическим процессом, засевшая в уме гур-
товым хаосом… он боялся паче всего рассуждения, привык все принимать 
безразлично»78.  Отсутствие  неколебимых  жизненных  принципов  мальчи-
ком воспринималось как форма эгоизма, а безволие – как проявление бес-
принципности. Дед в его восприятии обладал честью, отец – нет; дед был 
«кряжевой натурой», отец – «стрюцким»*. 
 
В  отличие  от  отца,  мать  никогда  не  отступалась  и  поэтому  воспри-
нималась  в доме всерьез. По этой же причине ее влияние на становление 
личности  сына  было  несоизмеримо  сильнее  отцовского,  правда,  носило 
весьма болезненный характер. 
 
Если глава семьи делал внушения из прихоти или «так сказать, что-
бы совесть не зарила, и долг родительский в некотором роде был исполнен 
– а сам внутренно был глубоко убежден в бесполезности всяческих запре-
щений  и  смотрел  на  все  сквозь  пальцы»79,  хотел  так  смотреть,  чтобы  не 
беспокоить  себя  лишний  раз;  то  хозяйка,  напротив,  отличалась  требова-
тельностью  и  развитым  чувством  самой  строгой  справедливости.  Татьяна 
Андреевна была младше мужа на четыре года, о ее родителях, родственни-
ках  и  первоначальной  судьбе  мы  ничего  не  знаем.  Фет  представляет  ее 
скелетоподобной  старушкой  с  грустно–серьезными  глазами80.  Она  была 
больна, ее лечили от ипохондрии, хотя, что это было на самом деле сейчас 
трудно сказать. Аполлон так говорил о ее состояниях: «Несколько дней в 
месяц  она  переставала  быть  человеком.  Даже  наружность  ее  изменялась: 
глаза, в нормальное время умные и ясные, становились мутны и дики, жел-
тые пятна выступали на нежном лице, появлялась на тонких губах злове-
щая улыбка… В остальное время прекрасные черты ее лица прояснялись, 
не теряя, впрочем, никогда некоторой строгости... движения были резкими, 
голос  болезненно  надорванным»81.  Она  была  в  доме  законодательницей. 
Муж, чтобы избегать постоянных ссор, подчинялся ее хозяйской воле или 
                                                           
* Т.е. подъячим. 

 
32
скрывался в кабинете; и вообще, он вел очень тихий образ жизни: не упот-
реблял  после  женитьбы  спиртного,  забыл  старых  друзей,  редко  куда––
нибудь отлучался, кроме присутствия. Зато дворовые и Аполлон в полной 
мере ощущали на себе особенности характера Татьяны Андреевны. 
 
Татьяна  Андреевна  была  от  природы  неглупа  и  практична,  поэтому 
хозяйство  вела  сама  и  достаточно  рачительно.  Но  ее  природные  качества 
постепенно  оказались  сильно  искажены  недугом  и  превращены  в  нестер-
пимые крайности. Ее мелочная, придирчивая, неотступная опека над всем, 
что находилось в ее ведении, и за что она искренне считала себя в высшей 
степени  ответственной,  приводила  к  постоянным  склокам  с  дворовыми. 
Редко  бывало,  чтобы  она  не  бранилась  с  глуховатым  человеком  Иваном 
«за то, что он «как мужлан» охапку дров брякнет об пол»82, или с Лукерь-
ей, «которую  она  постоянно  поедом  ела  за  грехи  против  целомудрия»83, 
которая  из–за  этого  впоследствии  искренне  ее  ненавидела,  или  с  женою 
кучера Прасковьей за то, что та белье сложила не в одну стопку, а в две и 
т. п. Из дома она практически не отлучалась, кроме как к светлой заутрене. 
 
Дворовые,  конечно,  злились  на  барыню,  но,  привыкнув,  восприни-
мали ее уже как нечто объективно неприятное, а вот для сына такое отно-
шение  являлось  принципиальным  при  формировании  его  личности.  По 
словам Аполлона, его мать держала «в хлопках», то есть усиленно и навяз-
чиво  оберегая.  Все  его  пребывание  рядом  с  родительницею  сопровожда-
лось  постоянными  ощипываниями  и  одергиваниями,  упреками  за  сделан-
ные и возможные шалости и неприличное поведение84. Мать, как, впрочем 
и  отец,  исполненная  дворянской  амбиции,  не  дозволяла  ему  резвиться, 
считая  это  уделом  простолюдинов. «При  старом  доме  (у  Спаса  на  Болва-
новке. – П.К.) был сад с забором, и забор выходил уже на Зацепу, и в щели 
по вечерам смотрел я, как собирались и разыгрывались кулачные бои. О! 
как  билось  тогда  мое  сердце,  как  мне  хотелось  тогда  быть  в  толпе  этих 
мальчишек,  мне,  барчонку,  которого  держали  в  хлопках,  изредка  только 
позволяя играть в игры с дворнею», – сетовал Григорьев85. 

 
33
 
Из этой же дворянской амбиции хотели дать Аполлону такое образо-
вание, какое было принято в светских домах. «В то время, – писал совре-
менник, – богатые и знатные дворяне приготовляли своих сыновей у себя 
дома…  В  гимназиях  по  преимуществу  учились  дети  горожан  и  местных 
чиновников  и  приобретали  очень  скудные  познания,  которые  не  могли 
удовлетворить требованиям образованных людей»86. С шести лет Аполло-
ну  преподавал  уроки  музыки  Джон  Фильд,  известный  по  тем  временам 
пианист,  дававший  свои  концерты  во  многих  европейских  странах.  Его 
стараниями Григорьев прекрасно умел музицировать. С этого же времени 
появился дядька–француз, который долго жил в семье, пока наконец как–
то на Святую не напился и не расшибся, упав с лестницы на антресоли. В 
остальном же, в первоначальном учении «была, – по словам воспитуемого, 
– безобразная беспорядочность. Собственно учился я тогда мало, но сидел 
над учением чрезвычайно много. То, что давалось мне легко, я, разумеется, 
вовсе  не  учил;  то,  что  могло  вдолбиться,  несмотря  на  мою  лень,  вдолби-
лось, вследствие сидения по целым дням, то, к чему я вовсе не имел спо-
собностей, как математика, вовсе не вдолбилось»87. Сначала мать было са-
ма взялась учить сына, когда тому было лет шесть, но, поскольку она была 
малограмотна, ничего не получилось, кроме невнятного собирания слогов 
без всякой системы и смысла. Когда мальчику исполнилось семь, решили 
приискать ему учителя, чтобы подготовить к поступлению в университет. 
Учителем стал в 1829 году восемнадцатилетний студент медицинского фа-
культета,  бывший  семинарист  Сергей  Иванович  Лебедев.  Он  приходился 
дальним родственником какому–то сослуживцу отца. 
 
Теперь началось настоящее мучение, продолжавшееся до 1833 года. 
С утра задавался урок по латыни, математике, катехизису и кусок из свя-
щенной  истории  наизусть.  Сергей  Иванович  тем  временем  уходил  в  уни-
верситет. Мать неотступно следила, чтобы сын сидел за столом и занимал-
ся. А он не урок учил, а мечтал, умилялся и плакал над создаваемыми фан-
тазией пленными или преследуемыми красавицами и героическими рыца-

 
34
рями,  да  украдкой  бегал  на  кухню88.  Обычно  кончалось  тем,  что  вернув-
шийся к двум часам учитель выяснял, что задача не решена, в священной 
истории и латинской грамматике путаница. Тогда в виде наказания, Апол-
лон и после обеда сажался за книги в комнату Сергея Ивановича. Сколько 
в  ней  слез  пролилось  над  учебником  арифметики…  А  вечером  Сергей 
Иванович  рассказывал  хозяйке  о  небрежности  ее  сына.  И  на  следующее 
утро  будет  самое  ужасное,  потому  что  после  чая  надо  идти  к  матери  на 
расчесывание волос, «а мать будет неумолчно и ядовито точить во все дол-
гое время чесания волос частым гребнем, прибирая самые ужасные и ос-
корбительные  для  гордости*  слова»89.  Натура  Григорьева  не  принимала 
семинарского  метода  обучения  «от  сих  до  сих»,  и  каждодневные  нраво-
учения матери имели своим результатом только все возрастающее чувство 
неполноценности, ощущение нехватки способностей, с которым Григорье-
ву пришлось потом долго бороться, и которое оставило в душе достаточ-
ный след, чтобы он и через тридцать лет был искренне убежден в отсутст-
вии у себя оных до двенадцати лет90. В общем, не только отношения с от-
цом, но и «болезнь матери, и начавшаяся проклятая латинская грамматика, 
и еще более проклятая арифметика – многое навевало мрак»91. 
 
Григорьев не мог, хотя бы инстинктивно, не искать выхода из поло-
жения,  не  искать  того  места,  где  чувствовал  бы  себя  свободно.  Утратив 
чувство  родительского  тепла,  он  стремился  к  покровительственной  под-
держке других взрослых. Эту роль выполнили дворовые. «Бессознательно 
поступали  мой  отец  и  мать, – объяснял  Григорьев  происходившее, – не 
удаляя  меня  от  самых  близких  отношений  с  дворовыми…  это  тем  более 
делает им честь, что в них, как во всей нашей семье, было ужасно развито 
чувство  дворянской  амбиции  во  всех  других  жизненных  отношениях.  В 
этом  же  все  шло  по  какому–то  исстари  заведенному  порядку…»92.  При 
любом удобном случае мальчик убегал в сарай или на кухню, где мог си-
                                                           
* Выделено нами. 

 
35
деть бесконечно, слушая истории, наблюдая за работой, наслаждаясь сво-
бодой  и  чувствуя,  что  здесь  он  может  быть  самим  собой.  Мир  дворовых, 
намного более разнообразный и загадочный, чем домашняя обстановка, ни 
к  чему  не  принуждающий,  укрывал  уютом,  насылая  блаженно–
мечтательную полудрему. Жил с дворовыми «совершенно интимно»: у них 
от него секретов не было, ибо они знали, что он их не выдаст; по рассказам 
он знал всех мужиков из деревни, а многих лично, с ним они, предупреж-
денные дворней, не чинились и не таились. Ужасно он любил их и, прово-
жая, поминал даже в своих детских молитвах93. Больше всех он общался с 
сорокалетним  кучером  Василием,  женой  его  Прасковьей  и  двадцатипяти-
летней Лукерьей. 
 
«Не одно суеверие развили во мне ранние отношения к народу, – не 
без скрытой гордости говорил потом Григорьев, – не мало есть и дурного в 
этом  отсадке  народной  жизни,  дурного,  в  котором  виноват  не  отсадок,  а 
виновато было рабство – не мало дурного, разумеется, привилось ко мне и 
привилось, главным образом, не в пору. Рано, даже слишком рано, пробу-
ждены были во мне половые инстинкты; рано также изучил я все тонкости 
крепкой русской речи, и от кучера Василия наслушался сказок о батраках 
и их известных хозяевах*»94. Уже лет в четырнадцать он запирал двери за 
Иваном, уходившем «в ночную» к своим любовницам и отпирал их с ран-
него утра; а, будучи студентом, привозил Василия из кабаков, незаметно от 
родителей  заводя  лошадей  и  запирая  ворота.  Эти  отношения  были  столь 
крепки, что Григорьев с нежностью вспоминал их всю оставшуюся жизнь, 
а Василия считал не только своим воспитателем, но и на половину своим 
первым учителем. 
 
Вторым убежищем было чтение. «Жить, то есть мечтать и думать, – 
говорит  Григорьев, – начал  я  очень  рано;  а  с  тех  пор,  как  только  я  начал 
мечтать и думать, я мечтал и думал под теми или другими впечатлениями 
                                                           
* О попах. 

 
36
литературными»95. Это была эпоха романтизма, эпоха борьбы с догматиз-
мом. Романтики выдвинули на первое место элемент чувства, открыли ши-
рокий простор воображению, провозгласили уважение к личности, к инди-
видуальному,  пробудили  новую  веру  в  духовные  начала  жизни,  обрати-
лись к народной поэтической старине – в общем, романтизм, как ни одно 
другое направление, мог стать опорой для Григорьева в обретении им сво-
его Я. Его окружали русские исторические романы. От «Юрия Милослав-
ского»  Загоскина  до  «Давида  Игоревича»  Рудневского,  от  «Новика»  Ла-
жечникова  до  «Леонида»  Зотова – он  безразлично  упивался  всем.  Притя-
жение  старины  для  Аполлона  было  очаровывающим,  из–за  этого  чувства 
он даже время от времени заглядывал в содержавшиеся среди ветхих книг 
деда сатирические журналы екатерининской эпохи и «знакомством своим 
с мыслью и жизнью ближайших предков обязан был эти старым книгам»96.  
Если мы посмотрим в «Юрия Милославского», то увидим, что здесь 
есть и богатыри силы и духа, которые заступаются даже за врага, веруя в 
правило, что «на Руси лежачих не бьют», и люди, которые могут не выхо-
дить из кабаков дни напролет, но которые в случае необходимости готовы 
довольствоваться  куском  хлеба;  увидим,  что  сущность  народной  русской 
души – «милость к падшим», радость о душе кающегося грешника, благо-
родство и нежность сердца, прямота и справедливость, энергия и находчи-
вость. В этих книгах видел Григорьев воплощение своих представлений о 
достойном человеке. «То был особый мир, особая жизнь, непохожая на эту 
действительность, жизнь мечты и воображения, странная жизнь, но по сво-
ему могущественному влиянию столь же действительная, как сама так на-
зываемая действительность»97. 
 
После десяти часов Аполлон должен был засыпать, но он сидел и не-
заметно  для  остальных  слушал,  что  происходило  в  соседней  комнате.  А 
там была спальня родителей, для которых Сергей Иванович обычно до ча-
су, а то и до двух читал готические романы, запретные для мальчика. Сер-
гей Иванович сам был натурой впечатлительной, и поэтому чтение выхо-

 
37
дило азартным, действительно захватывающим. Читались  популярные ве-
щи: «Таинства Удольфского замка» Радклиф,  «Дети Донретского аббатст-
ва» де ля Рош, «Матильда» г–жи Коттен – в общем, все то, что заворажи-
вало воображение рыцарским благородством, таинственностью загробного 
мира и сильными страстями. 
 
Литература  столь  втянула  Аполлона,  что,  по  его  словам,  перед  ним 
«очень долго ходили не люди живьем, а образы романов или образцы ис-
тории»98. 
 
Сергей  Иванович,  когда  не  терзал  уроками,  своим  вдохновенным 
идеалистическим энтузиазмом импонировал Григорьеву. «Как была весела 
для меня его комната, – читаем мы, – начиная с пяти и до десяти часов, ко-
гда  учения  уж  не  было,  когда  я  был  в  ней  гостем  посреди  других  гостей 
Сергея Ивановича, студентов разных факультетов»99. «Говорилось и гово-
рилось с азартом о самоучке Полевом и его «Телеграфе» с романтически-
ми стремлениями; каждая новая строка Пушкина жадно ловилась в беско-
нечных альманахах той наивной эпохи; с какою–то лихорадочностью про-
износилось имя «Лорд Байрон»; из уст в уста переходили дикие и порыви-
стые  стихотворения  Полежаева,  принося  неопределенное  чувство  суевер-
ного и вместе обаятельного страха»100. Григорьев, конечно, эти разговоры 
воспринимал  больше  на  эмоциональном  уровне,  на  уровне  бессознатель-
ных восторгов приобщения к чему–то сакральному. Но как бы там ни бы-
ло, с тех пор литература осталась для него миром неисчерпаемым, разно-
образнейшим, дающим пищу уму и сердцу.  
 
Случалось,  в  сумерки  Сергей  Иванович  фантазировал,  придумывая 
себя героем какой–нибудь таинственной истории и обязательно помещая в 
свои фантазии Аполлона, который был вне себя от восторга. Мальчик тя-
нулся к энергичности и увлеченности студента. «Бывало Сергей Иванович 
заляжет на дырявый диван и если не фантазирует вслух о своих любвях, то 
рассказывает и хорошо рассказывает римскую историю, и великие лично-
сти Брутов и Цинцинатов, Камиллов  и Лариев  исполинскими призраками 

 
38
встают  перед  воображением»101.  Образцы  римской  добродетели  оконча-
тельно  оформили  протест  Григорьева  против  домашнего  обезличивания. 
Этот протест воплотился в стремлении добиться успеха и признания в об-
ществе,  найти  общественное  подтверждение  своей  самостоятельности,  в 
жажде деятельности, независимой инициативы; ему «жадно хотелось жиз-
ни, страстей и борьбы»102. Он знал наизусть трактат Цицерона «Об обязан-
ностях» – основу латинской этики103. «Вся заслуга доблести состоит в дея-
тельности, – говорилось  в  нем, – люди  рождены  ради  людей,  дабы  они 
могли быть полезны друг другу, мы должны в этом следовать природе как 
руководительнице»104.  Только  этим  переворотом  в  сознании  мы  можем 
объяснить последующую жизнь Григорьева. В основу поведенческой уста-
новки  критика  легло  желание  самовоплощения,  чтобы  нейтрализовать  за-
ложенный  комплекс  неполноценности.  Причем  это  самовоплощение 
должно было происходить в обществе и для общества – иначе оно лиша-
лось значимости. 
 
Новый  учитель,  И.  Беляев, – товарищ  Лебедева,  будущий  крупный 
историк  русского  права,  а  пока  преподаватель  в  пансионе  Погодина – за-
нимался  подготовкой  Григорьева  в  университет,  после  того  как  Сергей 
Иванович отбыл в Калужскую губернию. Занятия продолжались с 1836 по 
1838 годы. Очень показательно, что теперь негативных отзывов о способ-
ностях ученика вообще нет. Напротив, Беляев крайне им доволен и ставит 
Григорьева в пример Фету, который в это время готовился в Погодинском 
пансионе: «Какая  память,  какое  прилежание! – говорил  он, – не  могу  на-
хвалиться»105. Еще ярче стремления Григорьева проявятся по поступлении 
в Московский университет. 
 
*** 
 
 
Таким  образом,  рассмотрев  изначальные  обстоятельства  жизни 
Аполлона Григорьева, можно заключить, что главным его качеством была 

 
39
эмоциональность,  окрашенная  рано  возникшей,  но  всю  жизнь  сохраняв-
шейся  тоской  и  носящей  консервативный  характер.  Чувство  недоверия  и 
отчуждения к отцу, боязнь матери, своими методами воспитания смогшей 
только развить в ребенке гипертрофированное восприятие своих недостат-
ков – побудили  Аполлона  Григорьева  искать  компенсацию  такому  дис-
комфортному состоянию. Последняя была найдена в общении с дворовы-
ми людьми и в увлечении чтением. Под влиянием романтических настрое-
ний,  воспевающих  свободную  сильную  личность,  а  также  под  обаянием 
героев  римской  истории  у  мальчика  формируется  этический  идеал,  став-
ший  ответом  на  образ  родителей.  Этот  идеал  предполагал  стремление  к 
возможно полной самореализации, которая бы признавалась обществом и 
служила его благу. В дальнейшем мы постараемся проследить развитие и 
укрепление этих ценностей в сознании нашего героя. 
 
Вышеперечисленные факты душевной жизни Аполлона имели самое 
непосредственное  влияние  на  его  дальнейшую  жизнь,  внутреннее  состоя-
ние и систему взглядов: здесь истоки его порывистости, стремления «про-
жигать жизнь», культа героической личности, поиска социального идеала 
среди низших слоев. Но особенно хотелось бы подчеркнуть одно глобаль-
ное противоречие сознания Аполлона, заложенное, как нам кажется, имен-
но в этот период. Мы говорим о противоречии базовой эмоциональности и 
этической  установки  на  служение  обществу.  В  России XIX века,  в  среде 
интеллигенции,  придерживающейся  рационального  типа  мышления,  к 
эмоциям  не  могло  быть  доверия.  Все  попытки Григорьева  добиться  серь-
езного  к  себе  отношения  будут  обречены  на  неудачу;  его  идеи  останутся 
невостребованными,  что  приведет  к  тяжелому  внутреннему  конфликту,  в 
конце концов окончившемуся преждевременной смертью. 

 
40
Глава 2. Западня тщеславия (1838 – 1843). 
 
 
Накануне поступления в университет мы застаем Григорьева за чте-
нием  Ламартина,  Гюго  и  Байрона106.  Настроения  этих  авторов  дают  нам 
представление  и  о  внутреннем  мире  их  читателя.  Известно,  что  особенно 
притягательной была для Григорьева поначалу лирика Ламартина. И это не 
может  не  быть  понятным;  Ламартин,  нежный,  меланхоличный  мечтатель, 
чувствительный  и  доверяющийся  слезам,  был  близок  юноше.  Домини-
рующее  настроение «Méditations poétiques» – разлученность  с  желанным, 
лишенность испробованной радости. Любимая умерла: 
Мне не хватает лишь одного существа – и все обезлюдело. 
Грусть по Аркадии нашла в поэте своего певца. Фет специально для Гри-
горьева  займется  переводом  ламартиновского  «Озера»,  любимого  стихо-
творения Аполлона: 
Ах, озеро, взгляни: один лишь год печали 
   Промчался – и теперь на самых тех местах, 
Где мы бродили с ней, сидели и мечтали, 
Сижу один в слезах107. 
Все напоминает об ушедшем, и эти воспоминания возбуждают тихие дви-
жения сердца, зовут к спокойному созерцанию, подальше от земли, на ко-
торой все тускло; обращают к новым туманным упованиям. Этот меланхо-
лический  оптимизм,  проникающий  французского  поэта,  одушевлял  и  мо-
лодого  Григорьева.  Позже,  погруженный  в  отчаяние,  он  говорил  с  безна-
дежностью об этом времени: «Человек – свободный житель божьего мира 
– заперт в тесный кружок, прикован исключительно к одной частице этого 
беспредельного  мира,  и  горе  тому,  если  из  своей  тесной  клетки  видит  он 
светлую даль необозримого небосклона»108. Тогда его душа еще могла от-
дыхать в созерцании прошедшего, уже отцветшего, но еще сохранившего 
тепло, в уповании на будущее. 

 
41
 
Желание лучшего мира покоилось на присущем Аполлону мистиче-
ском ощущении жизни как какого–то таинственного явления, полного глу-
бокого  смысла.  Этим  можно  объяснить  его  очарованность  «Собором  Па-
рижской  Богоматери».  Впечатлительность  Григорьева  не  могла  не  под-
даться обаянию ощущения действия мистических сил, открывающих план 
мироздания.  Собственно,  идейное  содержание  в  переживаниях  молодого 
человека было минимальным, как и в произведении Гюго; это был скорее 
«пафос  души»,  смутное  и  искреннее  верование  в  возможность  чего–то 
светлого.  Вечерами,  особенно  долгими  зимними  вечерами,  когда  тяжело 
подступало  к  душе  Аполлона  одиночество,  и  пуста  и  печальна  казалась 
ему комната, и рябило в глазах от света свечи – «тогда душа просилась на 
волю, тогда снова окружали воздушные призраки со своими волшебными, 
неизведанными чарами… О! эти призраки просились жить и сами звали к 
жизни»109. Только литература его и утешала. Долго Notre Dame останется 
для  Аполлона  знаком  надежды,  так  что  он  будет  просить  знакомых,  от-
правляющихся в Париж, кланяться от него собору110. 
 
Но вскоре в нем проявилось не только мучительно–сладостное том-
ление  духа,  но  и  протест  против  тисков  домашнего  быта,  ограничивших 
самовыражение  и  сковавших  Я.  Он  начал  роптать,  ему  стало  душно111.  И 
кто, как не Байрон, певец мировой скорби и сильной личности, мог стать 
вдохновителем  этого  протеста?!  Скорбный  взгляд  на  весь  миропорядок  и 
желание реализовать свою самостоятельную личность, то есть основы фи-
лософии,  психологии  и  этики  байронизма,  весьма  гармонировали  с  миро-
ощущением Аполлона Григорьева. Чальд Гарольд – воплощение одиноче-
ства, мечтательной меланхолии и любви к свободе стал его кумиром. Од-
нако Григорьев был еще далек от желчной мизантропии Манфреда и дру-
гих крайностей демонической натуры. 
 
«Успеху  поэзии  Байрона, – писал  Н.  Котляревский, – не  мало  спо-
собствовали как раз ее недостатки: неопределенность ее настроений и не-
досказанность  ее  миросозерцания.  Намек  или  неясно  формулированная 

 
42
мысль, но выраженные красиво и образно, производят иногда сильное впе-
чатление именно тем, что позволяют читателю приноровить их к себе, до-
полнить,  видоизменить  их  по–своему,  найти  в  них  то,  что  хочется  в  них 
вычитать;  и  поэзия  Байрона  с  ее  неустоявшимися,  иногда  противополож-
ными взглядами на мир и человека, с ее таинственным полумраком сердца 
и загадочностью психических движений позволяла многим предполагать в 
душе поэта родственную себе душу»112. Так и Григорьева в Байроне притя-
гивала  пока  только  конструктивная  сторона – недовольство  налагаемыми 
на личность ограничениями. В его душе тогда не было места озлобленно-
сти. 
 
Итак, мы вкратце представили настроения нашего героя перед выхо-
дом  в  самостоятельную  жизнь.  Грусть  и  стремление  к  иным  мирам  через 
освобождение  личности – вот  их  основа.  Но  также  надо  подчеркнуть  и 
расплывчатость,  неоформленность  этих  настроений.  Определенное  на-
правление они получили уже во время учебы.  
 
Со  сдачей  вступительных  экзаменов  в 1838 году  началась  новая 
жизнь, целая эпоха в биографии критика. «На входном пороге этой эпохи 
написано: «Московский  университет  после  преобразования 1836 года» – 
университет  Редкина,  Крылова,  Морошкина,  Крюкова,  университет  таин-
ственного гегелизма, университет Грановского»113. Эпоха эта имела траги-
ческие последствия для Григорьева; она обрекла его на вечные страдания, 
на вечное балансирование на грани отчаяния, на судорожные хватания за 
любую  мысль,  объясняющую  ему  смысл  его  жизни  и  удерживающую  от 
ухода в небытие. Но будет это чуть позже, а пока Аполлон преисполнялся 
радужными надеждами и стремлениями. 
 
Домашний быт студента разнообразился. У него появился товарищ, с 
кем они «долго были братья»114 – Афанасий Фет. Фет тоже, как и Аполлон, 
поступил сначала на юридический факультет. Однако вскоре он перевелся, 
досдав греческий язык, на словесное отделение философского факультета 
– в это время в нем уже развилась страсть к сочинительству. Жил он в пан-

 
43
сионе  Погодина,  преподаватель  которого,  уже  упомянутый  нами  историк 
Беляев и познакомил его с Григорьевым. Увлечение поэзией сблизило их. 
Фет стал часто бывать в доме товарища; и Григорьевы, видя его благона-
меренность и заботясь о круге общения сына, стали поговаривать, как бы 
было хорошо, если бы Афанасий упросил отца поместить его в их дом за 
самое  умеренное  вознаграждение.  Переезд  состоялся  зимой 1839 года,  и 
два друга разместились в соседних комнатах на антресолях. 
 
«Наши обычные занятия, – вспоминал Фет, – состояли для Аполлона 
или  в  зубрении  лекций,  или  в  чтении;  а  для  меня  отчасти  тоже  в  чтении, 
прерываемом постоянно возникающим побуждением помешать Аполлону 
и увлечь его из автоматической жизни памяти»115. Григорьев был заворо-
жен талантом своего друга. Он очаровывался стихами 
Кот поет, глаза прищуря, 
Мальчик дремлет на ковре, 
За окном играет буря, 
Ветер свищет на дворе. 
 
«Полно тут тебе валяться, 
Спрячь игрушки и вставай! 
Подойди ко мне прощаться, 
Да и спать себе ступай». 
 
Мальчик встал. А кот глазами 
Поводил и все поет; 
В окна снег валит клоками, 
Буря свищет у ворот116. 
Эта зарисовка приводила его просто в восхищение. Узнавая себя, он тихо 
повторял над ней: «Боже мой, какой счастливец этот кот и какой несчаст-
ный мальчик…»117. «Помилуй, братец, – продолжал он, впадая в меланхо-
лическое  расположение, – чего  стоит  эта  печка,  этот  стол  с  нагоревшей 
свечою, эти замерзлые окна! Ведь это от тоски пропасть надо!»118. И Фет 
рифмованным эхом вторил ему: 

 
44
                                                       Не ворчи, мой кот мурлыка, 
                                                       В неподвижном полусне: 
                                                       Без тебя темно и дико 
                                                       В нашей стороне; 
 
                                                       Без тебя все та же печка, 
                                                       Те же окна, как вчера, 
                                                       Те же двери, та же свечка, 
                                                       И опять хандра…119 
Все  фетовские  стихи  «отличались  в  то  время  отчаянным  пессимизмом,  и 
трагизмом, воззваниями к кинжалу как к единственному прибежищу»120, в 
чем очевидно сказывается влияние байронизма. Молодые люди, подражая 
великому  англичанину,  упивались  своей  меланхоличностью  и  жаждали 
страстей. Главным источником наслаждений был для них Большой театр с 
Мочаловым. В воспоминаниях Фета приводится следующая характеристи-
ка  этого  популярного  тогда  актера: «Мочалов  совершенно  не  понимал 
Гамлета, игрой которого так прославился. Он по природе был страстный, 
чуждый всякой рефлексии человек. Эта страстность вынуждала его прибе-
гать  к  охмеляющим  напиткам,  и  тут  он  был  воплощением  того,  что  Ост-
ровский  выразил  словами: «не  препятствуй  моему  нраву».  Потому  он  не 
играл роли необузданного человека: он был таким… Он не играл роли ге-
роя,  влюбленного  в  Офелию  или  в  Веронику  Орлову:  он  действительно 
был  в  нее  безумно  влюблен.  Он  действительно  считал  себя  героическим 
лицом…  Зато  сколько  блистательных  случаев  представлял  Гамлет  Моча-
лову  высказать  собственную  необузданность!  Какое  дело,  что  язвитель-
ность  иронии  Гамлета  есть  только  проявление  непосильного  внутреннего 
страдания?  Эта  ирония – удобный  случай  порывистому  Мочалову  выска-
зать  свое  безумное  недовольство  окружающим  миром»121.  Мочалов  был 
так страшен в эти минуты, свидетельствует Полонский, что волосы встава-
ли дыбом, и вся зрительная зала безмолствовала, потрясенная силой такого 
необузданного чувства122. 

 
45
 
Активная  личность  все  больше  и  больше  становилась  предметом 
стремлений  Аполлона  Григорьева.  К  концу  первого  курса  он  уже  разоча-
ровался в Ламартине, как герое слишком пассивном. Осмеянный Фетом, он 
стал  бояться  чтения  недавнего  кумира,  как  фрейлины  Анны  Иоанновны 
боялись  чтения  Тредьяковского.  Товарищ  познакомил  его  с  Шиллером – 
знаменем  молодежи 1830–х  годов.  Глашатай  беззаветной  и  священной 
борьбы за освобождение и самореализацию личности, немецкий автор ув-
лек юношу. О степени этой увлеченности мы можем судить по отрывкам 
написанной Григорьевым в  то время драмы «Вадим Новгородский». Вы-
бор сюжета говорит за себя. Вадим – новгородский посадник, вернувшийся 
из изгнания и организовавший заговор против Рюрика, установившего мо-
нархию  и  лишившего  Новгород  исконной  свободы.  Заговор  Вадима  рас-
крывается,  он  попадает  в  плен  к  варягу,  где  кончает  с  собой,  не  в  силах 
смириться  с  торжеством  несвободы  и  отвергнув  предложение  конунга 
стать соправителем. Образ Вадима был очень популярен в русской роман-
тической  традиции.  К  нему  обращались  В.  Княжнин,  В.  Жуковский,  М. 
Лермонтов,  К.  Рылеев.  В  основном  в  их  произведениях  новгородец  пред-
стает как  герой–тираноборец, погибающий за свободу – природное право 
человека.  Шиллерианские  настроения  здесь  очевидны.  Родственность  Ва-
дима  и  Карла  Моора  несомненна.  Григорьев  был  поглощен  своим  героем 
до  такой  степени,  что  нередко  разыгрывал  сцены  из  его  жизни.  Так,  из-
любленным его эпизодом было возвращение Вадима в Новгород. Смасте-
рив  подобие  кафтана  из  одетого  на  опашку  шлафрока,  Аполлон  бросался 
на пол, восклицая: 
                                                       «О, земля моя родимая, 
                                                       Край отчизны, снова вижу вас!.. 
                                                       Уж три года протекли с тех пор, 
                                                       Как расстался я с отечеством. 
                                                       И три года те за целый век  
                                                       Показались мне несчастному»123. 

 
46
Но  шиллерианство,  конечно,  не  исчерпывалось  борьбой  с  деспотами. 
Борьба за освобождение личности была только первым шагом в развитии 
этой  личности.  Человек,  по  мысли  Шиллера,  должен  был  открыть  в  себе 
божественную сущность, свою причастность к космосу. Вот выход и спа-
сение для личности, и только на этом  пути личность станет истинно сво-
бодна. Жизнь только представляется мрачной и безрадостной; закон бытия 
– радость, образ человека божественно–прекрасен. Лучший мир обретается 
самопознанием через проникновение в законы бытия. Познавая, борешься 
и освобождаешься.  
                                                       В те чудесные пределы 
                                                       Чудный лишь приводит путь… 
Для Григорьева этим путем представлялся путь науки. С реализацией себя  
на  этом  поприще  он  связывал  обретение  самоценности,  идентичности. 
Наука представлялась ему (как благодаря внушению родителей, так и об-
ществу Сергея Ивановича) особым миром избранных, посвященных, иден-
тифицироваться с которыми он страстно желал. В этом стремлении, беру-
щем начало из разных источников, смешались две разные мотивационные 
установки. 
 
С одной стороны, учеба была для него единственным способом вы-
делиться, избавиться от комплекса неполноценности перед сверстниками. 
Одни превосходили его талантом, как Фет и Полонский, от чего он, в тайне 
мечтая о славе литератора, приходил в отчаяние: 
                                                       Я не поэт, о, Боже мой! 
                                                       Зачем же злобно так смеялись, 
                                                       Так ядовито насмехались 
                                                       Судьба и люди надо мной?124 
Другие, как Орлов и Новосильцев, знатностью. Они обладали «дворянской 
честью»  перед  ним,  числящимся  только  слушателем  (как  представитель 
податного  сословия),  не  имеющим  права  на  офицерский  чин.  Григорьев 
ощущал себя смущенным перед ними и в тайных мыслях проклинал судь-
бу, почему он не аристократ125. 

 
47
 
Есть описание переживаний Аполлона перед экзаменом: «И вот раз-
дается голос – его зовут, он трепещет, ибо он знает, что хоть здесь должен 
быть первым, ибо он честолюбив и горд, бедный ребенок. Какими муками 
искупает  он  минуты  своих  академических  торжеств!»126.  Он  работал  не 
поднимая головы, заучивая конспекты наизусть. Он плакал над учебника-
ми, посвященными наукам, к которым не имел расположения, он постоян-
но дрожал от мысли об отчислении, но зато он был круглым отличником. 
Его сочинения хвалил сам попечитель127, Грановский обратил на него вни-
мание128, Крылов, профессор римского права, приглашал обедать129. 
 
С другой стороны, Аполлон верил, что став ученым, он выполнил бы 
сыновний  долг,  оправдав  надежды  родителей;  что  он  стал  бы  самостоя-
тельным от их авторитета, от нравоучений отца, апеллирующего к своему 
пансионскому образованию; а  главное, посвящая себя знаниям, он мог бы 
стать подобен людям из кружка Сергея Ивановича, людям, имеющим в его 
глазах  абсолютную  значимость.  Наука  была  для  него  синонимом  истины 
как онтологически, так и этически. Быть в науке значило быть счастливым. 
Мы знаем его чувства того времени: «он там, куда рвался давно, он сидит 
на  лавке  против  кафедры,  он  слушает,  он  усердно  слушает,  ибо  это  его 
единственно  спокойные  минуты;  в  голове  совершается  умственный  про-
цесс, идея вяжется за идею, великолепное здание является перед очами ду-
ха... он готов до бесконечной преданности привязываться к глашатаям ис-
тины, он думает еще, что есть люди, которые больше него разумеют цель 
жизни»130. 
 
Таким образом, мы видим в Аполлоне Григорьеве как честолюбивые 
побуждения,  так  и  идеалистические  стремления.  И  те,  и  другие  были  на-
правлены  на  самореализацию,  обретение  самоценности.  Честолюбивые 
помыслы, рожденные общей болезненной неуверенностью в себе из–за ус-
ловий  воспитания,  а  так  же  родительскими  амбициозными  внушениями, 
нашли  свое  удовлетворение – Григорьев  окончил  курс  лучшим.  Идеали-
стическая же вера в науку – плод общения с учителями, увлечения роман-

 
48
тической поэзией и жажды обретения собственной идентичности – доста-
точно быстро рухнула, ввергнув юношу в глубокий внутренний кризис. О 
причинах катастрофы мы теперь и поговорим. 
 
Юность нашего героя пришлась на время философской эпохи 1830–х 
– 1840–х  годов.  На  время,  когда  философия  стала  особой  формой  жизни 
русского  общества.  Стремление  добыть  смысл  бытия  из  глубин,  скрытых 
непосредственной  действительностью  овладело  умами.  Властителем  дум 
становится  Гегель,  предложивший  универсальную  философию  для  про-
никновения в глубины реальности. «Нет почти человека, – описывал про-
исходящее И. Киреевский, – который бы не говорил философскими терми-
нами; нет юноши, который не рассуждал бы о Гегеле; нет почти книги, нет 
журнальной статьи, где незаметно было бы влияния немецкого мышления; 
десятилетние мальчики говорят о конкретной объективности»131. 
 
Гегельянские  настроения  проникли  очень  глубоко  и  в  Московский 
университет.  С.  Соловьев,  учившийся  там  одновременно  с  Григорьевым, 
писал, что «время проходило не столько в изучении фактов, сколько в ду-
мании над ними, ибо у нас господствовало философское направление; Ге-
гель вскружил всем головы»132. 
 
Университет  зажил  новой  жизнью.  С  приходом  на  пост  попечителя 
графа С. Строганова и изданием в 1835 году нового университетского ус-
тава открылся простор для новых идей. Богословие перестало довлеть над 
светскими  науками,  была  ограничена  цензура,  преподавание  стало  осно-
вываться  не  на  энциклопедизме,  а  на  профессиональном  изучении  лекто-
ром  своего  предмета.  Вдохновителями  философского  энтузиазма  стали 
молодые профессора, вернувшиеся со стажировки в Германии и наполнен-
ные мыслями немецкого философа. Теперь студенты не зевали и не пере-
шептывались на лекциях, как это было во времена Герцена, под монотон-
но–бессмыссленную  речь  старого  профессора,  читающего  не  понятно  о 
чем. Теперь слышался только скрип перьев и ни малейшего шума. Студен-
ты  были  прикованы  к  стройным  объяснениям  молодых  преподавателей, 

 
49
претендующих в своих лекциях на раскрытие универсальных основ бытия. 
Наука и гегельянство стали синонимами, одно не мыслилось без другого. 
Принадлежность  ученого  к  адептам  философии  Духа  была  для  многих 
критерием истинности его речей. 
 
На  юридическом  факультете  во  главе  сторонников  нового  подхода 
стояли преподаватели энциклопедии законоведения П.Г. Редкин; римского 
права Н.И. Крылов и римской словесности Д.Л. Крюков. 
 
Редкин, говорит о нем Б. Чичерин, «был весь проникнут излагаемым 
предметом,  который  составлял  для  него  призвание  жизни;  он  умел  свое 
одушевление  передать  и  слушателям.  Он  давал  толчок  философскому 
движению мысли; мы стремились сознать верховное начало бытия и вос-
пламенялись любовью к вечным идеям правды и добра, которым мы гото-
вились  служить  всем  своим  существом»133.  Несмотря  на  схематическую 
сухость,  его  лекции  приучали  к  логической  последовательности  мысли,  к 
внутренней связи философских понятий и нередко, «несмотря на запреще-
ние,  молодежь  рукоплескала  профессору,  когда  он  заканчивал  свою  лек-
цию»134.  
 
Отличительными  чертами  Крылова  студентам  представлялись  «ши-
рокий ум, образность выражения, умение понять самые тонкие черты ин-
ститута и выставить их ярко»135. 
 
«У Крюкова, – вспоминает Соловьев, – был блестящий талант в из-
ложении, блестящий и вместе твердый, не допускавший фразы… Крюков, 
можно  сказать,  бросился  на  нас,  гимназистов,  с  огромною  массою  новых 
идей,  с  совершенно  новою  для  нас  наукою,  изложил  ее  блестящим  обра-
зом,  и,  разумеется,  ошеломил  нас,  гимназистов,  взбудоражил  наши  голо-
вы»136. 
 
Григорьев,  конечно,  не  мог  остаться  в  стороне  от  новых  веяний.  С 
помощью Фета он освоил немецкий язык и уже к середине второго курса 
мог самостоятельно читать Гегеля137. В первую очередь он освоил «Фило-
софию права»138. Идеи, изложенные в этом произведении, касались в пер-

 
50
вую  очередь  вопросов  этики.  На  наш  взгляд,  многие  из  них,  несмотря  на  
последующее  отрицательное  отношение  Григорьева  к  Гегелю,  оказали 
значительное  влияние  на  мировосприятие  критика.  Мы  вкратце  остано-
вимся на содержании вышеуказанного трактата. 
 
Высшим достижением для человека Гегелем признается жизнь в со-
ответствии  с  движением  Духа,  божественного  Смысла,  первоосновы  и 
перводвигателя мироздания. Только слияние с божественной волей истин-
но освобождает человека от любых ограничений. Слияние с божественным 
возможно  только  на  основе  разумного  постижения  законов  бытия  и  на-
правления его развития, то есть принятия основных идей Гегеля и логики 
как единственного надежного инструмента познания. Чувства и ощущения 
совершенно не пригодны для этого. Поняв смысл мироустройства, человек 
открывает  в  своей  душе  присутствие  божественного  начала,  которое,  со-
ставляя его совесть, позволяет свободно реализоваться, не опасаясь за со-
держание  своих  действий.  Человек,  постигнувший  Субстанцию,  всегда 
добродетелен, поскольку Бог познает себя через его поступки. Предмет же 
и  мотивы  своих  поступков  добродетельный  человек  видит  в  общечелове-
ческой сфере: «его цель есть всеобщая цель, его язык есть всеобщий закон, 
его дело есть всеобщее дело»139. Добродетель, нравственность не тождест-
венны морали. Нравственность, как было показано, – это жизнь Бога в ду-
шах людей и жизнь людей в соответствии с целями Субстанции. Мораль – 
возведенный  в  правило  частный  случай,  следование  которому  далеко  не 
всегда совпадает с божественной волей и часто вырождается в фарисейст-
во и ханжество. 
 
Таким  образом,  идея  божественного  присутствия  в  просветленной 
душе,  приветствование  воли,  направленной  на  общественное  благо,  и  не-
доверие  к  морали – вот  те  основы  гегельянской  этики,  которые  окажут 
принципиальное  влияние  на  Григорьева.  Достаточно  внимательно  взгля-
нуть на его поздние суждения, и в них отчетливо проступят следы идей его 
первого врага, усвоенных в доверчивой юности.  

 
51
Энтузиастом гегелевской философии он сделался  уже к концу вто-
рого курса. «Бывало, – вспоминал он лет двадцать спустя, – в пору ранней 
молодости  и  нетронутой  свежести  всех  физических  сил  и  стремлений,  в 
какое–нибудь яркое и дразнящее, зовущее весеннее утро, под звон москов-
ских колоколов на Святой – сидишь, весь углубленный в чтение того или 
другого из безумных искателей и показывателей абсолютного хвоста… си-
дишь, и голова пылает, и сердце бьется – не от вторгающихся в раскрытое 
окно  с  ванильно–наркотическим  воздухом  призывов  весны  и  жизни,  а  от 
тех  громадных  миров,  связанных  целостью,  которое  строит  органическая 
мысль; или тяжело, мучительно роешься в возникших сомнениях, способ-
ных разбить все здание старых душевных и нравственных верований и фи-
зически  болеешь,  худеешь,  желтеешь  от  этого  процесса»140.  Он  слишком 
углубился в отвлеченные материи и далеко ушел от большинства сокурс-
ников. «Большею частью, они даже не читали Гегеля, – говорил И. Киреев-
ский.  Из  читавших  иной  прочел  только  применение  начал  философии  к 
другим  наукам,  иной  читал  одну  эстетику,  иной  только  начал  читать  его 
философию  истории,  иной  прочел  только  конец  его  философии  истории, 
тот  несколько  страниц  из  логики,  тот  видел  феноменологию;  бóльшая 
часть читала что–нибудь о философии Гегеля, или слышала о ней…»141. В 
основном, свидетельствует С. Соловьев, с Гегелем знакомились из лекций 
молодых профессоров142. Аполлон, желая общения по интересующему его 
предмету,  собрал  вокруг  себя  небольшую  группу  студентов,  которые,  по 
его мнению, также живо интересовались современной философией и нау-
кой. «Как это сделалось, – вспоминает Фет, – трудно рассказать по поряд-
ку; но дело в том, что со временем, по крайней мере через воскресенье, на 
наших  мирных  антресолях  собирались  наилучшие  представители  тогдаш-
него  студенчества.  Появлялся  товарищ  и  соревнователь  Григорьева  по 
юридическому  факультету,  зять  помощника  попечителя  Голохвастова,  А. 
Новосильцев, всегда милый, остроумный и оригинальный. Своим голосом, 
переходящим в высокий фальцет, он утверждал, что московский универси-

 
52
тет построен по трем идеям: тюрьмы, казармы и скотного двора, а его шу-
рин приставлен к нему в качестве скотника. Приходил постоянно записы-
вавший лекции и находивший еще время давать уроки будущий историо-
граф С. Соловьев. Он, по тогдашнему времени был чрезвычайно начитан  и, 
располагая карманными деньгами, неоднократно выручал нас из беды. Яв-
лялся веселый, иронический князь В. Черкасский (будущий известный дея-
тель  крестьянской  реформы. – П.К.),  со  своим  прихихикиванием  через  зу-
бы…  В  небольших  комнатах  стоял  стон  от  разговоров,  споров,  взрывов 
смеха… 
– Позвольте, господа, – восклицал добродушный Н. Орлов (сын про-
славленного опального генерала. – П.К.), – доказать вам бытие Божие ма-
тематическим путем. Это неопровержимо. 
– Конечно, – кричал светский и юркий М. Жихарев (родственник и 
будущий  биограф  П.Я.  Чаадаева. – П.К.), – Полонский  несомненный  та-
лант. Но мы, господа, непростительно проходим мимо такой поэтической 
личности,  как  Костарев  (студент  юридического  факультета,  из  крестьян, 
поэт–любитель байронического толка. – П.К.): 
                                                       Земная жизнь могла здесь быть случайной, 
                                                       Но не случайна мысль души живой. 
– Кажется, господа, стихи эти не требуют сторонней похвалы. 
– Натянутость мысли, – говорит прихихикивая Черкасский, – не все-
гда  бывает  признаком  ее  глубины,  а  иногда  прикрывает  совершенно  про-
тивоположное качество. 
– Это качество, – пищит своим фальцетом Новосильцев, – имеет не-
сколько степеней: il y a des sorts simples, des sorts graves et des sorts super-
fins. 
Что касается меня, то едва ли я был не один из первых, почуявший 
несомненный и оригинальный талант Полонского. Я любил его встречать у 
нас наверху еще до прихода многочисленных и задорных спорщиков, так 

 
53
как надеялся услыхать новое его стихотворение, которое читать в шумном 
сборище он не любил… 
Появлялся  чрезвычайно  прилежный  и  сдержанный  С.  Иванов,  впо-
следствии товарищ попечителя московского университета. С величайшим 
оживлением спорил, сверкая очками и темными глазками кудрявый К. Ка-
велин,  которого  кабинет  в  доме  родителей  являлся  в  свою  очередь  сбор-
ным пунктом нашего кружка. Приходил к нам и весьма способный и энер-
гичный,  Шекспиру  и  в  особенности  Байрону  преданный  А.  Студицкий 
(студент–словесник, впоследствии малоизвестный литературный критик. – 
П.К.)»143.  Все они были либералами–идеалистами, в том  смысле, что сво-
бода  личности  представлялась  им  вершиной  и  абсолютной  жизненной 
ценностью. Все они поэтому мечтали об освобождении крестьян и счита-
ли, что 
                                                                             пока      
                                           Наш мужичок без языка, 
Славянофильство не возможно, 
И преждевременно, и ложно144. 
 
Однако главными для них были вопросы философские145. Как проте-
кали  философские  споры  мы,  к  сожалению,  не  знаем.  Но  не  это  важно. 
Важно то, что Григорьев оказался в атмосфере преклонения перед чистым 
разумом, логикой. И он не просто был среди адептов рациональности, он 
вообразил,  что  гегельянство  единственно  объективный  взгляд  на  вещи. 
Позднее он признавался, что в то время, 
                                                             …веря одному уму, 
                                                       Привык он чувства рассекать 
                                                       Аналитическим ножом146. 
Показательно, что специально для Аполлона Орлов составил философиче-
скую записку, в которой убеждал друга, что «необходимо в процессе умо-
зрения и размышлений философических советоваться с нашим природным 
чувством»147. Также интересно, что ему тогда был глубоко симпатичен та-
кой  человек  как  Иринарх  Введенский.  Говорили,  что  его  исключили  из 

 
54
Троицкой духовной академии за страсть к дочке тамошнего полицмейсте-
ра. Он оказался в Москве и, поскольку владел многими языками и не тре-
бовал  большого  вознаграждения,  устроился  в  пансион  Погодина.  Там  он 
познакомился  с  Фетом,  который  писал  эпиграммы  на  его  конкурентов  в 
Сергиевом Посаде, и потом с Григорьевым. «Не помню в жизни, – говорил 
Афанасий, – более блистательного образчика схоласта. Можно было поду-
мать, что человек этот живет исключительно дилеммами и софизмами, ко-
торыми для ближайших целей управляет с величайшей легкостью»148. По-
степенно  имя  Гегеля  стало  столь  популярным  в  доме  Григорьевых,  что 
слуга Иван, сопровождавший молодого барина в театр, как–то раз, не в ме-
ру  выпив,  крикнул  при  разъезде  вместо: «Коляску  Григорьева! – коляску 
Гегеля!»149. 
 
Но  эта  безраздельная  увлеченность  апологетом  рациональности  и 
погубила молодого человека. Для него, как человека эмоционального, до-
минирование  в  сознании  рациональности  было  психологически  неприем-
лемо.  Постепенно  Григорьев  оказался  в  тупике,  его  душу  раздирали  две 
совершенно разнонаправленные силы.  
 
Внешне это выглядело так. Опираясь на логические умозаключения, 
молодой человек уже в 1840 году пришел к отрицанию Бога. Члены круж-
ка, которые признавали бытие Творца (Соловьев и Орлов), доказывали это 
следующим  образом:  все  в  мире  стремится  к  совершенству,  но  полного 
достижения  совершенства  на  земле  нет,  следовательно  «должно  предпо-
ложить вне материи и человечества существование идеи Высшей Премуд-
рости,  Изящества  и  Блага,  в  коей  одной  лежит  высочайшее  наслаждение. 
Эта идея есть Бог».150 Григорьев, отталкиваясь от этой посылки и ведомый 
не присущей ему, а потому крайне прямолинейной логикой, доказывал об-
ратное. Поскольку Бог есть совершенство, а на земле совершенство прояв-
ляется через усовершенствование, то есть оно бесконечно и вечно, то для 
человека  совершенства  нет,  поскольку  человек  конечен.  Следовательно, 
Бога нет151. Таким образом, рационализм стал для него тесно сопрягаться с 

 
55
атеизмом. До поры до времени, это не составляло для него сколько–нибудь 
значимой задачи. Увлеченность наукой составляла предмет его верований. 
Однако к концу университетского курса, то есть в 1842 году, его психоло-
гическая сущность проявила себя, чувство потребовало достойного для се-
бя  места.  В  сознании  Аполлона  это  проявилось  в  жажде  веры.  Но  драма-
тичность  ситуации  и  заключалась  в  том,  что  возвращению  к  своей  внут-
ренней  сущности  ему  мешали  сознательно  принятые  мировоззренческие 
установки. «О!  эти  бессонные  ночи, – вспоминал  он, – когда  с  рыданием 
падалось на колени с жаждою молиться и мнгновенно же анализом подры-
валась  способность  к  молитве – ночи  умственных  беснований  вплоть  до 
рассвета и звона заутрень»152. Все его попытки найти гармонию с собой на 
старых основаниях оставались тщетными: «О боже! – писал Григорьев, – 
жадно я стремился ко всему, чем примиряются другие, жадно искал я веры 
в знании и знания веры. Но для меня был безжизненен остов науки, отвер-
гающий всякую веру, – и между тем этот безжизненный остов лишил меня 
последней искры веры, последней возможности молиться. И то, что он да-
вал мне в замену беззаветного, детского лепета молитвы, было так пусто и 
голо, так бессвязно и отрывочно»153. «В этот период, – пишет Фет, – Гри-
горьев от самого отчаянного атеизма переходил одним скачком в крайний 
аскетизм и молился перед образом, налепляя и зажигая на всех пальцах по 
восковой  свече»154.  Конфликт,  как  показало  время,  мог  быть  разрешен 
только при условии радикального отказа от всех стереотипов сознания по-
следних пяти лет жизни, поскольку все они так или иначе требовали доми-
нирования рациональности (от признания гегельянства за основу мировоз-
зрения до стремления к научной карьере). То, что Григорьев поначалу ни-
как  не  сознавал  необходимости  этого,  а,  напротив,  стремился  сохранить 
status quo, доказавает  психологическую,  а  не  философскую  природу  кон-
фликта. 
 
Аполлон  все  больше  и  больше  попадал  во  власть  черной  меланхо-
лии.  Он  «страдал  самой  невыносимой  хандрой,  неопределенной  хандрой 

 
56
русского  человека,  не  зензухтом  немца,  по  крайней  мере  наполняющего 
его голову утешительными призраками, не сплином англичанина, от кото-
рого он хоть утопиться  в пинте пива, но безумной пеленой, русской ханд-
рой, с которой и скверно жить на свете, и хочется жизни»155. Однако пер-
вые год – полтора после окончания униврситета он отчаянно сопротивлял-
ся  голосу  своей  натуры.  Он  не  верит  больше  в  науку,  которая  обманула 
его,  приведя  не  к  абсолютной  творческой  свободе,  а  в  чистилище.  Уче-
ность оказалась ложной дорогой к реализации высших потребностей чело-
века:  серьезно  ею  заниматься  могут  или  лжецы  или  ограниченные  фили-
стеры156.  Однако  жизнь  окружающих,  увлеченно  продолжающих  зани-
маться академическими штудиями, была для него упреком. «Он винит себя 
за то, что не видит цели в мертвых отвлечениях науки, он презирает самого 
себя,  он  рыдает  целые  ночи,  он  мучит  себя  целые  дни  над  книгами…  а 
взгляд  его  на  жизнь  не  просветлел  нисколько»157.  Этические  стереотипы, 
призраки  утраченных  надежд  делали  свое  дело  и  Аполлон  «считал  себя 
обязанным  обманывать  всех  и  каждого  ревностию  к  науке  и  изученными 
энциклопедическими  познаниями»158,  готовясь  к  магистерскому  экзамену 
и работая над статьей о семейном праве159. Это было для него пыткою: он 
ненавидел себя за ложь перед собой и другими и в то же время за невоз-
можность  «премировать»160,  невозможность  «привязаться  к  чему–нибудь, 
как  они»161.  Григорьев  признавался,  что  последнее  «вытекает  из  одного 
принципа, из гордости, которую всякая неудача только злобит»162. Так он 
запечатлел себя в поэтических зарисовках: 
И снова ночь, но эта ночь темна, 
       И снова дом – но мрачен старый дом 
Со ставнями у окон: тишина 
Уже давным–давно легла на нем. 
Лишь комната печальная одна 
Лампадою едва озарена… 
И он сидит, склонившись над столом, 
Ребенок бедный, грустный и больной… 

 
57
На нем тоска с младенчества легла, 
Его душа, не живши, отжила, 
Его уста улыбкой сжаты злой…163 
Трудно  сказать,  чем  бы  закончилось  это  безысходное  блуждание  по  по-
рочному  кругу  переплетенных  потребностей  и  амбиций,  если  бы  в  жизнь 
Григорьева не вошла любовь. 
 
В  начале 1842 года  декан  юридического  факультета  Н.Крылов,  по-
кровительствующий  Григорьеву  за  его  учебные  успехи,  стал  приглашать 
Аполлона по воскресеньям на чай. Профессор был женат на генеральской 
дочери,  считавшейся  тогда  одной  из  первых  красавиц  Москвы,  Любови 
Корш. Она познакомила Григорьева со своей семьей, в которой было еще 
две незамужние сестры: старшая Антонина и младшая Лидия. «Надо ска-
зать правду, – замечает Фет, – что хотя младшая далеко уступала старшей 
в выражении како–то воздушной грации и к тому же, торопясь высказать 
мысль,  нередко  заикалась,  но  обе  они,  прекрасно  владея  новейшими  язы-
ками,  музыкой  и,  при  известном  свободомыслии,  хорошими  манерами, 
могли  для  молодых  людей  быть  привлекательными»164.  Григорьев,  спаса-
ясь от хандры, начал часто бывать у Коршей, поскольку в другие дома он, 
проводя годы за учебниками, не был вхож: во время учебы родители редко 
отпускали его к кому–нибудь и не разрешали задерживаться долее девяти 
часов165.  
В Антонине Корш он увидел сочувствие к своим страданиям. Он мог 
говорить с ней более свободно, потому что она была вне круга его обыч-
ных знакомых и перед ней не надо было играть роль молодого ученого. «С 
нею я, – говорил он, – нарочно утрируя, может быть, смеюсь над всеми от-
ношениями.  Она  слушает  меня  без  пошлых  ужасов,  но  так  внимательно, 
что  я  начинаю  видеть  в  ней  даже  больше  ума,  чем  надеялся  увидеть»166. 
Вскоре  он  уже  был  бесповоротно  влюблен.  Любовь  представлялась  ему 
окончанием всех горестей: нет больше одиночества, нет больше ощущения 
потерянности, вины и недостойности, нет больше борьбы с грубым миром, 

 
58
к которому он чувствовал себя безнадежно неприспособленным. Любовь в 
его глазах обещала защиту, поддержку, нежность, понимание: 
Безумного счастья страданья 
 Ты мне никогда не дарила, 
 Но есть на меня обаянья 
 В тебе непонятная сила. 
 
 Когда из–под темной ресницы 
 Лазурное око сияет, 
 Мне тайная сила зеницы 
 Невольно и сладко смыкает… 
 
 И спит, убаюкано морем, 
 В груди моей сердце больное, 
 Расставшись с надеждой и горем, 
 Отринувши счастье былое. 
 
 И грезится только иная, 
 Та жизнь без сознанья и цели, 
 Когда, под рассказ усыпляя, 
                                                    Качали меня в колыбели167. 
Ее  лицо  слилось  для  него  с  первыми  грезами  детства,  это  было  «одно  из 
тех  лиц,  на  которых  странно–гармонически  сливаются  и  чистота  младен-
ческой молитвы, и первые грешные мечты, поднимающие грудь женщины, 
и детско–простая улыбка ангелов Рафаэля, и выражение лукаво–женского 
кокетства»168. «По  целым  дням, – писал  Григорьев, – лежал  я  в  забытьи, 
припоминая ее черты, ее легкую походку, слыша волшебные звуки ее го-
лоса…  С  нею  замолк  мой  ропот  на  одиночество,  на  бесплодность  моей 
жизни…  помню  младенчески  ясное,  беззаботно–довольное  чувство,  вла-
девшее мною в то утро… чувство свободы, чувство любви, чувство жизни 
без завтра»169. Однако, как большинство влюбленных, в ее присутствии он 
стал ощущал себя крайне сковано, эта неловкость усугубила его общее от-

 
59
чуждение  от  общества  из–за  собственного  комплекса  неполноценности, 
описанного  выше.  Следует  отметить  также  и  объективную  сторону  этой 
отчужденности.  Григорьев  не  получил  светского  воспитания,  не  обладал 
тонкостью  манер  и  не  мог  соответствовать  идеалу  светского  человека – 
«личности  разнообразных,  но  уравновешенных  настроений,  эмоций  и  ин-
тересов, способной играть разнообразные роли»170. Он был угловат, нело-
вок и однообразен, мог говорить только на те темы, которые его волнова-
ли. В гостиных на него обращали мало внимания, что уязвляло его само-
любие. Многоликость и максимальная приспособляемость светского чело-
века,  которые  в  самом  светском  обществе  воспринимались  как  высоко-
нравственное  поведение,  необходимое  для  общественного  согласия,  Гри-
горьеву, как человеку иной культуры, представлялись в виде самодоволь-
ства,  непостоянства,  лицемерия  и  обмана.  Это  способствовало  утвержде-
нию во взглядах нашего героя антиаристократических настроений171. 
 
Вот  некоторые  дневниковые  записи  Григорьева,  сделанные  весной 
1843 года, описывающие очередной вечер у Коршей: «Наехало много на-
роду – весь почти этот круг, которому я так страшно чужд, в котором так 
возмутительно  ложно  мое  положение.  Что  общего  между  ними  и  мною? 
Все  общее  основано  на  обмане,  на  ожидании  от  меня  чего–то  в  их  ро-
де…зачем  мне  дано  видеть  все  это,  зачем  во  мне  нет suffisance∗…  Я  ста-
новлюсь  невыносим  моей  хандрою,  моей  неловкостью…за  ужином  мне 
было  по  обыкновению  гадко  и  неловко  до  невозможности;  я  сидел  возле 
Никиты Ивановича (Крылова. – П.К.) и должен был рассуждать о чем–то, 
когда мне, право, было не до рассуждений, когда мне было все гадко и не-
навистно,  кроме  этой  женщины,  которую  я  люблю  страстью  бешеной  со-
баки…Кавелин  говорит  с  ней  свободно,  садится  подле  нее  и  не  отходит 
целый вечер, а я с каждым днем глупею и глупею до невыносимости. Для 
чего  я  так  глупо  создан,  что  не  могу  совладать  с  тяготящею  меня  ханд-
                                                           
∗ Самодовольства. 

 
60
рой?.. я почти молчал, как идиот – и это положение вольной и вместе не-
вольной  глупости  было  мне  до  бесконечности  тяжко»172.  Антонина 
заметила мнгновенную перемену и старалась узнать причину замкнутости. 
Аполлон не мог быть более искренним – он стыдился своей слабости. Ему 
надо  было  оправдаться  перед  собой  и  перед  другими:  он  одел – уже,  в 
свою  очередь,  диалектически  вошедшую  в  ту же  светскую  моду – байро-
ническую маску испытавшего роковые страсти и рано пресытившегося че-
ловека.  Одно  из  стихотворений,  написанных  летом 1843 года  очень  крас-
норечиво:  
Нет, никогда печальной тайны 
                                                                                    Перед тобой 
                                                 Не обнажу я, ни случайно, 
                                                                                    Ни с мыслью злой… 
                                                 Наш путь иной… Любить и верить – 
                                                                                     Судьба твоя; 
                                                 Я не таков, и лицемерить 
                                                                                     Не создан я. 
                                                 Оставь меня… Страдал ли много 
                                                                                    Иль знал я рай 
       И верю в жизнь, и верю ль в бога – 
                                                                                    Не узнавай… 
                                                 И обо мне забудь иль помни – 
                                                                                    Мне все равно: 
                                                 Забвенье полное на век мне 
                                                                                    Обречено173. 
Избраннице  его  показалось,  что  она  обманулась  в  нем,  и  что  это  натура 
гордая  и  раздражительная174.  Она  предпочла  Григорьева  веселому  и 
непринужденному Кавелину. 
 
Все  эти  перипетии  были  крайне  мучительны.  Он  совсем  потерялся. 
Общение с друзьями вызывало досаду от непонимания, от их упрекающей 
благополучности – он порвал с ними. Служба была скучна и однообразна. 
Он  оказался  полностью  не  способен  к  работе  ни  в  университетской  биб-

 
61
лиотеке, ни на посту секретаря Совета университета. Домашняя обстанов-
ка вызывала отвращение, догматизм родителей ничуть не ослаб. Двадцати-
двухлетний  чиновник  должен  был  ходить  к  маменьке  для  расчесывания 
волос  и  нравоучений.  Положение  становилось  нестерпимым.  Неудача  в 
личных отношениях стала последней каплей. Классическим, литературно–
санкционированным  выходом  было  самоубийство.  Но  Григорьев  прочно 
усвоил себе идеал сильной личности и где–то в глубине души еще верил в 
собственные силы. «О да! – восклицал он сквозь отчаяние, – есть она, есть 
эта  великая  вера,  наперекор  филистерам,  вера  в  человека;  наперекор  ду-
ховному деспотизму и земной пошлости, наперекор гнусному догмату па-
дения. Человек пал, но вы смеетесь, божественные титаны, великие бого-
борцы, вы смеетесь презрительно, вы гордо подымаете пораженное грома-
ми  рока,  но  благородно–высокое  чело,  вы  напрягаете  могущественную 
грудь  под  клювом  подлого  раба  Зевса…  Боритесь  же,  боритесь,  лучезар-
ные, – и гордо отриньте от себя надежду и награду»175. Гордость погубила 
его, но гордость его и спасла, дав надежду. Он решается порвать со всем и 
искать оправдание своему существованию на некоей другой основе. Что и 
как будет дальше он не знал, он бросался в бездну – в феврале 1844 года 
тайно от всех он уезжает в Петербург. 
 
Таким  образом,  университетский  период  для  Аполлона  Григорьева 
закончился  тяжелым  психологическим  кризисом.  Мы  так  подробно  оста-
новились на этом отрезке жизни нашего героя, поскольку в нем находятся 
истоки определяющего для позднейших взглядов критика иррационализма. 
Эмоциональная  природа  нашего  героя  не  смогла  принять  навязываемую 
культурной  средой  доминанту  рациональности.  Только  что  выстроенная 
система ценностей рухнула, похоронив веру в науку, в гегельянство как в 
пути освобождения личности; в либеральных ученых как носителей исти-
ны. Но Григорьев сохраняет изначальную, структуро–образующую этиче-
скую  установку:  веру  в  высшую  природу  человека,  в  необходимость  и 

 
62
возможность  ее  обнаружения  и  раскрытия.  Это  толкает  его  на  продолже-
ние попыток самореализации.  

 
63
Глава 3. Блуждания (1844 – 1850). 
 
 
“Волею судеб или, лучше сказать, неодолимою жаждою жизни, – чи-
таем  в  “Литературных  и  нравственных  скитальчествах”, – я  перенесен  в 
другой мир. Это мир гоголевского Петербурга, Петербурга в эпоху его ми-
ражной оригинальности… В этом новом мире для меня промелькнула по-
лоса жизни совершенно фантастической…”176.  
Пребывание Григорьева в северной столице явилось апогеем душев-
ного  кризиса  его  юности  и  непосредственным  толчком  к  последующему 
психологическому  перелому.  К  несчастью,  этот  драматический  отрезок 
весьма  слабо  документирован;  мы  лишены  возможности  наблюдать  внут-
ренние состояния и интеллектуальные увлечения Аполлона в той полноте, 
в какой хотелось бы. Зачастую есть только косвенные свидетельства. Од-
нако  при  недостатке  материала  для  полутонов,  основная  линия  мировоз-
зренческого становления литератора представляется недвусмысленной. 
 
Уехав из Москвы 27 февраля, Аполлон должен был оказаться в Пе-
тербурге 1 марта. Вторым марта датировано его прошение ректору универ-
ситета  о  продлении  отпуска.  Больше  университетский  Совет  секретаря 
Григорьева не увидел.  Юноша  считал, что пора расквитаться с “софисти-
ческой жизнью”; он  “бросился искать положительной деятельности и ду-
мал найти ее в службе”177. 
 
В  конце  марта 1844 года  он  пытается  устроиться  в  хозяйственный 
департамент  Министерства  Внутренних  Дел.  Однако,  при  отсутствии  ви-
димых препятствий, туда не поступает. Уже в июне того же года мы видим 
его  на  службе  канцеляристом  второго  департамента  Управы  благочиния, 
то есть, городской полиции. В декабре он переводится в I отделение V де-
партамента Сената, занимающееся уголовными делами. Не надо быть тон-
ким знатоком человеческой души, чтобы предположить, что при характере 
Григорьева и в том состоянии, в каком он находился – со службой должно 

 
64
было обстоять не все благополучно. «Служу, – пишет он Соловьеву, – то 
есть, покоряюсь необходимому злу и, признаюсь, даже без надежды встать 
на  этом  поприще  довольно  высоко…  Скверно,  крайне  скверно!  О  том  ли  
мы  мечтали  с  тобою?»178 21 июня 1845 года  министру  юстиции  обер–
прокурором I отделения V департамента  Правительствующего  Сената 
Долгополовым  был  подан  рапорт,  в  котором  говорилось,  что  Григорьев 
«постоянно  оказывал  себя  к  службе  нерадивым  и  к  должности  являлся 
весьма редко, несмотря на многократные напоминания со стороны экзеку-
тора, отзываясь при том каждый раз болезнью; но когда, по распоряжению 
моему, был командирован доктор для освидетельствования его в состоянии 
здоровья, то не застал его дома»179. 
 
Надобно  представить  повседневный  быт  молодого  человека,  чтобы 
понять, насколько запутанным и безысходным было его положение. 
Все также тяжко удручен 
     Ипохондрической тоской180, 
«он  жил  какой–то  скитальческою  жизнью,…не  обзавелся  ничем,  чем 
обыкновенно обзаводятся порядочные люди. Комната его была почти пус-
та, потому что все, что можно было заложить, давно уже лежало в залоге… 
Квартиры переменял он аккуратно почти через два месяца, потому что, за-
плативши обыкновенно вперед за первый, – он имел привычку до того от-
кладывать  на  завтра  плату  за  второй,  что  хозяин  обыкновенно  являлся  к 
нему с надзирателем, – и тогда начиналось кочевание по чужим квартирам, 
отвратительно печальное положение, от которого часто бывали с ним нер-
вические горячки»181. Подыскав новую квартиру, «он обыкновенно лежал, 
не  вставая  с  постели,  целую  неделю,  наслаждаясь  полною  свободою  и 
удобством хандрить, потом хандра же его выгоняла из дому и он исчезал 
по целым дням»182. Днем он бродил по городу. «Без сознания и цели шел 
он, казалось, повинуясь  какой–то внешней  силе,  сгорбясь, как бы под тя-
жестью, медленно, как поденщик, который идет на работу. Он был страш-
но  худ  и  бледен,  и  его  впалые  глаза,  которые  одни  почти  видны  были 

 
65
из-под  шапки,  только  сверкали,  а  не  глядели.  Изредка,  впрочем,  останав-
ливался он перед окнами магазинов, в которых выставлены были эстампы, 
и стоял тогда на одном месте долго, как человек, которому торопиться во-
все  некуда,  которому  все  равно,  стоять  или  идти»183.  Заходя  в  кондитер-
ские на Невском, Аполлон «занимался изысканием средств, как бы можно 
было вовсе не заниматься ничем на свете…убедившись окончательно в не-
возможности  ничегонеделания»,  он  начинал  придумывать,  как  бы 
чем-нибудь  заняться, «но  день,  неумолимо  длинный  день  представал  во 
всем своем ужасающем однообразии»184. Вечерами тоска гнала его  в каба-
ки, карточные притоны, к цыганам, – так что слухи о григорьевских похо-
ждениях достигли Москвы и дали повод бывшему его покровителю – Кры-
лову – предостерегать  отправляющихся  в  Петербург  кандидатов  от  зна-
комства с бывшим своим учеником185. 
 
Хандра  усугублялась  внутренней  раздвоенностью. «Не  удовлетво-
ренный ничем, что удовлетворяет других, – свидетельствует литератор, – я 
еще не считал себя и правым, я мучился своим уродством»186. Лишенный  
внутреннего фундамента в результате кризиса,  описанного в предыдущей 
главе,  Аполлон  Александрович  еще  долгое  время  оставался  сам  для  себя 
потерянным,  внутренне  дезинтегрированным. 1842–1846 годы – тяжелый 
кризис идентичности в его жизни: он, так сказать, повис в воздухе – старые 
психологические  механизмы  оказались  неэффективны,  новые  не  были 
найдены. «О! состояние безличности страшно! – говорит один из его авто-
биографических персонажей, – я был в том состоянии, был долго, до того 
долго,  что  сам  начал  было  сомневаться  в  существовании  у  себя  лично-
сти»187. Природная самость – замкнутое консервативное чувство – остава-
лась  для  него  неоткрытой,  обрекая  все  попытки  самообретения  на  безре-
зультатность. Отсутствовала психологическая база, на которую могли быть 
привиты модели поведения, литературные образцы или философские идеи. 
Аполлон долго не мог обратиться к себе в поисках разрешения конфликта: 
он упорно старался обновить вино, обновляя мехи. 

 
66
 
Поэтому все пути примирения с собой для молодого человека оказы-
вались тупиковыми.  
Как мы видели, страстное желание быть человеком положительным 
было  несовместимо  с  тоской  и  тяжелой  апатией.  После  рапорта 
обер-прокурора непутевый чиновник был снова переведен в Управу благо-
чиния, но и в ней  прослужил только до ноября 1845 года, подав прошение 
об отставке «за болезнью». Характерно, что и после fiasco он продолжает 
искать компромисс. У него рождается идея уехать в Сибирь учителем гим-
назии – там больше оклад и спокойнее. Этим он  оправдывается перед со-
бой и перед московскими знакомыми188. Однако в одном месте он все-таки 
проговаривается  об  истинных  мотивах – «там  мне  будет  полная  свобода 
хандрить и скучать»189. 
 
Проявление  стремления к положительности мы видим и в его же-
лании  держать  экзамен  на  магистра  права.  Прошение  в  Петербургский 
университет он подает в апреле 1845 года. Очень выразительно объяснение 
этого поступка в письме к Погодину от 29 октября того же года: «В январе 
я собираюсь держать магистерский экзамен. Зачем? – спросите Вы – про-
сто из самолюбия  и уж, конечно, менее всего из ревности к юриспруден-
ции, которую всю, как Вы знаете, считаю я страшною ложью на Духа Свя-
того,  то  есть  клеветою  на  человека  и  человечность»190.  Не  трудно  дога-
даться, что и эта идея осталась неосуществленной. 
 
С другой стороны, как свидетельствует Фет, Григорьев рассчитывал 
реализоваться в столице как литератор191. И здесь тоже ждала неудача. Ак-
тивно сотрудничать в журналах он начал со второй половины 1845 года – 
тогда служебные дела уже не отвлекали. В основном, его статьи помеща-
лись в «Репертуаре и Пантеоне» В.С. Межевича, о котором подробнее мы 
поговорим  ниже.  Посвящены  они  были,  как  правило,  текущим  театраль-
ным  событиям  и,  нося  характер  отчета,  не  замечались  современниками. 
Большее  внимание  уделялось  его  стихам.  Помимо  отрывочных  журналь-
ных публикаций, в феврале 1846 года вышел единственный прижизненный 

 
67
сборник  поэта – «Стихотворения  Аполлона  Григорьева».  Два  основных 
мотива  составляют  его.  Первый – байроническая  личность  героя,  опусто-
шенная  и  разочарованная,  но  гордая  своим  страданием,  своей  непохоже-
стью на остальных. В предыдущей главе мы видели источник происхожде-
ния этой маски. Теперь к нему добавилось желание самооправдания через 
приобщение к художественной традиции. Другой мотив – любовь лириче-
ского  героя.  Это  чувство  поэтом  мыслится  как  столкновение  двух  родст-
венных душ. Столкновение – поскольку женский образ представляется ему 
также байронически окрашенным. Это любовь двух эгоизмов, обреченная 
на взаимное непонимание: 
                                                       Лежала общая на них      
                                                       Печать проклятья иль избранья,  
                                                       И одинаковый у них 
                                                       В груди таился червь страданья. 
                                                       Хранить в несбыточные дни 
                                                       Надежду гордую до гроба 
                                                       С рожденья их осуждены 
                                                       Они равно, казалось, оба. 
                                                       Но шутка ль рока то была – 
                                                       Не остроумная нимало, –  
                                                       Как он, горда, больна и зла, 
                                                       Она его не понимала.192 
Этими образами юноша утешал себя в несчастной любви.  Но жизнь была 
прозаичнее – в августе 1845 года Антонина Корш вышла замуж за совсем 
не демонического Кавелина. 
 
Одновременное существование в Аполлоне двух полярных настрое-
ний – стремления  к  положительности  и  байронической  отчужденности – 
трудно  объяснить  как-либо  иначе,  кроме  его  внутренней  безосновности, 
расщепленности, а также инерционности: попыток настойчивого следова-
ния прежней модели поведения, выработанной еще в университетские го-
ды.  Дезинтегрированность  поэта  почувствовали  уже  современники. «Мы 

 
68
прочли  ее  (книгу  стихов. – П.К.), – пишет  в  рецензии  В.  Белинский, – 
больше, чем с принуждением – почти со скукою. Дело в том, что из нее мы 
окончательно убедились, что он не поэт, вовсе не поэт. В его стихотворе-
ниях прорываются проблески поэзии, но поэзии ума… Видишь в них ум и 
чувство*,  но  не  видишь  фантазии,  творчества,  даже  стиха…  Везде  одни 
рассуждения, нигде образов, картин. Г. Григорьев силится сделать из своей 
поэзии апофеозу страдания; но читатель не сочувствует его страданию, по-
тому что не понимает ни причин его, ни характера – и мысль поэта носится 
перед ним  в каком-то тумане… Проглядывает скептицизм, отзывающийся 
больше неуживчивостью беспокойного самолюбия, нежели тревогами бес-
покойного ума»193. Упреки в искусственности и натянутости проходят че-
рез  все  рецензии  на  «Стихотворения  Аполлона  Григорьева»194.  Да  и  сам 
автор  позже  признается: «В 1846 году  я…  со  всем  увлечением  и  азартом 
городил в стихах и повестях ерундищу непроходимую»195. 
 
Растерянность  видна  и  в  философских  поисках.  В  Петербург  Гри-
горьев приехал масоном. Знакомство с тайным орденом состоялось, веро-
ятно, во второй половине 1843 года. По крайней мере, сам Григорьев гово-
рил, что едет в столицу на масонские деньги196. В Москве тогда было око-
ло ста членов братства в семи обществах. Самое крупное и влиятельное из 
них – ложа «Ищущих манны» – было непосредственно связано с универси-
тетом: его главой был директор университетской типографии П.А. Курба-
тов.  В  целом  же,  масонство,  вследствие  запрета 1822 года,  находилось  в 
упадке. «Если  и  бывают  у  них  собрания, – сообщал  московский  гене-
рал-губернатор Д.В.Голицын, – то оные совершенно ничтожны, соберутся 
не  более  пяти-шести  человек  и  вместе  разговаривают  о  религии,  занима-
ются пением и игранием на органе духовных псалмов»197. Однако роман-
тический ореол вокруг ордена был достаточно устойчив – его культивиро-
вала романтическая литература. Что касается Григорьева, то он к обраще-
                                                           
* Имеется в виду пафосность. 

 
69
нию  был  подготовлен  произведениями  Жорж  Санд. «Восстанавливать 
справедливость, покровительствовать слабым, сдерживать тиранию, поощ-
рять  и  вознаграждать  добродетель,  распространять  принципы  высокой 
нравственности, оберегать священную сокровищницу чести – такова во все 
времена была миссия знаменитой и почтенной корпорации, истинных слу-
жителей божьих, – говорится в «Графине Рудольштадт», одном из главных 
«масонских» романов. – Взгляните на человеческие предрассудки и заблу-
ждения, взгляните – и вы увидите следы чудовищного варварства! Чем же 
вы  объясните,  что  в  мире,  которым  так  дурно  распоряжается  невежество 
толпы  и  вероломство  правителей,  могут  иногда  расцветать  добродетель-
ные сердца и распространяться некоторые истинные учения?… Разве мог-
ли  бы  они  сохранить  свой  аромат,  уберечься  от  укусов  гнусных  пресмы-
кающихся, устоять против бурь, если бы их не поддерживали и не оберега-
ли какие-то благодетельные силы, чьи-то дружеские руки?… Научитесь же 
уважать святое воинство, невидимых солдат веры… и вы увидите чудеса, 
совершающиеся вокруг вас, вспомните, что все возможно для тех, которые 
верят  и  трудятся  сообща,  для  тех,  которые  равны  и  свободны»198.  Вера, 
свобода и равенство были столь притягательны для потерявшего Бога, ус-
тавшего  от  домашнего  догматизма  и  испытывающего  комплекс  неполно-
ценности Григорьева, что он надолго сделался поклонником французской 
писательницы. Став масоном, он берет себе псевдоним «Трисмегистов» – в 
честь  главного  героя  цитируемого  произведения  графа  Альберта  Трисме-
гиста, главы ордена «Невидимых». 
 
В  действительности  же,  все  обстояло  гораздо  прозаичнее.  К 1840-м 
годам собрания братьев серьезно проводились лишь в высших, розенкрей-
церских  степенях.  Для  низшего, «голубого»,  масонства  все  устраивалось 
на  профанически-подготовительном  уровне.  Среди  неофитов  было  много 
шарлатанов. Один из них – К.С. Милановский, «выдававший себя чуть не 
за  Калиостро»,  стал  для  Григорьева  духовным  проводником,  к  которому 
юноша  попал  «в  умственную  кабалу»199.  Милановский  был  сокурсником 

 
70
Фета. Проучился он только первый и второй курс, потом оказался в Петер-
бурге,  где,  вероятно,  входил  в  ложу  «Трех  добродетелей»,  которая  тесно 
соединялась  с  упомянутой  ложей  «Ищущих  манны». «Он, – свидетельст-
вует Кавелин, – подкупил Белинского либеральными фразами, но оказался 
проходимцем и эксплоататором чужих карманов. Он надул пастора Зедер-
гольма,  издававшего  свой  курс  истории  философии  на  русском  языке  и 
бессовестно  употребил  во  зло  добросердечие  Тютчева»200;  кроме  того,  он 
использовал кошелек Фета201 и в конце концов переложил очередной свой 
долг на плечи Аполлона202. Некрасов так обрисовал его: 
                                                       Ходит он меланхолически, 
                                                       Одевается цинически, 
                                                       Говорит метафорически, 
                                                       Надувает методически, 
                                                       И ворует артистически203. 
«Вот  на  этого-то  вора,  архижулика, – замечает  публицист  И.В.  Павлов, – 
Аполлон Григорьев чуть не молился и рабски повиновался ему во всем»204. 
 
Итак, вера, равенство, свобода… Свободу на масонские деньги Гри-
горьев  получил.  Правда,  она  не  принесла  ему,  как  мы  видели,  желаемого 
облегчения. Что касается веры, то здесь дело обстояло сложнее. В русском 
масонстве того времени существовали две традиции обретения Бога: опи-
рающаяся  на  патристику  и  опирающаяся  на  герметический  мистицизм. 
Первая  объективизировала  Творца,  являясь,  по  сути,  внегосударственным 
вариантом православия; вторая полагала Бога внутри личности. Григорьев 
резко отвергает мистический путь: «Я с жадностью бросился на всех мис-
тиков, особенно на Бема; результатом этого было убеждение, что  мисти-
цизм так же почти далек от Истины Христа, как и Пантеизм, что поклоне-
ние внутреннему миру человека оставляет в душе ту же пустоту, как и по-
клонение  миру  внешнему»205.  Идеи  Арндта,  Сен-Мартена,  Сведенборга 
тоже не нашли в нем отклика, хотя, судя по его статьям, с их работами он 
был знаком. Это очень важный факт, подтверждающий вышеприведенное 

 
71
утверждение  о  внутренней  дезинтеграции  поэта,  его  недоверии  к  самому 
себе. Дело в том, что в последующий период обретения собственной иден-
тичности он станет ревностным сторонником именно мистической практи-
ки.  Сейчас  же,  в  силу  привитых  гегельянских  стереотипов  сознания,  он 
ищет  абсолютной  объективности.  Ему  нужен  «вывод  от  данного»206,  оп-
равдание своего состояния, привнесенное извне. В 1845 году он переводит 
некоторые немецкие масонские гимны, в выборе которых ясно отражаются 
его  религиозные  представления:  находящийся  вне  мира  Бог  является  оп-
равданием всего происходящего. 
                                                       Не зови судьбы веленья 
                                                       Приговором роковым… 
                                                       …………………………. 
                                                       Правды свет – ее законом, 
                                                       И любовь в законе оном, 
                                                       И закон необходим… 
                                                       Оглянись как подобает, 
                                                       Как мудрец всегда глядит: 
             Что пройти должно – проходит, 
                                                       Что прийти должно – приходит, 
                                                       Что стоять должно – стоит…207 
 
Собственно,  в  своих  исканиях  трансцендентного  Аполлон  топтался 
на месте: православие – масонство – снова, как увидим ниже, православие. 
Менялась форма, не менялось содержание. Тоска разделенности с вышним 
не ослабевала. Тем же 1845 годом датировано стихотворение «Молитва»: 
О боже, о боже, хоть луч благодати твоей, 
                               Хоть искрой любви освети мою душу больную; 
Как в бездне заглохшей, на дне все волнуется в ней, 
Остатки мучительных, жадных, палящих страстей… 
Отец, я безумно, я страшно, я смертно тоскую! 
 
Не вся еще жизнь истощилась в бесплодной борьбе: 
Последние силы бунтуют, не зная покою, 
И рвутся из мрака тюрьмы разрешиться в тебе! 

 
72
О, внемли ж их стону, спаситель! внемли их мольбе, 
Зане я истерзан их страшной, их смертной тоскою…208 
Как покажет время, для Григорьева органичными окажутся именно лично-
стные представления о Боге. Но пока он не способен основывать мировоз-
зрение на собственной природе и вынужден кочевать по философским сис-
темам,  в  надежде, «что  придет  еще  что–нибудь  спасающее,  что  есть  при-
мирение»209. 
 
Проблема  межличностных  отношений  так  же  не  окажется  положи-
тельно  разрешенной.  Поначалу  ему  глубоко  симпатичны  идеи  о  помощи, 
утешении и «великом братстве людей между собою»210. Но когда он видит 
конкретное  их  воплощение  в  особе  Милановского – разочаруется  и  разо-
рвет все отношения с масонами211. Это произойдет в первой половине 1846 
года. 
 
Надо сказать, что проблема человека в обществе была для Григорье-
ва ничуть не менее остра, чем проблема обретения Бога. Ему крайне важно 
найти  успокоение  ранимому  самолюбию,  разрешить  ощущение  ложности 
своего  положения.  Параллельно  с  участием  в  масонских  организациях  он 
находит себе поддержку в утопическом социализме. Его привлекает трак-
тат Фурье «Новый промышленный и общественный мир». Главный порок 
современной цивилизации Фурье видит в том, что это есть строй, который 
управляется всеобщим себялюбием и двойственностью в поступках; в ко-
тором индивидуум достигает собственной выгоды, обманывая других. «В 
нашей  цивилизации, – пишет  он, – между  различными  классами,  между 
людьми, принадлежащими к различным сословиям и имеющими неодина-
ковое положение в обществе, заключается лишь  ненависть, враждебность 
и  презрительное  отношение  друг  к  другу»212.  Проповедуемая  свобода  со-
временного  строя  оказывается  мнимой.  Если  только  какой–нибудь  обык-
новенный гражданин цивилизованного государства позволит себе предать-
ся беззаботности, забыв о налогах, плате за квартиру, не считаясь с обще-
ственным мнением – из нападок, которые на него посыплются со всех сто-

 
73
рон, он вскоре убедится, что вступил в область запрещенную. Труд в ци-
вилизации  является  проклятием  человека,  потому  что  основан  не  на  сво-
бодном влечении, а на насилии, нужде и угрозе. Труд не гармонирует с че-
ловеческими желаниями и не доставляет удовольствия. 
 
Как  видно  из  вышеизложенного,  эти  идеи  должны  были  быть    со-
звучны настроениям Аполлона. Он пишет, обращаясь к обществу: 
    Вам низость по душе, вам смех страшнее зла, 
                                       Вы сердцем любите лишь лай из-за угла 
                                                                         Да бой петуший за обиды! 
                                       И где же вам любить, и где же вам страдать 
                                       Страданием любви распятого за братий? 
                                       И где же вам чело бестрепетно подъять 
                                       Под взмахом топора общественных понятий?213 
В первой половине 1845 года он даже появляется на пятницах Петрашев-
ского. Некоторые стихотворения того периода приобретают своеобразную 
радикальную окраску: 
Нет, не рожден я биться лбом, 
    Ни терпеливо ждать в передней, 
 Ни есть за княжеским столом, 
 Ни с умиленьем слушать бредни, 
 Нет, не рожден я быть рабом. 
 Мне даже в церкви за обедней 
 Бывает скверно, каюсь в том, 
 Прослушать августейший дом. 
 И то, что чувствовал Марат, 
 Порой способен понимать я, 
 И будь сам бог аристократ, 
 Ему б я гордо пел проклятья… 
 Но на кресте распятый бог 
                                                Был сын толпы и демагог214. 
Правда, усматривать здесь «воистину революционные настроения»215 было 
бы  поспешностью.  На  наш  взгляд,  основным  мотивом  здесь  продолжает 
оставаться  критика  аристократизма  как  воплощения  неискренности  чело-

 
74
веческих  отношений,  облеченная  в  более  резкую  форму.  Григорьев  вос-
принимает  социализм  только  как  «ненависть  к  цивилизации»216;  позитив-
ная  его  сторона  осталась  для  него  чужда:  регулярное  общежитие  фалан-
стеры  этому  индивидуалисту  представлялось  не  менее  обременительным, 
чем  порядки  николаевского  полицейского  государства.  Социализм,  гово-
рит он «мне противен, ибо я не могу ничего найти успокоительного в мыс-
ли о китайски-разумном идеале жизни»217. Вероятно, это послужило одной 
из причин быстрого разрыва с петрашевцами, так что он даже не привле-
кался к следствию218. 
 
Обратим внимание снова на одновременное сосуществование в соз-
нании  нашего  героя  двух  различных  подходов  к  одной  проблеме:  масон-
ского, основанного на любви и сострадании и фурьеристского, основанно-
го на негодовании. Кроме того, забегая вперед, отметим, что впоследствии 
Григорьев станет одним из самых непримиримых врагов социализма. 
 
Мы так же знаем, что Аполлон в 1845 году появлялся и в либераль-
ных  собраниях,  группирующихся  вокруг  «Отечественных  записок».  Туда 
он, вероятно, был введен товарищем по университету Н.К. Калайдовичем, 
сыном историка. Но с западниками у него было еще меньше точек сопри-
косновения: «Мы не поймем один другого, – говорил Григорьев еще о бе-
седах с Кавелиным, – социальное страдание останется вечною фразою для 
меня,  как  для  него  искания  бога»219.  С  Калайдовичем  они  разошлись,  по-
скольку первый «сделался чиновником в душе, то есть рабом от головы до 
пяток»220. 
 
В  целом,  надо  признать,  что  в  эпоху  «замечательного  десятилетия» 
Аполлон Григорьев оказался в изоляции. Параллельное обращение юноши 
к полярным идеям и быстрая их смена; доверие к тому, что позднее будет 
безоговорочно отвергнуто и отторжение того, что потом станет идеалом; а, 
главное, тщетность этих усилий в борьбе с одолевающей хандрой – все это 
убеждает нас в том, что указанные расхождения являлись оболочкой внут-
реннего конфликта литератора, без решения которого ему оставалась чуж-

 
75
да  любая  система  взглядов.  В  конце 1845 – первой  половине 1846 годов 
появляются два произведения Аполлона, ярко отразившие его отношения с 
образованным русским обществом. Это драма «Два эгоизма» (1845) и по-
эма  «Встреча» (1846). В  них  высмеиваются  Петрашевский,  славянофилы 
(особенно К.Аксаков), Калайдович, гегельянцы и масоны – то есть все ок-
ружение  автора.  Показательно,  что    эти  персонажи  вызывают  его  непри-
язнь не столько по идейным расхождениям, сколько потому, что ему они 
представляются  самодовольными  светскими  людьми,  принявшими  свои 
убеждения из моды, а не из-за искреннего стремления к истине. Примеча-
тельно  мнение  И.  Аксакова  о  критике  брата: «Откуда  все  это  взято  –не 
знаю. Но Григорьев не видал даже Константина, стало – это все по слухам 
и рассказам Калайдовича»221. Вот характерный отрывок из поэмы «Встре-
ча»: 
          Вот гегелист – филистер вечный, 
Славянофилов лютый враг, 
С готовой речью на устах, 
Как Nichts и Alles бесконечной, 
В которой четверть лишь ему 
Ясна немного самому. 
А вот – глава славянофилов 
Евтихий Стахьевич Панфилов, 
С славянски-страшною ногой, 
Со ртом кривым, с подбитым глазом, 
И весь как бы одной чертой 
Намазан русским богомазом. 
С ним рядом маленький идет 
Московский мистик, пожимая 
Ему десницу, наперед 
Перчатку, впрочем, надевая…222 
Очевидно, что эмоциональный момент в этих оценках доминирует. На наш 
взгляд,  это  было  вызвано  теми  же  причинами,  которые  вызвали  отторже-
ние Григорьева от общества Коршей и Крылова. Ранимое самолюбие и тя-

 
76
нущееся  переживание  неполноценности – как  выражение  душевного  кри-
зиса – мешали  Аполлону  войти  в  уже  сложившиеся  общества  со  своими 
системами  поведения.  Здесь  больше  обида,  психологический  барьер,  чем 
сколько-нибудь оформленное идейное несогласие. 
 
Единственным  человеком,  с  которым  Григорьев  мог  поддерживать 
отношения оказался В.С.  Межевич.  Василий Степанович  окончил словес-
ное  отделение  Московского  университета  и  посвятил  себя  журналистике. 
Быстро  разойдясь  с  «Отечественными  записками»,  он  примкнул  к  булга-
ринской партии и начал сотрудничать в «Северной пчеле». Как благонаме-
ренный литератор, был выбран редактором официальных «Ведомостей пе-
тербургской  городской  полиции».  Его  взгляды  снискали  ему  репутацию 
нравственно  непривлекательного  человека,  хотя  его  преданность  теории 
официальной народности была искренним убеждением. В 1843 году он, как 
истый театрал, становится редактором «Репертуара и Пантеона» И. Песоц-
кого,  купеческого  сына,  человека,  по  словам  А.Я.  Панаевой,  неподготов-
ленного к литературной деятельности, даже вовсе необразованного, но ко-
торому лестно было видеть свое имя на обложке журнала223. 
 
В октябре 1845 года Григорьев поселился у Межевичей на Николь-
ской  улице.  Василий  Степанович,  сообщает  В.  Зотов,  сотрудник  «Репер-
туара  и  Пантеона», «был  характера  слабого,  нерешительного,  несообщи-
тельного.  Маленького  роста,  чрезвычайно  худощавый,  белокурый,  близо-
рукий; он был неразговорчив и даже в беседах с близкими людьми объяс-
нялся нескладно и далеко не красноречиво. Но сердце у него было мягкое, 
доброе.  Он  охотно  признавал  в  других  превосходство  таланта  и  отдавал 
справедливость  всякому  дарованию»224.  Скорее  всего,  благодаря  именно 
этим качествам он завоевал расположение Аполлона. «Я живу теперь у ре-
дактора «Репертуара» Межевича, – пишет он Погодину, – одного из слиш-
ком  немногих  благородных  людей,  каких  я  знаю»225.  Следующие  строки, 
написанные им в  альбом  Василия  Степановича, показывают, что в глазах 

 
77
Григорьева тот представлялся человеком искренним, в отличие от осталь-
ных представителей образованной публики: 
                                                       Блажен, блажен, кто небесплодно 
                                                       В груди стремленья заковал, 
                                                       Кто их, для них самих, скрывал; 
                                                       Кто – их служитель благородный – 
                                                       На свете мог хоть чем-нибудь 
                                                       Означить свой печальный путь226. 
 
Столь же теплое отношение было и со стороны Межевича. В конце 
1845  года  он  направил  Погодину  письмо,  в  котором  рассказывал  о  Гри-
горьеве: «Он  живет  у  меня  месяца  с  полтора  и  кроме  истинного  участия, 
любви и уважения ничего не заслужил в нашем семействе. Да, он заблуж-
дался… Я был счастлив, что успел сколько-нибудь успокоить его, прими-
рить его раздраженную душу с действительностью, вывести на дорогу, по 
которой  он  пойдет  тихо  и  ровно»227.  Дорога  эта – мир  традицион-
но-официальных  взглядов.  Разочарованный  юноша,  оставшийся,  как  мы 
видели,  в  интеллектуальном  вакууме,  схватился  за  них  как  за  последнее 
прибежище.  Осенью 1846 года  в  «Финском  вестнике»  выйдет  несколько 
статей, отражающих его новые взгляды. Теперь христианство есть альфа и 
омега  его  миросозерцания.  И  не  просто  христианство,  а  государственное 
православие. В рецензии на «Слова и речи синодального члена Филарета, 
митрополита московского» он пишет: «Посреди волнений моря житейско-
го стоит иная, смиренная, и смирением своим истинно апостольская, цер-
ковь, та церковь, которую с благоговением и любовью зовем мы матерью. 
Незыблемость ее посреди наглых, новых западных идей, чистота ее от всех 
примесей человеческих, не суть ли ясное, неоспоримое доказательство, что 
якорем своим прикована она к основанию слишком твердому, к истинному 
Кресту  Христову»228.  Западная  церковь,  желая  властвовать  над  мирским 
обществом,  уклонилась  от  истинного  пути.  Католицизм  захвачен  полити-
ческими  вопросами,  человеческими  страстями.  В  протестантизме  «про-
стые,  но  величавые  в  простоте  своей,  истины  евангельские  являются  све-

 
78
денными почти до сухой и мертвой апофегмы… протестантские проповеди 
суть большею частью или описания общих мест, рассуждения на заданную 
моральную тему, или сухие отвлечения и хитросплетенные логические ум-
ствования»229.  Это  свидетельство  истощения,  непонимания  божественной 
воли.  Теоретичность  и  рационализм  господствуют  на  Западе.  Теоретич-
ность  понимается  Аполлоном  как  оторванность  от  прошедшего,  построе-
ние социальных утопий, разрывающих с исторической традицией. Это бо-
лезненное проявление, поскольку «всякий результат без предшествующего 
развития  есть  голая,  сухая,  ни  к  чему  неприложимая  норма;  ибо  только 
сознанием прошедшего определяются его достоинства и недостатки, и от-
деляется в настоящем обветшавшее и старое от нового и живущего»230. В 
современной Европе главный представитель теоретичности – Фурье. Ана-
литичность – сведение  многообразия  жизни,  как  потока  частных  случаев, 
под законы логических абстракций, игнорирование тех ее сторон, а также 
сторон души, которые не согласуются с законами логики. Гегель – послед-
ний  яркий  представитель  такого  отношения.  После  его  смерти  западное 
общество разделилось. «Одна часть усвоила себе аналитический нож учи-
теля и, неистово начавши рубить и резать все, что ни попадалось, развила в 
себе  учение  глубокого  отчаяния  и  неверия  в  жизнь;  другая  взяла  только 
сухой  состав,  скелет  его  философии,  и,  надевши  на  плечи  эту  мишурную 
мантию, подала руку филистерии… печально было это примирение, осно-
ванное на раздвоении, на лжи, на той греховной мысли, что можно думать 
так,  а  жить  иначе»231, – говорит  Григорьев,  явно  вспоминая  университет-
ское  общество.  В  славянстве  такого  нет.  Россия  сохранила  связь  с  источ-
ником истины. Православный проповедник «указует на Голгофу, на крест, 
на  котором  мирно  почиет  Распятый  и  говорит: «во  всем  мире  нет  ничего 
тверже креста и безопаснее Распятого… Пройди путем, который открывает 
тебе раздирающаяся завеса таинств: вниди во внутреннее святилище стра-
даний Иисусовых, оставя за собою внешний двор, отданный языкам на по-

 
79
прание. Что там? ничего, кроме святыя и блаженныя любви Отца и Сына и 
Святаго Духа к грешному и окаянному роду человеческому»»232. 
 
Русскому народу чужды принципы западной жизни. Русский человек 
– «натура  глубоко  религиозная,  не  понимающая  раздвоения  мышления  и 
жизни, как вообще всякая человеческая, не обезображенная обществом на-
тура»233.  Однако  из  этого  не  следует  принципиальной  несовместимости 
России  и  Запада: «Россия  не  Восток  только,  а  Восток  и  Запад  вместе»234. 
Для  нее  неприемлемы  не  достижения  цивилизации,  а  ложь  и  формализо-
ванность  межчеловеческих отношений. Поэтому споры западников и сла-
вянофилов не имеют смысла: это всего лишь позерство и хвастовство. Они 
суть отражение того, что часть общества переняла европейские поведенче-
ские нормы, и в этом смысле можно говорить, что развитие исконных на-
чал у нас «загорожено, так сказать, превзошедшим пластом западной жиз-
ни»235. 
 
Гарант преодоления этих негативных явлений – монархия; ее «общая 
задача есть раскрыть для народа сущность его жизни, привести в сознание 
его силы и потребности. В искусстве, в просвещении, в административной 
и законодательной деятельности правительство – столп огненный и облач-
ный, идущий перед избранным народом»236. Деятельность  царя обеспечи-
вает  непрерывность  развития  страны,  в  основе  которого  лежит  «тройст-
венно-единая идея  православия, самодержавия  и народности»237. Поэтому 
нельзя говорить об эпохе Петра как революционном моменте – он продол-
жал традицию «действовать в духе любви Христовой, в духе смирения»238, 
в согласии с божественным промыслом. 
 
Таким  образом,  Григорьев  теперь  предстает  как  сторонник  теории 
официальной народности. Его понимание православия и самодержавия на-
ходятся в полном соответствии с господствующей доктриной. Что касается 
народности, то в ее трактовке акцент делается не на преданности государ-
ству, а на антиаристократизме, что понятно, исходя из настроений литера-
тора.  В  этих  настроениях  мы  можем  видеть  истоки  некоторых  поздних 

 
80
взглядов  критика.  Так,  он  начинает  культивировать  идею  народности  как 
носительницы естественных, здоровых отношений между людьми и будет 
всегда мыслить себя вне основных общественных направлений – славяно-
филов и западников, подчеркивая односторонность их позиций. Здесь мы 
так  же  встречаем  главный  принцип  консервативного  мышления,  назван-
ный  им  впоследствии  «органичностью»:  настоящее  оправдано  постольку, 
поскольку опирается на прошедшее. Наконец,  отсюда Григорьев начинает 
свой  поход  против  рационалистических  концепций.  Что  касается  цен-
тральных положений теории Уварова, то скоро Григорьев отвергнет их так 
же решительно, как все предыдущее. 
 
Идеи, навеянные беседами с Межевичем, оказали на молодого чело-
века свое основное действие косвенно. Можно было заметить, что в рассу-
ждениях в «Финском вестнике» часто упоминается смирение. Обращение к 
ортодоксальности  заставило  Григорьева  иначе  взглянуть  на  свое  самолю-
бие. Он осознает, что 
Молитва не дружна с безумными мечтами, 
   Страданьем гордости смиренья не купить239. 
Он пишет Погодину, что теперь понимает «всю бездну, в которой стоял – 
бездну  шаткого  безверия,  самодовольных  теорий,  разврата,  лжи  и  недоб-
росовестности»240.  Тоска  теперь  представляется  ему  наказанием  за  гор-
дость241.  Соответственно,  он  становится  апологетом  смирения. «Лучше 
быть  поденщиком,  и,  видит  Бог∗,  я  готов  был  камни  таскать  скорее,  чем 
продолжать  говорить  самоуверенно  то,  что  отвергает  душа  моя;  мне  на-
доела  и  опротивела  и  бесплодная  софистика,  и  бесплодно-праздная 
жизнь»242. Смириться означало для него оставить амбициозные стремления 
и  принять  себя  таким,  каким  есть.  А  принять  себя  означало  впервые  за 
многие годы не насиловать свою психическую природу. Были созданы ус-
ловия для восстановления эмоциональной доминанты в душе юноши.  Он 
                                                           
∗ Характерно, что здесь «Бог» уже с заглавной буквы. 

 
81
обрел  то  внутреннее  состояние,  которое  К.  Юнг  описывает  следующими 
словами: «Это блаженное чувство сопровождает все те моменты, которые 
окрашены  чувством  струящейся  жизни,  то  есть  те  мгновения  или  состоя-
ния, когда скопившееся и запруженное могло беспрепятственно излиться, 
когда не надо было делать то или другое сознательным напряжением. Это 
те состояния или настроения, «когда все идет само собой», когда не нужно 
с  трудом  создавать  какие-нибудь  условия,  сулящие  радость»243.  Сам  Гри-
горьев так описывает его: «Передо мной, как будто из-под спуда, возникал 
мир преданий, отринутых только логическою рефлексиею; со мной вновь 
заговорили внятно, ласково и старые стены старого Кремля, и безыскусст-
венно-высоко  художественные  старые  страницы  летописей;  меня  как 
что-то растительное стал опять обвевать как в годы детства органический 
мир народной поэзии. Одиночеством я перерождался, я, живший несколь-
ко лет какою-то чужою жизнию, переживавший чьи-то, но во всяком слу-
чае не свои, страсти – начинал на дне собственной души доискиваться соб-
ственной  самости»244.  Это  было  ключом  к  постепенному  возрождению, 
выходу на твердую почву. «Посещали меня, – говорит он в письме, – в по-
следнее время минуты, давно незнакомые – минуты, когда опять я чувст-
вовал себя чистым, свободным… когда я благодарил Неведомого за то, что 
спадает  с  меня  постепенно  гниль  разочарования  и  безочарования»245.  Это 
было  началом  самообретения,  началом  прислушивания  к  своей  душе  и 
формирования самостоятельной системы взглядов, отражающих собствен-
ную  психологическую  структуру.  Уже  в  первой  половине 1847 года  он 
формулирует  свой  главный  мировоззренческий  принцип: «Сердцем  и 
страданием, а не холодным умом понимать значение фраз»246. Меланхолия 
отступила, вопросы онтологические и этические, хотя и не были еще раз-
решены,  резко  потеряли  свою  болезненную  остроту.  Таким  образом,  оче-
видно,  что  конфликт  должен  был  быть  в  первую  очередь  разрешен  не  в 
философской, а в психологической плоскости. 

 
82
 
Стремясь разорвать с опостылевшим укладом, Аполлон Александро-
вич  решает  вернуться  в  Москву.  Переезд  состоялся  в  январе 1847 года. 
Весь  год  критик  работал  в  «Московском  городском  листке» – газете 
А.Драшусова. Из всех его многочисленных, но небольших статей, носящих 
в основном критико-библиографический характер, для нас наиболее инте-
ресен цикл «Гоголь и его последняя книга», появившийся в марте 1847 го-
да. Он посвящен «Выбранным местам из переписки с друзьями». На фоне 
общего неприятия  «Выбранных мест» отзыв Григорьева резко выделялся 
восторженными  суждениями,  ставя  автора  в  глазах  публики  в  один  ряд  с 
Булгариным и Гречем. Но литератор к этому времени уже охладел к прин-
ципам  триединой  формулы.  Его  привлекает  пафос  идеи  быть  тем,  что  ты 
есть. «Многое  пало  мне  на  сердце  из  этой  книги,  а  в  особенности  слова 
«Бог  недаром  повелел  каждому  быть  на  том  месте,  на  котором  он  теперь 
стоит»»247. Книга дала продолжение его «внутреннему процессу – процес-
су  болезненному,  тяжелому,  где,  может  быть,  принесено  было  в  жертву 
много личного самолюбия; ибо почти все в книге оскорбительно для этого 
личного  самолюбия»248.  Письма  Гоголя  как  нельзя  более  были  созвучны 
вышеописанным  настроениям  Аполлона.  Однако  можно  увидеть  и  харак-
терные  изменения  некоторых  суждений,  свидетельствующие  о  начале 
формирования  основы  самобытной  концепции  литератора.  Он  согласен  с 
мыслью Гоголя, что болезненность современного общества происходит от 
гордости.  Но  призыв  к  смирению  толкует  на  новый  манер.  Гордый  чело-
век,  стремящийся  к  земной  славе,  всегда  подчиняет  себя  большинству, 
рассчитывая на его признание. Поэтому он отрекается от себя, в нем «та-
ится злой и страшный недуг рассеяния сил, потерявших центр, точку опо-
ры»249.  Этот  недуг  рассматривается  как  безволие250.  Соответственно,  сми-
рение – это волевой акт «собирания себя всего в самого себя»251. Таким об-
разом, Григорьев перерастает этап пассивного принятия себя и возвраща-
ется к идеалу деятельной личности. 

 
83
 
Однако еще до 1851 года принципы нового мировосприятия он будет 
вынашивать в себе. Они были нестройны – причина, почему Аполлон уча-
ствует  в  журналах  в 1848–1850 годах  только  эпизодически252.  В  работах, 
которые выходили, критик оставался в стихии свободных переживаний, не 
стремясь  придать  им  системность  и  обобщенность.  Он  предпочитает  пи-
сать  об  «ощущениях  почти  неуловимых,  почти  непередаваемых»253.  Его 
эмоциональность получила выход – и этого пока было достаточно. 
 
В  основном,  наш  герой  сосредотачивается  на  домашних  заботах.  В 
ноябре 1847 он  женится  на  младшей  сестре  Антонины  Корш – Лидии. 
Сущность этого союза выражена в стихотворении с недвусмысленным на-
званием «Тайна воспоминания», посвященном молодой супруге. В нем го-
ворится о неприкаянных «силах духа», которые 
                                                                      …владыку оставляя, 
                                                       У тебя во взгляде память рая 
                                                       Обрели…254 
Конечно, чувство, основанное на воспоминании о чувстве к другому чело-
веку, не могло быть долгим. «Увы! – пишет он Гоголю в декабре 1848 го-
да, – бóльшая  часть  наших  женщин – бабы…  Наши  женщины  слишком 
похожи  на  Марфу,  пекущуюся  и  молвящую  о  мнозе;  слишком  мало  в  них 
энтузиазма к великому и человеческому; лучшие из них думают, что, ведя 
хорошо домашние дела, исполняя обязанность рачительной хозяйки – они 
уже все сделали»255.  
 
Для поддержания семейных средств Аполлон в августе 1848 года по-
ступает учителем законоведения в Александровский сиротский институт, а 
в мае 1850, в связи с его реорганизацией, переводится в Московский Вос-
питательный дом. Он уже не питает амбициозных стремлений, радуясь от-
носительной гармонии, достигнутой с собой и с миром. 
 
Таким образом, мы далеки от представления петербургских исканий 
Григорьева  результатом  «приземленности  русской  жизни  середины  соро-
ковых годов», которая «влекла мужчин запоздало романтической ориента-

 
84
ции к печоринству, к масонским утопиям, к бродяжничеству и загулам»256. 
Нам кажется, что причина была не во внешних обстоятельствах, а во внут-
реннем  мире  литератора.  Временное  отсутствие  контакта  между  созна-
тельными установками и психологической природой заставляло Аполлона 
Александровича одновременно обращаться к полярным идеям, быстро от-
казываться  и  менять  их  на  противоположные,  не  находя  решений  терзав-
шим  вопросам.  Характерно,  что  такое  обилие  концепций  не  оставило  в 
позднейшем  мировосприятии  критика  сколько-нибудь  заметного  положи-
тельного  следа.  Только  отдельные  идеи  этого  времени  были  перенесены 
Григорьевым в новую систему взглядов: противопоставление естественно-
сти  народных  межличностных  отношений  аристократической  лживости; 
отстраненность  как  от  западников,  так  и  от  славянофилов;  принцип  орга-
нического  развития;  критика  рационализма;  симпатия  к  активной  свобод-
ной личности. Пока эти взгляды высказывались Аполлоном как вспомога-
тельные, второстепенные. Самостоятельное звучание они получат в после-
дующие годы. Главный итог этого периода – обращение к идее смирения, 
позволившей нашему герою прислушаться к себе, что послужило залогом 
выхода из душевного кризиса и выработки в дальнейшем самостоятельной 
системы взглядов. 

 
85
Глава 4. Своя пристань (1850 – 1857). 
 
 
Григорьев вспоминал: «Явился Островский и около него как центра 
–  кружок,  в  котором  нашлись  все  мои  дотоле  смутные  верования…»257. 
Начиналась,  по  его  словам,  настоящая  молодость, «с  жаждою  настоящей 
жизни, с тяжкими уроками и опытами. Новые встречи, новые люди; люди, 
в которых нет ничего или очень мало книжного, люди, которые «продер-
гивают»  в  самих  себе  и  других  все  напускное,  все  подогретое,  и  носят  в 
душе  беспритязательно,  наивно  до  бессознательности  веру  в  народ  и  на-
родность.  Все  народное,…  что  окружало  мое  воспитание,  все,  что  я  на 
время почти успел заглушить в себе, отдавшись могущественным веяниям 
науки и литературы – поднимается в душе с неожиданною силою и растет, 
растет  до  фантастической  исключительной  меры,  до  нетерпимости,  до 
пропаганды»258. Бедный, он думал, что наступает весна жизни, перетекаю-
щая в долгое солнечное лето, а в действительности оказалось, что это лишь 
погожие  дни  среди  унылости  февраля…  Но  как  бы  там  ни  было,  давайте 
подробнее поговорим об этом кружке Островского, получившем название 
«молодой  редакции» «Москвитянина»,  столь  важном  для  судьбы  нашего 
героя. 
 
В литературе существует две традиции понимания сущности кружка. 
Первая, так сказать концептуальная, идет от С.А. Венгерова. Ученый пред-
ставил  причины  сближения  молодых  людей  с  консервативным  Погоди-
ным, редактором «Москвитянина», следующим образом. Члены «молодой 
редакции» представляли менее исключительное направление в западниче-
стве,  которое  после 1848 года  было  вульгаризировано  недалекими  после-
дователями  Белинского  и  Герцена.  Кружок  Островского  не  устраивала 
примитивная  исключительность  современных  западников,  их  абсолютное 
игнорирование  всего  национального,  даже  после  поражения  их  идеалов  в 
европейских революциях. «Чтобы дать исход этому негодованию (против 

 
86
либеральной односторонности. – П.К.) и иметь возможность не стесняясь 
высказывать все свои «русские» симпатии, – рассуждает Венгеров, – кру-
жок,  не  обладая  собственным  изданием,  пошел  на  встречу  гостеприимно 
открывшимся  объятиям  Погодина,  грубое  народолюбие  которого  было 
все–таки  ближе,  чем  холодное  и  насмешливое  отношение  тогдашних  за-
падников  к  самобытным  явлениям  русской  жизни.  Необходимость  заста-
вила кружок заключить этот, многими сторонами своими неестественный, 
союз  патриотизма  осмысленного  и  юношески  искреннего,  со  старческим 
или, вернее, впавшим в детство патриотизмом Погодина»259. 
 
Другой – описательный – подход видим у историка русской критики 
И.И.Иванова.  Он  пишет  о  молодых  товарищах  автора  «Банкрота»: «Каза-
лось, все они находились в каком–то особом лирическом мире и пели хо-
ром  торжественные  гимны    вперемежку  с  русскими  народными  песнями. 
Во имя чего, собственно звучали эти гимны – ясного отчета не давала ли-
кующая компания и довольствовалась чрезвычайно звучными, но столь же 
смутными  по  смыслу  словесными  мотивами»260.  Современные  исследова-
тели придерживаются в основном именно этой точки зрения, полагая, что 
«общественное лицо кружка «молодой редакции» все–таки наивно»261. 
 
Повнимательнее вглядимся в жизнь молодой компании. 
 
Осенью 1847 года  начинающий  преподаватель  словесности I Мос-
ковской  гимназии  Тертий  Филиппов  пил  чай  в  Печкинской  кофейне.  Уг-
лубленный в чтение только вышедшего романа Санд «Проступок господи-
на Антуана», он не обратил внимания на подсевшего к нему человека. Да и 
человек  этот,  занятый  горячим  чайником,  проявил  к  нему  мало  интереса. 
Вскоре  к  столу  подошел  университетский  знакомый  Филиппова.  Узнав, 
что читает его товарищ, молодой человек воскликнул: 
–  Это  что,  а  вот  вы  бы  прочли  «Мартына  Найденыша»  Евгения 
Сю!.. 
«По лицу Филиппова, – передает со слов героя Н.П. Барсуков, – скользну-
ла  легкая,  ироническая  улыбка,  причем  он  заметил,  что  такая  же  улыбка 

 
87
отразилась и на лице случайного его соседа. Это совпадение улыбок, обо-
ими замеченное, послужило поводом к началу разговора, который продол-
жался вплоть до ночи, принимая все более и более оживленный характер. 
Расставаясь,  молодые  люди  порешили  видаться  и  продолжать  случайно 
начатое знакомство»262. Новым знакомым Тертия Ивановича стал Остров-
ский. 
 
Вскоре  Филиппов  познакомил  начинающего  драматурга  со  своими 
университетскими  товарищами – Евгением  Эдельсоном  и  Борисом  Алма-
зовым.  В  них  Александр  Николаевич  нашел  пылких  почитателей  своего 
таланта. Структурное оформление кружок получил позднее, в конце 1849–
1850 годах, когда была написана комедия «Свои люди – сочтемся» и Пого-
дин, восхитившись молодым талантом, пригласил драматурга к сотрудни-
честву  в  своем  журнале.  В  то  время  молодые  люди  не  придерживались 
сколько–нибудь твердых убеждений и пристрастий, кроме природной рас-
положенности  к  русскому  быту.  Погодин  очаровал  их  своими  беседами, 
увлек рассказами, носившими яркий характер живой летописи263. 
 
В это же время к кружку примыкает Григорьев. Он был приглашен 
на  литературный  вечер  к  Островскому,  с  которым  был,  вероятно,  знаком 
по  «Московскому  городскому  листку».  Когда  бóльшая  часть  гостей  разо-
шлась,  Филиппова,  как  знатока  народной  песни,  попросили  спеть.  После 
одушевленного исполнения, которое на всех произвело сильное впечатле-
ние, Григорьев упал на колени и просил кружок усвоить его себе, так как в 
его направлении он видит правду, которой искал в других местах и не на-
ходил,  а  потому  был  бы  счастлив,  если  бы  ему  позволили  здесь  бросить 
якорь264. 
 
Итак, кружок состоялся: Островский, Григорьев, Эдельсон, Алмазов, 
Филиппов.  Островский  (р. 1823) был  сыном  чиновника – выходца  из  ду-
ховной  среды,  который  только  в 1839 году  получил  наследственное  дво-
рянство. Учился Островский на юридическом факультете, но в 1843 году, 
при переходе на третий курс, получил «неуд» по римскому праву и поки-

 
88
нул университетские стены. На момент знакомства, он служил в канцеля-
рии московского Коммерческого суда. Эдельсон (р. 1824) – потомок очень 
бедной немецкой дворянской семьи; его отец состоял экономом рязанской 
гимназии.  К 1847 году  он  окончил  Московский  университет  по  физико–
математическому  факультету.  Здесь  он  познакомился  с  Алмазовым  (р. 
1827), отчисленным с юридического факультета за невзнос платы. Алмазов 
был самый родовитый из всей компании. Его предки, давно разорившиеся 
вяземские дворяне, вели свой род с XVII века. Филиппов же (р. 1825) про-
исходил  из  ржевских  мещан:  ему  стоило  большого  труда  закончить  сло-
весное отделение. 
 
Мы видим, что своим происхождением, а некоторые и образованием, 
члены кружка стояли вне аристократического общества. 
 
А  теперь  посмотрим  на  психологические  портреты  этой  молодежи. 
«Особенная умилительная простота, – пишет С. Максимов (тогда студент), 
–во взаимных отношениях господствовала в полной силе здесь (у Остров-
ского. – П.К.)…в нем хранились источники беспредельной нежности, ина-
че он бы так мягко и ласково не улыбался и не был бы так очаровательно 
прост. Белокурый, стройный и даже,  как мы все, малые  и приниженные∗, 
застенчивый,  он  и  общим  обворожительным  видом,  и  всею  фигурою  со-
вершенно победил нас, расположив в свою пользу до последней степени… 
Кроткая  натура  его  обладала  способностью  огромного  влияния  на  окру-
жающих. Никогда ни один мыслящий человек не сближался с ним, не по-
чувствовав всей силы этого человека… Все твердо знали, что здесь почув-
ствуют они себя самих в наивысшем нравственном довольстве, утешенны-
ми и успокоенными. Никогда и никому ни разу в жизни А.Н. не давал по-
чувствовать своего превосходства. Он был уступчив и терпелив даже и на 
те случаи, когда отысканная им или только обласканная личность в само-
бытности своей переходила границу и вступала в область оригинальности, 
                                                           
∗ Выделено нами. 

 
89
вызывавшей улыбку или напрашивавшейся на  насмешку, – словом, когда 
этот  оригинальный  человек  начинал  казаться  чудаком»265.  Другой  участ-
ник кружка – Евгений Эдельсон, самый близкий друг Григорьева, характе-
ризуется в этом же источнике как человек «деликатный и нежный, совер-
шенно  уравновешенный»266;  Аполлон  часто  ругал  его  «за  робость,  уступ-
чивость  и  излишнюю  литературную  деликатность»267.  Он  и  в  «частной 
жизни отличался замечательной гуманностью, снисходительностью и кро-
тостью,  неизменною  готовностью  оказать  кому  бы  то  ни  было  всякую 
серьезную услугу»268. Про Алмазова говорили, что «воспитание не приспо-
собило  его  к  светской  развязности,  не  победило  его  застенчивости  и  не-
ловкости. В мало знакомом обществе он не знал, куда девать свои длинные 
ноги, как совладать со своею неуклюжею, длинною особой и смотрел че-
ловеком  холодным,  даже  нелюдимым.  Но  все  эти  поверхностные  недос-
татки сглаживались, исчезали, когда он свыкался с людьми и привязывался 
к ним. Тогда он становился общителен, говорил плавно, хорошо, и все, что 
он говорил, было крайне интересно и оживлено юмористическим складом 
ума»269.  В  Филиппове  биограф  также  отмечает  заметную  мягкость  харак-
тера270. 
 
Таким образом, можно говорить о том, что собравшаяся компания по 
характеру своему была принципиально несветской. «Это сближение пере-
довых  людей  московской  интеллигенции  в  особенный  кружок.., – прони-
цательно  замечает  Максимов, – произошло  оттого,  что…  все  они,  безус-
ловно,  были  «сверстниками»:  они  подошли  друг  другу  под  лад  и  под 
стать»271.  Это  обстоятельство  вскоре  стало  главным  и,  пожалуй,  единст-
венным  идейным  лозунгом  «молодой  редакции».  Сознательное  противо-
стояние  формальности  и  холодности  отношений  аристократического 
общества – вот общественная позиция молодых поклонников Островско-
го. Рассказывают, что они отказались водить дружбу с Григоровичем толь-
ко потому, что последний, как петербургский франт, носил клетчатые пан-
талоны и лаковые башмаки272. Говорят также, что Григорьев любил эпати-

 
90
ровать  публику  в  гостиных,  выставляя  свое  полное  незнание  светских 
обычаев, «без малейшей боязни показаться смешным, с совершенным рав-
нодушием к форме и к различию общественных положений»273. 
 
 На первом плане стояла русская народная песня. Филиппов пел так, 
что  плакали  от  умиления  половые,  а  Е.  Шереметьева,  двоюродная  сестра 
Алмазова,  пораженная  простотою  исполнения,  спросила  кузена: «Скажи, 
пожалуйста,  Борис,  чтó  Филиппов  благородный?»274  Для  Григорьева  это 
была пора «воссоздания в уме и сердце всего непосредственного, что толь-
ко  по–видимому  похерили  рефлексия  и  наука»275.  Для  него,  недавно  на-
шедшего  центр  своего  внутреннего  мира,  особую  ценность  приобретали 
впечатления детства – самой гармоничной поры. «Быть может, – размыш-
лял  он, – силе  первоначальных  впечатлений  обязан  я  развязкою  умствен-
ного и нравственного процесса, совершившегося со мною поворотом к го-
рячему благоговению перед земскою, народною жизнью»276. «Нет или ма-
ло, – продолжал он, – песен народа, мне чуждых: звучавшие детскому уху, 
они  отдались,  как  старые  знакомые,  в  поздней  молодости;  они,  на  время 
забытые,  пренебреженные,  попранные  даже…  восстали  потом  в  душе  во 
всей  их  непосредственной  красоте»277. «Хороших,  безыскусных  исполни-
телей,  умевших  передавать  их  (песни. – П.К.)  голосом,  без  выкрутасов  и 
завитков, разыскивали всюду, не гнушаясь грязных, но шумливых и весе-
лых  трактиров  и  нисходя  до  погребков,  где  пристраивались  добровольцы 
из мастеров пения и виртуозов игры на инструментах»278. 
 
Трактиры «Волчья долина» у Каменного моста, «Печкинская кофей-
ня» близ Охотного ряда, Зайцевский кабак на Тверской, «Британия» возле 
Университета и заведения в Марьиной роще, у Калужских ворот и на По-
варской часто поглощали время «молодой редакции». В некоторых из них 
можно было видеть нацарапанную надпись: 

 
91
Здесь Алмазов Борька 

И Садовский Пров  
Водки самой горькой 
Выпили полштоф279. 
Они  наполнялись  беспутством  и  поэзией, «монологами  из  «Маскарада»  в 
пьяном образе, заветными песнями… вдохновенными и могучими речами 
Островского, остроумием Евгения (Эдельсона. – П.К.), голосом Филиппо-
ва…  всем,  всем,  что  называется  молодость,  любовь,  безумие  и  безобра-
зие»280.  Нередко  собирались  у  Островского,  в  доме  в  приходе  Николы  в 
Воробине, что на Яузе; у Эдельсона на Полянке и у Григорьева. Спорили 
об искусстве… Особенно Григорьев вспоминал, обращаясь к Островскому, 
две годовщины именин последнего (22 ноября), «когда читалась «Бедность 
не порок» и ты блевал на верху и когда читалась «Не так живи, как хочет-
ся» и ты блевал внизу в кабинете»281. 
 
«Положим, – писал Григорьев Погодину, – что мы точно порождение 
трактиров, погребков и борделей, как звали Вы нас некогда в порыве каби-
нетного негодования, – но из этих мест мы вышли с верою в жизнь, с чув-
ством  или,  лучше,  чутьем  жизни,  с  неиссякаемою  жаждою  жизни.  Мы  не 
ученый  кружок,  как  славянофильство  и  западничество:  мы – народ»282. 
«Мертвецки пьяные, но чистые сердцем, <они> целовались и пили с фаб-
ричными»283, и народ представлялся им сильным, молодеческим и удалым, 
с балалайкой и сулейкой водки, с сухарной водой на запивку, с заунывной 
или разгульной – смотря по настроению – песней284. 
 
Такую  жизнь  Григорьев  называл  «жизнью  по  душе».  Он,  по  склон-
ности  натуры,  всегда  хотел  «хандрить  и  пьянствовать»285(вспомним  его 
меланхоличность и эмоциональную подвижность в детстве) – и только те-
перь  он  мог  сознательно  уступить  голосу  чувства,  избавившись  от  ком-
плекса  вины  и  обратив  свое  поведение  в  гражданскую  позицию.  Веселая 
                                                           
∗ Артист, товарищ «молодой редакции». 

 
92
неформальность отношений – вот, что было ему дорого в этом кружке, вот 
к чему он стремился многие годы. 
 
Воспитанная публика восприняла кружковцев как отщепенцев. 
–  Папуасы!  Ха–ха! – шумел  переводчик  Кетчер, – Островитяне!∗ 
Ха–ха! Иерихонцы! Трактирные ярыги!286 
И такая реакция была одной из лояльных. «О кружке ходили не очень бла-
говидные слухи, что это – беспросыпные кутилы, пребывающие большую 
часть дня не то в нагольных тулупах, не то в рубашках; ненавидящие фра-
ков и перчаток; пьющие простое вино из штофов и полуштофов и закусы-
вающие  соленым  огурцом»287. «Тут  были, – негодовал  западник  Феокти-
стов, – и провинциальные актеры, и купцы, и мелкие чиновники с распух-
шими  физиономиями – и  весь  этот  мелкий  сброд,  купно  с  литераторами, 
предавался колоссальному, чудовищному пьянству… Пьянство соединяло 
всех, пьянством щеголяли и гордились»288. Но друзья Островского и сами 
знали, что ce n’est pas comme il faut – и в этом был весь их пафос. 
 
Итак, внутреннее родство душ и стремление к непосредственности в 
человеческих отношениях – вот те силы, которые вызвали к жизни «моло-
дую  редакцию».  Выражать  эти  принципы  они  (точнее,  в  основном  Гри-
горьев,  как  ведущий  критик  кружка)  стали  в  журнале  Погодина.  Нам  ка-
жется,  что  характер  их  сотрудничества  будет  не  до  конца  ясным  без  рас-
сказа о личности Михаила Петровича. 
 
«Крепостной  по  происхождению, – говорит  в  своей  замечательной 
характеристике Б. Глинский, – человек без солидного энциклопедического 
образования,  Погодин  представлял  собою  смесь  самых  разнообразных, 
противоположных  черт – и  положительных,  и  отрицательных,  которые 
гнездились в нем неуклюжими, хаотическими обрубками. Это был истин-
ный  тип,  в  своем  роде  оригинально–цельный,  который  только  и  мог  воз-
расти на московской почве начала столетия, сдобренный жидкими потока-
                                                           
∗ Т. е. поклонники Островского. 

 
93
ми  европейского  просвещения,  хлынувшего  к  нам  вместе  с  наполеонов-
скими  войнами.  Классическое  изречение – «поскребите  русского – и  вы 
увидите в нем татарина» как нельзя более применимо к Погодину. Порою 
добрый,  снисходительный,  уступчивый  и  доброжелательный,  издатель–
редактор  «Москвитянина»  вместе  с  тем  был  в  своих  отношениях  с  окру-
жающими  адски  скуп,  скуп  до  гадости  и  омерзения,  нечистоплотен  в  де-
нежных расчетах, гранича с бессердечием и жестокостью…Мечтательный 
до сентиментальности, непрактичный и не умеющий по неуживчивости и 
несуразности  обделывать свои делишки, он, однако, подходил к вопросам 
с аршином измерения личных выгод и личного благосостояния, делая это, 
притом  так  неуклюже  и  грубо–наивно,  что  большинство  его  поползнове-
ний встречало неудачу и отпор со стороны окружающих и, во всяком слу-
чае, легко ими разгадывалось…А вместе с тем, в глубине души у него бы-
ли заложены и великие достоинства, которые невольно влекли к нему тех 
самых, которые еще накануне уходили от него с гневом и омерзением. Не 
даром же имя Погодина тесно связано с именами лучших деятелей нашей 
литературы и исторической науки, которые умели находить в нем того ду-
шевного  человека,  того  умницу–самородка,  с  которым  можно  поделиться 
мыслями и чувствами. 
Погодин  был  тем  мужичком–великороссом,  бойким  и  себе  на  уме, 
который только что выйдя из кабалы, спешит правыми и неправыми путя-
ми  скорее  добиться  и  благосостояния,  и  положения…  Он – тип  бывшего 
дворового, много видевшего на своем веку во время хождения по оброкам, 
взявшего свое добро лбом и горбом, понимавшего Россию чутким сердцем, 
любившего ее во всех ее “сквернах” и готового поминутно восторгаться ее 
действительными и мнимыми красотами… С чисто русскою речью на ус-
тах, с шуткой и прибауткой, а подчас с циничным и грязным двухаршин-
ным словом, он был доступен и понятен»289. Как видим, Михаил Петрович 
по природе своей  не был человеком аристократического круга и в стрем-
лениях  своих – хороших,  дурных  ли – являлся  непосредственным,  не 

 
94
скрывая своих душевных движений за маской норм поведения. Вероятно, 
это  внутреннее  родство  являлось  той  силой,  которая  держала  молодежь 
вокруг  редактора  “Москвитянина”.  Характерен  следующий  отрывок  из 
письма Григорьева к профессору: “У меня к Вам есть глубокая душевная 
привязанность  и  вера  в  то,  что  Вы  один  всегда  понимали  и  поймете  все 
живое∗. Эта вера в Вас… есть в Эдельсоне… есть и в Алмазове”290. Надо 
отметить, что Григорьев был теснее  прочих связан  с  Михаилом  Петрови-
чем. “Я ведь знаю Вас давно, – говорит он в 1857 году, – с шестнадцати лет 
моего возраста, – я видел от Вас так много горького и сладкого, что привя-
занность к Вам срослась с моим существом. Вы со мной еще юношей бесе-
довали  о  самых  важных  вопросах,  Вы  написали  ко  мне  в  Петербург  не-
сколько строк, полных глубокого чувства; Вы меня и бранили без меры, и 
без  меры  же  поднимали  меня  в  собственных  глазах  во  все  времена  моей 
безобразной  жизни”291.  К  сожалению,  ничего  более  конкретного  об  этих 
ранних отношениях материал не позволяет нам сказать. В глазах Григорь-
ева Погодин – “единственный сколько–нибудь сильный человек”292, чело-
век той же породы, как и дед Аполлона, он –“кум∗∗, отец и командир”293. 
Итак,  оппозиция  существующей  светской  модели  поведения – вот 
основное содержание деятельности Григорьева в это время. Но теперь он 
нападает  не  столько  на  старые  салонные  «хорошие  манеры»,  как  перед 
бегством в Петербург (это для него уже не актуально), а на байронический 
идеал. Ход его мыслей понятен; он отталкивается от собственного опыта, 
описанного  в  предыдущей  главе.  Он  критикует  самого  себя,  себя  петер-
бургского периода – и без учета этого факта мысль его может показаться 
туманной. Для него предшествующие годы наполнены ложью перед самим 
собой.  Эта  ложь  ассоциируется  с  желанием  занять  место  в  обществе,  об-
ществе,  ориентированном  на  идеал  холодной  разочарованной  личности. 
                                                           
∗  Т.е. “жизнь по душе”. 
∗∗ В 1852 г. Погодин крестил сына Григорьева Александра. 

 
95
Соответственно,  в  его  глазах  личная  неправда  превращается  в  неправду 
общественную: он лгал перед собой и ложь эта приняла форму подражания 
определенной модели поведения, которая и стала, вследствие этого, навсе-
гда скомпрометированной в его глазах.  
Сущность  светского  человека – разочарованность,  неестественное 
для человека состояние. Корнями своими уходит она в идеализм, который 
рано или поздно разрушается столкновением с действительностью, остав-
ляя после себя всеохватную хандру. Идеализм был когда–то болезнью ве-
ка. “Требовать от действительности не того, что она дает на самом деле, а 
того, о чем мы наперед гадали, приступить ко всякому живому явлению с 
отвлеченную  и,  следовательно,  мертвую  перед  нею  мыслью,  отшатнуться 
от  действительности,  как  только  она  противопоставит  отпор  требованиям 
нашего я и замкнуться гордо в самого себя – таковы самые обыкновенные 
моменты этой болезни, ее неизбежные схемы”294. Однако болезнь эта, ха-
рактерная для начала века, уже прошла, оставив, благодаря литературным 
гениям, моду на хандру. За современной разочарованностью стоит только 
самолюбие. Герой одной из подражающих Лермонтову повестей говорит: 
“Умереть  со  скуки – выражение  чисто  гиперболическое.  Мне  кажется,  я 
начал  скучать с тех пор, как в первый раз чихнул при рождении, однако, 
слава Богу, живу до сих пор”. “И ведь как он рад, бедный, – комментирует 
Григорьев, – своей  якобы  остроумной  выходке,  как  он  доволен,  что  не 
принадлежит к счастливцам, которых смиренный ум живет помаленьку, – 
с каким торжеством причисляет он себя к “семье праздношатающихся ум-
ников,  которые  не  умеют  примирить  с  деятельностью  жизни””295.  Стало 
считаться  хорошим  тоном  развивать  в  себе  эгоизм,  бесстрастие,  холод  и 
расчет.  Современный  человек  подвержен  искушению  “преувеличить  свои 
недостатки  до  той  степени,  на  которой  они  получают  известную  значи-
мость и, пожалуй даже, по развращенным понятиям современного челове-
ка, грандиозность и обаятельность зла”296. Эти люди действуют только из 
                                                                                                                                                                                     
 

 
96
самодовольства  и  “эксцентричности” – желания  похвастаться  собой.  Они 
изысканы, но души их пусты. В их жизни присутствует “тонкость чувство-
ваний, тонкость разговоров, тонкость стана героинь, тонкость голландско-
го белья героев – тонкость такая, что стан, того и гляди, переломится; раз-
говор  перейдет  в  нечто,  простому  здравому  смыслу  и  невоспитанному 
чувству  непонятное;  чувства  того  и  гляди – совсем  испарятся  или  улету-
чатся;  тонкость  голландского  белья  чуть  что  не  становится  главным  при-
знаком  достоинства  человеческого”297.  Люди  “хорошего  тона”  самодо-
вольны, унизить ближнего – обычная форма их общения. Они намеренно 
заглушают в  себе  добрые чувства, их эмоции заморожены насмешливым 
разумом; их всегда можно узнать по “способности не краснеть, когда ули-
чают  в  бесстыдстве”298.  Тем  самым  “они  беспрестанно  насилуют  свою,  в 
сущности,  пустенькую  природу,  надуваясь  как  мыльный  пузырь”299.  Бо-
лезнь  современности – напыщенность  и  самообман,  ложь,  стремящаяся 
представить человека не тем, кто он есть по природе своей. Как правило, 
это потерянные люди. 
Однако  есть  среди  этого  мира  несчастные  (к  которым  Григорьев 
причислял и себя), которые попали сюда не столько из развитости, сколько 
из ранимости самолюбия. Они представляют тип “добродушный и мягко-
сердечный по природе, но из–за насмешек сверстников ставший подражать 
байронической холодности. Быть выше во что бы то ни стало, выше самого 
себя –единственное его стремление… Перед ним стоит постоянно, вопреки 
его слабой и робкой натуре, обаятельный идеал демонской силы, абсолют-
ного отрицания. Он начинает повествовать, как не существует для него ни 
радостей,  ни  огорчений  в  жизни,  как  убил  он  в  себе  все  беспокойные 
стремления,  все  душевные  и  сердечные  порывы,  как  счастлив  он  один  с 
самим  собой,  какое  чудное  одиночество  образовалось  у  него  в  груди”300. 
Этим  людям – поскольку  они  пронзительнее  ощущают  неестественность 
положения – проще  восстановить  связи  со  своей  природой,  воплощенной 
“в  корнях,  в  почве,  в  прошедшем”301.  Для  них  легче  “поворот  к  живому 

 
97
чувству,  к  непосредственности”302. “Опыты  жизни, – говорит  литератор, 
явно вспоминая недавние годы, – раскрывают человеку глаза, и внутри его 
начинается кара сознания – самая ужасная из кар, но ведущая к благодат-
ному  исходу:  путем  саморазоблачения,  искренним  презрением  к  самому 
себе доходит он до того, что снова доискивается в себе глубоких основ, ве-
ры  в  истинное,  а  не  фальшивое  человеческое  достоинство”303.  Естествен-
ное  состояние  человека  Григорьев,  исходя  из  собственного  опыта,  пред-
ставляет  как  следование  непосредственным  движениям  своих  чувств  (не-
посредственность)  при  абсолютной  терпимости  в  отношении  к  людям 
(демократизм)304.  
Свое открытие, что 
Лишь в сердце истина: где нет живого чувства, 
                                                               Там правды нет и жизни нет305 
он унифицирует для всего человечества. Только на этом пути он видит вы-
ход  к  естественности  отношений.  Чувство  спасает  от  разочарованности, 
помогает  «уловить  в  преходящем  вечное  и  непеременное,  принять  его  в 
себя не отвлеченно и искать его повсюду деятельно». Это «правда, которая 
лежит в сердце человеческом»306. Правда, ведущая к примирению с собой 
и с действительностью – единственное условие настоящего счастья307. 
 
Таким  образом,  протест  Григорьева  вызывают  «ложь  и  напыщен-
ность»308 в людях. Ложь – отвержение в угоду общественному идеалу чув-
ства  как  стержня  личности.  Напыщенность  (следствие  лжи) – уничижи-
тельно–самодовольное  отношение  к  ближнему.  Этими  мотивами  проник-
нуто все его миропонимание. 
 
Вообще,  полагает  Григорьев,  идеализм,  в  вышеизложенном  смысле 
разочарованности, не является органическим явлением в России. 
Пусть будет фальшь мила Европе старой 
Или Америке беззубо–молодой, 
Собачьей старостью больной… 
Но наша Русь крепка. В ней много силы, жара; 
И правду любит Русь, и правду понимать 

 
98
Дана ей Господом святая благодать; 
И в ней одной теперь приют себе находит 
Все то, что человека благородит309. 
 
Россия  развивается  гармонично:  петровские  преобразования  не  яв-
ляются  поворотным  пунктом  ее  истории.  Государство,  действующее  во 
благо народа и опирающееся на православие, – вот источник ее движения. 
До XVII века государственное начало боролось с удельными безнарядица-
ми,  и  Смутное  время – одновременно  апогей  и  завершение  этой  борьбы. 
«Отсюда  начинается  решительный  поворот  нашей  истории  от  исключи-
тельного быта Московского Государства к государственной жизни «всея» 
Руси»310. Царь объединил земли во имя Православия, во имя единства вер-
ховной власти и стремления к высокой цели – развитию русской граждан-
ственности.  Монархом  осознавалась  необходимость  знакомства  с  дости-
жениями  Западной  Европы,  и  контакты  между  двумя  цивилизациями  ак-
тивно проводились еще за полвека до Петра. Но это общение не нарушало 
исконных начал русского народа. Алексей Михайлович мог « призывать в 
Россию  образованных  иностранцев,  пользоваться  плодами  их  знаний,  чи-
тать  иностранные  газеты,  тешиться  игрою  немецких  актеров – и  в  то  же 
время писать указ боярам: «чтоб они иноземных немецких и иных извыча-
ев не перенимали, волосов у себя на голове не постригали, також и плать-
ев, кафтанов и шапок иноземных образцов не носили и людям своим пото-
муж носить не велели»… «что нам за дело до обычаев иноземцев; их пла-
тье не по нас, а наше не по них»»311. Петр в своих начинаниях только сле-
довал традиции. Он не изменил коренных русских начал, но сильно пере-
иначил  внешние  формы.  Поэтому  Григорьев  и  считает  его  царствование 
этапом органического развития. Национальный  характер  искажен  не был. 
Русский народ жил и живет по поговорке: «Бог – правда; правду он и лю-
бит»,  то  есть  по  христианским  ценностям312.  Сущность  их  Григорьев  по-
нимал  как  искренность  душевных  движений  и  «высшее  понятие,  прости-
рающее на все, даже на тварей, любовь и сострадание»313. Только высшие 

 
99
слои запутались в искусах Запада, приняв за образец для подражания про-
явления болезненных процессов. Но тем легче от них избавиться, что они 
только тени на русской земле.  
Таким образом, можно говорить, что в это время Григорьев оставал-
ся  близок  к  теории  официальной  народности.  Здесь,  конечно,  очевидно 
влияние Погодина, искреннего сторонника ее идей, человека, всем обязан-
ного государству. Однако есть между ними и существенное отличие – Гри-
горьев не идеализировал настоящее. Правда, даже при таком повороте, он 
воспринимался как выразитель мнения апологетов Николая. Хомяков, на-
пример,  находил  «крайне  неуместным  отзыв  о  преуспеянии  искусства  и 
науки  под  державною  сенью,  в  то  время,  когда  нельзя  напечатать  второй 
части «Мертвых душ», ни перепечатать первой»314. 
 
Искусство,  полагал  наш  герой, – вот  путеводная  нить,  указующая 
правильное  направление  душе.  В  понимании  сущности  прекрасного  кри-
тик следовал за Гоголем: «Намек о божественном, небесном рае заключен 
для человека в искусстве, и потому одному оно уже выше всего… ибо для 
успокоения и примирения всех нисходит в мир высокое создание искусст-
ва,… и звучащей молитвой устремляется вечно к Богу»315. Есть, конечно, 
неистинное искусство – то, которое либо занимается копировкой действи-
тельности,  либо  выражает  ложные  идеалы,  которые  для  Аполлона  Алек-
сандровича  тождественны  идеалам  великосветским.  Истинное  искусство 
следует народному идеалу: оно тоже опирается на чувство и любовь к сво-
им героям. «Его высокие произведения, – говорит литератор, – идут в душе 
творцов от образов, а не от идей»316, «всего важней в лирическом поэте, – 
продолжает он, – искренность того чувства, с которым он лирически отно-
сится к мирозданию и к человеку»317.  
                                                       Чувство – все, 
                                                                 Имя – звук и дым 
                                                                 Вокруг огня небес!318 

 
100
Любовь же «состоит не в том, чтобы беречь в личностях их слабые сторо-
ны, а в том, чтобы уважать в них непеременное»319. Главное в произведе-
нии – отсутствие претензий и насмешливого тона320. Только такая литера-
тура  может  быть  названа  народной.  Про  народного  писателя  можно  ска-
зать, что его талант «носит в себе формы идеала. Душа же человеческая – 
стремление  к  оному.  И  потому  самому,  вследствие  прямого  отношения  к 
действительности, она проясняется, так сказать, оразумливается для талан-
та,  и  ясно  выступают  для  души  человеческой  из–за  преходящих  явлений 
непеременные и вечные законы правды, и снова крепко срастаются и спла-
чиваются ее распадшиеся основы, – и многие простые старые истины воз-
никают обновленные из хаотически–романтического брожения, грозивше-
го поглотить их»321. Конечно, Григорьев крайне субъективен. Строго гово-
ря, он оценивал автора настолько высоко, насколько произведения послед-
него подходили чаяниям его души. Его критерии искусства весьма узки и 
почти  не  выходят  за  рамки  социальных  идей.  Только  Островский  безого-
ворочно признавался им за современного гения, того, кто сказал в искусст-
ве «новое слово»; и это понятно: именно Островский выразил в пьесах тот 
мир и те отношения, в котором жил и которые воспевал Григорьев. 
 
Однако – объективно – оказалось,  что  деятельность  критика  имела 
более широкое значение, чем можно было бы предположить. Деятельность 
«молодой редакции» проходила в эпоху «мрачного семилетья». После ев-
ропейских революций 1848 года наступила эпоха цензурного гнета. «Яви-
лись  подозрительные  отношения  к  науке,  враждебное  настроение  против 
утопистов,  идеалистов,  ученых,  расплодившихся  без  меры  и  без  ведома 
правительства под сенью университетов. Цензура печати наравне с цензу-
рой нравов и убеждений отданы были на произвол «ведомствам»… обра-
зовалась  умственная  пустота  в  общественной  жизни»322.  Литературная 
критика,  представленная  в  основном  западниками–либералами,  после 
смерти  Белинского,  отъезда  Герцена  и  краха  своих  идеалов  в  Европе,  на-
ходилась  в  глубоком  кризисе.  Она  проникнулась  позитивистским  духом, 

 
101
не апеллируя к высшим ценностям и рассматривая литературу не с точки 
зрения  идеалов,  а  с  точки  зрения  сиюминутной  полезности.  Дружинин, 
Панаев и др. говорили, что «в настоящую минуту нужнее всего беллетри-
стика, что количество литературных произведений важнее их качества, что 
говорить о литературе серьезно – не в духе времени, даже неприлично,… 
что  журналы  существуют  и  должны  существовать  для  сварения  желудка 
иногородних подписчиков и т.п. Начнете вы говорить о законах искусства, 
–  возмущался  наш  герой, – и,  в  особенности,  употребите  вы  некоторые, 
понятные  всякому  образованному  человеку,  термины,  как–то:  художест-
венность, объективность, творчество, психологическая задача: фельетони-
сты–насекомые зажужжат пронзительно: все это старо; все это известно… 
Что такое, дескать, творчество? Все это вздор, произведение нравится пуб-
лике,  удовлетворяет  интересам  минуты,  потребностям  массы  и  потому 
хорошо.  Что  такое  талант?..  ум,  вкус,  наблюдательность – вот  и  все.  Что 
такое основные начала?.. общие места, которые повторялись, повторялись 
и  сделались  наконец  пошлыми»323.  В  такой  атмосфере  голос  Григорьева 
единственный  взывал  к  метафизическим,  пусть  очень  субъективно  пони-
маемым,  основам  прекрасного.  Он  казался  «знамением  времени,  как  бы 
указывавшим на скорое появление новых сил и литературных задач»324. 
 
Аполлон был столь увлечен своими новыми идеями, что почел себя 
чуть  ли  не  пророком  нового  миропонимания,  способного  принципиально 
изменить общество. «На тех, – провозглашает он, – которые прежде других 
почувствовали правду, лежит прямая обязанность разъяснять ее, по силам 
и по разумению, для самих себя и для других, не боясь даже впасть в увле-
чения»325. Такую форму приняло его глубинное стремление к самореализа-
ции, служению общественному долгу: 
И в бой, кровавый, смертный бой 
Вступить с врагами мы готовы: 
Святыню мы несем с собой – 
И поднимаем меч Еговы326. 

 
102
 
Но,  как  всякое  пророчество,  речи  Григорьева  были  темны,  полны 
туманных  формулировок,  намеков,  личных  ассоциаций.  Не  раз,  начиная 
цикл  статей,  он  бросал  его  на  первой  же. «К  сожалению  любопытствую-
щих поближе познакомится с этими взглядами и теориями, – сетует Пана-
ев, – статьи молодой редакции обыкновенно прерываются на половине или 
на  самом  начале – и  так  и  остаются  неоконченными.  Задуманные  всегда 
(судя  по  началам)  широко,  глубоко  и  добросовестно,  они  имеют  вид  тех 
огромных и хитро задуманных  зданий, которые так же прихотливо нача-
ты,  как  и  брошены,  и  с  бесчисленными  полусгнившими  и  почерневшими 
лесами представляют печальный вид бесполезно пропавшего труда и бес-
полезно  погибших  материалов…  Смотря  на  эти  громадные  леса,  на  эти 
груды  кирпичей,  думаешь: «а  ведь,  может  быть,  из  этого  что–нибудь  и 
вышло  бы!»  и  в  то  же  время  досадуешь,  что  полусгнившие  леса  и  обва-
лившиеся кирпичи – ничего не доказавшие, занимают без толку простран-
ство,  из  которого  можно  было  бы  извлечь  какую–нибудь  пользу,  которое 
не пропало бы даром. Что нам за дело до того, если обломки недокончен-
ного  здания  намекают  на  талант,  вкус  и  добросовестность  архитектора? 
Что нам за дело до того, что он что–то хотел сказать этим зданием? Мысль 
в зачатии, как бы она ни казалась широка и глубока, ровно ничего не зна-
чит  в  сравнении  с  самой  обыкновенной,  вседневной  мыслью,  развитой  и 
окончательно высказанной»327. По этой причине статьи Аполлона Григорь-
ева никогда не вызывали вокруг себя полемики; максимум они навлекали 
насмешки за тяжелый стиль и любовь к неологизмам. 
 
Между тем дела «Москвитянина» шли все хуже и хуже. Журнал ни-
когда популярен не был. К настоящему моменту он уже издавался десять 
лет  (с 1841 года). Видом же своим он переносил читателя в 1820–е годы: 
свинцового цвета обертка, которая, по словам современника, годится толь-
ко  разве  для  чая328,  грубая  бумага,  разбитый  шрифт  и  масса  опечаток. 
Официальная направленность не приносила более 300 подписчиков. Это и 
подтолкнуло  Погодина  постараться  обновить  свое  издание  с  помощью 

 
103
привлечения новых сил. Так появился кружок  «Москвитянина» о  чем  мы 
говорили выше. Однако ожидаемого возрождения не произошло. Погодин 
не передал Островскому редакторство полностью, как дал понять в начале. 
Он предоставил половинное управление журналом, создав тем самым две 
редакции, – «старую»  и  «молодую». «Молодая  редакция»  могла  печатать 
по  своему  усмотрению  беллетристику,  критические  статьи,  рецензии  и 
фельетоны,  но  не  касаясь  социально–политических  вопросов.  Более  того, 
Михаил  Петрович  любил  делать  подстрочные  комментарии  в  статьях  мо-
лодежи и даже делать произвольные вставки. ««Москвитянин», – вспоми-
нал Григорьев, – страдал изначала той несчастной солидарностью  со ста-
рым  хламом  и  старыми  тряпками,  которая  впоследствии  подрезывала  все 
побеги молодости… Напишешь, бывало, статью о современной литерату-
ре… и вдруг, к изумлению и ужасу, видишь, что в нее к именам Пушкина, 
Лермонтова, Кольцова, Хомякова, Огарева, Фета, Полонского, Мея втеса-
лись в содейство имена графини Ростопчиной, г–жи Каролины Павловой, 
г. М. Дмитриева, г. Федорова и – о ужас! Авдотьи Глинки! Видишь и гла-
зам своим не веришь! Кажется – и последнюю корректуру даже прочел, а 
вдруг точно по манию волшебного жезла явились в печати незваные гос-
ти»329.  Такой  контроль  очень  раздражал  молодых  сотрудников  и  являлся 
основой для постоянных препирательств. К этому добавлялись неразбери-
ха в конторе, так что пропадали безвозвратно целые рукописи и, уже упо-
мянутая,  скупость  Погодина.  Сотрудники  «Москвитянина»  за  печатный 
лист получали 15 рублей, тогда как в других изданиях платили по 50–100 
рублей. Так что последние пять лет своего существования «Москвитянин» 
держался  исключительно  на  энтузиазме  молодежи.  Но  и  энтузиазму  при-
ходит конец. Не имея возможности под опекой Погодина развернуться так 
широко, как хотелось бы, страдая от постоянного безденежья, устав от раз-
гульной жизни – кружок постепенно стал расстраиваться. К 1855 году его 
уже не существовало. Только Григорьев все еще старался воскресить изда-
ние и вернуть сотрудников. Он обещал Погодину поднять журнал, если тот 

 
104
передаст ему редакторство и даст средства на привлечение новых сил. Но 
профессор тянул время, жалея деньги на, по его мнению, бесперспективное 
дело. В 1857 году журнал не вышел. Аполлон переживал это как личную 
трагедию – он лишался возможности деятельного участия в общественной 
жизни.  Переговоры  с  Дружининым,  Панаевым  и  Кошелевым  привели 
только  к  кратковременному  участию  в  их  изданиях,  поскольку  Аполлон 
просил везде раздел критики в безраздельное владение. Он снова оказался 
в тупике. С жаждой деятельности, с сознанием собственной правды и не-
возможностью высказаться. И снова любовь подвигла его на решительный 
шаг. 
 
В 1850 году Григорьев был переведен учителем законоведения в Мо-
сковский воспитательный дом. Одним из надзирателей этого заведения со-
стоял  Яков  Иванович  Визард,  математик,  сын  выходца  из  французской 
Швейцарии. Жил он в главном корпусе воспитательного дома с двумя сы-
новьями  и  двумя  дочерьми.  Мать  их  жила  отдельно  в  частном  доме  близ 
Донского  монастыря.  Часто  во  время  большой  перемены  Яков  Иванович 
приводил на квартиру учителей “выкурить трубку”. “Из всей массы захо-
дивших, – вспоминала младшая его дочь Евгения Яковлевна, – один только 
Григорьев “пришелся нам ко двору”, стал настоящим знакомым… так как 
был очень приятным собеседником”330. Вскоре он начал часто захаживать 
и во внеурочное время, принося сестрам, которые приготовлялись дома к 
экзамену  на  звание  домашней  учительницы,  книги.  Надо  сказать,  что  в 
собственном доме Аполлона Александровича все было совсем не благопо-
лучно. Жена ругалась и пила, пил с горя и Григорьев, дети были позабро-
шены,  хозяйство  бестолково – никакого  взаимопонимания.  А  тут  ему 
встречается старшая сестра – Леонида Яковлевна Визард. Она “была заме-
чательно изящна, хорошенькая, очень умна, талантлива, превосходная му-
зыкантша… Ум ее был живой, но характер очень сдержанный и осторож-
ный…  Противуположностей  в  ней  было  масса,  даже  в  наружности.  Пре-
красные, густейшие, даже с синеватым отливом, как у цыганки, волосы и 

 
105
голубые большие прекрасные глаза”331. Через некоторое время, в 1852 го-
ду, Аполлон не выдержал – влюбился. Любовь его была так же идеальна, 
как когда–то любовь к Антонине Корш. Он даже вел себя схоже. “В ее об-
ществе он бывал всегда трезв и изображал из себя умного, несколько раз-
очарованного  молодого  человека,  а  в  мужской  компании  являлся  в  своем 
настоящем виде – кутящим студентом”332. Он даже собирался поставить в 
домашнем театре  “Маскарад”, где собирался играть Арбенина,  а  Леонида 
Яковлевна должна была изображать Нину. Аполлон, конечно, не встретил 
взаимности,  вряд  ли  даже  его  возлюбленная  подозревала,  какие  чувства 
она внушает одному из членов ее общества. Григорьев же постоянно тер-
зался в путах несчастливого брака: 
К чему они, к чему свиданья эти? 
Бессонницы – расплата мне за них! 
А между тем, как зверь, попавший в сети, 
Я тщетно злюсь на крепость уз своих. 
Я к ним привык, к мучительным свиданьям… 
Я опиум готов, как турок, пить, 
Чтоб муку их в душе своей продлить, 
Чтоб дольше жить живым воспоминаньем… 
Чтоб грезить ночь и целый день бродить 
В чаду мечты со сладким обаяньем 
Задумчиво опущенных очей! 
                                                 Мне жизнь темна без света их лучей333.     
Так прошло три года. На масленицу 1855 года к Леониде Яковлевне посва-
тался  Михаил  Владыкин,  человек  положительный,  бывший  военный  ин-
женер. Он был принят, и в 1856 году сыграли свадьбу. Жили они счастливо 
и  мирно,  Леонида  увлеклась  медициной,  окончила  курс  в  Швейцарии  и, 
став  доктором,  защитила  диссертацию  «О  влиянии  цианистого  калия  на 
организм кроликов»… 
 
Григорьев был истерзан и опустошен. Плачь «Цыганской венгерки» 
– это плачь по Леониде. Он снова сжигает за собой мосты – в августе 1857 

 
106
года  с  помощью  Погодина  он  уезжает  в  Италию  домашним  учителем  се-
мьи князей Трубецких. 
 
Таким  образом,  в  описанный  период  Аполлон  Григорьев  формули-
рует  основы  своих  взглядов.  Обретя  собственную  идентичность,  возвра-
тившись к своей эмоциональной природе, – неверие в чувство он провоз-
глашает ложью перед самим собой. Лжи он противопоставляет непосред-
ственность – следование  голосу  чувства.  В  этом  он,  конечно,  прав,  но 
прав только в своем случае: у каждого природа разная – и универсализация 
Григорьевым  своей  правды  неизбежно  приводит  к  схематизации.  Межче-
ловеческие отношения, основанные на лжи, он называет напыщенностью 
и  противопоставляет  им  демократизм – мир  непосредственных  отноше-
ний,  который  он  обрел  в  кружке  «молодой  редакции» «Москвитянина», 
среди городских низов. Наконец, он определяет значимость искусства как 
проводника в поисках гармонии с самим собой.  
 
Итак,  непосредственность,  демократизм  и  искусство  –  вот  основ-
ные  принципы,  найденные  Григорьевым,  которые  он  будет  развивать  в 
следующий период. 

 
107
Глава 5. Небеззаботные скитания (1857 – 1864). 
 
 
С тяжелым сердцем ехал Григорьев. Обратясь к православию, он не 
мог не принять соответствующую этику, тем более, что его учителями бы-
ли люди строгие – Погодин и Гоголь. Письма Аполлона к Михаилу Петро-
вичу  носят  следы  частых  и  нелицеприятных  для  Григорьева  бесед.  Гри-
горьев старался, действительно старался, исправиться. Он часто казнил се-
бя за распущенность: 
                                              Но если б я свободен даже был, – переживал он, вспоми-
ная Леониду Яковлевну, –  
Бог и тогда б наш путь разъединил, 
И был бы прав суровый суд господень! 
Не мне удел с тобою был бы дан… 
Я веком развращен, сам внутренне развратен; 
На сердце у меня глубоких много ран 
И несмываемых на жизни много пятен…334 
Ему  даже  приходит  мысль,  что  гибель  «Москвитянина»  и  нереализован-
ность связанного с ним направления – кара недостойному образу жизни335. 
 
Но ведь что влекло Григорьева и его товарищей к беспутству? Эмо-
циональный  порыв,  реализация  принципа  «жизни  по  душе».  Принципа, 
обретенного Аполлоном как откровение при обращении к вере. Выходило, 
что, вроде, высвобождение чувства – это и суть и препятствие православ-
ного пути. Бог, Он где? – в традиционной морали или в вакханалиях непо-
средственного  чувства, – «лихорадке  смутной,  но  всю  натуру…  прони-
кающей веры»?336  Может быть, Бог – это Закон, карающее Правосудие, а, 
может, все–таки Любовь всепрощающая и всепонимающая, милосердие к 
заблудшим,  но  искренне  верящим?..  Цепенеющий  в  сомнении,  Григорьев 
безуспешно пытался рассуждать о природе Создателя: 

 
108
                                               Свершают непреложные законы 
Все бренные создания Твои, 
А Ты глядишь, как гибнут миллионы 
С иронией божественной Любви… 
 
А все порой на свод небесный взглянешь 
С молитвой, самому себе смешной, 
И детские предания вспомянешь, 
И чудо, ждешь, свершится над тобой… 
 
Ведь жили ж так отцы и деды прежде 
И над собой видали чудеса, 
И вырастили нас в слепой надежде, 
Что для людей доступны небеса…337 
 
И рефлексия, как всегда у людей такого склада, как Григорьев, ни к 
чему не приводила… Расколотый, измотанный, напрасно пытающийся се-
бе  что–то  доказать,  критик  ступил  на  немецкую  землю,  чтобы  через  всю 
Европу добраться до Тосканы, где в нескольких километрах от Луки, стоя-
ла вилла Трубецких – Сан–Панкрацио. 
 
«Новость различных впечатлений и быстрота, с которой они сменя-
лись, – сообщал он по прибытии, – подействовали на меня лихорадочно–
лирически.  Я  истерически  хохотал  над  пошлостью  и  мизерией  Берлина  и 
немцев вообще, над их аффектированной наивностью и наивной аффекта-
цией, честной глупостью и глупой честностью; плакал на Пражском мосту 
в виду Пражского Кремля, плевал на Вену и австрийцев, понося их разны-
ми  позорными  ругательствами  и  на  всяком  шаге  из  какого–то  глупого 
удальства подвергая себя опасностям быть слышимым их шпионами; оду-
рел (буквально одурел) в Венеции, два дни в которой до сих пор кажутся 
мне каким–то волшебным фантастическим сном»338. «Италия, – говорил он 
Е. Протопоповой, учительнице фортепиано у Визардов, – яд такой натуре, 
как моя: в ней есть что–то наркотическое, страшно раздражительно дейст-
вующее на нервы…»339. 

 
109
 
Но Италия дала ему то, чего недоставало – «откровение* пластиче-
ского**»340. В Москве тогда не было сколько–нибудь достойного собрания 
картин, поэтому наш герой знакомился с живописью в основном по гравю-
рам. Теперь же, пишет он из Флоренции, «во мне открылся новый, доселе 
мне неведомый орган – орган понимания красоты в пластическом искусст-
ве.  Началось  это  с  того,  что  придя  в  первый  раз  в  галерею  Питти,  я  как 
ошеломленный  остановился  перед  одной  картиной («Мадонна  с  младен-
цем» Мурильо. – П.К.) – а за сим уже стал искренне, не казенно присмат-
риваться к другим… Это просто странное дело! В эту картину…я влюбил-
ся совсем так же, как способен был влюбиться в женщин, то есть безумно, 
неотвязно,  болезненно…»341. «По  целым  часам, – продолжает  он, – я  не 
выхожу  из  галерей,  но  на  чтобы  я  не  смотрел,  все  раза  три  возвращусь  к 
Мадонне. Поверите ли, что когда я первые раза смотрел на нее – мне слу-
чалось  плакать…Да!  Это  странно,  не  правда  ли?  Этакого    высочайшего 
идеала женственности по моим о женственности представлениям – я и во 
сне даже до сих пор не видывал…Есть тайна – полутехническая, полуду-
шевная  в  ее  создании.  Мрак,  окружающий  этот  прозрачный,  бесконечно–
нежный,  девственно–строгий  и  задумчивый  лик…–  это  не tour de force∗∗∗ 
искусства. Для меня нет ни малейшего сомнения, что мрак этот есть мрак 
души  самого  живописца,  из  которого  вылетел,  отделился,  улетучился  бо-
жественный  сон,  образ,  весь  созданный  не  из  лучей  дневного  света,  а  из 
розово–палевого сияния зари»342.  
С тех пор всякое художество «и флорентинское, и римское, и вене-
цианское, и неаполитанское, и испанское, и фламандское, – продолжает он, 
–  запело  мне  свои  многоразличные  симфонии  о  душе  и  ее  идеалах – то 
скрипкой  Рафаэля,  то  густыми,  темными  и  глубоко  страстными  тонами 
                                                           
* Выделено нами. 
** Имеется в виду живопись. 
 
∗∗∗ Ловкий трюк (фр.). 

 
110
виолончели Мурильо, то яркою и чувственно–верующей флейтой Тициана, 
то органом старых мастеров и потерянным, забытым инструментом, стек-
лянной  гармонией  фра  Беато  Анджелико,  то  листовским,  чудовищным 
фортепиано Микель Анджело – и я отдался этому миру столь же искренно, 
как мирам Шекспира, Бетховена, Шеллинга»343. 
 
«Чадом опиума, – делится он с Фетом, – постоянно полна моя голова 
от  мира  Питти,  Уфицци  и  Академии.  Все,  что  я  предугадывал  мыслью, 
приняло для меня плоть и образ»344. Вот – поворотный момент; вот – точка 
максимальной  интеграции  внутреннего  мира  Аполлона  Григорьева.  Для 
нашего  героя  столь  вдохновенное  пламенение    чувства  не  могло  не  быть 
истинным.  Чистота  порыва  не  могла  не  быть  беспорочной.  Умиленный 
восторг  не  мог  не  быть  божественным.  Эти  переживания  оказались  ре-
шающим  аргументом  во  внутреннем  споре  Григорьева.  Ему  становится 
очевидным, что сердце не может лгать, что оно всегда стремится к идеалу 
красоты, которая и правда, и любовь. «Не слушай никого, – мерещился ему 
иногда  вечерами  шепот  одного  забытого  привидения  из  одной  забытой 
книги,* – слушай только себя, покоряйся только своему сердцу. Ты задавил 
его,  а  от  него  только  счастье…Дай  ему  волю,  полную,  безграничную  во-
лю»345. И поскольку Аполлон полагал, что душа человека – зеркало Беско-
нечного Творца346, то в его сознании Бог становится тождественен Красо-
те, которая и Правда, и Любовь347. В красоте – истина, и красотой же одной 
входит она в душу человека348. И теперь до конца на знамени Григорьева 
будут слова Гете: 
Наполни же все сердце чувством 
И если в нем ты счастье ощутишь, 
Зови его как хочешь: 
Любовь, блаженство, сердце, бог! 
Нет имени ему! Все в чувстве!349 
                                                           
* Бабки Левина в «Идеалисте» Станкевича. 

 
111
 
Итак, в душе нашего героя чувство окончательно и полностью заня-
ло  полагающееся  ему  место.  Характерно  в  этом  смысле  замечание 
Ф.Достоевского,  познакомившегося  с  критиком  уже  после  описанных  со-
бытий. Ему Григорьев представлялся в первую очередь как натура цельная
«Раздваивался  он  жизненно  менее  других, – комментирует  писатель  вос-
поминания Страхова, – и, раздвоившись, не мог так же удобно, как всякий 
«герой  нашего  времени»  одной  своей  половиной  тосковать  и  мучиться,  а 
другой  своей  половиной  только  наблюдать  тоску  своей  первой  полови-
ны…  он  заболевал  тоской  своей  весь,  целиком,  всем  человеком,  если  по-
зволят  так  выразиться»350.  Согласитесь,  что  такая  характеристика  ранее 
вряд ли была бы возможна.  
Чувство, конечно, по природе своей более монолитно, нежели мыш-
ление, но оно и уводит за собой дальше, глубже; сознание захлебывается в 
нем, закручивается и гаснет. Эмоциональные люди – люди широкие
Уж если пить, – скажет Григорьев, – так выпить океан! 
                          Кутить – так пир горой и хор цыган!351 
Силы его души теперь изливались без всяких препятствий, и учение 
Христа для него стало учением свободы; вообще, всякая истина – свобод-
на352. Еще в начале работы мы обращали внимание читателя на склонность 
нашего героя к чудесному. В отрочестве, когда он читал «Ундину» Фуке, 
«эльфы и феи кружились перед ним»; в Петербурге ему «слышался жалоб-
ный  визг  неприкаянных  духов,  и  он  дрожал  от  холода  прикосновения 
мертвых пальцев байроновской Франчески и видел сквозь их прозрачность 
размытую луну; потом он тонул в вакхическом безумстве коринфской не-
весты,  после  которого  ему  мерещилась  зеленая  змейка  в  золотом  горш-
ке»353…  Теперь  он  признает  законность  этих  порывов,  их  высший  смысл 
прорыва в трансцендентное, их чудесность. Аполлон Григорьев становится 
мистиком. Он отрицается от идеи отвлеченности идеального от жизни, оно 
для него – в сердце каждого354. Бог существует не в отрешенности от чело-
веческого  субъекта  и  по  ту  сторону  жизни,  а  всегда  находится  в  личном 

 
112
контакте с человеком, постоянно присутствует в нем в виде голоса чувст-
ва.  Тем  самым  Аполлон  становился  оправданным  перед  людьми  и  перед 
собой: теперь, вспоминая погребки, в которых они с Эдельсоном проводи-
ли ночи в пьянстве, песнях и разврате – он был уверен в своей правоте355. 
«Господь,  заступник  мой – кого  убоюся? – пламенело  в  его  душе. – Он 
ведь знал, что, несмотря на все мои безобразия, я честно и искренне слу-
жил и служу тому, что считаю своим верованием»356. Он видел себя блуд-
ницей, прощаемой Христом357.                
 
Иногда его чувство доходило до очень большой интенсивности, пе-
реходя,  в экстатичность. «Веря в Бога глубоко и пламенно, – описывал он 
Погодину свое пребывание в Париже, где оказался без средств, знакомых и 
перспектив, – видевши  Его  очевидное  вмешательство  в  мою  судьбу,  Его 
чудеса над собою – я привык обращаться с Ним запанибрата, я – страшно 
вымолвить – ругался с Ним, но ведь Он знал, что эти стоны и ругательства 
– вера»358. Он доходил до того, что «мучимый своим неистовым темпера-
ментом, в Лувре молил Венеру Милосскуюи чрезвычайно искренне (осо-
бенно  после  пьяной  ночи),  послать  женщину,  которая  была  бы  жрицей,  а 
не торговкой сладострастия»359. А вот что рассказывает Страхов: Григорь-
ев, «сильно  мучился  сомнением,  не  зная,  как  ему  поступить  в  одном  жи-
тейском  деле**.  Он  спрашивал  моего  совета  и  однажды  вздумал  настаи-
вать, чтобы я решил за него. Когда я отказался решать дело, которое неяс-
но  понимал,  он  стал  просить,  чтобы  я  помолился  и  испросил  решения 
свыше. Хмельной, указывая на стену своей комнаты, он настойчиво повто-
рял: Geh und bete!∗∗∗ Не могу передать, как поразила меня тогда сила и ис-
кренность его мистической уверенности∗∗∗∗»360. 
                                                           
∗ Выделено нами. 
** В отношениях с женой. 
∗∗∗ Иди и молись! 
∗∗∗∗ А Григорьев ему еще скажет потом: «Напрасно не послушал ты меня тогда, когда я 
говорил тебе Geh und bete…Может быть, стена и разверзлась бы».(Письма. С.273). 

 
113
 
Аполлон  Александрович  продолжал  считать  себя  православным  и 
даже подчеркивал это, хотя сознавал, что его вера далеко отстоит от тра-
диционной. Свою веру он называл «народным православием», главная ха-
рактеристика  которого – органическая  слитость,  непротиворечивость  че-
ловеческой природе. «Православие народное, – пояснял он, – выросло как 
растение,  а  не  выстроено  по  русской  земле:  оно  не  тронуло  даже  языче-
ского быта, когда он радикально ему не противодействовал. Все, что было 
в язычестве  старом существенно–народного, праздничного, живого, даже 
веселого  без  резкого  противоречия  духу  Того,  Кто  Сам  претворил  воду  в 
вино  на  браке  в  Кане  галилейской – все  уцелело  под  сенью  этого  расте-
ния»361. Мы узнаëм в этой туманности мистических фантазий мир григорь-
евского  детства,  мир  мягко  зовущей  сказочности,  мир,  рождаемый  апок-
рифическими рассказами дворни.  
Григорьев  и  не  старался  упорядочить  свои  взгляды,  ведь  человеку 
нет нужды объяснять свои светлые чувства – это только испошлит их. Во 
время пребывания во Флоренции он беседовал с отцом Травлинским, свя-
щенником домашней церкви князя А.Демидова. После разговора он запи-
сал: «Оказалось  ясно  как  день,  что  под  православием  разумею  я  сам  для 
себя  просто  известное,  стихийно–историческое  начало…это  начало  на 
почве…преимущественно  великорусского  славянства,  с  широтою  его 
нравственного захвата – должно обновить мир»362. Почти ничего не понят-
но, правда?  
В  другом  отрывке  критик  пишет,  что  под  православием  понимает 
равно  «православие  отца  Парфения  и  какого–нибудь  раскольничьего  ар-
хиерея Андрюшки»363. И тот и другой не покривили душой – один, когда 
писал  книгу  своих  хождений,  проникнутую  высокой  и  строгой  духовно-
стью,  непопулярной  в  публике;  второй,  когда  пошел  против  государства, 
                                                                                                                                                                                     
 
∗ Выделено нами. 

 
114
чтобы  сохранить  свои  идеалы.  Свобода  и  естественность – вот  столпы 
«народного православия». 
 
«Народное  православие»  противостоит  «официальному  правосла-
вию»,  которое,  соответственно,  не  свободно  и  не  естественно.  «Это  мер-
зость несодеянная…< которая> происходит от одной причины: от неверия 
в жизнь, идеалы и искусство»364. Григорьеву  теперь бросается в глаза не-
избежная  сторона  любой  религии,  эксплуатируемой  государством, – лож-
ность традиционной религиозности, за которой часто стоит или ханжество, 
или тупое безверие. Ему кажется, что традиционная мораль – только лишь 
навязанные и угнетающие дешевые сентенции, необходимые для оберега-
ния затхлого мещанского покоя. Она слишком тесна для него. Но Григорь-
ев не говорит: «Воруй, пьянствуй, шатайся – а говорит…что «Любим Тор-
цов пьяница – а лучше вас всех!» – потому, дескать, что если вы не пьянст-
вуете,  не  бесчинствуете  и  не  шатаетесь, – то  делаете  это  не  по  сознанию 
высших законов, а в уважение чувству…холопскому, которому вы отдали 
и  душу,  и  жизнь,  и  даже  просто  ваши  внутренние  влечения  жить  по  ду-
ше»365. Для него государственная церковь – «церковь иже во Христе жан-
дармствующих»366.  Как  вдруг  познавший  истину,  Аполлон  первое  время 
был особенно беспощаден к тем, кто не соглашался с его мнением. У Тру-
бецких жил некто И. Бецкой, как полагает Б.Ф. Егоров, незаконнорожден-
ный сын умершего князя367. Человек он был тихий, недалекий, птичек лю-
бил  певчих,  искусством  интересовался368.  Он  просто  не  разделял  с  Гри-
горьевым взгляды на воспитание, полагая, что до определенного возраста 
не  следует  знакомить  детей  по  этическим  соображениям  с  некоторыми 
произведениями.  Наверняка,  он  так  же  не  одобрял  образ  жизни  учителя 
молодого князя. И вот как представляет его в письмах наш герой: Бецкой – 
это «пакостный экстракт холопствующей, шпионничающей и надувающей 
церкви»369, «гнусная  гнида  с  неприличных  мест  графа  Закревского!..  Вот, 
если когда–нибудь душа моя способна к ненависти, так это в отношении к 
подобным мерзавцам. Хамство, ханжество, нравственный и, кажется, даже 

 
115
физический онанизм, подлое своекорыстие, тупоумие и вместе пронырли-
вость – вот  элементы  подобных  натур.  Православие  Андрея  Муравьева  в 
соединении с фамусовским взглядом на просвещение. Этот господин счи-
тает «Горе от ума» непозволительной для юношества – вот его мерка»370. 
 
Мистицизм  Григорьева  имел  еще  одну  особенность – пантеистич-
ность. Хотя прежде он и подсмеивался над пантеистами, упрекая их в под-
чинении  человека  природе – но  теперь,  провозгласив  присутствие  Бога  в 
сердце  каждого  и,  соответственно,  его  разлитость  в  мире,  он  не  смог  не 
сказать: 
Привыкли плоть делить мы с духом… 
Но тот, кто слышит чутким ухом 
Природы пульс…будь жизнью чист 
И непорочен перед богом, 
А все же, взявши в смысле строгом, 
И он частенько пантеист 
И пантеист весьма во многом371. 
Пантеистичность для него – созерцание самых тонких, почти неуловимых 
черт  природы  и  «полнейшее,  почти  непосредственное  слияние  с  нею»372. 
То созерцание, которое особенно ярко в том «совершенно непосредствен-
ном, часто вовсе неоразумленном, чувстве, которым дышат лучшие стихо-
творения Фета, в тонкой живописи Тургенева, в туманном, мечтательном, 
вечерней или утренней зарею облитом, колорите вдохновений Полонского. 
Что такое, например, весь Фет в его «Вечерах и ночах» в его многообраз-
ных  весенних  песнях?  Весь  какое–то  дыхание,  какая–то  нега,  моральная 
истома. Помните, 
                                                       Шепот, робкое дыханье, 
*
                                                                    Трели соловья…  
                                                           
* Шепот, робкое дыханье, 
Трели соловья, 
Серебро и колыханье 
Сонного ручья, 
Свет ночной, ночные тени, 

 
116
Фантастически туманная, сказочная греза, наивная до детства∗, и притом 
до  детства  совершенно  прирожденного,  а  не  благоприобретенного…как  в 
чудной грезе Фета: 
                                                       Мы одни, из сада в стекла окон∗∗… 
греза, вдаваясь в которую вы начинаете думать, что поэт сам сидел на «на 
суку извилистом и чудном», на котором сидит его жар–птица»373. 
 
Вот что творилось в душе коллежского асессора Аполлона Алексан-
дровича Григорьева осенью 1857 года в прекрасной Италии. 
 
*** 
 
                                                                                                                                                                                     
Тени без конца, 
Ряд волшебных изменений 
Милого лица, 
В дымных тучках пурпур розы, 
Отблеск янтаря, 
И лобзания, и слезы, 
И заря, заря!.. 
 
∗ Выделено нами.  
∗∗ Мы одни; из сада в стекла окон                         Расписные раковины блещут 
Светит месяц…тусклы наши свечи;                       В переливах чудной позолоты, 
Твой душистый, твой послушный локон,              До луны жемчужной пеной мещут 
Развиваясь, падает на плечи.                                   И алмазной пылью водометы. 
 
Что ж молчим мы? Или самовластно                      Листья полны светлых насекомых, 
Царство тихой, светлой ночи мая?                          Все растет и рвется он из меры, 
Иль поет и ярко так и страстно                                Много снов проносится знакомых, 
Соловей, над розой изнывая?                                   И на сердце много сладкой веры, 
 
Иль проснулись птички за кустами,                        Переходят радужные краски, 
Там, где ветер колыхал их гнезды,                          Раздражая око светом ложным; 
И, дрожа ревнивыми лучами,                                   Миг еще – и нет волшебной сказки, 
Ближе, ближе к нам нисходят звезды?                    И душа опять полна возможным. 
 
На суку извилистом и чудном,                                 Мы одни; из сада в стекла окон 
Пестрых сказок пышная жилица,                             Светит месяц…тусклы наши свечи; 
Вся в огне, в сияньи изумрудном,                            Твой душистый, твой послушный локон 
Над водой качается жар–птица;                                Развиваясь, падает на плечи. 
 

 
117
Поначалу все шло нормально. У Трубецких, пишет Григорьев Пого-
дину, «мне пока хорошо – и, кажется, меня полюбили. Я знаю, что свое де-
ло я делаю несколько больше, чем добросовестно. Я два раза в день зани-
маюсь с князем: утром теоретически, вечером практически. В это дело мне, 
слава Богу, приходится вносить всю душу – и оно для меня есть настоящее 
дело»374.  «Несколько  больше» – это  немного–немало  стремление  перевос-
питать  мальчика.  Из  пятнадцатилетнего  барчонка,  уже  наполненного 
праздной пустотой и дешевой практичностью, наш романтик, видимо, хо-
тел сделать идеалиста тридцатых годов. «Что бы ни было, – с энтузиазмом 
говорил он, – все усилия положу, чтоб чего–нибудь добиться от этой нату-
ры.  Недаром  же  Бог  именно  меня,  то  есть  ходячий  волкан,  послал  в  этот 
мирок…  Неужели  же  энергия,  честная  и  страстная,  останется  бесплод-
на»?375  По  утрам  проходили  грамматику,  Закон  Божий,  историю  и  латин-
ский язык; вечером Аполлон читал князю Ивану и его сестрам произведе-
ния  русской  литературы.  К  нему  привязались.  Общество,  собираемое 
старшей  сестрой – в  замужестве  Геркен – с  благосклонным  интересом 
слушало  философические  мечтания  литератора–оригинала.  А  тот  уже  на-
ивно представлял себя читающим лекции всей окрестной молодежи. Кроме 
домашнего круга, сообщал он, «я завел свой мир, особенный, в нескольких 
русских семьях, мир, в который внес я всего себя, то есть фанатизм демо-
кратии,  ругательство  бесчинное  над  светскими  условиями,  «воспитание 
кобыльского  кабака»  и  лихорадку  своей  страстности…  Мирок  стал  жить 
моею  жизнью,  заслушиваться  моих  необузданных  речей,  хохотать  над 
«ярыжными»  выходками  и  жить  со  мною  вместе  наполовину  поэзией 
итальянского  искусства,  наполовину  беснованием  цыганских  песен»376. 
Григорьев, конечно, обманывался: он был всего лишь развлечением, наря-
ду  с  картами,  обедами  и  конными  прогулками.  Впрочем,  одна  впечатли-
тельная натура действительно потянулась к нему. Это была Ольга Мельни-
кова, чахоточная. «По тому вечному и неотразимому закону, который вле-
чет  впечатлительную  душу  к  безобразию»  она  начала  «особенно  сильно 

 
118
подвергаться  влиянию  моей  лихорадки», – рассказывал  наш  герой377.  Он 
был  опять  влюблен «(читайте  vlublon  с  офицерским  произношением)»378. 
Но  страсть  не  была  долгой – весной 1858 года  Мельниковы  вернулись  в 
Россию. Немного пострадав, Аполлон все забыл. 
 
А дела, между тем, шли все хуже и хуже. О князе Иване он пишет: 
«Он  один  день  поразит  меня  способностью  понять  серьезное  в  науке  и  в 
жизни,  сочувствием  высокому  и  прекрасному, – другой  день  мне  прихо-
дится толковать с ним буквально как Чичиков с Коробочкой, до поту лица, 
до желчи, – на третий день он опять поразит меня добровольным, искрен-
ним отречением от пошлости и глупости, которую накануне никак не хо-
тел признавать за пошлость и глупость, а на четвертый – в его мышлении 
или чувстве выскочит новая пошлость и глупость, с которой опять борись 
и так usque ad infinitum*»379. В минуту такого раздражения он писал Пого-
дину: «Ни одной человеческой мысли не привьешь ему вовнутрь. Все один 
лак, тщеславие, мелочность души флорентийца с  дубовым упорством рус-
ского  барича»380.  Теперь  обстановка  в  семействе  Трубецких  рисуется  ему 
совсем в иных тонах: «хаос невежества, пошлости, деспотизма и дрязгов… 
Собачий  лай  княгини**,  подлость  Бецкого,  тщеславие  и  капризы  моего 
воспитанника,  в  сущности  повелевающего  матерью,  идиотство  старшей 
княжны, честная, но дикая мораль мистера Бэля∗∗∗»381. Наш герой начинает 
хандрить, мучится воспоминаниями о Москве и одиночеством. «Расстрой-
ство нервов, – рассказывает он о зимнем карнавале во Флоренции, – дошло 
у меня до того, что я готов был плакать, что со мной бывает редко. Когда 
на площади Санта Кроче показались два–три экипажа с масками да пробе-
жала с неистовым криком толпа мальчишек за каким–то арлекином, когда 
                                                           
* До бесконечности. 
** Леопольдина Юлия Тереза Трубецкая была всего лишь дочерью французского 
младшего офицера. 
∗∗∗ Бэль – англичанин, гувернер князя, человек добродетельный, но очень недалекий. 

 
119
потом целые улицы покрылись масками и экипажами до самого Собора – 
мне все это показалось как–то мизерным и вовсе не поэтическим… У меня 
рисовалась наша Масленица – наш добрый, умный и широкий народ  с за-
гулами, запоями, колоссальным распутством…Во всем этом ужасном без-
образии даровитого и могучего, свежего племени – гораздо больше живого 
и  увлекающего,  чем  в  последних  судорогах  отжившей  жизни.  Мне  пред-
ставлялись  летние  монастырские  праздники  моей  великой,  поэтической  и 
вместе  простодушной  Москвы,  ее  крестные  ходы  и  проч. – все,  чему…я 
отдавался  всегда  со  всем  увлечением  моего  мужицкого  сердца…Я  углу-
бился в те улицы, где никого не было, я долго ходил со своими сокрови-
щами, со  своими воспоминаниями…Когда я воротился в свою одинокую, 
холодную,  мраморную  комнату,  когда  я  почувствовал  свое  ужасное  оди-
ночество – я рыдал целый час, как женщина, до истерики »382. «Всë, кроме 
картин и памятников, – сетует он Эдельсону, – стоит здесь настолько ниже 
нашего уровня, что ты представить себе не можешь»383. Он начинает пить, 
напивается  на  одном  великосветском  обеде,  чего  княгиня  не  может  ему 
простить.  Отношения  с  ней  становятся  все  хуже  и  хуже – он  съезжает. 
Мысль о возвращении в Россию и возобновлении литературной  деятель-
ности не покидает его. Как раз в марте 1858 года он встречает во Флорен-
ции  Полонского.  Университетский  товарищ  Аполлона  был  приглашен 
графом Кушелевым–Безбородко в соредакторы организуемого им журнала 
«Русское  слово».  Познакомившись  с  графом,  Григорьев  был  также  при-
глашен в соредакторы. Авансом он получил значительную суму и, распро-
стившись с уроками, поехал с литераторами в Париж. «Как я жил в Пари-
же, – пишет  он  Протопоповой, – об  этом  лучше  не  спрашивайте»384.  Он 
встретил там некоего Максима Афанасьева – товарища по московской пи-
тейной компании. И пошло–поехало… Полонский рассказывал будто Гри-
горьев  говорил  ему,  что  хочет  напиться  до  «адской  девы»385.  Прокутив-
шись, он занял у товарища еще двадцать червонцев, но и это быстро разо-
шлось. В начале октября Григорьев без денег и без теплой одежды оказал-

 
120
ся  в  Берлине.  Продав  последнее – ящик  с  книгами  и  гравюрами,  собран-
ными  в  Италии,  он  еще  некоторое  время  мыкается  в  столице  Пруссии. 
«Каинскую тоску одиночества, – вспоминал он, – я испытывал. Чтобы за-
глушить ее я жег коньяк и пил до утра, пил один и не мог напиться!»386 И 
только в конце октября 1858 года он, измотанный, но с надеждой на новый 
журнал, приезжает в Петербург. 
 
В оставшийся для своих мытарств шестилетний срок, Аполлон Гри-
горьев одержим идеей выполнения гражданского долга – донесения чита-
телю открытий, его посетивших. Это самый плодотворный период его ли-
тературной  деятельности.  Кристаллизуется  более–менее  четкая  система 
взглядов, самобытно отличающаяся не только от славянофильства, но да-
же,  в  некоторой  степени,  от  почвенничества – направления  журналов 
братьев Достоевских «Время» и «Эпоха», – в которых он активно сотруд-
ничал.  Нам кажется, что григорьевские взгляды были несовременны и по 
сути  своей  оставались  в  идеалистических  сороковых  годах.  Но,  может 
быть, благодаря этой отстраненности, и даже, быть может, вопреки своей 
воле, Григорьев указал на некоторые потаенные противоречия эпохи либе-
ральных реформ.  Сейчас мы постараемся представить читателю его идеи. 
 
Ведомый своим внутренним опытом, Григорьев начинает с критики 
рационализма  как  основы  мировосприятия. «Да, – провозглашает  он, – 
жизнь  была  бы  не  только  убийственно  скучна,  но  и  мизерна,  кабы  в  ней 
все  совершалось  по  череповым  выкладкам»387.  Для  него  рациональность 
всегда 
будет 
ассоциироваться 
с 
лихорадочными, 
болезненно–
мучительными  порывами  безысходной  рефлексии  петербургской  молодо-
сти. Кто живет одною мыслию, в том нет условия для счастья, потому что 
«всю  непосредственность  чувства  подтачивает  у  них  холодное  рассужде-
ние»388. «Бессильна становится мысль, – размышляет он о рефлексии, – ис-
тощенная вращением в одном и том же безысходном, околдованном круге, 
тупея в застое, на который сама себя осудила… и под гнетом бессильной, 
тяжелой  мысли,  которая  то  стареет,  то  шалеет,  и  все  становится  притяза-

 
121
тельнее,  тащится  человек  по  жизни,  словно  кляча,  сбиваяся  с  дороги»389. 
Отвлеченная мысль – не созвучна течению жизни. Ведь жизнь «есть нечто 
таинственное, то есть потому таинственное,  что она есть нечто неисчер-
паемое; «бездна,  поглощающая  всякий  конечный  разум»,  по  выражению 
одной старой мистической книги, – необъятная ширь, в которой… исче-
зает, как волна в океане, логический вывод какой бы то ни было умной го-
ловы – нечто даже ироническое, а вместе с тем, полное любви в своей глу-
бокой  иронии,  изводящее  из  себя  миры  за  мирами»390.  Земной  мир – это 
выражение Божественного Абсолюта, или Христа, или Любви, или Красо-
ты, или Идеала – гармонии несоединенного в земной жизни, слияния все-
го, что кажется нам навеки разведенным391. Через григорьевский Абсолют, 
несомненно,  просвечивает  Абсолют  Шеллинга.  Вообще,  во  взглядах  не-
мецкого  философа,  чье  «Введение  в  философию  мифологии»  Аполлон 
прочитал  осенью 1856 года,  много  созвучия  его  взглядам.  Но  только  со-
звучия. Стало общим местом связывать чуть ли не все поздние идеи Гри-
горьева  с  влиянием  автора  «Системы  трансцендентального  идеализма». 
Особенно податливы оказались зарубежные авторы, работы которых пред-
ставляют чуть что не параллельные ряды из рассуждений Григорьева и его 
ученого вдохновителя. Отечественные ученые куда тоньше. Тем не менее, 
практически везде  можно встретить рассуждения о взглядах литератора с 
отсылкой  к  тому  или  иному  сочинению  Шеллинга.  Показательна  в  этом 
смысле  последняя  работа  М.А.  Ходанович,  искушенного  исследователя 
критика, – «Влияние  философии  Шеллинга  на  мировоззрение  почвенни-
ков»392. «Особо важно для Григорьева, – считает автор, давая цитату из не-
го, – то,  что  Шеллинг  в  «своей  единственно  мироохватывающей  системе 
остановился  в  немом  благоговении  перед  безграничною  бездною  жиз-
ни…ибо  правильные  сами  по  себе  выводы  потенции  при  столкновении  с 
веяниями  вечной  жизни  подвергаются  совершенно  неожиданным  видоиз-
                                                           
∗ Выделено нами. 

 
122
менениям» под влиянием безграничной жизни. Так (то есть сразу. – П.К.) 
Григорьев воспринял «шеллингианский культ жизни»»393. Это Григорьев–
то?! То есть не было бессонницы, рыданий, тоски и запоев, не было озаре-
ний и статей в «Москвитянине» – все порешилось одной книжкой. Ну как 
же так!.. Нам все–таки кажется, что говорить о непосредственном влиянии 
Шеллинга уместно только в двух случаях – в понимании Григорьевым Аб-
солюта  (как  примирения  противоположного,  что  мы  отметили  выше)  и  в 
его представлении о народном организме (проходящем три основные жиз-
ненные фазы, о чем ниже). Здесь мы не можем проследить самостоятель-
ной кристаллизации идеи. Что же касается других элементов мировосприя-
тия позднего Григорьева – представлений о человеке, методе познания, ис-
кусстве,  народности  и  проч. – то  совершенно  очевидно  их  органическое 
становление, которое знакомство с Шеллингом могло только укрепить. 
 
Но  вернемся  к  главному.  Анализ,  по  природе  своей  стремящийся  к 
дроблению объекта изучения и болезненно реагирующий на противоречия, 
никак  не  может  охватить  мировое  движение.  Теории  бессильны  перед 
жизнью.  Они, «как  итоги,  выведенные  из  прошедшего  рассудком,  правы 
всегда только в отношении к прошедшему, на которое они, как на жизнь, 
опираются; а прошедшее есть всегда только труп, покидаемый быстро те-
кущею вперед жизнью, труп, в котором анатомия доберется до всего, кро-
ме  души.  Теория  вывела  из  известных  данных  известные  законы  и  хочет 
заставить насильственно жить все последующие, раскрывающиеся данные, 
по этим логически правильным законам. Логическое бытие самих законов 
несомненно,  мозговая  работа  по  этим  отвлеченным  законам  идет  совер-
шенно правильно, да идет–то она в отвлеченным, чисто логическом мире, 
мире  в  котором  все  имеет  очевидную  последовательность,  в  котором  нет 
неисчерпаемого  творчества  жизни,  называемой  обыкновенно  случайно-
стью»394.  Теория  всегда  деспотична:  она  выбирает  только  то,  что  под  нее 
подходит – это не путеводная звезда, а анатомический нож. Мало того,  со-
временный рационализм, рационализм философов Просвещения  и гегель-

 
123
янской школы, еще менее способен приблизится к знанию, поскольку по-
лагает  бесконечным  процесс  мышления.  А  отсюда  следует,  что  нет  абсо-
лютной истины, а  коли таковой истины нет – значит ее место занимает по-
следняя  относительная  истина,  что,  конечно,  для  Григорьева  никак  не-
приемлемо:  
Истина найдена от века, 
– бросает он оппонентам из Гете, –  
                                                   …Старую истину усвой душе своей395. 
 
Логический вывод, в глазах критика, абсолютно обесценен и годит-
ся, разве что, для знакомства с математикой, от которой ему «ни тепло, ни 
холодно»396. «Истинная истина, – старается убедить он, – нам не доказы-
вается, а проповедуется; тем, разумеется, которые «могут прияти», истина 
бывает очевидна с первого же раза и дается не почастно, а всецело, или во-
обще не дается»397. И чтобы впитать в себя истину надо стать непосредст-
венным, отдаться своей извечной природе – «эстетическому чувству»398. И 
тогда  получится  «жизнь  любить – и  в  жизнь  одну  верить,  подслушивать 
биение ее пульса…и религиозно радоваться, когда она приподнимает свои 
покровы,  разоблачает  свои  новые  тайны  и  разрушает  наши  старые  тео-
рии»399.  И  тогда    возможна  органическая  мысль,  как  форма  умозаключе-
ния,  потому  что  корни  ее  «в  сердце,  в  его  сочувствиях  и  отвращениях,  в 
его  горячих  верованиях  или  таинственных,  смутных,  но  неотразимых,  и 
как некая сила, могущественных предчувствиях»400. 
 
Искусство  есть  «синтетическое,  цельное,  непосредственное,  пожа-
луй интуитивное, разумение жизни, в отличие от знания, то есть разумения 
аналитического,  почастного,  собирательного,  поверяемого  данными»401. 
Потому  «только  то  вносится  в  сокровищницу  души  нашей,  что  приняло 
художественный образ: все другое есть необходимая, конечно, но черновая 
работа»402. Соответственно, «как скоро знание вызреет до жизненной пол-
ноты, оно стремится принять литые художественные формы»403. Со времен 
детства  Григорьев  искал  в  книгах  созвучие  своему  внутреннему  миру  и, 

 
124
несомненно, именно с тех пор он научился утешаться и укрепляться худо-
жественностью. «Нравственно  выше, – убеждал  он, – благороднее,  чище 
выйдете  вы  из  адских  терзаний  Отелло,  из  безвыходных  мук  морального 
бессилия  Гамлета, – из  грязной  тины  мелких  гражданских  преступлений, 
раскрывающейся  перед  вами  в  «Ревизоре»,  и  пусть  холод  сжимал  ваше 
сердце при чтении «Шинели», вы чувствуете, что этот холод освежил и от-
резвил вас, и нет в вашем наслаждении ничего судорожного, и на душе у 
вас как–то торжественно. Миросозерцание поэта, невидимо присутствую-
щее  в  создании,  примирило  вас,  уяснивши  вам  смысл  жизни»404.  Отсюда 
он выводит общее значение искусства «как фокуса или сосредоточенного 
отражения жизни в том вечном и прекрасном, что таится под ее случайны-
ми явлениями»405. «Все, что есть в воздухе эпохи, свое или наносное, по-
стоянное  или  преходящее,  отразится  в  фокусе  искусства  так,  что  всякий 
почувствует правду отражения, всякий будет дивиться, как ему самому эта 
правда не предстала так же ярко»406. 
 
Становится  совершенно  очевидным,  что  Григорьев  стоял  в  стороне 
от главных течений литературной критики середины века. С одной сторо-
ны,  он  не  принимал  историческую  критику  левых,  поскольку  ему  виде-
лось, что последователи Белинского считали искусство призванным «даге-
ротипно–бесмысленно  отражать  жизнь  во  всем  ее  случайном  и  неслучай-
ном»407.  Кроме  того,  их  взгляд  «в  художественных  произведениях  посто-
янно ищет преднамеренных теоретических целей, вне их лежащих; варвар-
ский  взгляд,  который  ценит  значение  живых  созданий  вечного  искусства 
постольку,  поскольку  они  служат  той  или  другой,  поставленной  теорией, 
цели…яростное тупоумие, готовое на все, хоть бы, например, на такое по-
ложение, что «яблоко нарисованное никогда не может быть так вкусно, как 
яблоко настоящее» и что «писаная красавица никогда не удовлетворит че-
ловека, как живая»∗»408. С другой стороны, он выступает и против эстети-
                                                           
∗ Это тезисы Чернышевского. 

 
125
ческого подхода, превращающего искусство в вещь в себе, находящего его 
смысл лишь в игре литературных форм. «Искусство существует, – подво-
дит литератор итог, – для души человеческой и выражает ее вечную сущ-
ность  в  свободном  творчестве  образов  и  поэтому  само  оно – независимо, 
существует само по себе и само для себя, как все органическое, но душу и 
жизнь, а не пустую игру имеет своим органическим содержанием»409.  
То есть искусство  призвано в реальном искать  стоящее  за ним иде-
альное,  тем  самым  озаряя  жизнь  высшим  смыслом  или,  напротив,  пока-
зать, что некое явление его не имеет. 
 
Сам путь творчества для Григорьева глубоко мистичен – это сопри-
косновение души и Идеала, реальное, почти до осязаемости; ее трепет под 
дыханием  вечности. «Художник, – описывает  он  ступени  этого  пути, – 
прежде всего человек, то есть существо из плоти и крови, потомок таких 
или  других  предков,  сын  известной  эпохи,  известной  страны,  известной 
местности  страны,…  наиболее  чуткий  и  отзывчивый  на  кровь,  на  мест-
ность, на историю… да, кроме того, у него есть своя, личная натура и своя 
личная жизнь; есть, наконец, сила ему данная, или, лучше сказать, сам он 
есть  великая  зиждительная  сила,  действующая  по  высшему  закону.  В  те 
минуты, когда по зову сего закона 
                                                       Бежит он дикий и суровый, 
                                                       И звуков и смятенья полн, 
                                                       На берегах далеких волн, 
                                                       В широкошумные дубровы, 
в те минуты, когда у него 
                                                                     холод вдохновенья 
                                                       Власы подъемлет на челе;  
совершается  с  ним  действительно  нечто  таинственное.  Но  эти  минуты,  в 
которые,  по  слову  одного  из  таковых,… «растаять  б  можно»,  в  которые 
«легко  умереть», – подготовлены,  может  быть,  множеством  наблюдений, 
раскрывающих прозорливому наблюдателю смысл жизни, хотя никогда не 
преднамеренных; душевных страданий и умственных соображений. Когда 

 
126
запас всего этого накопится до известной нужной меры, тогда некая мол-
ния освещает художнику его душевный мир и его отношения к жизни – и 
начинается творчество. Оно и начинается, и совершается в состоянии дей-
ствительно близком к ясновидению, но и в это состояние художник вносит 
все  Богом  данные  ему  средства:  и  свой  общий  тип,  и  свою  местность,  и 
свою  эпоху,  и  свою  личную  жизнь;  одним  словом,  он  творит  не  один  и 
творчество его не есть только личное, хотя, с другой стороны, и не безлич-
ное, не без участия его души совершающееся»410. 
 
И поскольку искусство – это порыв сердца к Богу, в котором у каж-
дого  лежат  «простые  вечные  истины»411,  евангельские  заповеди,  то  оно, 
если только искренно, не может не быть нравственным. «Искусство, кото-
рое восставало бы на естественную… нравственность, которое рекомен-
довало бы человечеству убивать, красть и т.п. – такого искусства не быва-
ет,  да  и  не  будет.  Правда,…называли  героев  Байрона  и  Пушкина  уголов-
ными  преступниками;  правда,  что  пуританские  проповедники  видели  в 
творениях Шекспира уроки всякого беззакония и безобразия – но это дока-
зывает только, что errare humanum est»412. 
 
Итак, мы видим новое выражение старого григорьевского принципа 
– «жизни по душе». Теперь он выходит за пределы этики и начинает зву-
чать в онтологии и гносеологии. Наверное, большего субъективизма  рус-
ская мысль еще не знала. Это был субъективизм тонко выраженный в со-
всем не свойственных субъективизму категориях – ведь Григорьев искрен-
но  верил  в  универсальность  своих  принципов.  Поэтому,  человек,  не  соз-
нающий,  что  философия  Григорьева  подходит  только  под  него  одного – 
скоро запутывается в суждениях литератора, напрасно пытаясь найти язык, 
сделавший бы тексты Аполлона Григорьева доступными широкому кругу. 
Григорьев в этом смысле непереводим. 
 
В самом  деле, давайте взглянем попристальнее на те идеи, которые 
мы только что пытались изложить. 

 
127
 
Искусство – связь земного и небесного мира; оно открывает в жизни 
вечные ценности; оно – мистический порыв избранных; эти избранные не-
сут людям истину художественных образов – и все принимают ее, ведь все 
души  между  собой  родственны  и  созвучны,  все  незримо  связаны  с  Идеа-
лом, все к нему стремятся. 
 
Но  здесь–то  и  заключается  вся  хитрость.  Григорьев  называет  два 
признака настоящего искусства – любовь и типичность. Любовь – это сим-
патия к изображаемому413. Типичность – изображение «разнообразных, но 
общих,  присущих  общему  сознанию,  сложившихся  цельно  и  пол-
но…сторон народной личности»414. Мы уже говорили в предыдущей главе, 
что на практике любовь к изображаемому в работах Григорьева стала си-
нонимом  симпатии  писателя  к  образам,  к  которым  симпатию  чувствовал 
сам Григорьев. Отсюда любовь к Островскому, отсюда отторжение повес-
тей  из  жизни  света  (Жемчужников,  Авдеев,  Чернышев),  хотя  симпатия 
этих последних к своим героям в них несомненна – и сам Григорьев ино-
гда проговаривается об этом415. То же произошло и с типичностью, которая 
свелась  к  подсознательному  принятию  или  отвержению,  к  глубинному 
«нравится – не  нравится».  «Даже  не  нужно  и  убеждаться, – скажет  кри-
тик, – в том, что совершенно непосредственно сознается, осязательно чув-
ствуется»416.  Мы  просим  прощения  у  читателя:  сейчас  мы  процитируем 
длинный  и  скучный  отрывок,  но  он  заслуживает  внимания,  поскольку 
очень  характерен  для  мировосприятия  Григорьева.  В  нем  хорошо  виден 
процесс вынесения суждения (обратите внимание на выделенные Григорь-
евым слова – это то, что близко и узнаваемо для него). Итак, Григорьев на-
чинает рассуждать, что современная литература, хотя и ищет типов народ-
ности, но, как правило, не достигает на этом пути успеха. В пример образ-
ца  истинной  типичности  он  приводит  (без  перевода)  следующий  извест-
ный  отрывок  из  летописи: «В  год 6619. Вложил  Бог  Владимиру  мысль  в 
сердце  понудить  брата  его  Святополка  пойти  на  язычников  войною.  Свя-
тополк  же  поведал  дружине  своей  речь  Владимира.  Дружина  же  сказала: 

 
128
«Не время теперь губить смердов, оторвав их от пашни». И послал Свято-
полк к Владимиру, говоря: «Нам бы следовало съехаться и подумать о том 
с  дружиной» (да  быхом  ся  сняли  и  о  том  подумали  быхом  с  дружиною). 
Посланцы же пришли к Владимиру и передали слова Святополка. И при-
шел  Владимир,  и  собрались  на  Долобске.  И  сели  думать  в  одном  шатре 
Святополк со своею дружиною, а Владимир со своею. И после молчания (и 
бывшу молчанию, – черта драгоценная, – комментирует Григорьев, – как и 
все  последующее,  в  отношении  к  верности  народной  великорусской  фи-
зиономии. Сперва помолчали, как следственно, потом отговариваются го-
ворить первые. Самый прием речи Мономаха чисто великорусский. Точно 
как их видишь перед собою – так они тут живы!) сказал Владимир: «Брат, 
ты старше меня (брате, ты еси старый), говори первый, как бы нам поза-
ботиться  о  Русской  земле».  И  сказал  Святополк: «Брат,  уж  ты  начни» 
(брате,  ты  почни).  И  сказал  Владимир: «Как  я  могу  говорить,  а  против 
меня станет говорить (како я хочу молвити, а на мя хотят молвити) твоя 
дружина  и  моя,  что  он  хочет  погубить  смердов  и  пашню  смердов.  Но  то 
мне удивительно, брат, что смердов жалеете и их коней, а не подумаете о 
том (а сего не помышляющее), что вот весной начнет смерд пахать на ло-
шади  той,  а  половчин,  приехав,  ударит  (и,  приехав,  Половчин  ударит
смерда стрелой и заберет лошадь ту и жену его, и гумно его подожжет. Об 
этом–то  почему  не  думаете?  И  сказала  вся  дружина: «Впрямь,  во  истину 
так оно и есть». И сказал Святополк: «Теперь, брат, я готов с тобою (се яз, 
брате, готов есмь с тобою)». И послали к Давыду Святославичу, веля ему 
выступать с ними (велячи ему с собою). И поднялись со своих мест Влади-
мир и Святополк и попрощались, и пошли на половцев…» Какая страница, 
– заключает Григорьев, – сравнится с этою безыскусственною, но характе-
ристическую  страницею?  И  что  может  быть  народнее – так  сказать,  рус-
сее? От чувства до языка, от мысли до движений – здесь русский дух, здесь 
Русью пахнет!»417.  
Что пахнет? Где пахнет? Чем пахнет? Какой Русью?  

 
129
И вот, исходя из принципов любви и типичности, Григорьев опреде-
ляет назначение литературной критики.  Он полагает, что критик «облада-
ет в высшей степени отрицательным сознанием идеала, и он чувствует <в 
произведении> (не только знает, но и чувствует, что гораздо важнее∗), 
где что не так, где есть фальшь в отношении к миру души или к жизнен-
ному  вопросу,  где  не  досоздалось  или  где  испорчено  ложью  воссоздание 
живого отношения»418.  
Таким  образом,  он,  веруя  в  истинность  и  значимость  своего  опыта, 
лишил себя единственного приема, которым можно было бы в России XIX 
века донести до читателя то, чем хотелось поделиться – рассуждения. Как 
написал Блок: «Здесь так много дыма и чада, что лишь на минуту вырвется 
пламенный язык… бурые клубы дыма опять занавешивают пламень»419. 
 
Наверное, уже пора озадачиться вопросом, как соотносятся позиции 
нашего героя и его старших современников – Хомякова, И.Киреевского и  
К.Аксакова.  В  литературе  этот  вопрос  очень  туманен: «да,  славянофил, 
но…»; «славянофил – демократ»; «эстет – славянофил» и т.д. Ну, конечно 
же, Григорьев не славянофил. Консерватор – да. И славянофилы – консер-
ваторы. Вот и все сходство – в изначальной установке искать в настоящем 
элементы прошлого и опираться на них. Но это очень общо. В остальном – 
слишком много различий. Вот сейчас мы представили Григорьева как мис-
тика,  верующего  в  свое  сердце,  стремящееся  к  Красоте,  как  Абсолюту,  и 
обретающее  связь  с ним в искусстве.  У славянофилов взгляд совершенно 
другой. 
 
Для  совершенствования  человека,  писал  Киреевский, «необходимо 
собрать в одну неделимую целостность все свои отдельные силы, которые 
в обыкновенном положении человека находятся в состоянии разрозненно-
сти и противоречия; чтобы он не признавал своей отвлеченной логической 
способности  за  единственный  орган  разумения  истинности;  чтобы  голос 
                                                           
∗ Выделено нами. 

 
130
восторженного чувства, не соглашенный с другими силами духа, он не по-
читал безошибочным указателем правды; чтобы внушения отдельного эс-
тетического смысла, независимо от других понятий, он не считал путево-
дителем  для  разумения  высшего  мироустройства…  даже  чтобы  господ-
ствующую любовь своего сердца, отдельно от других требований духа, он 
не  почитал  за  непогрешимую  руководительницу  к  постижению  высшего 
блага»420. Вера, как воля к Богу, ведущая по пути православной традиции – 
вот что мыслилось славянофилами связующим началом внутренней цель-
ности. 
 
Различие  взглядов – в  различии  жизни.  По  характеру,  славянофилы 
являются,  конечно,  рационалистами.  Мы  говорим,  естественно,  не  о  всех 
членах  кружка.  Но  вот  о  Хомякове,  например,  Н.Бердяев  писал,  что  тот 
был «большой диалектик, сильный диалектик и иногда слишком рациона-
листически критиковал рационализм»421. Киреевский тоже характеризуется 
как  человек  с  аналитическим  складом  ума422.  А  мышление  лишено  поры-
вистых  крайностей  настроения    и  эмоциональной  исключительности;  оно 
плавнее,  легче  идет  на  компромисс – поэтому  славянофилы  не  стараются 
дискредитировать ни чувство, ни волю ради мысли – напротив, они стре-
мятся преодолеть ее изолированность. Да кроме того, они слишком связа-
ны с кряжевой патриархальностью своих фамилий, чтобы поставить в цен-
тре души что–либо иное, кроме православной святоотеческой традиции. 
 
Выражением  этого  счастливого  внутреннего  союза  для  славянофи-
лов является «христианское любомудрие». Это и вера, и наука, и искусст-
во.  Однако  искусство  расценивается  как  наиболее  склонная  к  прелести 
сфера духа. Аксаков вообще заявлял, что он не художник и быть таковым 
не желает423. Киреевский, в свою очередь, увлекшись духовной философи-
ей  восточных  отцов,  намеренно  оставил  литературу  и  критическую  дея-
тельность424.  Красота,  предоставленная  самой  себе,  полагали  они,  может 
                                                           
∗ В обоих смыслах. 

 
131
стать  источником  опасных  заблуждений425.  Вывод  славянофильской  шко-
лы формулировался так: художник должен полностью отбросить свое я и 
«не должен становиться как видимое третье между предметом и его выра-
жением, а только как прозрачная среда, через которую образ предмета сам 
запечатлевается на полотне»; а искусство, не просветленное верой, – лишь 
тщеславные и субъективные стремления426. 
 
В сущности, и Григорьев, и славянофилы говорили об одном и том 
же – о невозможности достижения гармонии в человеке и гармонии в меж-
личностных  отношениях  при  доминанте  разума.  Только  славянофилы  не 
доверяли ни внутреннему чувству, ни искусству в их исключительности.  
 
Теперь же поговорим о почвенничестве. Сначала наш герой работал 
в журнале Кушелева–Безбородко. Боборыкин вспоминает, что «наслышал-
ся рассказов о меценатских палатах графа, где скучающий барин собирал 
литературную «компанию», в которой действовали такие и тогда уже зна-
менитые «потаторы»∗, как Мей и Григорьев… и позволяли себе в графских 
чертогах  всякие  виды  пьяного  безобразия»427.  Однако  сотрудничество  в 
«Русском слове» было недолгим, с января по август 1859 года. Григорьев 
оказался  слишком  негибким.  У  него  было  очень  трепетное  отношение  к 
своим статьям – стремясь проповедовать, он не допускал никаких вмеша-
тельств  в  работу.  Поэтому  сразу  возникли  трения  с  Полонским – вторым 
редактором, стремящимся как–то поправить тяжелый григорьевский язык. 
Конфликт обострился, когда,  как вспоминает сам Яков Петрович, «я в од-
ной из критических статей его сделал отметку такого места, которого ни я 
не мог понять, ни те, кому я читал это место. <Кроме того, там было> не-
малое количество иностранных слов, избегать которых я, в качестве соре-
дактора, обещался в объявлении о выходе в свет нового журнала»428. Тогда 
Григорьев попытался действовать в обход, проводя без ведома соредактора 
статьи, которые казались ему близкими по духу, и которые Полонский за 
                                                           
∗ Пьяницы. 

 
132
их «отсталость»  печатать не хотел. Здесь уже вышел скандал: «Ваша ре-
дакторская деятельность, – пишет Григорьеву один либерально настроен-
ный молодой человек, – известна как нечестная. Здесь считаю долгом сде-
лать оговорку, что о ней я слышал из ста уст, только не от Полонского,…а 
не–то  злоба  заставит  Вас  сделать  подобное  предположение…Я  бы  почел 
долгом обличить  Вас как  льстеца и  как редактора, помещающего некото-
рые статьи из кумовства и собутыльничества…Многие знают, как Вы ра-
ботаете  в  минуту  отъезда    графа»429.  Кончилось  тем,  что  Полонский  из 
«Русского слова» ушел. Но долг платежом красен. Место Полонского, по 
рекомендации Григорьева, занял    А. Хмельницкий, сокурсник последне-
го. Но не прошло и месяца, как новый редактор начал интриговать, пред-
ставляя перед графом статьи своего покровителя исполненными обскуран-
тизма. При желании это было столь нетрудно, что Кушелев быстро согла-
сился с интриганом, и в конце августа 1859 года Аполлон Григорьев поки-
нул  редакцию  журнала.  Вдобавок,  Хмельницкий  вооружил  против  него 
всех кредиторов. Начались запои – дней на десять – с прыгающими черти-
ками и расплывающимися в углу харями…430 
 
«О строгие судьи безобразий человеческих! Вы строги – потому что 
у  вас  есть  определенное  будущее,  вы  не  знаете  страшной  внутренней 
жизни  русского  пролетария,  т.е.  русского  развитого  человека,  этой  по-
стоянной  жизни  накануне  нищенства,…накануне  долгового  отделе-
ния,…этой  жизни  каинского  страха,  каинской  тоски,  каинских  угрызе-
ний»431. 
 
Не  раз  заставала  его  Серова,  жена  композитора,  друга  Григорьева, 
валяющимся  на  диване  в  ее  гостиной  «уткнувшимся  в  подушку  и  издаю-
щим невозможнейшие звуки со свистом и шипением»; не раз видел его Бо-
борыкин спящим в купеческом клубе на бильярде432.  
 
И  было  еще  одно  обстоятельство.  Как–то  в  начале 1859 года  свод-
ник, хозяин номеров, где жил Григорьев, привел ему на утеху некую Ма-
                                                                                                                                                                                     
 

 
133
рию Федоровну Дубровскую, дочь  спившегося провинциального учителя, 
как  она  сама  говорила.  И  вспыхнул  между  ними  болезненно–призрачный 
блуждающий огонек любви от безысходности.   
                                                       Старо все это на земли, – 
будет позже вспоминать Аполлон Александрович, – 
                                                       Но помнишь ты, как привели 
                                                       Тебя ко мне?...Такой тоскою 
                                                       Была полна ты, и к тебе, 
                                                       Несчастной, купленной рабе, 
                                                       Столь тяготившейся судьбою, 
                                                       Больную жалость сразу я 
                                                       Почуял – и душа твоя 
                                                       Ту жалость сразу оценила: 
                                                       И страстью первой за нее, 
                                                       За жалость ту, дитя мое, 
                                                       Меня ты крепко полюбила433. 
И стали они маяться вдвоем… Пока были деньги – все еще как–то, а как 
кончились  гонорары  от  Кушелева – так  совсем  плохо  стало.  В  дешевой 
квартире на Невском было холодно и голодно. Марья  Федоровна лежала 
больная после ранних родов; у нее не было молока, а кормилицу не на что 
было нанять. Ребенок болел и вскоре умер. Григорьев был убит. При этом 
он  был  лишен  даже  моральной  поддержки  близких – все  осудили  его  за 
гражданский брак при живой супруге. Вот как рассказывает он о встрече с 
Эдельсоном: 
                                                                                … заезжал 
Друг старый… Словом донимал 
 Меня он спьяну очень строгим; 
 О долге жизни говорил, 
 Да связь беспутную бранил, 
 Коря меня житьем убогим, 
             Позором общим – словом, многим…434 

 
134
«Чем сильнее любишь человека, – говорит ему Григорьев после визита, – 
тем чувствительнее от него оскорбление, это ты сам как психолог должен 
хорошо  знать.  Придти  по  праву  дружбы  колотить  обухом  по  больному 
месту – дойти хоть и пьяному до того, чтобы как пьяный кучер обратиться 
как к бляди к женщине, которая (по крайней мере тебе) не подала на такое 
предложение ни малейшего повода; и все это из–за кого? Из–за подлой и 
настоящей  бляди,  прикрытой  названием  моей  законной  супруги»435.  Луч-
ший друг, рядом с которым, в шатании из кабака в кабак, смутно чувство-
валось, что гармония души возможна, что счастье – вот оно, через мгнове-
ние заключит  в свои объятия; и что во всей этой бесшабашной карусели 
таится некий высший смысл, – был потерян. 
 
«Да, – пишет он Погодину, – я держу любовницу. В переводе на че-
ловеческий язык это значит вот что: я несчастливо женат, я отец чужих де-
тей, таскаемых по кабакам матерью их, – встретился с женщиной, которая 
готова со мной в огонь и в воду, которую я честно полюбил за ее же чест-
ную любовь»436. Он почти сквозь слезы сетует учителю: «Жить с таким чу-
довищем,  как  моя  жена,  невозможно  даже,  я  полагаю,  и  святому – да  не 
только Вы это знали, а вероятно и те будочники, которые таскали ее пья-
ную  из  банек…<но>  я  встретил  в  ближайших  мне  людях  или  слабость  и 
двоедушие, как в отце, или прямые воззвания к нравственности со сторо-
ны  Эдельсона…или,  наконец,  со  стороны  Вашей  старчески–
наставительный тон»437. 
 1860 
год Григорьев прошатался по знакомым: он был уже плох – не-
ряшлив  и  постоянно  пьян438.  В  декабре  судьба  занесла  его  к  директору 
Публичной  библиотеки  В.Ф.  Одоевскому.  Судя  по  дневниковым  записям 
последнего, между ними состоялся разговор. Разговор пьющего с добрым. 
«Приходил ко мне литератор, – записал Владимир Федорович, – Аполлон 
Александрович  Григорьев,  но  в  такой  бедности,  что  жалко  смотреть…  Я 
говорил откровенно, что удивляюсь, как он, человек даровитый, дошел до 
такой нищеты, намекнув о заблуждениях молодости, и сказав ему, как со-

 
135
брату по литературе, что на нем лежит тяжкая ответственность как перед 
собою,  так  и  перед  людьми.  Он  принял  мою  откровенность  хорошо;  рас-
сказал,  что  из  «Русского  слова»  он  был  вытеснен  Хмельницким,  что  он, 
случалось, пил по девять дней сряду с горя, и на десятый говорил – не буду 
пить,  и  не  пил…что  по  его  направлению  он  ни  в  какой  журнал  идти  со 
своими статьями не может, ибо он хотя и человек либеральный, но консер-
ватор…Григорьев  горько  жаловался  мне,  что  о  нем  дурно  отозвались  в 
«Санкт–Петербургских ведомостях». Я постарался его утешить, рассказав, 
что  про  меня  писал  князь  Петр  Долгорукий»439.  У  Одоевского  до  января 
оставалось тридцать рублей – половину он с участием предложил нашему 
герою. 
 28 
декабря к нему зашел Михаил Достоевский, поговорить о предпо-
лагаемом  в  следующем  году  издании  журнала  «Время».  Братья  Достоев-
ские  уже  знали  Григорьева  по  кружку,  собиравшемуся  у  А.  Милюкова – 
редактора журнала «Светоч», и разговор постепенно перешел на его судь-
бу. «Толковали мы, – пишет Одоевский, – как помочь Григорьеву. <Один 
знакомый> мне сказывал сегодня, что тому два месяца, как ему из Общест-
ва  литераторов  выдали  пятьсот  рублей.  Кн.  Черкасский  и  Самарин  мне 
сказывали,  что  он  пьет  жестоко,  в  чем  сам  Григорьев  мне  признавался, 
ссылаясь на свое горе. Да хоть бы и пил, да человека–то даровитого жаль, 
ведь у нас людьми не мосты мостить»440. Порешили Аполлона пригласить 
во «Время». 
 
Направление  журнала  «Время» (1861 – 1863) и  потом  сменившего 
его журнала «Эпоха» (1864 – 1865) принято называть «почвенничеством». 
Собственно, это направление связано даже не с журналами, а с  фигурами 
Ф.Достоевского, Григорьева и Страхова. Мы не ставим себе целью анали-
зировать направление в целом – это делалось и до нас;441 но мы постараем-
ся взглянуть на почвенников, взяв точкой отсчета нашего героя.  
Дух  почвенничества  вполне  традиционен:  консерватизм,  идеализм, 
критика прагматического рационализма, вера в самобытную народность и 

 
136
всемогущее искусство. Однако Достоевский сознательно и упорно прово-
дил мысль о новости своего течения. Новость по отношению к англофиль-
скому  консерватизму  Каткова  очевидна.  О  новости  в  отношении  к  славя-
нофильству  мы  скажем  подробнее.  Два  пункта  лежали  в  основе  желания 
почвенников быть самостоятельными. Первое – разный социальный опыт. 
«Славянофильство, – говорит  Достоевский, – до  сих  пор  еще  стоит  на 
смутном и неопределенном идеале своем, состоящем, в сущности, из неко-
торых  удачных  изучений  старинного  нашего  быта,  из  страстной,  но  не-
сколько книжной и отвлеченной любви к отечеству, из святой веры в народ 
и в его правду, а вместе с тем – из панорамы Москвы с Воробьевых гор, из 
мечтательного  представления  московских  бар  половины  семнадцатого 
столетия, из осады Казани и Лавры, и из прочих панорам, представленных 
во  французском  вкусе  Карамзиным,  из  впечатления  его  же  «Марфы  По-
садницы»,  прочитанной  когда–то  в  детстве,  и,  наконец,  из  мечтательной 
картины полного будущего торжества над немцами, несколько даже физи-
ческого, – над  немцами  непрощенными  и  даже,  уже  после  торжества  над 
ними,  попрекаемыми»442.  О  григорьевской  любви  к  городской  дворне  мы 
уже говорили, а с каторжным опытом Достоевского – все и так ясно. Вто-
рой  пункт – этическая  позиция:  неприятие  славянофильского  аристокра-
тизма. «Мы рады товариществу, – обращаются они к И.Аксакову, – но ведь 
товарищем вы не будете. Вы все–таки будете учить нас нестерпимо свысо-
ка… учить, беспрерывно учить, смеяться над нашими ошибками;        не 
признавать наших мук и страданий, осуждать их со всею жестокостью ис-
ступленного  идеализма…  Это  самообожание  в  величавом  отделении  себя 
от всего с ним рядом живущего, – характеризуют они аксаковскую манеру, 
–  презрительный  взгляд,  скользящий  сверху  и  не  удостаивающий  ни  над 
чем серьезно остановиться»443. 
 
Такая  позиция  была,  несомненно,  близка  Григорьеву,  но  при  этом 
отношения сотрудников «Времени» были далеко не такими, как в кружке 
«Москвитянина». 

 
137
 
Со Страховым Аполлон познакомился в конце 1859 года, когда крат-
ковременно  писал  для  «Русского  мира».  Страхову  шел  тридцать  первый 
год, но в литературе он был человек новый. «Я начал, – писал он в воспо-
минаниях, – литературное поприще маленькими статьями, напечатанными 
в  течение  года  под  заглавием  «Физиологические  письма» (он  был естест-
венником. – П.К.). После появления первой же из этих статей, издатель га-
зеты вдруг как–то объявляет мне, что статья моя заслужила большое одоб-
рение от Григорьева, и что Григорьев непременно желает со мною позна-
комиться…  Кроме  него  никто  этих  физиологических  писем  не  заметил… 
Григорьев стоял в наших глазах чрезвычайно высоко. Таким образом, по-
хвала, заслуженная моею статьею от Григорьева, была для меня самым ле-
стным  успехом,  которого  я  мог  пожелать,  и  обрадовала  меня  невырази-
мо…  <Однако>, – продолжает  он, – отношения  между  мною  и  Григорье-
вым  были  чисто  литературные;  нас  связывал  только  один  этот  интерес. 
Григорьев видел во мне своего ревностного почитателя; я смотрел на него, 
как  на  великого  единственного  мастера  в  деле  критики»444.  Отношения, 
действительно, были неравные и неглубокие. По письмам к Страхову вид-
но, что Григорьев, если и не лукавит, то рисуется. Вот образец его новой 
манеры: «Увы! – пишет он ему, –  как  какой–то страшный призрак, мысль 
о  суете  суетствий,  мысль  безотраднейшей  книги  Экклезиаста,  возникает 
все явственней и резче и неумолимей перед душою. Боже мой! – продол-
жается драматический монолог a la Мочалов, – неужели же и ты дойдешь 
до этого? Сумасшедший ты человек! Жалуешься на то, что не жил? А име-
ешь  ли  ты  конкретное  понятие  о  тех  мрачных  Эринниях,  которых  жизнь 
насылает на своих конкретных любителей?... О, да хранит тебя Бог от жиз-
ни…»445. Григорьев даже развязен в этих письмах: матерная брань здесь в 
порядке  нормы.  И  поэтому  понятным  представляется  то,  что  когда  Гри-
горьев попытался более глубоко раскрыться – Страхов ничего не понял446. 
«Ну что он написал об Аполлоне Григорьеве, – скажет Островский, когда 
выйдут страховские воспоминания, – ни малейшего понимания, чутья это-

 
138
го  человека»447.  Николай  Страхов  слишком  был  пристрастен  к  точности, 
связности, упорядоченной цельности448, чтобы быть созвучным григорьев-
ской натуре. Он все–таки рационалист, правда, рационалист слабый, неса-
мостоятельный.  Ему  было  тяжело  примирять  григорьевский  иррациона-
лизм со своей природой, но, в то же время он был слаб для того, чтобы вы-
работать из себя самостоятельную систему взглядов. Поэтому первое вре-
мя  он  не  столько  писал,  сколько  переводил  работы  по  логике  и  системе 
мышления, ища путей примирения внутреннему конфликту. В конце кон-
цов  он  окончил  эклектикой.  Мысль  для  него  имеет  свои  неотъемлемые 
права; и «как бы ни была велика сумятица мнений, как бы ни были сильны 
порывы увлечений, никто не решится идти против мысли до конца»449. Со-
ответственно,  идея  Григорьева  о  противостоянии  жизни  и  теории  как  ир-
рационального  и  рационального  начал  приобретает  у  Страхова  иное  со-
держание. «Что же  такое  теория? – рассуждает  он.– Что такое отвлечен-
ная мысль? Теория противополагается жизни, отвлеченная мысль – мысли 
конкретной…  Мысли  могут  быть  различны,  так  сказать,  по  направлению 
своего движения: одна может идти к предмету, другая от предмета. Мысль 
отвлеченная есть именно та, которая идет от предмета, которая удаляется 
от него, разрывает с ним связь и доверяется себе самой. Это будет мысль, 
лишенная живой опоры и потому блудная и сухая, движущаяся одною го-
лою  логическою  связью.  Отвлечение  состоит  в  том,  что  оно  образует  об-
щую формулу и верит в нее как в действительность. Поэтому оно приписы-
вает полное равенство всем предметам, подходящим под эту формулу. По-
этому  отвлеченная  мысль  есть  всегда  мысль  равняющая,  сглаживающая 
различия и обесцвечивающая явления…Творчество, как и жизнь, неисчер-
паемы  и  могут  дать  нескончаемый  ряд  теорем∗.  Принимать  неполную 
мысль за полную действительность – вот корень всех заблуждений челове-
ка»450. 
                                                           
∗ Выделено нами. 

 
139
 
Теперь,  что  касается  Достоевского.  Федор  Михайлович  и  Аполлон 
Александрович,  как  натуры  глубокие,  развитые  и  сформированные,  каж-
дый своим путем пришли к взглядам, оказавшимся родственными. И коль 
скоро  каждый  из  них  был  совершенно  самодостаточен,  а  выражать  себя 
приходилось  на  соседних  страницах – то  к  позициям  своим  они  были 
крайне ревностны, а друг к другу насторожены. Говорят даже, что они раз-
делили редакцию на два лагеря451. Достоевский никак не мог примириться 
с  исключительностью  григорьевских  мнений.  Он  резонно  говорил,  что 
своими крайностями Григорьев лишает их права на мысль, и эта крайность 
есть сама уже теория452. «В нем решительно не было того такта, – замечал 
он, – этой гибкости, которые требуются публицисту и всякому предводи-
телю идей… «Я критик, а не публицист», – говорил он мне сам несколько 
раз и даже незадолго до смерти своей, отвечая на некоторые мои замеча-
ния. Но всякий критик должен быть публицистом в том смысле,  что обя-
занность  всякого  критика – не  только  иметь  твердые  убеждения,  но  и 
уметь проводить свои убеждения. А эта–то умелость проводить свои убе-
ждения и есть главнейшая суть всякого публициста. Но Григорьев, судя о 
слове публицист с предубеждением… не хотел даже понимать, чего от не-
го  добивались,  и,  кто  знает,  по  своей  гамлетовской  мнительности,  может 
быть  думал,  что  от  него  добиваются  отступничества»453.  Очень  показате-
лен следующий эпизод. Когда Михаил Достоевский позволил себе скепти-
ческие  комментарии  по  поводу  восторженных  отзывов  Аполлона  в  адрес 
консервативных  философов,  обиженный  Григорьев  так  представил  дело 
Страхову: «Лучше  я  буду  киргизов  обучать  русской  грамоте,  чем  обяза-
тельно писать в такой литературе, в которой нельзя подать смело руку хоть 
бы даже Аскоченскому в том, в чем он прав, и смело же спорить – хоть бы 
даже  с  Герценом,  в  чем  он  не  прав.  Цинизм  мысли,  право,  дошел  уже  до 
крайних  пределов.  Слова  человека  очень  честного  и  хорошего,  каков 

 
140
М.Достоевский: «Какие же глубокие мыслители Киреевский, Хомяков и о. 
Федор – для человека действительно мыслящего – термометр довольно 
ужасающий»454. На самом деле Михаилу Михайловичу не понравилось не 
признание заслуг вышеупомянутых литераторов, – «то было худо, что час-
то  <Григорьев>  неумело  упоминал  об  этих  лицах,  потому  что  говорил  о 
них голословно. Масса читателей тянула тогда совершенно в другую сто-
рону;  про  Хомякова  и  Киреевского  было  известно  ей  только  то,  что  они 
ретрограды,  хотя,  впрочем,  эта  масса  их  никогда  и  не  читала.  Следовало 
знакомить с ними читателя, но знакомство это делать осторожно, умеючи, 
постепенно,  более  проводить  их  дух  и  идеи,  чем  губить  их  на  то  время 
громкими и голословными похвалами. Оттого–то какой–нибудь тогдашний 
прогрессист,  раскрывая  книгу  и  наталкиваясь  прямо  на  слова: «великие 
мыслители Хомяков, Киреевский, о. Федор» – с презрением закрывал жур-
нал, не читая, а Григорьева называл сумасшедшим и смеялся над ним»455. 
Таким образом, позиция Григорьева с трудом подходила тактике «Време-
ни». Редакция серьезно заботилась о разнообразии, приятном впечатлении, 
которые должны были производить материалы книжек на публику. Избе-
гали  сухого или тяжелого, чем объясняется публикация  таких статей, как 
«Бегство Казановы из Венецианских Пломб»; стремились к легкости стиля, 
сближая форму текста с непринужденным разговором. ««Время» не хотело 
никому уступить в легкости чтения и интересе»456.  
 
Таким  образом,  Григорьев  упрекал  Достоевского  в  прагматично-
сти457, а Достоевский Григорьева в капризах458. 
 
Но, как бы там ни было, почвенники старались, как могли, выступать 
согласно и проводить единую линию. Первоначально предполагалось, что 
Достоевский будет заниматься публицистикой, Страхов – науками, а Гри-
горьев литературой. Однако, как видно теперь, в главной теме того време-
ни – в  вопросе  о  пути  России – тон,  как  опытный  и  развитый  литератор, 
                                                           
∗ Бухарев. 

 
141
задавал  именно  Григорьев.  Начал  он  с  критики  просветительско–
гегельянской историософской традиции. Суть ее, в двух словах, заключа-
лась в следующем. Природа людей одинакова: все имеют разум и тело и, 
при определенных условиях, всякий может достичь жизненных вершин. А, 
поскольку  природа  и  возможности  людей  едины,  соответственно,  нет 
принципиальных  различий  (кроме  разве  что  климатических)  между  наро-
дами, которые образуют собою механистическую целость – человечество. 
Человечество  это  постепенно  и  линейно  прогрессирует.  И  поскольку,  как 
мы  только  что  сказали,  прогресс  идет  линейно,  то,  значит,  каждая  новая 
ступень  развития  всегда  выше,  лучше,  совершеннее  любой  предыдущей, 
уже утратившей свое значение. Развитие бесконечно, и, так как оно беско-
нечно,  а  народы  конечны,  то,  следовательно,  должна  быть  какая–нибудь 
сущность, которой весь этот прогресс был бы необходим. Такая сущность 
– это Разум, Мировой Дух – вечный принцип, который развивается через 
развитие поколений. То есть, получается, что народы уже как бы себе и не 
принадлежат:  необходимо  прогрессируя  в  силу  природных  законов,  они 
действуют  поневоле,  обеспечивая  самореализацию  Разума,  стоящего  над 
ними. 
 
Григорьев  противополагает  этой  системе  взгляды,  сформулирован-
ные немецким романтизмом. Он провозглашает «высшее значение форму-
лы Шеллинга», и значение это «заключается в том, что всему: и народам, и 
лицам возвращается их цельное, самоответственное значение, что разбит 
кумир, которому приносились требы идольские, кумир отвлеченного духа 
человечества и его развития. Развиваются народные организмы, и каждый 
такой организм вносит свой органический принцип в мировую жизнь. Ес-
тественно,  что  несколько  таких  однородных  организмов,  имея  сходство  в 
однородности  принципов,  образуют  циклы  древнего,  среднего  и  нового 
мира. Каждый таковой организм сам по себе замкнут, сам по себе необхо-
дим, сам по себе имеет полномочие жить по законам, ему свойственным, а 
не  обязан  служить  переходною  формою  для  другого»459.  Таким  образом, 

 
142
взгляд Григорьева основывается на признании существования самобытных 
народных  единиц,  которые  не  могут  быть  искусственно  объединены  в 
«безликом человечестве». Каждый этап в жизни народа самоценен и осно-
вывается на изначально заложенных в народном характере особенностях – 
так что народ не является орудием реализации трансцендентной ему сущ-
ности. Наконец, литератор, предполагает, что народные начала сохраняют-
ся  на  протяжении  всей  его  истории,  обеспечивая  органичность  развития. 
Таким образом, Григорьев говорил о том, что социологами скучно называ-
ется «релятивизмом» и «имманентизмом». Две силы направляли его этим 
путем: ставшее «кровью и плотью» восприятие России как особого мира и 
эстетическое неприятие единообразия. Для него взгляд на историю как на 
жизнь народностей, типов, семей, идет от общего принципа мировосприя-
тия – интереса  к  разнообразию  индивидуального,  стремления  к  «цветной 
истине», в противоположность неопределенности общего460. И взгляд этот 
он именует «идеально–артистическим»461. 
 
Все  эти  рассуждения  очень  близки  славянофильской  риторике.  Од-
нако  если  рассмотреть  внутреннюю  логику  старших  современников  Гри-
горьева, окажется, что они иногда ближе к Гегелю, чем к его оппонентам. 
Для  славянофилов  основой  мировосприятия  все–таки  является  вера.  Как 
говорил  Хомяков: « Вера  есть  высшая  точка  помыслов  человека,  тайное 
условие его желаний и действий, в ней окончательный вывод всей полноты  
его  существования»462.  Но  религиозное  пламенение  бескомпромиссно,  и 
этим славянофилы обрекали себя на дуалистичность: православие и непра-
вославие.  Киреевский  может  долго  говорить  о  различных  качествах,  при-
сущих  различным  народам,  но  рассуждения  свои  он  закончит  сведением 
всех этих начал к свободе и необходимости463. А Хомяков в «Семирамиде» 
от этого уже отталкивается, как от основополагающего принципа. Для него  
существуют  два  мировых  религиозных  начала:  кушитство  и  иранство
Кушитство – это необходимость, пантеизм, материализм, пластические ис-
кусства,  внешние  формы,  рационализм.  Иранство – это  свобода,  моноте-

 
143
изм,  приоритет  слова,  духа,  любви  к  традиции,  интеллектуальный  син-
тез464. История – арена борьбы этих начал. Вот и получается, что народные 
качества, сколь оригинальными они бы не были, всегда растворяются в од-
ном из мировых принципов. Уже не народ, а религиозные начала являются 
истинными  субъектами  истории,  и  исторический  процесс  представляется 
линейным – согласно Священной истории. Кроме того, поскольку принци-
пы народной жизни получают столь ярко выраженный религиозный харак-
тер,  а  христианство – это  всегда  свобода  выбора – значит  народы  могут 
изменять  свои  качества  по  собственной  воле  или  под  влиянием  обстоя-
тельств.  Так,  например,  Киреевский  выделяет  три  главных  начала  Запад-
ной  цивилизации:  христианство,  молодые  варварские  народы  и  наследие 
античности.  Решающим  фактором  в  развитии  средневековой  Европы  им 
признается  именно  последний  компонент,  который  заразил  католичество 
рационализмом. Вот и выходит само собой, что различие России и Запада 
коренится в античной древности…465  
 
Итак,  славянофилы  не  абсолютизировали  ни  самостоятельность  на-
рода,  ни  неизменность  его  изначальной  сущности:  для  них  органичность 
всегда находится под угрозой. 
 
У  Григорьева,  как  всегда,  все  доведено  до  исключительности.  Для 
него  каждый  народ  наделен  только  ему  присущими  свойствами,  которые 
ни к какому обобщению не сводятся. Эти свойства не могут быть измене-
ны, хотя на время могут быть забыты или заслонены, – поэтому органич-
ность истории для него факт само собою разумеющийся466. 
 
Этих  идей  было  бы  Григорьеву  вполне  достаточно,  если  бы  фило-
софская  традиция  эпохи  не  требовала  вывода  их  на  онтологический  уро-
вень. И здесь тоже надо было как–то избегать и подчинения внешней воле, 
и обезличивания. Наш герой достаточно легко (потому что эта тема была 
для него формальна, и поэтому же нельзя сказать, что совершенно непро-
тиворечиво) разрешил эту задачу. Он создал из многих систем такую кар-
тину: источник бытия – Идеал, Абсолют, Красота. Этот Абсолют жизнен-

 
144
ными импульсами связан с каждым человеком и с каждым народом. В его 
импульсах жизненная сила – и каждый народ своей жизнью претворяет эту 
силу в соответствии с данным ему характером. То есть, если иметь в виду, 
что  Идеал – синоним  Красоты,  то  можно  более  определенно  сказать,  что 
каждый народ творит свою красоту. Идеал реализуется через жизнь наро-
дов,  но  и  народы  реализуются  по  своей  воле  с  помощью  идеальной  энер-
гии. Все свободны, самодостаточны и органичны – и в то же время тесно 
связаны467.  
 
Григорьев  не  отрицал,  что  народы  не  вечны.  Их  жизнь  циклична  и 
проходит детство, зрелость и старость. В старости, ближе к уходу в небы-
тие, рвется нить, связывающая народ с Идеалом. Искусство его распадает-
ся,  уходит  в  крайности,  в  бесполезные  метания;  мировосприятие  теряет 
цельность, а вместе с ней и веру – народ растворяется. 
 
Итак,  исключительная  уникальность  народа  и  представление  о  его 
абсолютной  органичности,  исток  которого  вы,  наверное,  уже  увидели  в 
опыте  возвращения  нашего  героя  к  народности,  как  «жизни  по  душе»,  к 
тому, что представлялось ему изначальным – вот линия размежевания ста-
рых и молодых консерваторов. 
 
Но  все–таки  Запад  Григорьев  не  узнал,  не  определил  его  характер. 
Как были для него с «москвитянской» поры немцы скучно добропорядоч-
ны,  французы  легкомысленны,  а  англичане  чванливы – так  они  и  оста-
лись468. Да, он будет писать: «Помните ли вы замечательную вещь: Мадон-
ну Альбрехта Дюрера? Вот я бы тех господ, которые говорят, что в искус-
стве  нет  народности,  привел  перед  нее,  да  и  поставил – указал  бы  на  ее 
чисто  германскую  девственность  и  на  Христа  младенца  с  огромно  разви-
тым  лбом,  будущего  Шеллинга  или  Гегеля.  Кстати,  тоже  подвел  бы  их  с 
Santa Famiglia Рубенса,  где  Мадонна  есть  идеальная  квинтэссенция  той 
голландки, которая некогда продавала вафли в Москве»469. Но ведь это ма-
ло того, что размыто, но еще и о прошлом, а настоящее–то так и не косну-
лось его. Здесь, скажет он об Италии «мизерия, мелочность, старые фразы 

 
145
и жесты без старого смысла; в жизни пошлость, отсутствие широты и по-
эзии – невежество  скотское»470. «На  Западе, – пишет  он  Эдельсону,  стре-
мясь показать однообразную бездуховность увиденной им жизни, – что ни 
человек, то и специалист – оттого–то здесь люди и представляются мне все 
маленькими, маленькими муравьями, ползающими с мелочною работою по 
великим, громадным памятникам прошедшей жизни. От этого–то зрелища 
я  и  хандрю  ядовито,  ибо  обаяние  камней  одно  не  питает  душу∗»471.  И  в 
этом–то  питании  души  и  заключается  объяснение  грустных  переживаний 
Григорьева. Ведь бывает, что человек привыкает жить в маленьком круге 
людей, себе созвучных, и окружение это, всегда очень немногочисленное, 
становится необходимым условием положительных переживаний. Многое 
меркнет  без  этого.  И  нашему  герою  в  Европе  родственной  души–то  и  не 
хватало. Поэтому – что он любил (а любил он старину) – то и полюбил, а 
чего не знал – того и не принял. Да кроме того, он, конечно, против Запада 
был предубежден. А как еще объяснить такое противопоставление Европы 
и  России,  в  которой  еще  «слава  Богу  подают  милостыню – и,  еще  более 
слава  Богу!  подают  ее  без  критического  разбора  нравственных  свойств 
просящего  Христа  ради  и оценки  его  личности»?472  Слишком  лапидарно. 
Или  вот  такие  размышления  из  письма  к  А.Майкову: «В  деревушке A 
Ponte Mariano, близ  которой  была  вилла,  где  я  прожил  два  месяца,  меня 
поражало, во–первых, что там стоял на распутье прекрасный образ Мадон-
ны, и, во–вторых, что подле этого образа живут язычники, самые грубые и 
невежественные: а в каком–нибудь захолустье нашем, в ветхой деревянной 
церкви  существует  безобразная  в  художественном  отношении  иконопись, 
но  там  живут  христиане,  которые  знают  различие  между  образом  и  Бо-
гом»473. И это говорит человек, влюбленный в Мадонну Мурильо и моля-
щийся Венере Милосской…  
                                                           
∗ Выделено нами. 

 
146
 
Итак, Аполлон Григорьев чувствовал себя в Европе отчужденно – и 
следствием  этого  явился  следующий  взгляд.  Запад  истощился.  Некогда 
высокая  цивилизация,  давшая  великое  искусство  и  науку,  отмирает.  Со-
временная  Европа – старуха.  Для  нее  Идеал  померк,  и  Красота  не  питает 
ее.  Покинутая,  она  старается  обрести  смысл  в  идее,  что  человечество  су-
ществует само для себя. Но путь этот – «падение или, лучше, уничтожение 
искусства,  науки,  вообще  стремления,  практичность,  человечество  в  по-
кое, следовательно – человечество на четвереньках»474. И вся эта вера в ма-
териальный  прогресс,  в  царство  разума,  в  либеральную  этику  здорового 
эгоизма – все это симптомы разложения. В этом смысле для него сущест-
вуют  только  два  знамени: «на  одном  написано: «Личность,  стремление, 
свобода,  искусства,  бесконечность»;  на  другом: «Человечество…  матери-
альное  благосостояние,  единообразие,  централизация»475.  И  в  последнем 
случае ничего не остается, как только «повеситься на одной из тех груш, 
возделыванием  которых  стадами  займется  улучшенное  человечество»  по 
выкладкам Фурье476. Все на Западе обращает «человека в свинью, то есть 
рылом  вниз – авось,  дескать,  так–то  ему  будет  покойнее»477.  Все  замеча-
тельное, что еще время от времени появляется среди этой пены – лишь су-
дороги478. 
 
В  статье  «Пути  русского  консерватизма 1840–х – 1850–х  годов»479 
мы  старались  обосновать  тезис,  что  для  Григорьева  западный  дух  полно-
стью рационален, а особенность русского начала – в способности реализо-
вывать в культуре божественные эманации как с помощью разума, так и с 
помощью чувства480. Теперь же нам очевидна его ошибочность: результат 
недостаточного внимания к источникам.  Григорьев не знал сущности ев-
ропейского начала: он видел руины, на которых молодые побеги∗ – всего 
лишь признак заброшенности. В то же время, считать что Григорьев пред-
ставлял сущность русского народа в виде синтеза разума и чувства, можно 
                                                           
∗ Имеются в виду новые социальные течения. 

 
147
разве что с большой натяжкой. Критик вообще мало оперирует этими кате-
гориями. Мы уже говорили, что он, как эстет, как шеллингианец, как мис-
тик, воспринимал явление только в многообразии индивидуального. «Вся-
кая жизнь (в том числе и жизнь народного организма. – П.К.) имеет двой-
ственный лик Януса (потому–то она и жизнь)»481. Но поскольку Запад он 
не  прочувствовал – тот  ему  представился  миром  «строгой,  однообразной 
чинности, кладущей на все уровень внешнего порядка и составной цельно-
сти»482. Он  «определен»483 и однозначен – следовательно, мертв. Соответ-
ственно, только Восток носит в себе живую душу – и свидетельство этому 
его минимум двойственность. И этого общего ему, при его отношению к 
Западу,  вполне  достаточно.  Действительно,  о  чем  говорить,  когда  там – 
смерть, а здесь – жизнь. «Двойственность эта, – говорил он, – всюду у нас 
проглядывает в старом и новом (князья дружинники–охранники (Мономах. 
–  П.К.)  и  князья  промышленники–вотчинники  (Калита. – П.К.);  святость 
Ильи Муромца и ерничество Алеши Поповича; земледельческое население 
и купеческое; покорность семейному началу в одной песне и загул в отно-
шении к этому началу в другой и проч., и проч., и проч.»484. Это не присут-
ствие набора положительных и отрицательных качеств, а сосуществование 
силы  центробежной  и  центростремительной – страстности  и  здравого 
смысла485,  начал  по  природе  своей  нейтральных,  только  направленных  в 
разные стороны, поэтому в разное время одно и то же качество может про-
являться с разными векторами.  
Так трансформировалась его изначальная посылка: полифоничность, 
как  свойство  любого  живого  народного  организма,  превращается  в  «ко-
ренные  начала»  только  русского  народа;  неоднозначность – в  стержень 
русской природы. 
 
И вот он начинает писать народность. Страстность в нас – это стрем-
ление к смыслу, к вечному, к идеальному – высокие порывы души. И по-
этому при Петре настало время, когда природа наша должна была сопри-
коснуться «с иною, доселе чуждою ей жизнью, с иными крепко и притом 

 
148
роскошно и полно сложившимися идеалами»; чтобы «она узнала само се-
бя, узнало, что не только бедную и обыденную обстановку может воспри-
нять  и  усвоить,  но  и  всякую  другую,  как  бы  ни  была  эта  другая  сложна, 
широка и великолепна», – заключает он, имея в виду европейское велико-
лепие былых времен486. Мы должны были проявить силы сочувствия и си-
лы понимания, чтобы понять, как скажет Достоевский, что у нас есть «спо-
собность высоко синтетическая, способность всепримиримости и всечело-
вечности»487. «Цивилизация, – продолжает  он, – только  привносит  новый 
элемент в нашу народную жизнь, нисколько не повредив ей, нисколько не 
уклонив ее с нормальной дороги, а, напротив, расширив ее кругозор, уяс-
нив нам же самим наши цели и давая нам новое оружие для будущих под-
вигов»488. 
 
Но  страстность – она  ведь  склонна  к  крайностям,  она  ведь  часто  и 
ложным  очаровывается.  И  Григорьев  как  никто  это  знает,  потому  что  в 
свое время настрадался от этого. Ведь Запад все–таки отцветает – и многие 
принимают  жухлые  листья  за  бутоны.  На  рационализме,  оторванности  от 
почвы Григорьев сам обжегся сильно – но время залечило раны и прими-
рило  с  собой.  Что  же  касается  светской  этики – это  навсегда  останется 
больным местом, всегда будет колоть и раздражать. Откуда у нас жестокая 
гордость,  безбожие,  эгоизм,  злобная  ирония,  бесстыдство  отношений  к 
женщинам?489  У  нас,  у  самого  мягкого  из  народов?490  От  Байрона,  от  ро-
мантиков–богоборцев. Байрон гений: его дух завораживает, манит, затяги-
вает. Но его талант безыдеален, не проникнут высшим светом – чего уже 
нет в жизни, того он и дать не может. Он гениально пишет с натуры, но ос-
тается  на  одном  с  ней  уровне,  своим  творчеством  он  показывает  только 
неправду окружавшей его жизни. И Лермонтов, а с ним и многие, обману-
лись, очарованные англичанином; но они были искренни в заблуждении – 
и за это им многое простится. Беда в тех, которые слепо подражали и под-
ражают «хищным, сложнострастным и напряженно развитым героям»491. 

 
149
 
Таким образом, рационализм, идеализм (как оторванность от корней 
и болезненное неприятие действительности) и романтический демонизм – 
вот крайние грани нашей страстности. 
 
Но стихии эти не могут окончательно захлестнуть нас – наша приро-
да имеет противовес, критическую сторону. Сейчас это «простой здравый 
толк и здравое чувство, кроткое и смиренное, толк, вопиющий против вся-
кой блестящей фальши, чувство, восстающее законно на злоупотребления 
нами  нашей  широкой  способности  понимать  и  чувствовать»492.  Значение 
его «в протесте всего смиренного, загнанного, но, между тем, основанного 
на почве, в нашей природе – против гордых и страстных до необузданно-
сти начал»493.  
И тут Григорьев, вопреки нашим ожиданиям классической консерва-
тивной  развязки,  делает  pas и  выводит  проблему  в  иную  плоскость. «По-
ложим, – пишет он, – или даже не положим, а скажем утвердительно, что 
нехорошо  сочувствовать  Печорину,  такому,  каким  он  является  в  романе 
Лермонтова, но из этого вовсе не следует, чтобы мы должны были «роти-
тися и клятися» в том, что мы никогда не сочувствовали натуре Печорина 
до  той  минуты,  в  которую  является  он  в  романе,  то  есть  стихиям  натуры 
еще до извращения их… Из этого еще менее следует, чтобы мы все сочув-
ствие наше перенесли на Максима Максимыча и его возвели в герои. Мак-
сим Максимыч, конечно, очень хороший человек и, конечно, правее и дос-
тойнее сочувствия в своих действиях, чем Печорин – но ведь он тупоумен 
и по простой натуре своей даже и не мог впасть в те уродливые крайности, 
в которые попал Печорин. Голос за простое и доброе, поднявшийся в ду-
шах наших против ложного и хищного есть, конечно, прекрасный, возвы-
шенный голос, но заслуга его есть только отрицательная. Его положитель-
ная сторона есть застой, закись, моральное мещанство»494. 
 
Вот так… 
 
Ведь  кто  теперь  Григорьев? – человек,  прошедший  сомнение  и  от-
чаяние,  но  человек  примиренный  с  собой.  Жизненный  опыт  его – не  вы-

 
150
тесняющие друг друга пласты, а выстраданное единство. Он человек евро-
пейской  культуры,  человек  стремящийся  (и,  наверное,  в  первую  очередь 
стремящийся),  ищущий  смысл,  но  в  свое  время  ставший  жертвой  этих 
стремлений, излечивший себя  обращением к патриархальности и вернув-
шийся  в  круг  интеллектуальной  жизни  интеллигентом–консерватором.  И 
он уже не может жить ни без того, ни без другого, но в нем нет и востор-
женной очарованности: он везде видит обратную сторону, хотя природная 
порывистость всегда тянет его к крайностям. И вот эта широта, богатство и 
активность натуры и приводят его к позиции, которую он выразит, сказав: 
«Мы любим смышленость, здоровый ум, известный юмор, соединенные с 
добротою. Мы скорее за означенные качества легко перевариваем в чело-
веке примесь маленькой грязцы, дряни, мошенничества – нежели уважаем 
тупоумие  за  одну  доброту»495.  Смирное  для  него – это  «все  здраво–
непосредственное»496,  но  это  и  скучно–однозначная  положительность  ро-
дительского дома и университетских лет. Здесь ведь что еще нужно иметь 
в виду: у Григорьева происходит смещение акцентов. Сейчас для него не-
посредственность, «жизнь по душе» – уже вшедшее в плоть и кровь. Глав-
ным снова становится вопрос выражения себя, служения идеалам – поэто-
му  мы  и  видим  такой  упор  на  активное  начало.  Поэтому  он  и  скажет: 
«Увы! на одних добрых и смирных людях, умей они даже умирать так, как 
умирает солдат Веленчук у Толстого, будь они благодушны до пантеисти-
ческой любви ко всей твари, как старик Агафон у Островского, – далеко не 
уедешь. Для жизни страстное начало нужно, закваска нужна»497. И поэтому 
он будет писать: «Кто говорит, что Печорин, «чувствуя в себе силы необъ-
ятные»,  занимался  специально  «высасыванием  аромата  свежей  благо-
ухающей души», что Арбенин сделался картежником потому только, что  
                                                       Чинов я не хотел, а славы не добился, 
что  Веретьев  тургеневского  «Затишья»  с  его  даровитостью  пьянствовал, 
шатался и безобразничал… кто говорит, что они правы? – но не на них же 
одних  возложить  всю  вину  безумной  растраты  сил  даром,  на  мелочи  или 

 
151
даже на зло…498 Все они общественные отщепенцы, которые от совершен-
но законных точек отправления, от искания простора своей силе пошли в 
беззаконие или в ложь. Едва ли даже не приходится сознаться, что все «не-
объятные» силы  нашего духа покамест выражались в этом типе… в него 
вошли  наши  лучшие  соки,  наши  положительные  качества,  наши  высшие 
стихии: и в артистически–тонкую, мирскую жажду наслаждения  пушкин-
ского Жуана, и в критическую последовательность печоринского цинизма, 
и  в  холодное,  северное  самообладание  при  бешенной  южной  страстности 
Василия  Лучинова,  и  в  «прожигание  жизни»  Веретьева…  Только  стихии 
эти  находятся  в  состоянии  необузданном.  Их  «туманом  кружит»,  говоря 
языком  Островского,  и  происходит  это  от  того,  что,  как  замечает  Бород-
кин, «основательности  нет»  к  жизни,  то  есть  в  жизни  у  них  не  было  и 
нет…  основ,  держась  за  которые  крепко  как  за  центр,  они  сияли  бы  как 
наши блестящие типовые достоинства»499.  
 
Выход,  конечно,  только  в  обращении  человека  «развитого»500, 
«идеалиста и философа»501 к «простому, типовому и непосредственному, к 
действительности»502. 
 
Вот именно поэтому для Григорьева – «Пушкин – наше все». «Пуш-
кин все наше перечувствовал: от нашей любви к загнанной старине до со-
чувствий к реформе, от наших страшных увлечений блестящими эгоисти-
чески–обаятельными  идеалами  до  смиренного  служения  Савелия («Капи-
танская дочка»), от нашего разгула до нашей жажды самоуглубления, жа-
жды «матери пустыни»503… Он начал, не скажу с подражания, но с покло-
нения Байрону, с протеста против действительности, и он же кончил «По-
вестями Белкина», «Капитанской дочкой» и проч. – стало быть, смирением 
перед действительностью, его окружавшей… Даже еще прежде «Повестей 
Белкина»  и  «Капитанской  дочки»  он,  великий  протестант,  давший  «уго-
ловных  преступников»(по  толкованию  «Маяка»  и  «Домашней  беседы»)  в 
виде  «Пленника», «Алеко», «Мазепы»,  грозил  нам  примирением  с  дейст-
вительностью, какова она есть: 

 
152
 Теперь милей мне балалайка 
Перед порогом кабака, 
Да пьяный топот трепака… 
Мой идеал теперь хозяйка, 
Да щей горшок… 
Но, – и в этом главная сила, – Пушкин, в то же самое время писал «Камен-
ного гостя», «Дубровского» и множество лирических произведений, на ко-
торых  как  нельзя  более  очевидно  присутствие  протеста…  Пушкин  был 
весь – стихия  нашей  духовной  жизни,  отражение  нашего  нравственного 
процесса,  выразитель  его,  столь  же  таинственный,  как  сама  наша 
жизнь504… Пушкин – представитель всего нашего душевного, особенного
такого, что остается нашим душевным, особенным поле всех столкновений 
с чужим, с другими мирами. Пушкин – пока единственный полный очерк 
нашей  народной  личности,  самородок,  принимавший  в  себя,  при  всевоз-
можных  столкновениях  с  другими  особенностями  и  организмами,  все  то, 
что принять следует, отбрасывавший все, что отбросить следует, полный и 
цельный, но еще не красками, а только контурами набросанный образ на-
родной  нашей  сущности, – образ,  который  мы  долго  еще  будем  оттенять 
красками»505. 
 
Вот такой автопортрет в интерьере народности. 
 
 
Люди! Ищите и творите, выражайте себя. Ваше богатство – это 
ваша  личность,  и  не  бойтесь  обращаться  к  Западу – там  много  нам  со-
звучного, но будьте просты и искренни, любите друг друга и слушайте го-
лос своего сердца. 
 
Вот  и  вся  правда  Григорьева.  Ради  нее  были  все  эти  мучения,  весь 
этот  путь.  Много  надо  было  выстрадать,  чтобы  уяснить  ее  себе.  Одно 
предложение – суть всей жизни, одна строчка – смысл сотен написанных 
страниц. Золотой песок судьбы – пережитый опыт. 
 

 
153
 
И он, конечно, изо всех сил старается передать то, в чем уверен, то, 
что для него главное. Ему кажется, что народ един, что органичность на-
шего развития не нарушена, что если он сам смог вернуться к родной поч-
ве,  то  и  все  смогут,  что  если  почва  приняла  его,  то  и  всех  примет.  Надо 
сказать,  что  здесь  Григорьев  глубже  славянофилов.  Он  резонно  замечает, 
что  славянофильство  «своего  идеального  народа  отыскивало  только  в  до-
петровском быту и в степях, которых не коснулась еще до сих пор рефор-
ма.  Купеческого  сословия,  то  есть  той  среды,  в  которой  народное  разви-
лось вполне самостоятельно в хорошем и дурном, в типическом и уродли-
вом,  в  жизненной,  хотя  изолированной,  полноте  и    в  жизненном  же  без-
образии, оно не признавало как существенного явления, оно знало только 
старое боярство и степное крестьянство, стремясь отождествить в началах 
эти  два  явления  в  сущности  разнородные,  одно – отжившее,  другое – со-
всем не жившее… Строилась целая теория тупой покорности как идеаль-
ного начала быта народного»506. Но еще глубже был Достоевский. «Мы, – 
говорит он, – в высочайшей степени уверены, что даже самые лучшие на-
ши «знатоки» народной жизни до сих пор в полной степени не понимают, 
как широка и глубока сделалась яма этого разделения нашего с народом; и 
не понимают по самой простой причине: постольку, что никогда не жили с 
народом,  а  жили  другою,  особенною  жизнью.  Нам  скажут,  что  смешно 
представлять такие причины, что все их знают. Да, говорим мы, все знают, 
но  знают  отвлеченно.  Знают,  например,  что  жили  отдельной  жизнью;  но 
если б узнали, до какой степени эта жизнь была отдельна, то не поверили 
бы этому. Не верят и теперь. Те, которые действительно изучали народную 
жизнь, даже жили с народом, то есть жили с ним не в особой помещичьей 
усадьбе, а рядом с ним, в их избах жили, смотрели на его нужды, видели 
все  его  особенности,  прочувствовали  его  желания,  узнали  его  воззрения, 
даже склад его мыслей и проч. и проч. Они ели вместе с народом его же 
пищу; другие даже пили с ним. Наконец, есть и такие, которые даже вместе 
с ним работали, то есть работали его же простонародную работу. Хоть ма-

 
154
ло их, да есть. И что же? Эти люди вполне убеждены, что они знают народ. 
Они даже засмеются, если мы будем им противоречить и скажем им: Вы, 
господа,  знаете  одну  внешность;  Вы  очень  умны,  Вы  много  заметили,  но 
настоящей  жизни,  сущности  жизни,  сердцевины  ее  вы  не  знаете.  Просто-
людин будет говорить с вами, рассказывать о себе, смеяться вместе с вами; 
будет, пожалуй, плакать перед вами (хоть и  не с вами), но никогда не со-
чтет вас за своего. Он никогда серьезно не сочтет вас за своего родного, за 
своего брата, за своего настоящего посконного земляка. И никогда, никогда 
не будет он с вами доверчив. Пусть вы оденетесь (или судьба вас оденет) 
во все посконное, пусть вы даже будете работать вместе с ними и нести все 
труды его, он этому не поверит. Бессознательно не поверит, то есть не по-
верит, если б даже и хотел поверить, потому что эта недоверчивость вошла 
в плоть и кровь его»507. 
 
Для Григорьева же достаточно почувствовать в себе общий дух, то, 
что «в известную минуту сказывается невольным общим настроением, во-
преки частному и личному, сознательному или бессознательному настрое-
нию во мне, в вас, даже в г. Добролюбове – наравне с кузнецом из Апрак-
сина ряда. Это что–то сказывается в нас как физиологическое, простое, не-
разложимое»508.  Тогда  наступит  гармония,  всеобщее  примирение  и  счаст-
ливое  равновесие.  Беда  только  в  том,  что  большинство  затемняют  свои 
живые впечатления, не доверяются «жизни по душе» – кто из выгоды, кто 
из моды, кто по неведению, кто из гордости. Но без этого все социальные 
реформы безуспешны. 
 
Он уже не доверяет государству. Это не удивительно при его резком 
неприятии  давления  и  унификации.  Удивительно  скорее  то,  что  он  так 
поздно  пришел  к  этому,  в  чем  мы  видим,  как  говорилось  выше,  влияние 
Погодина. Государство для него сила внешняя, сила не обусловленная на-
шим  характером,  которому  все–таки  роднее  средневековый  федерализм: 
сила,  порожденная  необходимостью  противостоять  татарам.  С  тех  пор 
«весь смысл нашего развития заключается… в том, что наша самость, осо-

 
155
бенность, народность постоянно, как жизнь, уходит из–под различных бо-
лее или менее тесных рамок, накладываемых на нее извне – и что, с другой 
стороны, различные внешние силы стремятся насильственно наложить на 
ее  разнообразные  явления  печать  известного,  так  сказать  официального 
уровня и известного, так сказать, форменного однообразия… она как будто 
принимает печать известного формализма – но упорно, в отдаленных, глу-
боких  слоях  своих,  таит  свои  живые  соки…  Равнодушно  отвергая  своего 
Перуна… жизнь в сущности удерживает все  свое язычество – и под име-
нами  христианского  святого  чтит  «Волоса,  скотья  Бога»,  создает  святую 
Пятницу  и  проч.  и  проч.  Из–под  устанавливающейся  догматической  нор-
мы, она, как растение, расползается в расколы. Не в силах бороться с мос-
ковской политической централизацией, она только упорно затаивает в себе 
и упорно хранит соки своих местностей»509. Государство всегда преследует 
только  свой  интерес,  поэтому  необходимо  сплоченное  общество  с  силой 
мнения.  Однако,  если  взглянуть  на  проекты  реформ,  идущие  от    общест-
венности, то окажется, что их авторы совершенно не знакомы с жизнью – 
они теоретичны и формальны. Понятно, в чем для Григорьева заключалась 
теоретичность  либералов,  радикалов  или  правых,  ведь  он  претендует  на 
универсальность  своих  идей.  Теоретичность  эта  может  идти  либо  от  не-
осознанности,  либо  от  корысти – и  в  любом  случае  такие  реформаторы 
своим стремлением подгонять жизнь под узкие рамки только повредят ей. 
«Все они происходят, – говорит он об этих проектах, – от  неверия в жизнь, 
идеалы и искусство. Все это разрешается утилитарною утопией плотского 
благополучия  или  душевного  рабства  и  застоем  под  гнетом  внешнего 
единства,  за  отсутствием  единства  внутреннего,  то  есть  Христа,  то  есть 
Идеала»510. 
 
Надо  создавать  общество, «проникнутое  выжитыми  безусловными 
нравственными  идеалами»511.  И  только  после  этого  возможен  диалог  с 
правительством, возможны адекватные преобразования. Григорьев не про-
тив  ни  земского  собора512,  ни  гражданских  свобод,  ни  идеи  самоуправле-

 
156
ния513.  Но  без  решения  вопроса  «о  нашей  умственной  и  нравственной  са-
мостоятельности» – все  эти  нововведения  могут  принести  только  вред: 
распущенность, взяточничество, произвол и проч. И вопрос этот – важнее 
вопроса и о крепостном праве, и о политической свободе514. 
 
Излишне говорить об утопичности проекта сплотить общественность 
интуитивно–консервативными идеями. 
 
Однако ирония заключается в том, что Григорьев, сам того не желая, 
угадал подводные камни эпохи преобразований. Случайно, он попал в точ-
ку. Ведь что такое его мнение? – выступление против эйфории от внешнего 
единства  общества  в  начале  либеральной  эпохи  и  чрезмерных  надежд  на 
монархию,  за  содержательно–целевую  консолидацию  без  опоры  на  госу-
дарство. 
 
В самом деле. «Редко кто, – пишет Страхов о начале перемен, – мог 
удержаться  от  увлечения.  Это  было  именно  время  надежд  и  порываний. 
Все умы были в таком возбужденном состоянии, все пришло в такое бро-
жение, что казалось, могли совершаться самые невероятные вещи. Чувство 
действительности потерялось: казалось, что мы захотим, то и сделаем»515. 
Неожиданная смерть Николая и кардинальные преобразования при его сы-
не создали у общества иллюзию, что самодержавие, опираясь на него, ста-
нет панацеей. Поразительно, как единодушно выражали свои приветствия 
царю и славянофилы, и Герцен, и Чернышевский516. Причем, надежды эти 
содержали в себе требования весьма радикальных преобразований, широ-
ких  либеральных  мер,  которые  способствовали  бы  оформлению  граждан-
ского общества: расширение свободы слова, суды присяжных, позже, даже 
конституция и т. п. Именно на этой волне произошло иллюзорное единство 
от славянофилов до радикалов, хотя цели–то у всех были разные 
 
Позиция левых и либералов много раз описана. Нам бы хотелось, по-
этому, обратить внимание читателя на славянофилов. Для них – и это еще 
одно очевидное отличие от Григорьева – реформы Петра нарушили орга-
ничность  нашей  истории.  Идеал  жизни  ушел  из  образованного  общества, 

 
157
найдя приют среди патриархального крестьянства. Поэтому славянофилам, 
по их логике, сперва надо было вернуться в точку, где органичность разви-
тия была прервана. В то время как перед Григорьевым такая проблема не 
стояла, славянофилы, из внимания к допетровским элементам обществен-
ного устройства в виде земств, общины и т. п., не могли остаться в стороне 
от политических преобразований: они были им необходимы для возвраще-
ния в «точку органичности», что приводило к сближению их требований с 
либеральными. 
 
Очень характерна в этом смысле, и в смысле степени общественных 
иллюзий,  статья  Чернышевского 1856 года: «Разноглася  между  убежде-
ниями славянофилов, – пишет он, – органом которых хочет быть «Русская 
беседа»  и  убеждениями  людей,  против  которых  они  восстают,  касается 
многих  очень  важных  вопросов.  Но  в  других,  еще  более  существенных 
стремлениях, противники совершенно сходятся, мы в этом убеждены. Мы 
хотим света и правды – «Русская беседа» также; мы, по мере сил, восстаем 
против пошлого, низкого и грязного – «Русская беседа» также; мы считаем 
коренным  врагом  нашим  в  настоящее  время  невежественную  апатию, 
мертвенное  простодушие,  лживую  мишуру – «Русская  беседа»  также.  И, 
каковы бы ни были разногласия, мы уверены, что «Русская беседа» в сущ-
ности  точно  так  же  понимает  эти  слова,  как  и  мы.  Согласие  в  сущности 
стремлений так сильно, что спор возможен только об отвлеченных и пото-
му  туманных  вопросах,  возможны  только  случайные  ошибки  с  той  или 
другой стороны, от которых и та, и другая сторона с радостью откажется, 
как скоро кем–нибудь из чьих бы то ни было рядов будет высказано более 
здравое решение, потому что тут нет разъединения между людьми: все хо-
тят одного и того же»517. Вот такой карточный домик искреннего заблуж-
дения: если что и было, так только временное сходство мер по достижению 
своих целей. Когда в конце 1858 года власть продемонстрировала свое не-
поколебимое  право    проводить  все  преобразования  самостоятельно,  от-
вергнув адреса депутатов дворянских комитетов, начинается раскол: ради-

 
158
калы, неудовлетворенные действиями правительства, переходят в оппози-
цию и начинают готовить революцию. Либералы обиделись: «Власть сама 
действует почти революционно, от других же требует слепого, безответно-
го  повиновения», – скажут  они518.  В  стране  нарастала  напряженность:  с 
ростом радикализма либералы окончательно растерялись, а правительство, 
теряя  социальную  опору,  постепенно  клонилось  к  реакции.  В  итоге  все 
разрешилось  волнениями 1861 года,  арестами,  либеральной  оппозицией 
правительству, выстрелом Каракозова, новой волной реакции – и в резуль-
тате фатальным расколом общества на лагерь правительства, радикалов и 
беспомощных либералов. А причина–то была в слишком большой надежде 
на власть и слишком большой радости от иллюзорного единства. Быстро и 
резко разрушенные, они породили не менее большое разочарование обще-
ства как в правительстве, так и друг в друге. Вот и получается (имея в виду 
Григорьева), по китайской поговорке про игру в кости, что угадал тот, кто 
не играл. 
 
Таким образом, в последний период жизни Григорьев обретает цель-
ность  своего  внутреннего  мира.  Впечатления,  полученные  в  Италии,  раз-
решили его последний серьезный мировоззренческий конфликт – вопрос о 
природе Бога. Он отходит от догматического православия и устремляется к 
мистике. Теперь для него божественное – внутренний голос чувства, а Ис-
тина, Красота и Христос становятся синонимами. Стремясь, что всегда ха-
рактеризовало  его,  к  общественной  самореализации,  он  формулирует  оп-
ределенную мировоззренческую позицию, пусть противоречивую и зачас-
тую размытую, но, во всяком  случае, более разработанную, чем в преды-
дущие годы. Он отталкивается от критики рационализма и провозглашает 
чувство, а, следовательно, и искусство, универсальным и абсолютным гно-
сеологическим методом. Эта абсолютизация разводит нашего героя как со 
славянофилами с их «христианским любомудрием», так даже и с почвен-
никами.  Формулированием онтологии и гносеологии, Григорьев получает 
возможность  представлять  крайнюю  субъективность  своих  суждений  как 

 
159
нечто общественно значимое. Это в  первую очередь важно для  его пони-
мания  истории.  Рассуждая  о  народности,  Григорьев  противостоит  в  пер-
вую очередь гегельянцам. Он критикует 1) их представление о человечест-
ве как универсальной механической целостности; 2) их инструментализм, 
то есть представление об истории народа как орудии универсальной цели – 
самореализации Мирового Разума; 3) их концепцию линейного прогресса, 
то есть представление о развитии народа как о процессе, в ходе которого 
отдельный этап развития – только ступень для перехода на следующий, не 
имеющая  самостоятельной  ценности.  Вместе  со  славянофилами  критик 
противополагает этому: 1) релятивизм, то есть идею существования само-
бытных  народных  организмов,  которые  не  могут  искусственно  объеди-
няться  в  «безликом  человечестве»,  а  также  идею  самоценности  каждого 
этапа в истории народа; 2) имманентизм, который предполагает изначаль-
но  заложенные  в  народе  возможности,  которые  раскрываются  в  процессе 
его развития, так что народ не может считаться простым орудием для реа-
лизации  трансцендентной  ему  сущности; 3)принцип  органичности,  кото-
рый рассматривает развитие народа как развитие на основе присущих на-
роду  «начал».  Однако  в  остальном  единства  со  старшими  современника-
ми–консерваторами не было. Григорьев выступал за «полицветное» чело-
вечество; славянофилы разнообразие народных черт сводили к двум доми-
нантам – кушитству и иранству. Также не было единства в понимании ор-
ганичности: Григорьев утверждал, что она абсолютна; славянофилы пред-
ставляли  ее  находящейся  в  постоянной  угрозе;  характерными  особенно-
стями  народа  славянофилы,  опираясь  на  свою  патриархальную  религиоз-
ность, считали христианские добродетели; Григорьев, следуя эстетической 
мистике, – двойственность.  Исходя  из  этих  принципов  и  опыта,  славяно-
филы не приняли реформы Петра которая для них как раз органичность–то 
и нарушила, и поддержали Александра II, надеясь с его помощью привести 
Россию к «точке органичности». У Григорьева был другой опыт: он смог 
вернуться к «жизни по душе» и поэтому ему казалось, что наша органич-

 
160
ность нарушена не была. Но этот же опыт привел его к совершенно особой 
позиции в эпоху либеральных реформ и тем самым оставил на обочине до-
роги, по которой двигалась молодая общественность. 
 
Для общества он так и останется «пьяным и нелепым»519, в лучшем 
случае  «забавным»520. «Имя  его  никогда  не  было  популярно,  на  многих 
грошовых  устах  это  имя  возбуждало  улыбку,  иногда  презрения,  иногда 
мудрой благосклонности к бедному безумцу»521. А впрочем, его предпочи-
тали не замечать. «Тяжело, – вздохнет он, – стоять почти что одному, тя-
жело верить в правду своей мысли и знать вместе с тем, что в ходу, на оче-
реди стоит не эта, а другая мысль»522. 
 
*** 
 
Между тем, жил он по–прежнему бедно. Временами сидели без чаю 
и сахару; когда было сухо, но холодно он не выходил из дома из–за отсут-
ствия теплой одежды, когда тепло, но влажно – из–за отсутствия галош. В 
Москве оставался старик–отец, жена, постоянно требующая денег, подрас-
тающие дети, нуждавшиеся в образовании. Здесь, в Петербурге, – осужде-
ние друзей за долги и пьянки, за пренебрежение браком. Махнув на все ру-
кой, он уезжает в мае 1861 года вместе с Марией Федоровной в Оренбург 
учителем русской словесности в кадетском корпусе. «Дело в том, – объяс-
нял он Погодину, – что Вам и мне нужна деятельность. Мне нужна она так, 
что  либо  в  петлю…  либо  что–нибудь  делать»523.  Да  еще  в  корпусе  часть 
жалования дали вперед, да ведь теперь появилась возможность пристроить 
детей, да ведь в Оренбурге жизнь дешевле, да и, в конце концов, от хули-
телей подальше… 
«Тверь я видел два раза и прежде, – пишет он с дороги Страхову, – 
но никогда не поражала она меня так, как в этот раз своею мертвенностью. 
Точно сказочные города, которые заснули. А у нее была история – куда же 
она подевалась? Только великолепный по стилю иконостас испакощенного 

 
161
местным усердием собора напоминает еще о бывалой жизни…Ярославль – 
красоты  неописанной.  Всюду  Волга,  и  всюду  история.  Тут  хотелось  бы 
мне  покончить  свое  земное  странствие.  Тут,  кстати,  чудотворная  икона 
Толгской Божьей Матери, которой образом благословила меня покойница 
мать.  Четыре  дня  я  прожил  в  Ярославле  и  все  не  мог  находиться  по  его 
церквам  и  монастырям,  налюбоваться  на  его  Волгу…  Казань  мне  не  по-
нравилась. Татарская грязь с претензиями на Невский проспект. С Казанью 
кончаются  города  и  начинаются  сочиненные  правительственные  притоны 
вроде Самары, Бузулука и Оренбурга»524. 
Скучный город скучной степи, – 
скажет он про пункт своего назначения, –  
Самовластья гнусный стан. 
У ворот острог да цепи, 
А внутри иль хам, иль хан525. 
«Ничего не боялся я столько, – сообщает он по прибытии, – как жить в го-
роде без истории, преданий и памятников. И вот – я именно в таком горо-
де. Кругом – глушь и степь, да близость Азии, порядочно отвратительной 
всякому европейцу. Город – смесь скверной деревни с казармою. Ни ста-
рого  собора,  ни  одной  чудотворной  иконы – ничего,  ничего…»526.  Впро-
чем,  приняли  его  хорошо.  Полковник  Митурич,  инспектор  корпуса,  был 
человек  просвещенный,  доверявший  столичному  литератору – так  что 
Григорьев  даже  воспрял: «Верхним  классам, – признается  он  в  письме, – 
читаю вместо уроков лекции, в средних ввел славянскую грамматику. На-
чальство ходит почти на каждую мою лекцию – и, так как… это люди до-
брые и честные, то пока мне… как рыбе в воде. И, вечный Дон Кихот, я го-
тов уже видеть перст Незримого в моем  Патмосе»527. И воспрянул он на-
столько, что решил прочитать накануне 1862 года цикл публичных лекций 
о Пушкине. «Первая лекция, – рассказывает он Страхову, – направленная 
преимущественно против теоретиков, – а здесь, как и везде, все, кто чита-
ет,  их  последователи,  привела  в  немалое  недоумение.  Вторая  кончилась 

 
162
сильнейшими рукоплесканиями. В третьей защитою Пушкина как гражда-
нина  и  народного  поэта  я  озлобил  всех  понимавших  до  мрачного  молча-
ния.  В  четвертой  я  спокойно  ругался  над  поэзией  «о  Ваньке  ражем»  и  о 
купце, «у коего украден был калач», обращаясь прямо к поколению, кото-
рое ничего, кроме Некрасова не читало, а кончил насмешками над учением 
о соединении луны с землею;∗ пророчеством о победе Галилеянина, о тор-
жестве царства Духа – опять при сильных рукоплесканиях. Что ни одной 
своей лекции я заранее не обдумывал – в этом едва ли  ты усомнишься… 
народу было у меня постоянно много, но, конечно, было бы двое более, ес-
ли  б  я  объявил,  что  буду  х..  показывать  или  слона  приведу»528.  Рукопле-
скания  рукоплесканиями,  но  с  тех  пор  посматривать  на  него  стали  не-
сколько косо. Да еще повелись слухи о Марии Федоровне, да об их отно-
шениях. А отношения как раз зашли  в тупик. 
 
Вот он жалуется в письме: «Бесхозяйство и самолюбие несчастной… 
«барышни»,  проклятая  претензия  жить  не  хуже  других;  да  моя  сла-
бость∗∗…тянули меня в омут…Возвращение с уроков в двенадцать часов – 
чай, кофе, вечное нытье, безобразные сцены ревности до того, что она раз 
возревновала  меня  к  двенадцатилетней  девчонке.  Зайдет  кто–нибудь,  си-
дишь с хорошим человеком, как на иголках, потому что, наверное, она уже 
в  спальне  ревет  как  оставленная  и  покинутая…Затем  обед;  затем  опять 
уроки, и в семь часов опять возвращаешься домой хуже всякой разбитой на 
ноги клячи…Сядешь за работу – опять нытье или капризы. От праздности, 
разумеется…Три  года  жизни  со  мною  не  могли  сделать  того,  чтобы  она 
перестала  говорить  наивно  мерзости – например,  что  она  никогда  бы  не 
пошла замуж за человека, живя с которым, сама должна бы была стряпать. 
Да ведь не потому, чтобы она ленива была – нет! а потому, что стыдно»529. 
Скандалы доходили до битья посуды и стекол, беганья в участок, где она 
                                                           
∗ Речь идет о социализме. 
∗∗ Пьянство. 

 
163
«лжет, что ее оставляют без копейки, что ее увезли от родителей»530. Да к 
тому  же,  рассказывает  в  письме  Григорьев, «достойная  и  добродетельная 
супруга∗∗∗ прислала на меня жалобу, и по духу российского законодатель-
ства я обязан высылать этой барыне на блядню и пьянство ее часть моего 
жалования – чем опять финансовые дела мои расстроились»531. Шептался 
весь город. «А ведь ты–то вспомни, – объясняет наш герой Страхову, – мне 
сорок лет, а по моей истасканной и взрытой всякими бурями физиономии – 
дадут мне, пожалуй что, и с большим походцем. Плохи уж надежды на то, 
чтоб  кто–нибудь  еще  меня  полюбил…»532.  И  ведь  он  несколько  раз  уже 
пытался порвать. «Да выйдешь, бывало, из дома – перекрестишься на цер-
ковь и вдруг скажешь себе: Нет, потерплю еще, пострадаю еще – за нее по-
страдаю»533. 
 
«Зато  во  всякое  свободное  время  моя  тесная  квартирка  набита  пре-
данными мне учениками, и то посвящаю я их слегка в философские вопро-
сы, то читаю «Минина», – я плачу, и все кругом меня плачет, и до ночи ве-
рится, что в жизни есть еще что–нибудь повыше личного страдания»534. А 
так такая  тоска  возьмет: и себя жалко, и ее жалко, и отца, и детей, и же-
ну…535  Все,  конечно,  кончилось  разрывом.  В  мае 1862 года  он  один  воз-
вращается в Петербург. 
 
Говорят, в это время он сильно переменился:  был хмур и озабочен, 
но  вместе  с  тем  рассеян  и  неопрятен.  Он  пишет: «Стремления,  надежды, 
желания, все во мне замерло: жизнь покончена, и звучит только в ушах од-
нообразно–унылая песня: «ты, брат, ненужный человек»536. Ему помогали, 
практически опекали, друзья из редакции «Времени». Но становилось все 
хуже и хуже: он пил постоянно, так что давать ему деньги было бесполез-
но. Долги у него были огромные, так что теперь он ютился по грязным но-
мерам  каких–нибудь  маленьких  и  шумных  трактиров.  Долговая  тюрьма 
                                                           
∗∗∗ Лидия Федоровна Корш. 
 

 
164
стала его вторым домом. Там очень хорошо относился к нему смотритель. 
«Это  был  добрый  старичок,  большой  почитатель  пишущей  литературной 
братии. Он смотрел на своего талантливого заключенника с нескрываемым 
уважением,  оказывал  ему  всевозможное  снисхождение  и  давал  разные 
льготы,  даже  отпускал  иногда  в  город  на  честное  слово  воротиться  ноче-
вать.  Если  нашего  узника  навещал  кто–нибудь  из  литераторов,  то  старик 
дозволял видеться с ним вместо общей залы в своей собственной квартире 
и  только  просил  позволения  самому  присутствовать,  как  он  выражался, 
«при умной беседе господ сочинителей»»537.  
Но когда тебе лучше в долговой тюрьме, когда остается только нер-
вический озноб, сердечная боль и дешевая водка, – природа милостивится. 
Седьмого  октября 1864 года  Аполлон  Александрович  Григорьев  умер  от 
апоплексического удара. Говорят, накануне у него было шумное объясне-
ние с кредитором. 
На  Митрофаньевское  кладбище,  пишет  современник, – «проводить 
Григорьева  собралось  немного  народу:  редакция  журнала  «Эпоха»,  не-
сколько человек из «Библиотеки для чтения», да два–три актера…и какие–
то личности в странных одеждах. Как оказалось, пансионеры дома Тарасо-
ва∗, сидевшие с Григорьевым в одной комнате. Погода стояла хмурая. На 
возвратном пути с кладбища все зашли в кухмистерскую закусить. К концу 
завтрака явилась госпожа Бибикова, пожилая дама, очень развязная и бой-
кая, которая во всеуслышание начала рассказывать нам, как она выкупила 
покойного из долгового отделения и как он предоставил ей за это право на 
поспектакльную  плату  переведенной  им  шекспировской  драмы  «Ромео  и 
Джульетта».  Рассказ  почтенной  этой  генеральши  подействовал  на  всех 
присутствующих крайне болезненно. Но ни у кого не хватило духу остано-
вить ее, дать ей понять всю неуместность этого поведения. 
                                                           
∗ Долговой тюрьмы. 

 
165
Вся беспомощность, низменность общественного положения русско-
го  литератора  сказывалась  тут  беспощадно,  в  самых  ярких  жизненных 
красках. Конечно, любой столоначальник, любой квартальный надзиратель 
удостаивается лучших проводов»538. 

 
166
Заключение. 
 
Что было главным в жизни Аполлона Григорьева? Нам кажется, что 
страдание. Он страдал в детстве от домашнего догматизма, деспотической 
опеки  и  одиночества.  Он  страдал  в  университете  от  комплекса  неполно-
ценности  перед  более  родовитыми  или  более  талантливыми  товарищами. 
Он  страдал  после  университета  от  жестокой  черной  меланхолии  и  невоз-
можности реализоваться как в науке, так и на службе или в литературе. Он 
страдал  от  неудачного    брака,  не  сложившихся  отношений  с  отцом  и  от 
общественного  порицания  своего  пьянства.  Он  страдал,  когда  распался 
кружок    «Москвитянина».  Он  страдал  от  того,  что  не  мог  открыть  свой 
журнал  и  полностью  высказать  обществу  свои  взгляды,  наивно  полагая, 
что  обществу  они  могут  быть  полезны.  Он  страдал,  когда  это  общество 
смеялось над тем, что ему все же удавалось высказать. Он страдал от фи-
зиологических и психологических последствий алкоголизма. Он страдал в 
Москве,  Петербурге,  Венеции,  Флоренции,  Париже,  Берлине,  Твери  и 
Оренбурге. Хорошо, что он не  долго жил. 
 
Можно сказать, что страдание было его проводником по жизни. Он 
полюбил  дворню,  когда  скрывался  среди  нее  от  родительского  глаза;  он 
стал  лучшим  учеником–гегельянцем  на  юридическом  факультете,  потому  
что  этого  требовало  его  израненное  самолюбие;  он  вернулся  к  истокам  и 
начал  «жить  по  душе»,  потому  что  не  мог  терпеть  душевные  муки,  рож-
денные тем миром, который он для себя построил; он создал систему «ор-
ганического» мировосприятия и жил в ней, как на острове, среди кипящего 
моря отчаяния.  
Благодаря  этому,  его  взгляды  очень  гуманистичны – в  этом  их  не-
преходящее значение, хотя его судьба интереснее того, что он написал. 
 
Его  идеи  слабо  структурированы;  они  оригинальны,  но    мутны  и 
утопичны. Главное, может быть, что мы выяснили для себя, – так это то, 
что  какое  ни  возьми  понятие  в  григорьевской  системе,  оно,  в  конечном 

 
167
счете, основывается на субъективном принятии или отвержении. Григорь-
ев – автор, которого почти невозможно объективизировать. И этот вывод  
важен, потому что показывает, что нельзя придавать его идеям объектив-
ное наполнение. Его идеи – это только его правда. В этом смысле некор-
ректно,  например,  приводя  цитату: «Пушкин – наше  все»,  говорить,  что 
Григорьев одним из первых осознал место поэта (в том смысле, как приня-
то это понимать, а именно такой смысл навязывают ему) в русской литера-
туре. То, что вкладывал в эти слова Григорьев, и в голову не придет ни то-
гдашним, ни теперешним ценителям поэзии. И надо сказать, что он заслу-
женно остался не понятым: объективно, разобраться в нем очень сложно. 
Но не надо из этого делать образ оплеванного пророка, в том смысле, что 
его взгляды (конкретные оценки и суждения) могут быть созвучны очень 
немногим – только не надо этих немногих называть «избранными». 
 
Что представляет собою Григорьев как личность историческая? Есть 
ли какая–то закономерность в его появлении? На наш взгляд только та, что 
у определенной системы ценностей (имеются в виду идеи радикальной ин-
теллигенции)  обязательно  возникает  контр–система.  Или  по–другому: 
должен  же  был  когда–то  лагерь  дворянских  консерваторов  дополниться 
консерватором–разночинцем. Но, если по совести, как можно определить и 
объяснить весь этот мир калик перехожих, бесшабашных гуляк, прожига-
телей жизни, философствующих пропойц? Никаких обобщений – у каждо-
го неповторимый путь, хотя и общая судьба.   
 
Но  если  постараться  подняться  над  эмоциями  и  объективироваться, 
получается следующая картина.   
 
В описываемый период в России существовало два течения консер-
вативной  мысли:  политическое  и  социальное.  Представителем  первого,  в 
центре  которого  стояла  проблема  государства,  был  Погодин,  продолжав-
ший  традиции  Щербатова  и  Карамзина.  Социальное  же  направление,  с 
главным для него вопросом о личности, выразилось в работах Григорьева 
и старших славянофилов. Социальный консерватизм, как и западничество 

 
168
1840–х – 1850–х  годов,  был  непосредственным  результатом  культурной 
европеизации,  результатом  появления  среди  образованных  слоев  людей  с 
рационализированным  самосознанием,  отчужденных  от  гомогенной  сис-
темы норм и коллективных представлений. Русское общество того време-
ни жило по нормам парижских салонов XVII – XVIII веков, нормам, про-
никнутым духом рационализма и требовавшим от светского человека зна-
чительной  приспособляемости,  умения  соответствовать  характеру  собе-
седника.  Однако  если  в  Европе  это  отсутствие  искренности  воспринима-
лось  как  высоконравственное  поведение,  необходимое  для  обеспечения 
общественного  согласия,  то  в  России  над  философским  и  социальным 
смыслом  светского  поведения  не  задумывались,  слепо  подражая  лишь 
форме. В образованном обществе XVIII – начала XIX веков рационализи-
рованная форма человеческих отношений в основе своей не была воспри-
нята осознанно. Молодое поколение, родившееся после 1800 года, воспри-
нимало эту среду отстранено, что позволяло ему видеть многие слабые ее 
стороны.  Одни,  будущие  западники,  обратили  внимание  на  нерефлектив-
ность жизни общества и выступили с культом творческого разума. Другие, 
консерваторы,  не  приняли  сами  нормы  светского  поведения,  которые 
представлялись им непостоянством, лицемерием и самообманом, основан-
ными  на  рациональном  прагматизме  и  разрушающим  традиционно–
личностные нормы человеческих отношений. Такой подход выдвигал про-
блему межличностных отношений и соответственно проблему личности на 
центральное  место  в  системе  их  взглядов.  Вокруг  этого  группировались 
все остальные вопросы. Но трактовки отдельных тем у славянофилов и у 
Григорьева  различались,  что  было  вызвано  социальными,  культурными  и 
психологическими причинами. 
 
Итак, главным для социальных консерваторов был вопрос о форма-
лизации человеческих отношений и отчуждении человека. 
 
Славянофилы решение проблемы видели в синтезе разума, чувства и 
воли, причем этот внутренний синтез должен быть просветлен православи-

 
169
ем. Григорьев же подчеркивал, что только чувство является фундаментом 
внутреннего  мира.  Для  него  было  необходимо  восстановить  приоритет 
чувства в душе, подчинив ему разум –  принцип, именуемый им «жизнью 
по душе».  
Причину  расхождений  в  трактовках  этого  вопроса  можно  видеть  в 
психологическом различии мыслителей. Славянофилы по натуре были ло-
гиками.  Мышление  являлось  их  основной  психологической  функцией,  и 
поэтому они не стремились полностью дискредитировать его, а старались 
лишь  преодолеть  его  исключительность.  Другое  дело  Григорьев.  После 
выхода из «гегельянского» кризиса, чувство стало восприниматься им как 
прозрение.  Тех,  кто  не  разделял  его  идей,  он  обвинил  в  неискренности – 
черте, которая в первую очередь характеризовала для него аристократиче-
ское общество. 
 
Из  вышеописанных  различий  вытекали  и  различия  в  гносеологиче-
ских представлениях мыслителей. Славянофилы, соответственно, ратовали 
за «синтетическое знание», то есть знание, полученное одновременно все-
ми душевными сферами и согласованное с православной традицией. Гри-
горьев же единственным источником истинного знания считал откровение, 
запечатленное  в  произведении  искусства,  вследствие  мистического  слия-
ния души художника с Богом. 
Религиозные  взгляды  Григорьева  были  не  столько  православно–
догматическими,  сколько  мистико–православными  и  пантеистическими. 
Как человек наклонный к  чудесному, он в конце концов пришел к мысли о 
релятивности Бога, то есть к воззрению, согласно которому Бог существу-
ет не в отрешенности от человеческого субъекта и по ту сторону  всей че-
ловеческой жизни, а всегда находится в личном контакте с человеком, по-
стоянно присутствует в нем в виде голоса чувства. Чувство всегда нравст-
венно, так как душа по природе своей стремится к Богу. 
 
Славянофилы не могли принять григорьевский взгляд, так как в ис-
ключительности  чувства  видели  такую  же  односторонность,  как  и  в  ис-

 
170
ключительности  разума.  Следовательно,  делался  ими  вывод,  чувство,  не 
согласованное  с  другими  сторонами  души,  не  может  быть  всегда  нравст-
венно, так же как и красота, не согласованная с догматами православия. 
 
Критика рационализации личности подводила мыслителей к критике 
рационализации  (и,  следовательно,  универсализации)  бытия.  Одним  из  ее 
аспектов  была  критика  просветителько–гегельянских  историософских 
концепций. И славянофилы, и Григорьев выступали против: 1) представле-
ния о человечестве как универсальной механической целостности; 2) инст-
рументализма,  то  есть  представления  об  истории  народа  как  орудии  уни-
версальной  цели  (например,  самореализации    Мирового  Разума); 3) кон-
цепции линейного прогресса, то есть представления о развитии народа как 
о процессе, в ходе которого отдельный этап развития – только ступень для 
перехода на следующий, не имеющая самостоятельной ценности.  
В  противовес  консерваторы  предложили  имманентно–качественный 
подход. В основе его лежат принципы релятивизма, имманентизма и орга-
ничности.  Релятивизм  подразумевает,  во–первых,  существование  само-
бытных  народных  организмов,  которые  не  могут  искусственно  объеди-
няться  в  «безликом  человечестве»,  и,  во–вторых,  самоценность  каждого 
этапа  в  истории  народа.  Имманентизм  предполагает  изначально  заложен-
ные  в  народе  возможности,  которые  раскрываются  в  процессе  его  разви-
тия,  так  что  народ  не  может  считаться  простым  орудием  для  реализации 
трансцендентной  ему  сущности.  Принцип  органичности  рассматривает 
нормальное развитие народа как развитие на основе присущих народу «на-
чал». Однако на этом сходства в доктринах консерваторов кончаются. 
 
У славянофилов, в соответствии с вышеописанными представления-
ми,  субъектом  истории  фактически  выступал  не  столько  народ,  сколько 
вера. Исторический процесс – это борьба двух религиозных начал: кушит-
ства  и  иранства.  Народы  являются  лишь  носителями  веры,  которая  одно-
временно  составляет  их  сущность.  Из  этих  положений  следовало,  во–
первых, что потенциальное разнообразие народных организмов ограниче-

 
171
но  двумя  религиозными  началами,  а,  во–вторых,  что  национальные  осо-
бенности могут изменяться и даже исчезать под влиянием религии и куль-
туры  соседних  народов.  Таким  образом,  органичность  развития  народа 
легко может быть нарушена. Она не существует в силу необходимости, а 
постоянно находится под угрозой. 
 
Григорьев  же,  проповедуя  мистическое  личностно–эстетческое  еди-
нение души с Богом, по сути, не считал религию явлением общественным, 
объединяющим  народ.  Поэтому  он  не  мог  отождествлять  или  даже  заме-
нять в истории народ его религией. Традиционное православие он склонен 
был  рассматривать  лишь  как  одно  из  явлений  русской  культуры.  Не  со-
глашался  он  и  с  принципом  линейного  развития  двух  мировых  религиоз-
ных  начал,  поскольку  исходя  из  него  фактически  игнорировалось  беско-
нечное разнообразие народов. Григорьев полагал,  что всякое явление тем 
жизненнее, чем многоцветнее. Литератор считал, что единственный субъ-
ект истории – это сам народ, а мировая история – не эволюция определен-
ных мировых начал, а бесконечность самодостаточных историй отдельных 
народов. Каждый народ развивается циклически, то есть проходит стадию 
молодости,  зрелости  и  старости.  Смысл  народного  развития – самопозна-
ние, то есть реализация божественных эманаций (импульсов Абсолюта) в 
пределах возможностей (иначе, сущности, идеала, начал или духа) народа. 
Дух народа, его качества, проявляются в том, как народ реализует в куль-
туре  полученные  им  идеальные  импульсы.  Именно  дух  является  основой 
единства  народа;  он  неотделим  от  народного  организма  и  неизменен  на 
протяжении всей его истории. Таким  образом, самопознание – это реали-
зация Абсолюта в пределах потенции народа. Утверждением двойственно-
сти самопознания (как познания народом самого себя и как самораскрытия 
Мировой Сущности) критик лишал себя возможности вдаться в гегельян-
ский инструментализм. 

 
172
 
Вторая  важная  идея,  которая  следовала  из  этих  рассуждений, – ут-
верждение,  что  развитие  народа  всегда  органично,  и  органичность  эта  не 
может быть нарушена. 
 
Различия во взглядах социальных консерваторов на общие историо-
софские проблемы не могли не отразиться на их подходах к русской исто-
рии.  Для  славянофилов  сущностью  русского  народа  было  православие 
(иранское начало). Соответственно, идеальной организацией общества вы-
ступала община, без которой немыслимо истинное христианство. Именно 
община  являлась  для  них  воплощением  идеальных  межчеловеческих  свя-
зей, которые они именовали соборностью. Соборность мыслилась как осо-
бый  тип  объединения,  где  личность  свободна,  но  ее  свобода  основана  на 
единении  с  другими  личностями.  На  Руси  видимым  воплощением  духов-
ной общины верующих являлась  община крестьянская, основанная на об-
щем землевладении, согласии, общих обычаях и управляемая миром в со-
ответствии с православной традицией и принципом единодушия. Это еди-
ная духовная сущность, растворившись в которой индивид обретает внут-
реннюю  целостность  и  истинную  свободу.  Это  вневременной  коллектив-
ный  индивидуум,  являющийся  объектом  истории.  Такой  взгляд,  конечно, 
был обусловлен как интеллектуальными интересами и пристрастиями сла-
вянофилов,  тяготевшими  к  классическим  богословским  трудам,  так  и  их 
социальным опытом и культурными традициями. 
 
Славянофилам  казалось,  что    реформы    Петра I занесли  в  Россию 
кушитский  дух,  и  это  нарушило  органичность  развития  страны.  Образо-
ванные  слои,  зараженные  западным  рационализмом,  по  сути,  перестали 
быть русскими. Носителем народности является только крестьянин. Отсю-
да особое внимание славянофилов как к допетровским общественным ин-
ститутам, так и к патриархально–усадебному образу жизни, воплощающим 
народные начала. 
 
Григорьев же сущность русского народа видел в ином. Он говорил, 
что особенность русского духа – двойственность: присутствие в культуре 

 
173
одновременно  тезиса  и  антитезиса,  движения  центробежного  и  центрост-
ремительного.  Конкрено–исторически  в  послепетровской  России  русский 
дух  выразился  в  сосуществовании  в  народе  «смирного»  и  «хищного»  на-
чал, что, конечно, шире славянофильского понимания и смягчает противо-
стояние Россия – Запад. Широта народного духа не терпит никакого дав-
ления  извне,  поэтому  и  единство  народа  не  предполагает  никакой  инсти-
туализации и является чисто психологическим. Он как мистик не разделял 
православного коллективизма славянофилов. Его представление о гениях–
художниках  и,  соответственно,  о  неравенстве  возможностей  индивидов, 
приводило к мнению, что община только нивелирует общество, лишает его 
полицветности. 
 
В сущности, и Григорьев, и славянофилы говорили об одном и том 
же – о невозможности полноценного функционирования и развития атоми-
зированной личности. Но подходили к этому с разных точек зрения. Сла-
вянофилы  опирались  на  экклексиологию,  а  Григорьев  исходил  из  эстети-
ческо–мистического мировосприятия. 
 
Петровские  реформы,  по  Григорьеву,  не  противоречили  народной 
сущности. Народ не потерял органичности и не был расколот. Но это един-
ство  пока  еще  большинством  не  прочувствовано.  Только  средние  город-
ские слои (в первую очередь купечество), хотя и  неосознанно, лучше дру-
гих синтезируют в себе старые и новые ценности. 
 
Таким  образом,  можно  сказать,  что,  во–первых,  славянофилы  были 
носителями  патриархально–дворянской  традиции,  а  Григорьев – патриар-
хально–мещанской  и,  во–вторых,  что  славянофилы  в  социальном  консер-
ватизме представляли направление философско–рациональное, а Григорь-
ев – мистическо–интуитивное.  
 
Эти  различия  определили  их  позиции  во  время  реформ  Александра 
II. Старшие славянофилы поддержали либеральные стремления, поскольку 
считали,  что  с  их  помощью  смогут  нейтрализовать  последствия  петров-
ских преобразований (через отмену крепостного права, создание земств и 

 
174
т.  д.) – преодолеть  институционально  закрепленный  разрыв  дворянства  и 
народа и тем самым вернуться в «точку органичности». Правда, их либера-
лизм выразился только в методах, то есть был функциональным, поскольку 
цели их оставались консервативными. Григорьев, напротив, не поддержал 
либеральных проектов. Во–первых, он не проявлял интереса к традицион-
ным социальным, политическим и экономическим институтам. Во–вторых, 
в  силу  своего  эстетического  мировосприятия  не  доверял  государству  как 
носителю  формализации,  считал  монархию  чуждой  народу  (так  как  она 
уничтожила местные особенности областей) и потому полагал, что она так 
или иначе все преобразования проведет в своих интересах, а не в интересах 
земли. В–третьих, ему казалось, что даже те проекты реформ, которые ис-
ходят от общества, составлены на основе чуждой рационалистической фи-
лософии.  Он  считал,  что  решающее  для  России  перемены  должны  свер-
шиться в первую очередь в области культуры и сознания, а не в социаль-
но–экономической  сфере.  Перед  тем  как  начинать  реформы,  общество 
должно было стать искренним в своих устремлениях, понять те духовные 
начала,  на  которых  основано  развитие  русского  народа, – без  этого  даль-
нейшее движение невозможно. Он так и остался на позициях культурного 
консерватизма. 
 
Аполлона  Григорьева  часто  называют  русским  Гамлетом.  Но  нам 
кажется  (здесь  мы  согласны  с  В.Саводником),  что  справедливее  было  бы 
назвать его русским Дон–Кихотом. В нем, как и в герое Сервантеса, соче-
талась  беззаветная  вера  в  идеалы,  которым  он  служил,  и  абсолютное  не-
умение считаться с реальной действительностью. 

 
175
 
                                                           
Примечания. 
 
1 Григорьев А.А. Стихотворения Аполлона Григорьева. М., 1915. С.IV. 
2 Там же. С.II, XXXIII.  
3 Языков Н. Пророк славянофильского идеализма// Дело.1876. №9. С.37. 
4 Там же. С.9. 
5 Там же. С.22. 
6 Писарев Д.И. Прогулки по садам российской словесности// Русское слово. 1865. №3. 
С.7. 
7 Страхов Н.Н. Воспоминания об А.А. Григорьеве// Эпоха. 1864. №9.   
8 Аверкиев Д. А.А. Григорьев // Эпоха. 1864. №8. С.2. 
9 Там же. С.6. 
10 Блок А. Судьба Аполлона Григорьева // Григорьев А.А. Указ. соч. С.I. 
11 Гроссман Л. Основатель новой критики// Русская мысль. 1914. №11. С.172. 
12 Бем А. Оценки Григорьева в прошлом и настоящем// Русский исторический журнал. 
1918. №5. С.310. 
13 Иванов-Разумник Р.И. Аполлон Григорьев// Григорьев А. Воспоминания. М.,1930. 
С.608. 
14 Там же. С.648. 
15 Лейкина В. Реакционная демократия 60-х годов. Почвенники// Звезда. 1929. №6. 
С.173. 
16 Там же. С.169. 
17 Ходанович М.А. Основные понятия философской концепции А.Григорьева// Соци-
альная философия в России в XIX веке. М.,1985. С.72. 
18 Там же. С.67. 
19 Носов С.Н. Письма А.Григорьева  как источник по истории славянофильства// 
Вспомогательные исторические дисциплины. 1981. Т.XII. С.126. 
20 Егоров Б.Ф. Аполлон Григорьев - критик// Ученые записки Тартусского гос. Универ-
ситета. Вып.98. Тарту, 1960. С.128. 
21 Виттакер Р. Аполлон Григорьев – последний русский романтик. Спб., 2000. С.155, 
428. 
22 Там же. С.195. 
23 Там же. С.13. 
24 Там же. С.376. 
25 Там же. С.287. 
26 Там же.С.109. 
27 Там же. С.20. 
28 Там же. С.440. 
29 Носов С.Н. Аполлон Григорьев. Судьба и творчество. М.,1990. С.3. 
30 Там же. С.184. 
31 Там же. С.3. 
32 Там же. С.4. 
33 Там же. С.177. 
34 Там же. С.14. 
35 Там же. С.26. 
36 Там же. С.46. 
37 Там же. С.41. 
38 Там же. С.62. 

 
176
                                                                                                                                                                                     
39 Там же. С.65. 
40 Там же. С.89. 
41 Там же. С.176. 
42 Маневич Г. Друзьям издалека, или письма странствующего русского Гамлета. 
М.,1993. С.13. 
43 Там же. С.18. 
44 Там же. С.59. 
45 Там же. С.71. 
46 Егоров Б.Ф. Аполлон Григорьев. М.,2000. С.21. 
47 Там же. С.38. 
48 Там же. С.198. 
49 Там же. С.46. 
50 Григорьев А.А. Полное собрание сочинений и писем. Т.1. М., 1918. С.13. 
51 Там же. 
52 Там же. 
53 Там же. 
54 Там же. С.41. 
55 Там же. С.16. 
56 Там же. С.31. 
57 Там же. С.8. 
58 Там же. С.2. 
59 Там же. С.8. 
60 Там же. С.7. 
61 Там же. С. 20. 
62 Шишкова Э.Е. Московский университетский благородный пансион // Вестник             
Московского университета. Сер.9. 1979. №6. С.75. 
63 Прокопович-Антонский А. Гора учения // Утренняя заря. М., 1808. Кн.6. С.148. 
64 Фет А.А. Ранние годы моей жизни. М., 1893. С.148. 
65 Григорьев А.А. Указ. соч. С.73. 
66 Там же. С.36. 
67 Там же. С. 42. 
68 Там же. С.29. 
69 Цит. по: Барсуков Н.П. Жизнь и труды М.П.Погодина. СПб., 1907. Т.18. С.447. 
70 Григорьев А.А. Указ. соч. С.38. 
71 Там же. С.71. 
72 Там же. С.10. 
73 Там же. С.16. 
74 Там же. С.39. 
75 Там же. С.11. 
76 Григорьев А.А. Воспоминания. М., 1988. С.14. 
77 Он же. Полное собрание сочинений и писем. Т.1. С.16. 
78 Там же. С.72. 
79 Там же. С.75. 
80 Фет А.А. Указ. соч. С.146. 
81 Григорьев А.А. Указ. соч. С.12. 
82 Там же. С.34. 
83 Там же. 
84 Григорьев А.А. Указ. соч. С.33. 
85 Там же. С.21. 
86 Буслаев Ф.И. Мои воспоминания. М., 1897. С.102. 
87 Григорьев А.А. Указ. соч. С.31. 

 
177
                                                                                                                                                                                     
88 Там же. С.34. 
89 Там же. С.33. 
90 Там же. С.22. 
91 Там же. С.21. 
92 Там же. С.14. 
93 Там же. С.17. 
94 Там же. С.13. 
95 Там же. С.1. 
96 Там же. С.11. 
97 Там же. С. 37. 
98 Там же. С.76. 
99 Там же. С.32. 
100 Там же. С.43. 
101 Там же. С. 32. 
102 Там же. С.44. 
103 Там же. С.36. 
104 Цицерон. О старости. О дружбе. Об обязанностях. М.,1974. С.63.  
105 Фет А.А. Указ. соч. С.132. 
106 Там же. С.153. 
107 Французские стихи в переводе русских поэтов XIX - XX веков. М.,1973. С.247. 
108 Григорьев А.А. Воспоминания. С.150. 
109 Там же. С. 151. 
110 Григорьев А.А. Письма. М., 1999. С.6. 
111 Григорьев А.А. Воспоминания. С.151. 
112 Котляревский Н.А. Мировая скорбь. СПб. 1910. С.179. 
113 Григорьев А.А. Указ. соч. С. 6. 
114 Григорьев А.А. Сочинения. Т.1. М.,1990. С.172. 
115 Фет А.А. Указ. соч. С.152. 
116 Фет А.А. Сочинения. Т.1. М., 1982. С.106. 
117 Он же. Ранние годы моей жизни. С.152. 
118 Там же. 
119 Фет А.А. Сочинения. Т.1. С.208. 
120 Он же. Ранние годы моей жизни. С.143. 
121 Там же. С.159. 
122 Полонский Я.П. Сочинения. Т.2. М., 1986. С.414. 
123 Фет А.А. Указ. соч. С.152. 
124 Там же. С.153. 
125 Григорьев А.А. Воспоминания. С.89.  
126 Там же. С. 235. 
127 Фет А.А. Указ. соч. С. 156. 
128 Барсуков Н.П. Указ. соч. Т.9. С.396. 
129 Фет А.А. Указ. соч. С.155. 
130 Григорьев А.А. Указ соч. С.236.  
131 Цит. по: Чижевский Д.И. Гегель в России. Париж. 1939. С.50. 
132 Соловьев С.М. Избранные труды. М., 1983. С.268. 
133 Цит. по: Чижевский Д.И. Указ. соч. С.27. 
134 Полонский Я.П. Указ. соч. С.418. 
135 Цит. по: Чижевский Д.И. Указ. соч. С.30. 
136 Соловьев С.М. Указ. соч. С.260. 
137 Фет А.А. Указ. соч. С.153. 
138 Григорьев А.А. Письма. С.6. 

 
178
                                                                                                                                                                                     
139 Гегель. Философия права. М.,1978. С.205. 
140 Григорьев А.А. Воспоминания. С.50. 
141 Цит. по: Чижевский Д.И. Указ. соч. С.211. 
142 Соловьев С.М. Указ. соч. С.268.  
143 Фет А.А. Указ. соч. С.155. 
144 Полонский Я.П. Указ. соч. С.418. 
145 Фет А.А. Указ. соч. С.154. 
146 Григорьев А.А. Сочинения. Т.1. С.47. 
147 Русские Пропилеи. Т.1. М.,1915. С.213. 
148 Фет А.А. Указ. соч. С. 131. 
149 Там же. С.170. 
150 Русские Пропилеи. Т.1. С.216. 
151 А.А. Григорьев. Материалы к биографии. Пг.1917. С.312. 
152 Григорьев А.А. Воспоминания. С.50. 
153 Там же. С.152. 
154 Фет А.А. Указ. соч. С.226. 
155 Григорьев А.А. Указ. соч. С.178. 
156 Там же. С.110. 
157 Там же. С.235. 
158 Там же. С.110. 
159 Григорьев А.А. Письма. С.9. 
160 Григорьев А.А. Воспоминания. С.89. 
161 Там же. С.152. 
162 Там же. С.89. 
163 Григорьев А.А. Сочинения. Т.1. С.151. 
164 Фет А.А. Указ. соч. С.157. 
165 Полонский Я.П. Указ. соч. С. 429. 
166 Григорьев А.А. Воспоминания. С.136. 
167 Григорьев А.А. Сочинения. Т.1. С.31. 
168 Григорьев А.А. Воспоминания. С.98. 
169 Там же. С.155. 
170 Тодд У. Литература и общество в эпоху Пушкина. СПб., 1996. С.51. 
171 Григорьев А.А. Сочинения. Т.1. С.56. 
172 Григорьев А.А. Воспоминания. С.83. 
173 Григорьев А.А. Сочинения. Т.1. С.34. 
174 Григорьев А.А. Воспоминания. С.88. 
175 Там же. С.94. 
176 Там же.С. 6. 
177 Там же.С.119. 
178 Григорьев А.А. Письма.С.12. 
179  Материалы. С.332. 
180 Григорьев А.А. Сочинения. Т.1. С.46. 
181 Григорьев А.А. Воспоминания. С.112. 
182 Там же. С.113. 
183 Там же. С.97. 
184 Там же. С.128. 
185 Григорьев А.А. Письма. С.15. 
186 Григорьев А.А. Воспоминания. С.151. 
187 Там же. С.154. 
188 Григорьев А.А.Письма. С.14. 
189 Григорьев А.А. Воспоминания. С.122. 

 
179
                                                                                                                                                                                     
190 Григорьев А.А. Письма. С.15. 
191 Фет А.А. Указ. соч. С.173.  
192 Григорьев А.А. Сочинения. Т.1. С.41. 
193 Белинский В.Г. Стихотворения Аполлона Григорьева //Отечественные записки. 
1846. № 4. С.54–55. 
194 Библиотека для чтения. 1846. №3. С.27; Иллюстрация. 1846. №11. С.175; Современ-
ник. 1846. №4. С.229; Русский инвалид. 1846. №110. С.433. 
195 Григорьев А.А. Воспоминания. С.309. 
196 Фет А.А. Указ. соч. С.226. 
197 Цит. по: Виноградов А.Е. Российское масонство после правительственного запрета 
1822г. Автореф. на соискание ученой степени кандидата исторических наук. М., 1992. 
С.12. 
198 Санд Ж. Графиня Рудольштадт. Минск. 1990. С.141–142. 
199 Павлов И.В. Письмо к Н.Н. Страхову // Ученые записки Тартусского государствен-
ного университета. 1963. Вып. 139. С.313. 
200 Кавелин К.Д. Собрание сочинений. Т.3. СПб. 1899. Стб.1085. 
201 Фет А.А. Указ. соч. С.177. 
202 Григорьев А.А. Письма. С.17. 
203 Павлов И.В. Указ. соч. С.344. 
204 Там же. 
205 Григорьев А.А. Письма. С.6. 
206 Там же. 
207 Григорьев А.А. Избранные произведения. Л., 1959. С.399. 
208 Григорьев А.А. Сочинения. Т.1. C.59. 
209 Григорьев А.А. Воспоминания. С.151. 
210 Там же. С.168. 
211 Григорьев А.А. Письма. С.17. 
212 Цит. по: Аннекштейн А. Шарль Фурье, его личность, учение и социальная система. 
М.,1922. С.40. 
213 Григорьев А.А. Сочинения. Т.1. С.51. 
214 Там же. С.64. 
215 Егоров Б.Ф. Аполлон Григорьев. М.,2000. С.74. 
216 Григорьев А.А. Воспоминания. С.128. 
217 Там же. С.87. 
218 Русские записки. 1917. №1. С.27. 
219 Там же. С.90. 
220 Григорьев А.А. Письма. С.15. 
221 Аксаков И.С. Письма к родным. М., 1994. С.235. 
222 Григорьев А.А. Сочинения. Т.1. С.174. 
223 Панаева А.Я. Воспоминания. М.,1956. С.106. 
224 Зотов В.Р. Петербург в сороковых годах // Исторический вестник. 1890. №2. С.337. 
225 Григорьев А.А. Письма. С.14. 
226 Григорьев А.А. Сочинения. Т.1. С.66. 
227 Цит. по: Барсуков Н.П. Указ. соч. Т.8. СПб. 1894. С.42. 
228 Финский вестник. 1846. Т.8. С. 56. 
229 Там же. С.58. 
230 Там же. 1849. Т.9. С.10. 
231 Там же. С.6. 
232 Там же. 1846. Т.8. С.64. 
233 Там же. С.6. 
234 Там же. 1846. Т.9. С.24. 

 
180
                                                                                                                                                                                     
235 Там же. 1846. Т.8. С.4. 
236 Там же. 1846. Т.9. С.3. 
237 Там же. 
238 Там же. С.10. 
239 Григорьев А.А. Указ. соч. С.61. 
240 Григорьев А.А. Письма. С.20. 
241 Григорьев А.А. Сочинения. Т.1. С.155. 
242 Григорьев А.А. Письма. С.21. 
243 Юнг К.Г. Психологические типы. М.,1994. С.306. 
244 Григорьев А.А. Воспоминания. С.85. 
245 Григорьев А.А. Письма. С.21. 
246 Московский городской листок. 1847. №67. С.268. 
247 Григорьев А.А. Указ. соч. С.31. 
248 Там же. С.30. 
249 Григорьев А.А. Собрание сочинений. Вып.8. М.,1916. С.13. 
250 Там же. 
251 Там же. 
252 Григорьев А.А. Письма. С.33. 
253 Отечественные записки. 1850. №2. С.57. 
254 Григорьев А.А. Избранные произведения. С.422. 
255 Григорьев А.А. Письма. С.33. 
256 Егоров Б.Ф. Указ. соч. С.67. 
257  Григорьев А.А. Воспоминания. С.309. 
258  Там же. С.7. 
259 Венгеров С.А. Молодая редакция «Москвитянина» //Вестник Европы. 1886. №2. 
С.603. 
260 Иванов И.И. История русской критики. СПб. 1900. С.432. 
261 Носов С.Н. Аполлон Григорьев. М.1990. С.94. 
262 Барсуков Н.П. Указ. соч. СПб. 1897. Т.XI. С.65. 
263 Там же. С.59. 
264 Там же. С.88.  
265 Максимов С.В. По русской земле. М. 1989. С.407. 
266 Там же. С.415. 
267 Григорьев А.А. Письма. С.77. 
268 Е.Н.Эдельсон. Некролог // Журнал министерства народного просвещения. 1868. 
Т.CXXXVI. №1. С.120. 
269 Энгельгард О. Из воспоминаний // Русское обозрение. 1890. №11. С.107. 
270 Оленин А. Мои воспоминания // М.А. Балакирев. Воспоминания. Письма. Л.1962. 
С.203. 
271 Максимов С.В. Указ. соч. С.414. 
272 Григорович Д.В. Литературные воспоминания. М. 1987. С.124. 
273 Энгельгард О. Указ. соч. С.84. 
274 Барсуков Н.П. Указ. соч. С.110. 
275 Григорьев А.А. Воспоминания. С.48. 
276 Там же. С.7. 
277 Там же. С.17. 
278 Максимов С.В. Указ. соч. С.392. 
279 Там же. С.395. 
280 Григорьев А.А. Письма. С.186. 
281 Там же. С.172. 
282 Там же. С.128. 

 
181
                                                                                                                                                                                     
283 Там же. С.185. 
284 Москвитянин. 1852. №.16. С.190. 
285 Григорьев А.А. Одиссея последнего романтика. М.1988. С.179. 
286 Боборыкин П.Д. Воспоминания. М. 1965. Т.1. С.173. 
287 Островский в воспоминаниях современников. М. 1966. С.38. 
288 Феоктистов Е.М. Глава из воспоминаний // Атеней. 1923. Кн. 3. С.88. 
289 Глинский Б.Б. Раздвоившаяся редакция “Москвитянина” // Исторический вестник. 
1897. №4. С. 238 – 239. 
290 Григорьев А.А. Письма. С. 135. 
291 Там же. С. 154. 
292 Там же. С. 48. 
293 Там же. С. 68. 
294 Москвитянин. 1851. №9. С. 170. 
295 Там же. 1851. №2. С. 216. 
296 Григорьев А.А. Полное собрание сочинений… Т.1. С. 142. 
297 Там же. С. 148. 
298 Москвитянин. 1851. №2. С. 227. 
299 Там же. С. 224. 
300 Там же. 1851. №3. С. 396. 
301 Там же. 1855. №13 – 14. С. 78. 
302 Там же. С. 86. 
303 Там же. 1851. №3. С. 397. 
304 Там же. С.405; Григорьев А.А. Письма. С.157. 
305 Григорьев А.А. Избранные произведения. С. 142. 
306 Москвитянин. 1851. №9. С. 175. 
307 Там же. 1851. №2. С. 220. 
308 Там же. 1851. №.6. С. 258. 
309 Григорьев А.А. Избранные произведения. С. 142. 
310 Москвитянин. 1854. №23. С. 86. 
311 Там же. С. 99. 
312 Ежегодник петроградских государственных театров. Сезон 1918–1919. Пг. 1920.С. 
176. 
313 Там же. С.186. 
314 Барсуков Н.П. Указ. соч. Т.XIII. СПб. 1899. С. 205. 
315 Гоголь Н.В. Собрание сочинений. М.1994.Т.3. С. 107. 
316 Григорьев А.А. Полное собрание сочинений…Т.1. С. 208. 
317 Там же. С. 176. 
318 Москвитянин. 1852. №1. С. 3. 
319 Там же. 1852. №3. С. 97. 
320 Григорьев А.А. Полное собрание сочинений…Т.1. С. 173. 
321 Москвитянин. 1852. № 4. С. 96. 
322 Анненков П.В. Литературные воспоминания. М.1983. С. 479. 
323 Москвитянин. 1852. № 1. С. 2. 
324 Анненков П.В. Указ. соч. С. 479. 
325 Григорьев А.А. Полное собрание сочинений… С. 206. 
326 Григорьев А.А. Избранные произведения. С. 134. 
327 Панаев И.И. Заметки и размышления Нового Поэта по поводу русской журналисти-
ки // Современник. 1855. Т.52. С. 105. 
328 Глинский Б.Б. Указ. соч.// Исторический вестник. 1897. № 5. С. 572. 
329 Григорьев А.А. Воспоминания. С. 61. 
330 Материалы. С. XIV. 

 
182
                                                                                                                                                                                     
331 Там же. С. XXI. 
332 Сеченов Н.М. Автобиографические записки. М. 1952. С. 91. 
333 Григорьев А.А. Избранные произведения. С.190. 
334 Он же. Одиссея последнего романтика. М.,1988. С.195. 
335 Письма. С.98. 
336 Там же. С.169. 
337 Там же. С.100. 
338 Там же. С.143. 
339 Там же. С.180. 
340 Там же. С.202. 
341 Там же. С.151. 
342 Там же. 
343 Там же. С.203. 
344 Там же. С.189. 
345 Время. 1862. №12. С.30. 
346 Письма. С.189. 
347 Там же. С.184. 
348 Там же. 
349 Григорьев А. Сочинения. Т.1. С.128. 
350 Он же. Воспоминания. М., 1930. С.526. 
351 Он же. Избранные произведения. С.366. 
352 Письма. С.198. 
353 Библиотека для чтения. 1857. №8. С.188. 
354 Там же. 1858. №1; С.13,29. Письма. С.196. 
355 Письма. С.185. 
356 Там же. С.226. 
357 Там же. С.220. 
358 Там же.  
359 Там же. 
360 Григорьев А. Воспоминания. М.,1930. С.494. 
361 Письма. С.110.       
362 Там же. С.217. 
363 Там же. С.193. 
364 Там же. С.184. 
365 Там же. С.161. 
366 Там же. С.212. 
367 Егоров Б.Ф. Указ. соч.С.152. 
368 Буслаев Ф. Мои воспоминания. М.,1897. С.106. 
369 Письма. С.217. 
370 Там же. С.146. 
371 Григорьев А.А. Сочинения. Т.1. С.237. 
372 Русское слово. 1859. №5. С.15. 
373 Там же. 
374 Письма. С.140. 
375 Там же. С.143. 
376 Там же. С.195. 
377 Там же. С.196.  
378 Там же.  
379 Там же. С.152. 
380 Там же. С.187. 
381 Там же. 

 
183
                                                                                                                                                                                     
382 Там же. С.185. 
383 Там же. С.181. 
384 Там же. С.204. 
385 Зильберштейн И.С. Ап. Григорьев и попытка возродить «Москвитятнин» // Литера-
турное наследство. Т.86. 1973. С.568. 
386 Письма. С.220. 
387 Эпоха. 1864. №5. С.274. 
388 Время. 1862. №12. С.13. 
389 Там же. С.30. 
390 Эпоха. 1864. №5. С.260. 
391 Время. 1863. №2. С.8; Григорьев А. Эстетика и критика. М., 1980. С.139. 
392 Ходанович М.А. Влияние философии Шеллинга на мировоззрение почвенников // 
Философия Шеллинга в России. СПб., 1998. 
393 Там же. С.452. 
394 Григорьев А.А. Сочинения. Т.2. М.,1990. С.222. 
395 Библиотека для чтения. 1858. №1. С.37. 
396 Время. 1862. №11. С.54. 
397 Там же. 
398 Время. 1861. №4. С.192. 
399 Сочинения. Т.2. С.223. 
400 Время. 1862. №1. С.19. 
401 Русское слово. 1859. №5. С.2. 
402 Библиотека для чтения. 1858. №1. С.13. 
403 Там же. 
404 Русское слово. 1859. №2. С.45. 
405 Русское слово. 1859. №5. С.2. 
406 Библиотека для чтения. 1858. №1. С.40. 
407 Русское слово.1859. №5. С.2. 
408 То же. 1858. №1. С.5. 
409 Сочинения. Т.2. С.214. 
410 Библиотека для чтения. 1858. №1. С.15. 
411 Русское слово. 1859. №2. С.45. 
412 Сочинения. Т.2. С.248. 
413 Там же. С.226. 
414 Там же. С.241. 
415 Москвитянин. 1851. №2. С.216 и сл. 
416 Библиотека для чтения. 1855. №4. С.108. 
417 Григорьев А.А. Полное собрание сочинений и писем. С.220. 
418 Там же. 
419 Блок А. Указ. соч.С.V. 
420 Киреевский И.В. Критика и эстетика. М., 1970. С.318. 
421 Бердяев Н.А. А.С. Хомяков. Томск, 1996. С.39.  
422 Гершензон М.О. Очерки прошлого. М., 1989. С.297. 
423 Славянофильство и современность. Л., 1994. С.56. 
424 Там же. С.55. 
425 Киреевский И.В. Указ. соч. С.318. 
426 Славянофильство и современность. С.67. 
427 Боборыкин П.Д. Воспоминания. М., 1965.  
428 Материалы. С.340. 
429 Там же. С.341. 
430 Письма. С.273. 

 
184
                                                                                                                                                                                     
431 Там же. С.221. 
432 Серова В.А. Воспоминания М., 1914. С.86; Боборыкин П.Д. Указ. соч. С. 34. 
433 Григорьев А. Избранные произведения. С.371. 
434 Там же. С.388. 
435 Письма. С.226. 
436 Там же. С.243. 
437 Там же. С.246. 
438 Там же. С.275. 
439 Одоевский в.Ф. Дневник // Литературное наследство. Т.22-24. М.1935. С.121. 
440 Зильберштейн И.С. А.Григорьев и попытка возродить «Москвитянин» // Там же. 
Т.86. М.1973. С.576. 
441 Андреев И.И. К оценке философско-исторической концепции почвенничества // Ак-
туальные проблемы марксистско-ленинской философии. М., 1973; Гуральник У.А. Дос-
тоевский, славянофилы и «почвенничество» // Достоевский – художник и мыслитель. 
М., 1972; Кирпотин В.И. Достоевский в 1860-е годы. М., 1960. 
442 Время. 1861. №11. С.68. 
443 Там же. С.69. 
444 Григорьев А. Воспоминания. М., 1930. С. 433, 439. 
445 Письма. С.261. 
446 Григорьев А. Воспоминания. М.,1930. С.494. 
447 А.Н. Островский в воспоминаниях современников. М.,1968. С.157. 
448 Время. 1862. №12. С.36. 
449 Там же. 1862. №3. С.31. 
450 Там же. С.46. 
451 Биография, письма и заметки из записной книжки Достоевского. СПб. 1883. С.223. 
452 Эпоха. 1864. №5. С.256. 
453 Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений. Л.,1979. Т.20. С.135. 
454 Письма. С.250. 
455 Биография, письма и заметки… 
456 Там же. С.207. 
457 Письма. С.270. 
458 Биография, письма и заметки…С.211. 
459 Библиотека для чтения. 1858. №1. С.22. 
460 Русское слово. 1859. №5. С.12. 
461 Там же.  
462 Хомяков А.С. Полное собрание сочинений. М.,1883. Т.3. С.8. 
463 Walicki A. The Slavophile Controvercy…..P.241. 
464 Ibid. 
417 Киреевский И.В. Эстетика и критика. М.,1970. С.79 – 101. 
466 Григорьев А.А. Эстетика и критика. С.126. 
467 Там же. С.127. 
468 Москвитянин. 1854. №8. С.172, 182. 
469 Письма. С.151. 
470 Там же. С.183. 
471 Там же. С.168. 
472 Русское Слово.1859. №4. С.31. 
473 Там же. С.151. 
474 Там же. С. 231. 
475 Там же. С. 238. 
476 Там же. 
477 Там же. С. 159. 

 
185
                                                                                                                                                                                     
478 Там же. С. 184. 
479 Вестник Московского университета. Серия 8. История. 2001. №3. 
480 Там же. С. 66. 
481 Письма. С. 183. 
482 Григорьев А.А. Сочинения. Т.2. С. 350. 
483 Письма. С. 193. 
484 Там же. С. 183. 
485 Русское слово. 1859. №2. С. 12. 
486 Григорьев А.А. Сочинения. Т.2. С.69. 
487 Время. 1861. №1. С.17. 
488 Там же. С.10. 
489 Там же. 1862. №10. С.11.  
 
490 Русское слово. 1859. №1. С.26. 
491 Там же. 1859. №3. С.6. 
492 Время. 1862. №9. С.8. 
493 Там же. С.12. 
494 Русское слово. 1859. №4. С.34. 
495 Там же. 1859. №2. С.58. 
496 Там же. С.26. 
497 Время. 1862. №9. С.13.  
498 Русское слово. 1859. №5. С.39. 
499 Время. 1862. №10. С.62. 
500 Русское слово. №4. С.6. 
501 Там же. 1859. №5. С.19. 
502 Там же. 1859. №4. С.6. 
503 Время. 1862. №9. С.6. 
504 Там же. 1861. №2. С.103. 
505 Русское слово. 1859. №2. С.11. 
506 Время. 1861. №4. С.176. 
507 Там же. 1861. №7. С.37. 
508 Григорьев А.А. Сочинения. Т.2. С.218. 
509 Время. 1861. №4. С.186. 
510 Материалы… №79. 
511 Там же. №64. 
512 Там же. №117. 
513 Переписка Григорьева со Страховым // Ученые записки Тартусского государствен-
ного университета. 1965. Вып.167. С.165. 
514 Материалы…№112. 
515 Достоевский. Биография, письма и заметки из записной книжки. СПб. 1883. С.196. 
516 Сладкевич Н.Г. Борьба общественных течений в русской публицистике конца 50-х – 
начала 60-х годов XIX века. Л.1979. С.24. 
517 Цит. по: Корнилов А.А. Общественное движение при АлександреII. М.,1909. С.28. 
518 Кошелев А.И. Записки. М.,1991. С.187. 
519 Чичерин Б. Воспоминания. М.,1993. С.114. 
520 Добролюбов Н.А. Луч света в темном царстве // Современник. 1860. №10. С.257. 
521 Григорьев А.А. Одиссея последнего романтика. С.449. 
522 Письма. С.208. 
523 Там же. С.235. 
524 Там же. С.251. 
525 Цит. по: Егоров Б.Ф. Указ. соч. С.185. 
526 Письма. С.250. 

 
186
                                                                                                                                                                                     
527 Там же. С.256. 
528 Там же. С.271. 
529 Там же. С.273. 
530 Там же. С.275. 
531 Там же. С.268. 
532 Там же. С.274. 
533 Там же. 
534 Там же. С.276. 
535 Там же. С.274. 
536 Там же. С.340. 
537 Милюков А. Литературные встречи и знакомства. СПб.,1890. С.257. 
538 Григорьев А.А. Воспоминания. М.,1930. С.586. 

 
 
 
 
200
 
 
Источники.   
 
1.  Аполлон Александрович Григорьев. Материалы к биографии. Пг., 1917. 
2.  Григорьев А.А. Сочинения. М.,1990. Т.1,2. 
3.  Григорьев А.А. Полное собрание сочинений и писем. Пг.,1918. Т.1. 
4.  Григорьев А.А. Сочинения Аполлона Григорьева. СПб.,1876. Т.1. 
5.  Григорьев А.А. Воспоминания. М.,1988. 
6.  Григорьев А.А. Воспоминания. М.,1930. 
7.  Григорьев А.А. Письма. М.,1999. 
8.  Григорьев А.А. Избранные произведения. Л.,1959. 
9.  Григорьев А.А. Одиссея последнего романтика. М.,1988. 
10. Григорьев А.А. Собрание сочинений. М., 1915 – 1916. Вып. 1 – 10. 
11. Григорьев  А.А.  Об  элементах  драмы  в  нынешнем  русском  обществе           
// Репертуар и пантеон. 1845. № 4, 8. 
12. Григорьев А.А. Петербургские театры в 1845-м году // Там же. 1846.№ 5. 
13. Григорьев А.А. Александринский театр // Там же. № 5, 6, 7, 8,  9, 10, 11, 12 
14. Григорьев А.А. Немецкий спектакль // Там же. № 7. 
15. Григорьев А.А. Русская драма и русская сцена // Там же. № 9, 10, 11, 12. 
16. Григорьев А.А. Лючия // Там же. № 9. 
17. Григорьев А.А. Петербургский сборник, изданный Н.Некрасовым // Ведо-
мости санктпетербургской городской полиции. 1846. № 33. 
18. Григорьев  А.А.  Новый  Емеля,  или  превращения.  Роман  А.Ф.Вельтмана // 
Финский вестник. 1846. Т.VIII. 
19. Григорьев А.А. Слова и речи синодального члена Филарета, митрополита 
московского // Там же. 
20. Григорьев  А.А.  Руководство  к  познанию  законов.  Сочинение  графа  Спе-
ранского // Там же. Т.IX. 
21. Григорьев  А.А.  Правила  высшего  красноречия.  Сочинение  Михаила  Спе-
ранского // Там же. 
22. Григорьев А.А. О подражании Христу, четыре книги Фомы Кемпийского // 
Там же. 
23. Григорьев А.А. Петербургский сборник // Там же. 
24. Григорьев  А.А.  Новая  библиотека  для  воспитания,  изданная  Петром  Ред-
киным // Московский городской листок. 1847. № 33. 
25. Григорьев А.А. Концерт Сальвини // Там же. № 34. 
26. Григорьев А.А. Библиографическое известие. Серый армяк, или исполнен-
ное обещание. Повесть для детей // Там же. № 36. 
27. Григорьев А.А. Ответ на замечание С.П.Шевырева // Там же. № 43. 
28. Григорьев А.А. Обозрение журнальных явлений за январь и февраль // Там 
же. № 51, 52. 
29. Григорьев А.А. Обозрение газет за январь 1847 года // Там же. № 52. 
 
 

 
 
 
 
201
30. Григорьев А.А. Сын рыбака – Михаил Васильевич Ломоносов. Повесть для 
детей // Там же. 
31. Григорьев А.А. Гоголь и его последняя книга // Там же. № 56, 62, 63, 64. 
32. Григорьев А.А. Концерт г. Миллера // Там же. № 58. 
33. Григорьев А.А. Живые картины г. Пино // Там же. № 61. 
34. Григорьев А.А. Обозрение журналов за март 1847 года // Там же. № 66, 67, 
68, 69, 74, 75. 
35. Григорьев А.А. Концерт Берлиоза // Там же. № 76. 
36. Григорьев А.А. Музей современной иностранной литературы // Там же.№       
80. 
37. Григорьев А.А. Петербургский сборник  для детей // Там же. № 81. 
38. Григорьев А.А. Путешественник (Южный берег Крыма) Н.Сементовского 
// Там же. № 83. 
39. Григорьев А.А. Москва и Петербург. Заметки зеваки // Там же. № 88. 
40. Григорьев  А.А.  Новый  руководитель  русско-французско-английско-
немецкий // Там же. 
41. Григорьев  А.А.  Путеводитель  от  Москвы  до  Петербурга и  обратно // Там 
же. № 89. 
42. Григорьев А.А. Взгляд на современное положение уголовного судопроиз-
водства, сочинение П.Дегая // Там же. № 94. 
43. Григорьев А.А. Руководство для молодых людей, назначающих себя к тор-
говым делам // Там же. № 99. 
44. Григорьев А.А. Обозрение журналов за апрель // Там же. № 116. 
45. Григорьев А.А. Дон-Жуан, поэма лорда Байрона // Там же. № 117. 
46. Григорьев А.А. Обозрение русских журналов // Там же. № 118, 119. 
47. Григорьев А.А. Обозрение газет и журналов за апрель // Там же. № 126. 
48. Григорьев А.А. Московский литературный и ученый сборник на 1847 год // 
Там же. № 127, 128, 129, 130, 131. 
49. Григорьев  А.А.  Указание  законов  Российской  империи  для  купечества // 
Там же. № 127. 
50. Григорьев  А.А.  Обозрение  журналов  за  май,  июнь  и  июль  месяцы // Там 
же. № 183. 
51. Григорьев  А.А.  Живописная  энциклопедия,  общеполезное  чтение // Там 
же. № 270. 
52. Григорьев  А.А.  Опыт  о  народном  богатстве  или  о  началах  политической 
экономии. Сочинение А.Бутовского // Там же. 
53. Григорьев А.А. Отелло на Песках // Там же. № 272. 
54. Григорьев  А.А.  Приключения,  подчерпнутые  из  моря  житейского.  Соло-
мея. Соч. А.Ф.Вельтмана // Отечественные записки. 1849. № 6. 
55. Григорьев А.А. Заметки о Московском театре // Там же. № 7, 8, 9, 11, 12. 
56. Григорьев А.А. Русская литература в 1849 году // Там же. 1850. № 1. 
57. Григорьев А.А. Стихотворения А.Фета // Там же. № 2. 
58. Григорьев А.А. Заметки о Московском театре // Там же. № 3, 4, 6, 9. 
 
 

 
 
 
 
202
59. Григорьев А.А. Причуды. Комедия П.Н.Менщикова // Москвитянин. 1850. 
№ 17. 
60. Григорьев А.А. Современник в 1850 году // Там же. 1851. № 2, 3. 
61. Григорьев А.А. Пантеон и репертуар русской сцены 1850 год //Там же.№ 4. 
62. Григорьев А.А. Современник // Там же. № 5, 6, 7, 9, 10, 13, 15, 17, 19, 20, 
22, 24. 
63. Григорьев  А.А.  Жизнь  и  смерть  короля  Ричарда  третьего.  Драма 
В.Шекспира // Там же. 
64. Григорьев А.А. Библиотека для чтения 1850 год // Там же. № 6. 
65. Григорьев А.А. Пантеон и репертуар русской сцены // Там же. № 6, 11, 14, 
16, 19, 20, 23. 
66. Григорьев  А.А.  Галерея  польских  писателей.  Будник,  повесть 
И.Крашевского // Там же. № 7. 
67. Григорьев А.А. Сотрудники, или чужим добром не наживешься. Послови-
ца В.Соллогуба // Там же. 
68. Григорьев  А.А.  Комета,  учено-литературный  альманах,  изданный 
Н.Щепкиным // Там же. № 9, 10. 
69. Григорьев А.А. Первое апреля. Е.Тур. Антонина. Е.Тур // Там же. № 11. 
70. Григорьев А.А. Разговор на большой дороге И.С.Тургенева // Там же.  
71. Григорьев А.А. Сцены из обыкновенной жизни. Сочинение Ф.Корфа // Там 
же. № 12. 
72. Григорьев А.А. Летопись московского театра // Там же. № 13, 15, 18,  21. 
73. Григорьев А.А. Легенда о Монтрозе. Исторический роман Вальтера Скотта 
// Там же. № 14. 
74. Григорьев А.А. Галерея польских писателей. Осторожней с огнем, повесть 
И.Крашевского // Там же. № 19, 20. 
75. Григорьев А.А. Ярмарка тщеславия Теккерея // Там же. 
76. Григорьев А.А. Статья Проспера Мериме о Гоголе // Там же. № 24. 
77. Григорьев А.А. Предуведомление к переводу «В. Местера» Гете // Там же. 
1852. № 1. 
78. Григорьев А.А. Библиотека для чтения // Там же. № 3, 5, 8, 9, 17, 20, 21, 22, 
24. 
79. Григорьев А.А. Пантеон // Там же. № 6, 9, 16, 17, 21. 
80. Григорьев А.А. Летопись Московского театра // Там же. № 8. 
81. Григорьев  А.А.  Современные  лирики,  романисты  и  драматурги.  Альфред 
де Мюссе // Там же. № 12. 
82. Григорьев А.А. Драмы А.де Мюссе // Там же. № 13. 
83. Григорьев А.А. Повести А.де Мюссе // Там же. № 14. 
84. Григорьев  А.А.  Галерея  польских  писателей.  Коллокация,  повесть  г.  Кор-
женевского // Там же. № 17. 
85. Григорьев А.А. Летопись московского театра // Там же. № 18, 19. 
86. Григорьев А.А. Обозрение иностранной журналистики // Там же. № 22. 
87. Григорьев А.А. Библиотека для чтения // Там же. 1853. № 3, 5, 7, 12. 
 
 

 
 
 
 
203
88. Григорьев А.А. Некролог. И.Т. Кокорев // Там же. № 12. 
89. Григорьев А.А. Пантеон. Взгляд на прошлый 1853 год журнала // Там же. 
№5. 
90. Григорьев  А.А.  Древние  грамоты  и  акты  Рязанского  края,  собранные 
А.Н.Пискаревым // Там же. № 6. 
91. Григорьев А.А. Взгляд на «Библиотеку для чтения» в прошлом году // Там 
же. 
92. Григорьев А.А. Библиотека для чтения // Там же. № 8, 17. 
93. Григорьев А.А. Проспер Мериме // Там же. № 11. 
94. Григорьев А.А. Русские народные песни // Там же. № 15. 
95. Григорьев А.А. Историческое значение царствования Алексея Михайлови-
ча. Сочинение П.Медовикова // Там же. № 23. 
96. Григорьев А.А. О комедиях Островского и их значении в литературе и на 
сцене. Статья I  // Там же. 1855. № 3. 
97. Григорьев А.А. О комедиях Островского и их значении в литературе и на 
сцене. Статья II // Ежегодник петроградских гос. театров. Сезон 1918 – 1919. 
Пг., 1922. 
98. Григорьев А.А. Библиотека для чтения // Москвитянин. 1855. № 3, 4. 
99. Григорьев А.А. Зурна. Закавказский альманах // Там же. № 13, 14. 
100.  Григорьев А.А. Замечания об отношении современной критики к иск