1784

ПОЛИТИКО-ИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ ФАКТОРЫ ЭВОЛЮЦИИ ГРУЗИНО-ОСЕТИНСКОГО КОНФЛИКТА

Диссертация

Политология и государственное регулирование

Теоретические и идеологические аспекты изучения грузино-осетинского конфликта. Объективные противоречия в грузино-осетинских отношениях как предпосылка развертывания конфликта. Политико-идеологические противоречия в контексте эволюции грузино-осетинского конфликта. Внутриполитическая борьба и её роль в эволюции конфликтных отношений.

Русский

2013-01-06

1.35 MB

17 чел.

Ставропольский государственный университет 
 
На правах рукописи 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

САНАКОЕВ Инал Борисович 
 
 
ПОЛИТИКО-ИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ ФАКТОРЫ ЭВОЛЮЦИИ 
ГРУЗИНО-ОСЕТИНСКОГО КОНФЛИКТА  
 
Специальность 23.00.02 – Политические  институты,  этнополитическая     
конфликтология, национальные и политические процессы и технологии 
                     
                    Диссертация на соискание ученой степени  
                            кандидата  политических наук 
 
 
 
Научный руководитель – 
 доктор философских наук,  
профессор В. А. Авксентьев 
 
 
 
                                          Ставрополь – 2004  
 

ОГЛАВЛЕНИЕ 
 
 
ВВЕДЕНИЕ………………………………………………………………………1 
 
ГЛАВА I. Теоретические и идеологические аспекты изучения  
грузино- осетинского конфликта……………………………………………16 
 
1.1 .  Объективные противоречия в грузино-осетинских отношениях  
          как предпосылка развертывания конфликта………………………….16 
1.2. Столкновение позиций сторон в условиях кризиса советской 
государственности……………………………………………………….46 
1.3. Две парадигмы национализма как идейная основа эскалации  
грузино-осетинского конфликта………………………………………..74 
1.4. Грузино-осетинский конфликт как конфликт идентичностей………...94 
 
 
ГЛАВА II. Политико-идеологические противоречия в контексте 
эволюции грузино-осетинского конфликта………………………………119  
 
2.1. Этнонациональные цели как фактор внутриполитической      
консолидации………………………………………….………………119 
2.2. Внутриполитическая борьба и её роль в эволюции  
конфликтных отношений……………………………………………..140 
2.3. Политические интересы новых этнических элит и  
механизмы этнополитической мобилизации………………………….163 
 
ЗАКЛЮЧЕНИЕ……………………………………………………………….192 
 
Библиографический список использованной литературы……………...198 

 
1
                                                     ВВЕДЕНИЕ 
 
Актуальность  темы  исследования.  Распад  Советского  Союза  как  сложной 
этнофедеральной 
системы 
способствовал 
углублению 
кризиса 
в 
межнациональных  отношениях  на  всей  его  бывшей  территории.  Замалчивание  и 
искусственное  удержание  в  латентном  состоянии  многих  проблем  в  сфере 
межнациональных 
отношений 
на 
протяжении 
длительного 
периода 
способствовали резкому обострению отношений между этническими общностями 
в  изменившихся  условиях.  Во  многих  регионах  это  обострение  вылилось  в 
межэтнические  конфликты  в  разных  формах,  в  том  числе  в  открытые 
столкновения  людей.  Тому  примером  стала,  наряду  с  другими  республиками 
бывшего  СССР,  Грузинская  ССР  конца 1980-х - начала 1990-х  гг.,  для  которой 
стало  характерно  резкое  ухудшение  межнациональных  отношений  между 
титульным  грузинским  и  почти  всеми  негрузинскими  этносами.  Наиболее 
кризисная  ситуация  сложилась  в  политических  автономиях,  на  территории 
которых в указанный период произошли два серьезных вооруженных конфликта: 
грузино-осетинский 1991-1992 гг. и грузино-абхазский 1992-1993 гг. 
Грузино-осетинский 
конфликт 
остаётся 
на 
сегодняшний 
день 
неурегулированным.  Несмотря  на  попытки  обеих  заинтересованных  сторон,  а 
также  активную  помощь  посредников  (Россия  и  международные  организации,  в 
первую очередь ОБСЕ), переговорный процесс за более чем десятилетний период 
после  окончания  боевых  действий  так  и  не  смог  перешагнуть  результаты 
московского  Меморандума 1996 г.  о  неприменении  насильственных  акций. 
Конфликт практически находится в замороженном состоянии, и сохраняются все 
предпосылки  к  возобновлению  открытой  фазы  при  соответствующем  стечении 
обстоятельств.  Это  означает,  что  конфликтогенные  факторы,  вызвавшие  в  свое 
время открытое межэтническое столкновение, продолжают действовать в скрытой 
форме и подспудно влиять на ситуацию. 

 
2
Неурегулированность  конфликта  порождает  серьезные  проблемы  для  обеих 
сторон, 
оказывает 
дестабилизирующее 
воздействие 
на 
общественно-
политическую и социально-психологическую обстановку как в центральной части 
Грузии, так и в Южной Осетии.  
Во-первых,  это  проблема  беженцев  и  вынужденных  переселенцев (31800 
человек  в  Северной  Осетии  и  около 10 тыс.  человек  в  Грузии).  При  этом  их 
возвращение в места прежнего проживания затруднительно, а порой нереально.  
Во-вторых,  это  проблема  восстановления  разрушенной  в  период  конфликта 
экономики в зоне боевых действий.  
В-третьих,  это  тяжелейшая  демографическая  ситуация,  в  особенности  для 
Южной  Осетии,  население  которой  по  сравнению  с  предконфликтным  периодом 
сократилось более чем в два раза. 
Наиболее  значительной,  однако,  является  проблема  политического  статуса 
Южной  Осетии,  который  до  сих  пор  не  определен.  С  одной  стороны,  Грузия, 
стремящаяся  к  восстановлению  территориальной  целостности,  не  желает 
признавать  в  своем  составе  Южную  Осетию  в  качестве  какой-либо  автономной 
единицы.  С  другой  стороны,  независимость  Южной  Осетии  не  признается 
международным  сообществом  и  ее  независимый  статус  с  точки  зрения 
международного права нелегитимен де-юре и де-факто.  
В  научно-теоретическом  плане  наиболее  актуальной  остается  проблема 
уточнения  типологических  признаков  грузино-осетинского  конфликта,  который 
на  сегодняшний  день  типологизирован  как  территориальный  (Я.Я.Этингер), 
культурно-языковый  с  переходом  в  территориальный  (А.Н.Ямсков)  или  же  как 
статусный (А.А.Цуциев).  
С  учетом  перечисленных  и  других  аспектов  проблемы  данная  тема 
представляется  актуальной  для  научного  исследования  как  в  практико-
политическом, так и теоретическом аспектах. 
 

 
3
Степень  научной  разработанности  проблемы.  Систематическое  научное 
изучение этнических конфликтов относится примерно ко второй половине ХХ в. и 
начинается на Западе, преимущественно в США. Одной из наиболее популярных 
работ  в  этой  области  явилась  книга  Дональда  Хоровица  «Этнические  группы  в 
конфликте», сохраняющая по сегодняшний день свою ценность и признание. Этой 
книгой автор подвёл своеобразный итог становлению этнической конфликтологии 
в 1960-е – 1970-е  гг.1  Основная  причина  развития  этнической  конфликтологии  в 
этот  период  связана  с  охватившим  западные  страны  в 1960-е  гг. «этническим 
ренессансом» - серьезным  ростом  этнического  фактора  и  роли  этничности  в 
социальных  процессах.  Именно  в  этот  период  публикуются  работы  М.Бэнтона, 
К.Дойча,  Г.Кона,  Д.Кемпбелла,  Р.ЛеВайна,  Г.Сетон-Уотсона,  в  значительной 
степени  определившие  теоретико-методологические  контуры  новой  научной 
отрасли.2  
С  середины 1980-х  годов  «этническая  революция»  охватывает  и  Советский 
Союз, оказывая значительное влияние на его распад. В этих условиях происходит 
становление  и  развитие  отечественной  этнической  конфликтологии:  этнические 
конфликты  постсоветского  пространства  закономерно  оказались  в  центре 
внимания    ведущих  российских  исследователей  этнонациональных  и 
политических отношений и процессов: Р.Г. Абдулатипова, Ю.Д. Анчабадзе, Ю.В. 
Арутюняна,  К.С.  Гаджиева,  А.В.  Глуховой,  А.В.  Дмитриева,  Л.М.  Дробижевой, 
А.К.  Зайцева,  А.Г.  Здравомыслова,  В.Н.  Иванова,  Н.В.  Косолапова,  М.М. 
Лебедевой,  Э.И.  Паина,  Л.С.  Рубан,  Е.И.  Степанова,  А.А.  Сусоколова,  В.А. 
                                                 
1 См.: Horowitz D.L. Ethnic Groups in Conflict. – Berkley, Calif.: University of California Press, 1985.  
2 См.: Banton M. The Idea of Race. – Boulder, Col., 1977. Banton M. & Harwood J. The Race Concept. – L. & Vancouver: 
Newton Abbot, 1975. Deutsch K. Nationalism & Social Communication: An Inquiry into the Foundations of  Nationality. – 
N.Y.: MIT Press, 1966. Kohn H. The Idea of Nationalism. – N.Y.: Collier- MacMillan, 1967. LeVine R., Campbell D. 
Ethnocentrism: Theories of  Conflict, Ethnic Attitudes & Group Behavior. – N.Y.: Wiley Mauss, M., 1985. Seton-Watson 
H. Nationalism & Communism, essays 1946-1963. – London, 1964. Seton-Watson H. Nationalism: Old & New. – Sydney: 
Sydney University Press, 1965. Seton-Watson H. Nations & States. – London: Methuen, 1977. 

 
4
Тишкова, В.А. Тураева и других.1 Значительный вклад в изучение постсоветских 
конфликтов,  а  также  общей  конфликтной  ситуации  на  Кавказе  внесли 
исследования  северокавказских  этноконфликтологов  и  политологов:  В.А. 
Авксентьева,  М.А.  Аствацатуровой,  И.О.  Бабкина,  И.В.  Болгановой,  С.М. 
Воробьева,  Г.С.  Денисовой,  А.Ю.  Коркмазова,  С.В.  Кузнецова,  Э.Т.  Майбороды, 
Е.П. Михиной, О.С.Новиковой, С.В. Передерия, М.В. Саввы, В.А. Соловьева, Л.Л. 
Хоперской,  А.Ю.  Хоца,  В.Р.  Чагилова,  А.В.  Чубенко,  В.М.  Юрченко  и  др.2 
                                                 
1 См.: Абдулатипов Р.Г. Этнополитические конфликты в СНГ: наднациональные механизмы разрешения // Соци-
альный конфликт. – 2000. – №1(25). – С. 3-17; Анчабадзе Ю.Д. Динамика этнополитической ситуации на Северном 
Кавказе // Социальные конфликты: экспертиза, прогнозирование, технологии разрешения. Вып. 3. часть II. – М., 
1993. – С. 64-106; Арутюнян Ю. В., Дробижева Л. М., Сусоколов А.А. Этносоциология. – М.: Аспект Пресс, 1998. 
– 271с; Гаджиев К.С. Геополитика. – М.: Изд-во МО, 1997. – 384 с; Глухова А.В. Политические конфликты: осно-
вания, технология, динамика. – М.: Изд-во УРСС, 2000. – 280 с; Дмитриев А. В. Этнические конфликты: теория и 
практика. – М.: Изд-во МНУЦ, 1998. – 57 с; Зайцев А. К. Социальный конфликт. – М.: Academia, 2001. – 464 с; 
Здравомыслов А.Г. Социология конфликта. – М.: Аспект Пресс, 1996. – 317 с; Здравомыслов А.Г. Межнациональ-
ные конфликты в постсоветском пространстве. – М.: Аспект Пресс, 1996. – 286 с;  Иванов В.Н., Смолянкий В. Г. 
Конфликты и конфликтология. – М., 1995;  Косолапов Н.В.  Конфликты   постсоветского пространства: проблемы 
дефиниции и типологии // МЭМО. – 1995. – №12. – С. 35-47; Лебедева М.М. От конфликтного восприятия к сог-
ласию // Полис. – 1996. – №5. – С. 160-173; Лебедева М. М. Политическое урегулирование конфликтов: Подходы, 
решения, технологии. – М.: Аспект Пресс, 1997. – 271 с; Паин Э.И., Попов А.А. Межнациональные конфликты в 
СССР // Советская этнография. – 1990. – №1. – С. 3-15; Рубан Л. С. Развитие конфликта-консенсуса в 
полиэтничных регионах. – М., 1998. – 248 с;  Рубан Л.С. Региональные конфликты и политическая девиация // 
ВМУ. Сер. 18. Со-циология и политология. – 1995. – №3. – С. 100-106;  Этничность и власть в полиэтничных 
государствах / Под ред. В.А.Тишкова. – М.: Наука, 1994; Тишков В.А. Этнология и политика. – М.: Наука, 2001. – 
240 с; Тишков В.А. Оче-рки теории и политики этничности в России. – М.: Русский мир, 1997; Тишков В.А. 
Этничность и национализм в постсоветском пространстве // Региональные проблемы межнациональных 
отношений в России. – Омск, 1993. – С. 265-277; Тишков В.А. Россия: от межэтнических конфликтов к 
взаимопониманию // Этнополитический вестник. – 1995. – №2. – С. 34-46; Тураев В.А. Этнополитология. – М.: 
Ладомир, 2001. – 400с. 
2 См.: Авксентьев  В.А. Этническая конфликтология: в 2 ч. – Ставрополь: Изд-во СГУ, 1996; Аствацатурова М.А. 
Этнокультурное ассоциирование диаспор в условиях конфликтогенного процесса // Конфликты на Северном Кав-
казе и пути их разрешения. Сб. материалов международного круглого стола. – Ростов н/Д: Изд-во СКАГС, 2003. – 
С. 236-247; Аствацатурова М. А. Самоорганизация этнических сообществ в зоне «рискованной гражданской инсти-
туционализации» // Этнические конфликты и их урегулирование: взаимодействие науки, власти и гражданского об-
щества: Сб. научных статей. – М. – Ставрополь: Изд-во СГУ, 2002. – С. 123-133; Аствацатурова М.А. Диаспоры в 
концептах государственной и региональной национальной политики // Социальные конфликты: экспертиза, 
прогно-зирование, технологии разрешения. Вып. 18: Этническая и региональная конфликтология. – М. – 
Ставрополь: Изд-во СГУ, 2002. – С. 237-250; Аствацатурова М.А. Диаспоры в Российской Федерации: 
формирование и управление (Северо-Кавказский регион). – Ростов н/Д – Пятигорск: Изд-во СКАГС, 2002. – 628 с; 
Авксентьев  В.А.,  Бабкин И.О., Хоц А.Ю. Этноконфликтологическая ситуация  в  Ставропольском крае // 
Социальные конфликты: эксперти-за, прогнозирование, технологии разрешения. Вып. 18: Этническая и 
региональная конфликтология. – М. – Ставро-поль: Изд-во СГУ, 2002. – С. 373-396;  Бабкин И.О. Феномен 
этнического сепаратизма: Автореф. дис. … канд. по-лит. наук. – Ставрополь, 2001. – 22 с; Болганова И.В. 
Геополитический аспект этнических процессов на территории России: Автореф. дис. … канд. полит. наук. – 
Ставрополь, 2002. – 21с; Воробьев С.М. Этнополитические процессы на Северном Кавказе в постсоветский 
период: Автореф. дис. … канд. полит. наук. – Ставрополь, 2002. – 25с;  Денисова Г.С. «Русский вопрос» в 
пространстве северокавказского дискурса // Конфликты на Северном Кавказе и пути их разрешения. Сб. 
материалов международного круглого стола. – Ростов н/Д: Изд-во СКАГС, 2003. – С. 204-218; Денисова Г. С. 
Этнический фактор в политической жизни России 90-х годов. – Ростов н/Д: Изд-во РГПУ, 1996;  Коркмазов А.Ю. 

 
5
Серьезные  конфликтологические  исследования    проводятся  в  республиках 
Северного  Кавказа:  Дагестане,  Северной  Осетии  (А.Б.  Дзадзиев,  В.Д.  Дзидзоев, 
А.Г.Плиев,  А.А.  Цуциев),  Кабардино-Балкарии  (Ф.С.  Эфендиев),  Карачаево-
Черкесии (С.А. Абдоков, К.М. Гожев, В.Ш. Нахушев), Адыгее (А.Ю. Шадже).1  
                                                                                                                                                                       
Этнический фактор в политической жизни Северного Кавказа. – М.: МОСУ, 2002. – 208 с; Коркмазов А.Ю. 
Этнополитические процессы на Северном Кавказе: проблемы и пути их разрешения // Известия ву-зов Северо-
Кавказского региона. Общественные науки. – 1996. – №2. – С. 65-67; Кузнецов С.В. Решение проблем 
взаимодействия государственных и местных органов власти в борьбе с экстремизмом и терроризмом как способ 
снижения конфликтогенного потенциала // Конфликты на Северном Кавказе и пути их разрешения. Сб. материалов 
международного круглого стола. – Ростов н/Д: Изд-во СКАГС, 2003. – С. 99-105; Майборода Э.Т. Этнополитичес-
кие проблемы Северокавказского региона: особенности суверенизации // Этнические проблемы современности: 
Ма-териалы научной конференции «Проблемы гармонизации межэтнических отношений в регионе». Вып. 5. – 
Ставро-поль: Изд-во СГУ, 1999. – 164 с; Майборода Э.Т. Этнополитический «разлом» в Карачаево-Черкесской 
республике и перспективы ег урегулирования // Актуальные проблемы социогуманитарного знания. Сборник 
трудов кафедры философии МПГУ. Вып. VII. – М.: Прометей, 2000. – 347 с; Майборода Э.Т. Влияние 
модернизационных процес-сов на этническую идентичность в поликультурном пространстве Северного Кавказа // 
Этнические конфликты и их урегулирование: взаимодействие науки, власти и гражданского общества: Сб. научных 
статей. – М. – Ставрополь: Изд-во СГУ, 2002. – С. 478-483; Михина Е.П. Национальная политика Российской 
Федерации в период трансформа-ции Российской государственности: Автореф. дис. … канд. полит. наук. – 
Ставрополь, 2003. – 26 с; Новикова О.С., Бабкин И.О., Хоц А.Ю. Мнение региональной элиты // Социс. – 2001. – 
№9. – С. 37-41; Новикова О.С., Горбунов Ю.В. Роль этнических элит в консолидации отношений на Северном 
Кавказе на пути построения гражданского об-щества в России // Конфликты на Северном Кавказе и пути их 
разрешения. Сб. материалов международного круг-лого стола. – Ростов н/Д: Изд-во СКАГС, 2003. – С. 247-258; 
Передерий С.В. Федерализм: пути решения этнополи-тических проблем // Социальные конфликты: экспертиза, 
прогнозирование, технологии разрешения. Вып. 18: Этни-ческая и региональная конфликтология. – М. – 
Ставрополь: Изд-во СГУ, 2002. – С. 205-215; Савва М.В. Механизмы влияния печатных СМИ на напряженность 
межэтнических отношений (на примере Краснодарского края) // Конф-ликты на Северном Кавказе и пути их 
разрешения. Сб. материалов международного круглого стола. – Ростов н/Д: Изд-во СКАГС, 2003. – С. 276-288; 
Савва М. В. Этнический статус (конфликтологический анализ социального фе-номена). – Краснодар: Изд-во 
КубГУ, 1997. – 172 с; Соловьев В. А. Проблемы урегулирования этнотерриториаль-ных конфликтов и ликвидации 
их последствий // Ксенофобия на Юге России: сепаратизм, конфликты и пути их пре-одоления. – Вып.6. – М., 2003. 
– http://www.ippk.rsu.ru; Хоперская Л.Л. Современные этнополитические процессы на Северном Кавказе. – Ростов 
н/Д: Изд-во СКАГС, 1997. – 144 с; Хоц А.Ю. Информационная революция и этни-ческие аспекты культуры 
современного общества: Автореф. дис. … канд. филос. наук. – Ставрополь, 2001. – 24 с; Чагилов В.Р. Феномен 
политизированной этничности и конфликт в контексте процессов глобализации // Соци-альные конфликты: 
экспертиза, прогнозирование, технологии разрешения. Вып. 18: Этническая и региональная конфликтология. – М. 
– Ставрополь: Изд-во СГУ, 2002. – С. 85-103; Чубенко А.В. Поиски решения проблемы реа-билитации 
репрессированных народов бывшего СССР в условиях устойчивого развития федеративного государст-венного 
устройства // Этнические конфликты и их урегулирование: взаимодействие науки, власти и гражданского 
общества: Сб. научных статей. – М. – Ставрополь: Изд-во СГУ, 2002. – С. 385-397; Юрченко В. М., Кольба А. И. 
Государство как медиатор этнополитических конфликтов на Северном Кавказе // Этнические конфликты и их уре-
гулирование: взаимодействие науки, власти и гражданского общества: Сб. научных статей. – М. – Ставрополь: 
Изд-во СГУ, 2002. – С. 404-422. 
1 См.: Дзадзиев А.Б. Зона осетино-ингушского конфликта: современное состояние и прогноз // Этнические конф-
ликты и их урегулирование: взаимодействие науки, власти и гражданского общества: Сб. научных статей. – М. – 
Ставрополь: Изд-во СГУ, 2002. – С. 263-294;  Дзидзоев В.Д. Национальная политика: уроки опыта. – Владикавказ: 
Изд-во Алания, 1994. – 244 с; Гожев К.М. От самопознания к саморазвитию. (О некоторых вопросах качества наро-
донаселения КЧР) // Этнические конфликты и их урегулирование: взаимодействие науки, власти и гражданского 
об-щества: Сб. научных статей. – М. – Ставрополь: Изд-во СГУ, 2002. – С. 423-437; Нахушев В.Ш. Основы 
позитив-ного межнационального диалога и субъект-субъектных отношений этнонаций // Этнические конфликты и 
их урегу-лирование: взаимодействие науки, власти и гражданского общества: Сб. научных статей. – М. – 
Ставрополь: Изд-во СГУ, 2002. – С. 63-73; Плиев А.Г. Парадоксы этнической культуры // Бюллетень Центра 

 
6
Среди 
конфликтов, 
пользующихся 
вниманием 
в 
отечественной 
конфликтологической  литературе,  находятся  и  этнические  конфликты  в 
Закавказье:  азербайджано-армянский  в  Нагорном  Карабахе,  грузино-абхазский  и 
грузино-осетинский в бывшей Грузинской ССР.  
В  научной  литературе  существуют  различные  точки  зрения  на  причины 
грузино-осетинского  конфликта.  В  этом  плане  наибольшим  вниманием 
исследователей пользуются несколько основных проблем. 
Проблемы 
этнополитической 
стратификации, 
выразившиеся 
в 
государственно-правовых 
акциях 
сторон 
в 
предконфликтный 
период, 
проанализированы в работах О. Васильевой,  К. С. Гаджиева, Г. Тархан-Моурави, 
А.И. Никитина, Ю. Полякова, Р. Г. Сюни, И. Хаиндрава, Г. Хуцишвили, В.Чебана, 
А. Н. Ямскова.1  
Проблема энозиса в качестве причины грузино-осетинского противостояния  
рассмотрена    в  работах  Р.  Г.  Абдулатипова,  В.  В.  Амелина,  О.  Бубенка,  Г.  С. 
Денисовой,  Л.  М.  Карапетяна,  З.  К.  Каширокова,  Н.  В.  Косолапова,  А.  Крылова, 
                                                                                                                                                                       
социальных и гуманитар-ных исследований Владикавказского Института управления. – 1999. – № 4. – С. 44-48; 
Цуциев А.А. Осетино-ингуш-ский конфликт (1992-…). Его предыстория и факторы развития. – М.: Изд-во 
РОССПЭН, 1998. – 200 с; Шадже А. Ю. Политический диалог как средство разрешения этнических конфликтов // 
Соц.-пол. журнал. – 1996. – №2. – С. 218-223; Эфендиев Ф. С. О  толерантности горцев Северного Кавказа (взгляд 
культуролога) // Этнические конфлик-ты и их урегулирование: взаимодействие науки, власти и гражданского 
общества: Сб. научных статей. – М. – Ставрополь: Изд-во СГУ, 2002. – С. 639-642. 
1 См.: Васильева О. Грузия как модель посткоммунистической трансформации. – М.: Горбачев-Фонд, 1993. – 67 с; 
Гаджиев К.С. Геополитика Кавказа. – М.: Изд-во МО, 2001. – 464 с; Тархан-Моурави Г. Грузино-абхазский конф-
ликт в региональном контексте // Грузины и абхазы: Путь к примирению / Под ред. Б. Коппитерс. – М.: Изд-во 
«Весь Мир», 1998. – С. 121-153; Никитин А.И., Хлестов О.Н., Федоров Ю.Е., Демуренко А.В. Миротворческие 
опе-рации в СНГ: международно-правовые, политические, организационные аспекты. – М.: МОНФ, 1998. – 176 с; 
Поля-ков Ю. Война гражданская? Война межнациональная? (о вооруженных конфликтах на территории бывшего 
СССР)  // Свободная мысль. – 1993. – №8. – С. 81-84; Сюни Р. Живя с другими: конфликт и сотрудничество между 
кавказ-скими народами // Кавказские региональные исследования. – 1997. – Вып. 1. – Т. 2. – С. 3-9; Хаиндрава И. 
Путь к стабильному хаосу. К итогам десятилетия новой независимости Грузии // Центральная Азия и Кавказ. – 
2001. – №6 – http://www.ca-c.org; Хуцишвили Г. Консолидация или новый конфликт? (Южная Осетия) // 
Конфликты и перего-воры. Бюллетень международного Центра конфликтологии и стратегии переговоров. – 
Тбилиси, 1996. – №11-12. – С. 14-15; Чебан В. Некоторые уроки вооруженных конфликтов // Военный вестник. – 
1994. – №2. – С. 14-17; Ямсков А.Н. Межна- 
циональные конфликты в Закавказье: предпосылки возникновения и тенденции развития // Полис. – 1991. – №2. – 
С. 73-89. 

 
7
Т.С. Ледович, А.Г. Плиева, М.Р. Радовеля, В. А. Соловьева, В. Н. Стрелецкого, Я. 
Этингера.1 
Роль  политических  элит  и  проблема  борьбы  за  власть  внутри  этнических 
групп изучены в исследованиях Ю. В. Арутюняна, М. Ю. Барбашина, И. Галтунга, 
Р. Гачечиладзе, К. С. Гу, Б.А. Камкия, Г. Нодиа, Э. А. Паина, Н.В. Петрова, А. А. 
Попова, В.Ф. Пряхина, А.А. Цуциева.2  
На идеологический фактор в развязывании грузино-осетинского конфликта 
указывается в работах Р. Агрба, Ю. Анчабадзе, Д. Бердзенишвили, Ю.С. Гаглойти, 
М. Гаприндашвили, М.И. Дзайнуковой, С. Дзарасова, В.Д. Дзидзоева, С. Жидкова, 
Л.Н. Кочиева, А.  Русецкого, Н.В. Сиукаева, А. Студеникина, Р. Хугаева.3  
                                                 
1 См.: Абдулатипов Р.Г. Национальный вопрос и государственное устройство России. – М.: Славянский диалог, 
2000. – 656 с; Амелин В.В. Этнополитические конфликты: типы и формы проявления, региональные особенности // 
Credo. –1997. – №1 – http://credo.osu.ru; Бубенок О. Межнациональные конфликты на Центральном Кавказе: 
предпо-сылки, развитие и прогнозы на будущее // Центральная Азия и Кавказ. – 2001. – №3. – http://www.ca-c.org; 
Денисова Г.С., Радовель М.Р. Этносоциология. – Ростов н/Д: Изд-во «ЦВВР», 2000. – 280 с; Карапетян Л.М. 
Государственно-национальные конфликты и политико-правовые основы их разрешения // Социально-
политический журнал. – 1996. – №6. – С. 72-85; Кашироков З.К. Этнополитические аспекты российского 
федерализма: на примере Северо-Кавказ-ского региона // Правоведение. – 1998. – №3. – http://lawportal.ru; 
Косолапов Н. В. Конфликты постсоветского прос-транства: проблемы дефиниции и типологии // МЭМО. – 1995. – 
№12. – С. 35-47; Крылов А. Грузино-абхазский конфликт: роль внешнего фактора // Центральная Азия и Кавказ. –
2001. – №4. – http://www.ca-c.org; Ледович Т.С. Социально-филисофский анализ проблем разделенных народов: 
Автореф. дис. … канд. филос. наук. – Ставрополь, 1999. – 23 с; Плиев А.Г. Кавказ в современном противоречивом 
мире // Бюллетень Центра социальных и гуманитар-ных исследований Владикавказского Института управления. – 
1998. – №1. – С. 157-162; Соловьев В.А. Проблемы урегулирования этнотерриториальных конфликтов и 
ликвидации их последствий // Ксенофобия на Юге России: се-паратизм, конфликты и пути их преодоления. – 
Вып.6. – М., 2003. – http://www.ippk.rsu.ru; Стрелецкий В.Н. Этно-территориальные конфликты в постсоветском 
пространстве:сущность, генезис, типы. – http://www.nikolaenko.ru; Этингер Я. Межнациональные конфликты в СНГ 
и международный опыт // Свободная мысль. – 1993. – №3. – C. 87-95.  
2 См.: Арутюнян Ю.В., Дробижева Л.М., Сусоколов А.А. Этносоциология. – М.: Аспект Пресс, 1998. – 271 с; 
Барба-шин М.Ю. К понятию этнополитического конфликта // Ксенофобия на Юге России: сепаратизм, конфликты 
и пути их преодоления. – Вып.6. – М., 2003. – http://www.ippk.rsu.ru; Галтунг И. Некоторые наблюдения на Кавказе 
// Кав-казские региональные исследования. – 1997. – Вып.1. – Т. 2. – С. 81-87; Гачечиладзе Р. Географический фон 
реше-ния конфликта в Абхазии // Грузины и абхазы: Путь к примирению / Под ред. Б. Коппитерс. – М.: Весь Мир, 
1998. – С. 86-107; Гу К. С. Генезис конфликтов в Закавказье и роль России // МЭМО. – 2002.  – №10. – С. 93-102; 
Камкия Б.А. Проблема легитимности власти в полиэтничном государстве. – М.: МОНФ, 1997. – 50 с; Нодиа Г. 
Образ Запада в грузинском сознании // Этнические и региональные конфликты в Евразии. – М.: Весь Мир, 1999. – 
Кн. 3. – С. 150-180; Паин Э.А., Попов А.А. Межнациональные конфликты в СССР // Советская этнография. –1990. 
– №1. – С. 3-15; Петров Н.В. Что такое полиэтнизм? Территориально-этнические притязания и конфликты на 
территории бывшего СССР // Полис. –1993. – №6. – С. 6-15; Пряхин В.Ф. Роль России в урегулировании 
региональных конфликтов на постсоветском пространстве // ВМУ. Сер. 18. Социология и политология. – 2003. – 
№1. – С. 33-41; Цуциев А.А. Перспективы урегулирования осетино-грузинского конфликта в Южной Осетии и 
вокруг нее // Бюллетень Центра социальных и гуманитарных исследований Владикавказского Института 
управления. – 1999. – №2. – С. 99-123. 
3 См.: Агрба Р. и др. Десятилетие переговорного тупика и концептуальная альтернатива для Абхазии, Южной Осе-
тии и Грузии. – Сухум: Изд-во АГУ, 2002. – 104 с; Анчабадзе Ю.Д. Грузия-Абхазия: трудный путь к согласию // 

 
8
 В  работах  Т.  Гиоргобиани,  Г.  Жоржолиани,  А.Г.  Здравомыслоава,  С. 
Лекишвили,  С.Я.  Матвеевой,  В.А.  Тишкова,  А.  Тоидзе,  Г.  Циклаури  нашли 
освещение проблемы сепаратизма и сецессии.1 
Роль  внешнего  фактора,  или  «третьей  силы  в  конфликте»  акцентируется  в 
работах М.М. Блиева, А.Г. Дугина, А  Карапетяна, Л. Матарадзе, А.В. Соколова, 
Э. Хоштария-Броссе, М.М. Цотниашвили.2  
                                                                                                                                                                       
Грузины и абхазы: Путь к примирению / Под ред. Б. Коппитерс. – М.: Весь Мир, 1998. – С. 108-120; 
Бердзенишвили Д. и др. Особенности политического процесса в постсоветской Грузии // Центральная Азия и 
Кавказ. – 2001. – №6 – http://www.ca-c.org; Гаприндашвили М. К основам методики прогнозирования, 
предупреждения и преодоления су-ществующих и ожидаемых этнополитических конфликтов в Грузии // 
Межнациональные конфликты на Кавказе: методика их преодоления: Тез. докл. на Международной конференции 
19-20.01.1995. – М., 1995. – С. 48-50; Дзай-нукова М.И. Проблема национального самоопределения южных осетин 
(1918-2002): Автореф. дис. … канд. истор. наук. – Владикавказ, 2002. – 26 с; Дзарасов С. Анатомия конфликта // 
Южная Осетия: и кровь и пепел. – Влад-з: Изд-во Ир, 1991. – С. 20-32; Дзидзоев В.Д. Кавказ конца XX века: 
тенденции этнополитического развития. – Влади-кавказ: Изд-во ВНЦ РАН, 2000. – 278 с; Жидков С. Бросок малой 
империи. – Майкоп, 1996. – 376 с; Кочиев Л.Н. и др. К вопросу о межнациональных конфликтах в Грузии // 
Вопросы политологии, истории и социологии. Сб. науч-ных трудов.  – Вып. III. – Владикавказ: Изд-во СОГУ, 2000. 
– С. 63-74; Русецкий А. От этноцетризма к общенацио-нальной идее. Факторы устойчивого развития 
полиэтничного общества // Ежемесячный бюллетень. – Тбилиси, 2000. – Вып. 2. – С. 34; Сиукаев Н.В. Две трагедии 
Южной Осетии. – Владикавказ: Изд-во СОГУ, 1994. – 30 с; Ху-гаев Р.Г. Национальный суицид или вверх по 
нисходящей лестнице  // Дарьял. – 2001. – №1. – С. 136-153. 
1 См.: Циклаури Г., Гиоргобиани Т. О проблеме автономий в Грузии: международный и национальный опыт, пер-
спективы развития // Центральная Азия и Кавказ. – 2001. – №4. – http://www.ca-c.org; Жоржолиани Г., Тоидзе А., 
Лекишвили С. и др. Исторические и политико-правовые аспекты грузино-осетинского конфликта. – Тбилиси: Изд-
во Самшобло, 1995. – 23 с; Здравомыслов А.Г. Матвеева С.Я. Межнациональные конфликты в России // Общест-
венные науки и современность. – 1996. – №2. – С. 153-164; Тишков В. А. О природе этнического конфликта // Сво-
бодная мысль. – 1993. – №4. – С. 4-15. 
2 См.: Блиев М. М. Осетия, Кавказ: история и современность. Сб. научных трудов / Под ред. А.А. Магометова. – 
Владикавказ: Изд-во СОГУ, 1999. – 332; Дугин А. Г. Евразийский мир лучше всякой ссоры. – www. evrasia.org; Ка-
рапетян А. Российская политика в Закавказье в постсоветский период // ВМУ. Сер. 18. Социология и политология. 
– 1997. – №4. – С. 54-68; Матарадзе Л. О политико-правовых аспектах грузино-осетинского конфликта и 
возможнос-тях его мирного урегулирования // Осетинский вопрос. – Тбилиси: Изд-во «Кера - XXI», 1994. – С. 322-
338; Соко-лов А. В. Миротворческая активность и миротворческие силы России в СНГ // Restructuring the global 
military sector. – v.1.  – L&W, 1997; Хоштария-Броссе Э. В. Межнациональные отношения в Грузии – причины 
конфликтов и пути их преодоления. – Тбилиси: Мецниереба, 1993. – 158 с; Цотниашвили М. М. Осетинский 
сепаратизм и его сущ-ность: Автореф. дис. … канд. истор. наук. – Тбилиси, 1998. – 25 с. 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

 
9
Исторический  фактор  как  важнейшую  предпосылку  грузино-осетинского 
конфликта анализируют в своих работах А. Зверев, Д.Б. Малышева, Г. Мирский, 
С. Табуев, Б.А.  Хачба.1  
При  этом  следует  констатировать,  что  в  научной  литературе  по  проблемам 
осетино-грузинского  конфликта  не  сложилось  мнения,  пользующегося 
поддержкой и имеющего признание у большинства исследователей. Несмотря на 
наличие  определённой  научной  литературы,  данный  конфликт  ещё  недостаточно 
изучен.  Все  эти  обстоятельства  делают  необходимым  проведение  специального 
исследования политико-идеологических факторов эволюции грузино-осетинского 
конфликта  с  привлечением  широкого  круга  как  теоретических,  так  и 
эмпирических источников.  
Объектом  исследования  являются  причинно-следственные  связи  в 
эскалации  грузино-осетинской  напряжённости  и  переходе  грузино-осетинского 
конфликта в открытую фазу.  
Предметом  исследования  является  грузино-осетинский  конфликт  как 
конфликт идентичностей. 
Цели  и  задачи  диссертационного  исследования.  Основной  целью 
диссертационной  работы  является  исследование  политико-идеологических 
факторов,  генерировавших  грузино-осетинский  конфликт.  В  этом  плане  автор 
считает необходимым решение ряда исследовательских задач: 
-  выявить  роль  объективных  противоречий  в  развертывании  грузино-
осетинского конфликта; 
-  изучить  механизм  столкновения  позиций  сторон  в  условиях  кризиса 
советской государственности; 
                                                 
1 См.: Зверев А. Этнические конфликты на Кавказе, 1988-1994 гг. // Спорные границы на Кавказе / Под ред. Б. Коп-
питерса. – М.: Весь Мир, 1996. – С. 10-76; Малышева Д.Б. Россия и государства Закавказья в поисках устойчивой 
стабильности // Ксенофобия на Юге России: сепаратизм, конфликты и пути их преодоления. – Вып.6. – М., 2003. – 
http://www.ippk.rsu.ru;  Мирский Г.И. Еще раз о распаде СССР и этнических конфликтах // МЭМО. – 1997. – №2. – 
C. 12-22; Табуев С. Грузино-осетинский конфликт. – http://southosetia.ru; Хачба Б.А. Факторы этнополитической 
конфликтности на Кавказе // Социально-политический журнал. – 1995. – №3. – С. 222-229. 
 

 
10
-  исследовать  роль  идейно-политических  установок  национализма  в 
эскалации грузино-осетинского конфликта;  
- выявить сущность грузино-осетинского конфликта, определить его тип;  
- проанализировать основные факторы консолидации политических элит; 
-  определить  роль  политической  борьбы  в  эволюции  конфликтных 
отношений; 
- раскрыть основное содержание интересов новых этнических элит и выявить 
механизмы этнополитической мобилизации. 
Методология  исследования.  Методологическую  основу  диссертации 
составляет  системный  подход,  позволяющий  рассматривать  любой  этнический 
конфликт  как  результат  действия  комплекса  кризисных  факторов - 
экономических, 
политико-правовых, 
идеологических, 
социокультурных. 
Поскольку,  в  конечном  счете,  этнический  конфликт  является  деятельностью 
этнических  субъектов  и  определенной  формой  их  взаимодействия,  автор 
использовал  также  субъектно-деятельностный  подход,  позволяющий  через 
деятельность  людей  и  социальных  групп  обнаружить  на  социально-
деятельностном  уровне  противоречия  между  этническими  группами.  С  позиции 
этого  подхода  этнический  конфликт  определяется  как  активное  противоречие  и 
противоборство самоопределяющихся субъектов межэтнического взаимодействия. 
Использованный  автором  сравнительно-политологический  анализ  дал 
возможность  выявить  роль  этнических  элит  в  процессах  этнополитической 
мобилизации,  усилении  межэтнической  напряженности  и  эскалации  ее  до 
состояния  открытого  конфликта.  Помимо  этого,  данный  подход  позволяет 
выявить  и  определить  проблему  групповой  легитимности,  связи  коллективного 
самосознания  с  фактом  существования  политического  образования  в  форме 
сложившейся государственности.1 
                                                 
1 См.: Конфликты в современной России (проблемы анализа и регулирования / Под ред. Е.И. Степанова. – М., 1999. 
–  С. 223. 

 
11
В  диссертационной  работе  автор  использовал  метод  анализа  конкретной 
ситуации (case-study), позволивший  привлечь  и  ввести  в  научный  оборот 
обширный  эмпирический  материал,  который  дает  возможность  определить  как 
общие  характеристики,  присущие  большинству  этнических  конфликтов,  так  и 
специфические  причины,  факторы,  условия  и  механизмы  исследуемого 
конфликта. 
Научная  новизна  диссертационного  исследования  заключается  в 
следующем: 
- выявлены объективные противоречия и на этой основе уточнена их роль в 
развёртывании грузино-осетинского конфликта; 
-  раскрыт  механизм  формирования  конфликтной  ситуации  в  грузино-
осетинских отношениях; 
-  определена  роль идейных  факторов  в  инициировании грузино-осетинского 
противостояния  и  показано  влияние  этнонационализма  в  Грузии  на  общее 
состояние двусторонних межэтнических отношений; 
-  выявлено,  что  грузино-осетинский  вооруженный  конфликт 1991-1992 гг. 
имел отчетливо выраженные признаки конфликта ценностей, что в значительной 
степени  предопределяет  существование  трудноразрешимых  препятствий  на  пути 
его урегулирования и окончательного разрешения; 
-  исследован  механизм  переноса  межэтнических  противоречий  в  сферу 
внутриэтнической политики, приведший к дальнейшему обострению конфликтной 
ситуации в межэтнических отношениях; 
-  показана  роль  политической  борьбы  внутри  этнических  общностей  в 
трансформации  сложившейся  в  межэтнических  отношениях  конфликтной 
ситуации в открытый конфликт; 
-  изучен  процесс  перехода  грузино-осетинского  противостояния  из 
конфликта интересов в конфликт ценностей и этнополитических идентичностей. 

 
12
Основные  положения  исследования,  выносимые  на  защиту,  можно 
резюмировать в следующих тезисах: 
1.  На  момент  распада  Советского  Союза  как  крупной  этнофедеральной 
системы  грузино-осетинские  отношения  содержали  существенный  объективно 
сформировавшийся 
конфликтный 
потенциал, 
обусловленный 
неразрешенностью 
основных 
грузино-осетинских 
противоречий 
в 
предшествующий  период.  Основное  содержание  этих  противоречий  имело 
объективный  характер,  формировалось  в  течение  довольно  длительного 
промежутка  времени  и  выразилось  в  противоположных  и  взаимоисключающих 
позициях  сторон  по  предмету  этнотерриториального  статуса  Южной  Осетии. 
Согласно  грузинской  позиции  Южная  Осетия  представляет  собой  историческую 
часть Грузии, неделимую и неотчуждаемую от основной её территории, тогда как 
осетинская  позиция  рассматривала  Южную  Осетию  в  качестве  составной  части 
единой  Осетии,  разделенной  Главным  Кавказским  хребтом  на  Северную  и 
Южную. 
2.  Грузино-осетинские  отношения  в  конце 1980-х  гг.  оказались  в  состоянии 
конфликтной ситуации, когда стороны приходят к осознанию несовместимости 
своих  интересов  и  конечных  целей.  В  условиях  такой  ситуации  стали 
формироваться  конфликтное  взаимовосприятие  и  закладываться  социально-
психологические основы и предпосылки будущего конфликтного взаимодействия 
сторон. 
Конфликтная 
ситуация 
в 
грузино-осетинских 
отношениях 
свидетельствовала 
о 
протекании 
внутри 
обоих 
обществ 
социально-
дезорганизационных  процессов,  о  необратимой  дезинтеграции  важнейших 
общественных структур, обеспечивавших политическую стабильность.  
3.  Конфликтная  ситуация  в  грузино-осетинских  отношениях  конца 1980-х 
гг. сложилась в значительной степени под мощным влиянием этнонационализма в 
Грузии,  базировавшегося  на  принципе  так  называемого  «права  крови»  и 

 
13
представленного  в  виде  идеи  унитарного  моноэтничного  государства  как 
основной концепции грузинского нациестроительства.  
4.  Грузино-осетинское  противостояние  имело  отчетливо  выраженные 
признаки  конфликта  ценностей,  или  же  идентичностей,  обусловленного 
несовместимостью  двух  элементов  грузинской  и  осетинской  идентичностей: 
различных  этностатусных  представлений  и  разнонаправленных  политических 
ориентаций. 
5. Основными инициирующими силами грузино-осетинского политического 
противостояния  явились  национальные  движения,  формировавшиеся  как  в 
Грузии,  так  и  в  Южной  Осетии  в  условиях  развивавшейся  аномии  советской 
государственности, сопровождавшейся падением «старых» и появлением «новых» 
политических  элит.  При  этом  процесс  консолидации  новых  этнических  элит  на 
базе  этнонациональной  идейно-политической  платформы  способствовал 
проникновению  межэтнических  противоречий  и  противостояния  в  сферу 
политики и дальнейшему развитию конфликтной ситуации в грузино-осетинских 
отношениях. 
6.  Политическая  борьба  между  новыми  и  старыми  элитами,  приведшая  к 
смене элит в обоих регионах, явилась непосредственной причиной трансформации 
конфликтной  ситуации  в  межэтнических  отношениях  в  открытую  фазу 
противостояния,  или  же  вооруженный  конфликт  между  Грузией  и  Южной 
Осетией.  
7. Основным содержанием политических интересов новых этнических элит 
явилась задача взятия, удержания и сохранения политической власти внутри своих 
этнических  общностей  в  условиях  развала  социально-политической  системы 
СССР  и  обострения  межэтнических  противоречий.  Решение  этой  задачи 
обеспечивалось 
через 
использование 
двух 
основных 
механизмов 
этнополитической  мобилизации:  этнонациональной  риторики  и  разыгрывания 
этнических  карт в  политической  борьбе.  При этом механизмы этнополитической 

 
14
мобилизации,  используемые  в  политической  борьбе  новыми  этническими 
элитами,  способствовали  переводу  конфликта  интересов  политических  элит  в 
конфликт  ценностей  и  включению  таким  образом  неэлитных  слоев  населения  в 
вооруженное противостояние. 
Теоретическое  и  практическое  значение  исследования.  Теоретическая 
значимость  диссертационной  работы  состоит  в  дальнейшей  разработке, 
конкретизации  и  уточнении  ряда  научных  положений  и  концепций, 
раскрывающих механизм детерминации этнического конфликта.  
Результаты исследования, его основные выводы и рекомендации могут  быть 
использованы: 
-  в  дальнейшем  научном  исследовании  грузино-осетинского  конфликта  и 
этнических конфликтов в целом; 
- органами государственной власти,  социально-политическими институтами 
гражданского  общества  как  самих  конфликтующих  сторон,  так  и  третьими 
сторонами-посредниками,  различными  международными  и  общественными 
организациями  для  выработки  приемлемой  для  субъектов  конфликта  модели  его 
завершения;  
-  в  учебном  процессе  в  высших  учебных  заведениях,  в  преподавании  как 
базовых  курсов  политологии  и  конфликтологии,  так  и  разработке  специальных 
курсов по этнической конфликтологии; 
- для повышения общего уровня поведенческой культуры населения в сфере 
межэтнической  коммуникации,  в  том  числе  для  «демонтажа»  сложившихся 
негативных  стереотипов  и  в  первую  очередь    "образа  врага",  повышения  уровня 
толерантности и доверия между двумя народами. 
Апробация    работы.  Диссертация  обсуждена  и  рекомендована  к  защите  на 
заседании  кафедры  социальной  философии  и  этнологии  Ставропольского 
государственного университета. Основные положения диссертации представлены 
на международной научно-практической конференции "Проблемы автономизации 

 
15
и интеграции: поиски приемлемых моделей защиты прав меньшинств" (2-4 апреля 
2002г,  Копенгаген, Дания); региональной научной конференции "Ученые Осетии 
и  Ингушетии  за  межнациональный  мир  и  согласие  в  регионе" (июнь 2001г.,  г. 
Нальчик; сентябрь 2001г., г. Владикавказ).  
Основные  положения  диссертационного  исследования  отражены  в 8 
публикациях автора общим объемом 7,75 п.л.  
Объем  и  структура  работы.  Диссертация  состоит  из  введения,  двух  глав, 
содержащих 7 параграфов, 
заключения, 
библиографического 
списка 
использованной  литературы.  Общий  объем  работы 197 страниц.  Список 
литературы включает 269 наименований.  
 
 

 
16
 
ГЛАВА I. ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ  И  ИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ  АСПЕКТЫ 
ИЗУЧЕНИЯ ГРУЗИНО-ОСЕТИНСКОГО КОНФЛИКТА 
 
1.1.  Объективные  противоречия  в  грузино-осетинских  отношениях  как 
предпосылка развертывания конфликта 
 
Исследование  этнического  конфликта  в  целом  фокусируется  на  анализе 
трёх  основных  проблем:  причин  возникновения,  стадий  развертывания  и 
проблемы  урегулирования  и  разрешения.  Изучение  причин  этнических 
конфликтов  занимает  важное  место  в  исследованиях  зарубежных  и 
отечественных  конфликтологов,  и  «редкая  публикация  обходит  стороной  этот 
аспект проблемы». 1 Вместе с тем исследование причин этнических конфликтов 
представляет  собой  нелегкую  задачу,  поскольку  «причинность  в  социальной 
сфере характеризуется значительной сложностью и запутанностью». 2 
Отечественная  конфликтология  предлагает  комплексный,  системный 
подход 
к 
изучению 
причин 
этнических 
конфликтов, 
которые 
классифицируются  как  политические,  экономические,  социокультурные, 
идеологические,  социально-психологические.3  Профессор  В.А.  Авксентьев 
предлагает  следующую  модель  анализа  причин  этнических  конфликтов  как 
феномена. В этих целях им выделено несколько уровней: 
 -  мегапричины,  включающие  конфликты  цивилизаций,  процессы 
глобализации,  модернизации  и  формирования  т.н.  информационной 
цивилизации; 
-  макропричины,  характеризующие  среду  протекания  конфликта,  в 
которой  присутствуют  конфликтогенные  факторы,  неподконтрольные  самим 
участникам конфликта; 
                                                 
1 Авксентьев В.А. Этническая конфликтология: в поисках научной парадигмы. – Ставрополь, 2001. – С. 142. 
2 Дмитриев А. В. Конфликтология. – М., 2002. – С. 73. 
3 См.: Юридическая конфликтология / Под ред. В.Н. Кудрявцева. – М., 1995. – С. 111-114. Конфликты в совре-
менной России (проблемы анализа и регулирования) / Под. ред. Е.И. Степанова. – М., 1999. – С. 221. 

 
17
 
-  мезопричины:  конкретные  исторические  и  социальные  условия 
деятельности субъектов-носителей конфликта; 
-  микропричины,  представляющие  непосредственные  мотивы  участия 
групп в конфликте. По мнению исследователя, именно этот последний уровень 
детерминации  этнических  конфликтов  получил  наибольшее  внимание  в 
научной литературе.1  
В.П.Пугачев  и  А.И.Соловьев  предлагают  более  общую  типологизацию 
причин всех политических конфликтов, разделяя их на объективные источники, 
субъективно  значимые  представления  о  политических  явлениях  и  проблемы 
идентификации.2 
Наиболее  распространенное  в  отечественной  литературе  определение 
этнического  конфликта  как  «конфликта  с  определенным  уровнем 
организованного политического действия, в котором противостояние проходит 
по  линии  этнической  общности»3  на  наш  взгляд  объективно  выдвигает 
проблему определения в нем роли и соотношения этнического и политического 
факторов. 
Проблема  этнического  фактора  в  этнических  конфликтах  теснейшим 
образом  привязана  к  определению  самого  феномена  этничности,  по  поводу 
которого  в  отечественной  и  зарубежной  этноконфликтологии  существуют 
различные  трактовки,  суть  которых  вкратце  можно  свести  к  двум  основным 
подходам: традиционному и постмодернистскому. 
Традиционные  концепции  этничности  рассматривают  этносы  как 
объективно  существующие  социальные  системы,  как  «реально  существующие 
группы  людей,  имеющие  реальные  этнические  признаки  и  различия»4 
(С.А.Арутюнов,  Ван  ден  Берге,  Ю.В.Бромлей,  Л.Н.Гумилев,  Ч.  Кейес, 
В.И.Козлов,  У.Самнер  и  др.).  Для  постмодернистских  теорий  характерно 
                                                 
1 См.: Авксентьев В.А. Этническая конфликтология: в поисках научной парадигмы. – Ставрополь, 2001. – С. 
146-148. 
2 См.: Пугачев В. П., Соловьев А. И. Введение в политологию. – М., 2001. – С. 369-370. 
3 Тишков В.А. О природе этнического конфликта // Свободная мысль. – 1993. – №4. – С. 8. 
4 Авксентьев В.А.  Этническая конфликтология: в поисках научной парадигмы. – Ставрополь, 2001. – С. 28. 
 

 
18
 
внесистемное рассмотрение феномена этничности и его субъективизация. При 
этом  «нередко  отрицается  сам  факт  существования  феномена  этничности  в 
обществе,  а  его  проявления  связывают  лишь  с  действиями  отдельных 
личностей,  политиков  и  прессы,  которые  манипулируют  общественным 
сознанием»1  (Б.Андерсон,  Р.Брубейкер,  Э.Геллнер,  Н.Глейзер,  Р.Липшуц, 
Д.Мойнихен, Д.Ротшильд, В.А.Тишков, С.Штейнберг, К.М.Янг и др.).  
Между  тем  от  выбора  подхода  к  определению  этничности  во  многом 
зависит  и  решение  проблемы  этнического  фактора  в  конфликтах.  Признание 
объективного  характера  существования  этносов  наделяет  этнический  фактор 
реальными  и  самостоятельными  параметрами  в  детерминации  этнических 
конфликтов,  тогда  как  субъективизация  превращает  его  «в  некий 
второстепенный 
фактор, 
проявление 
иррациональности 
мышления, 
подсознательный  инстинкт  или  пережиток  первобытного  сознания  и 
миропонимания  первобытного  человека,  склонного  мифологизировать 
окружающую действительность и многие общественные процессы и явления».2 
В нашей работе мы будем исходить из того, что этничность представляет 
собой одну из наиболее устойчивых общностей в истории человечества, и  эта 
устойчивость обусловлена «прежде всего, тем, что этнические идентификации 
представляют  отождествление  человека  с  реально  существующей  и 
исключительно  устойчивой  общностью».3  Не  отрицая  в  принципе  факта 
довольно  эффективного  манипулирования  этнической  идентичностью  в 
политических  целях,  мы  солидарны  с  точкой  зрения,  считающего, «почему 
именно этничность является столь мощным инструментом в этой борьбе, если 
она  не  более  чем  изобретение  интеллектуалов?».4  Поэтому  вслед  за 
Л.Н.Гумилевым 
мы 
считаем, 
что 
«этническая 
принадлежность, 
обнаруживаемая  в  сознании  людей,  не  есть  продукт  самого  сознания. 
                                                 
1 Малышева Д. Б. Феномен этносепаратизма на Кавказе и мировой опыт // Центральная Азия и Кавказ. – 1999. – 
№4. – http://www.ca-c.org.malysheva.shtml 
2 Там же. – http://www.ca-c.org.malysheva.shtml 
3 Авксентьев В.А. Этническая конфликтология: в поисках научной парадигмы. – Ставрополь, 2001. – С.39. 
4 Там же. – С.39. 
 

 
19
 
Очевидно,  она  отражает  какую-то  сторону  природы  человека,  гораздо  более 
глубокую, внешнюю по отношению к сознанию и психологии, под которой мы 
понимаем  форму  высшей  нервной  деятельности».1  Значительная  роль 
этничности 
в 
современных 
условиях 
подчеркивается 
и 
другими 
исследователями, указывающими, что «значимость этничности как культурного 
феномена остается существенной в современном российском обществе».2 
Выбор  такого  подхода  к  рассмотрению  феномена  этничности  позволит 
выделить  этнический  фактор  в  качестве  одного  из  приоритетных  в 
исследовании    грузино-осетинского  конфликта  и  объяснить  специфические 
механизмы  в  его  детерминации,  обусловленные  столкновением  этнических 
интересов и формированием противостояния идеологий.  
Это,  на  наш  взгляд,  тем  более  необходимо,  что  в  отечественной 
литературе  основное  внимание  исследователей  уделено  политическому 
составляющему 
грузино-осетинского 
конфликта, 
что, 
безусловно, 
закономерно.3  Однако,  при  этом  этническая  составляющая  практически 
остается  вне  поля  зрения,  при  этом  высказывается  точка  зрения  о  том,  что 
этнический  компонент  в  грузино-осетинском  конфликте  практически  не 
выражен.4 
Между  тем  упор  только  на  политических  факторах  в  детерминации 
грузино-осетинского  конфликта  не  позволяет  до  конца  понять  причины  его 
происхождения  и  природу,  а  главное  объяснить  все  трудности  на  пути  его 
разрешения и также имевшиеся конфликты в прошлом.  
Исследование всех факторов, детерминирующих этнический, как и любой 
другой, конфликт, должно опираться на признание того, что, в конечном счете, 
все они базируются на объективно существующих социальных противоречиях. 
В  этом  плане  следует  подтвердить  точку  зрения  Н.В.Косолапова  о  том,  что: 
                                                 
1 Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера Земли. – СПб., 2001. – С. 61-62. 
2 Аствацатурова М.А. Диаспоры в Российской Федерации: формирование и управление (Северо-Кавказский ре-
гион). – Ростов-на-Дону – Пятигорск, 2002. – С.93. 
3 См.: Косолапов Н.В. Конфликты в СНГ: некоторые вопросы методологии исследования // МЭМО. – 1994. – 
№8-9. – С. 64. 
4 СМ.: Мирский Г.И. Еще раз о распаде СССР и этнических конфликтах // МЭМО. – 1997. – №2. – С. 17. 

 
20
 
«Ключевой  вопрос  в  подходе  к  любому  конфликту – определение  его 
исходного  рубежа.  Ясно,  что  исходный  рубеж  конфликта  должен  носить 
объективный  характер».1  По  мнению  А.В.Дмитриева  «возникновение 
конфликта  обычно  обусловлено  теми  или  иными  объективными  причинами, 
способствующими столкновению интересов социальных субъектов».2  
Следовательно, объективные противоречия в конфликтах следует признать 
той  основой,  на  базе  которой  происходит  осознание  противоположных 
интересов  этнических  и  политических  субъектов,  а  в  кризисных  условиях 
формируются  и  сталкиваются  идеологические  позиции  сторон.  На  практике 
подобное  положение  вещей  приводит  обычно  к  возникновению  кризиса  во 
взаимоотношениях, или конфликтной ситуации. 
Актуальность  проблемы  объективных  противоречий  в  этнических 
конфликтах  обусловлена  также  и  тем,  что  позволяет  проследить 
детерминирующие факторы долговременного порядка, действующие не только 
в  ситуации  конкретного  конфликта,  но  и  в  периоды  предшествующих 
столкновений,  имевших  место  когда-либо  в  прошлом.  Поэтому  объективные 
противоречия  следует  рассматривать  в  качестве  важнейшей  предпосылки 
развертывания  этнического  конфликта.  При  этом  под  объективными 
причинами  мы  будем  понимать  противоречия  в  самых  различных  сферах 
общественной жизни, имеющие объективный характер, не зависящие от воли и 
сознания и неподконтрольные субъектам межэтнического взаимодействия. Как 
правило,  подобные  противоречия  достаются  участникам  в  наследство  от 
прошлого,  порой  тянутся  из  глубины  веков  и  определяют,  в  конечном  счете, 
среду протекания конфликта. 
В  научной  литературе,  в  частности  грузинских  исследованиях 
интересующего нас конфликта, можно проследить точку зрения о том, что «не 
существовало  объективной  основы  грузино-осетинского  и  грузино-абхазского 
                                                 
1 Косолапов Н. В. Конфликты постсоветского пространства: проблемы дефиниции и типологии // МЭМО. – 
1995. – №12. – С. 35. 
2 Дмитриев А. В. Конфликтология. – М., 2002. – С. 79. 

 
21
 
противостояний».1 
Однако, 
отечественные 
исследователи 
подметили 
объективные  противоречия  в  этнических  конфликтах  Закавказья  (Нагорный 
Карабах, Южная Осетия и Абхазия) еще в начале 1990-х годов, то есть сразу же 
по следу событий. А.Н.Ямсков в 1991 году выделил три основные группы этих 
противоречий:  исторические  (особенности  прошлого  взаимоотношения 
этносов,  неразрешенность  старых  проблем  религиозного  и  культурного 
характера,  тянущаяся  из  прошлого),  объективные  (территориальные, 
государственно-правовые,  идеологические,  социальные,  политические)  и 
непосредственные 
причины, 
обусловленные 
социально-экономическим 
неравенством, 
национально-культурными, 
языковыми, 
а 
также 
этнодемографическими  проблемами.  Пытаясь  определить  соотношение 
указанных  факторов,  их  роль  и  значимость  в  детерминации  закавказских 
конфликтов, исследователь приходит к выводу, что только меньшая часть этих 
предпосылок связана с феноменом этничности и историей. Большая же часть - 
это социально-экономические и политические проблемы, хотя и подчеркивает, 
что  нельзя  сводить  всю  природу  межнациональных  конфликтов  к  социально- 
экономическим причинам. 2  
На 
существование 
определенных 
межэтнических 
противоречий 
объективного  характера  между  Южной  Осетией  и  Грузией  указывает  также 
целый 
ряд 
особенностей 
и 
обстоятельств 
грузино-осетинского 
противостояния:3 
во-первых,  это  сохраняющееся  до  сегодняшнего  дня  состояние 
неразрешенности конфликта. Обе стороны, несмотря на собственные попытки, 
а также активные усилия третьих заинтересованных сторон, в том числе России 
и международных организаций, не в состоянии до сих пор урегулировать свои 
                                                 
1 Цотниашвили М. М. Осетинское сепаратистское движение в Грузии и его сущность: Автореф. дис. … канд. 
истор. наук. – Тбилиси, 1998. – С. 14. 
2 См.: Ямсков А.Н. Межнациональные конфликты в Закавказье: предпосылки возникновения и тенденции 
развития // Полис. – 1991. – №2. – С. 78. 
3 Под грузино-осетинским противостоянием и конфликтом мы имеем ввиду грузино-югоосетинские отношения. 
– автор. 

 
22
 
отношения и, в частности, разрешить проблему политического статуса Южной 
Осетии;  
во-вторых,  грузино-осетинский  конфликт 1991-1992 гг.  не  является 
единственным  в  грузино-осетинских  отношениях.  Это  последний  конфликт  в 
цепи  столкновений,  повторяющихся  между  Южной  Осетией  и  Грузией  с 
определенной  цикличностью  на  протяжении  как  минимум  последних  трехсот 
лет: ему предшествовал конфликт 1920 года между Грузией и Южной Осетией, 
который  отличался  куда  большей  остротой  и  по  своим  масштабам  напоминал 
скорее  межэтническую  войну,  а  по  трагическим  последствиям  был  определен 
как геноцид южных осетин.1 В середине XIX века, т.е. за 70 лет до этой войны, 
имело  место  столкновение  между  южными  осетинами  и  грузинской 
феодальной  знатью.2  В  период XVII-ХVIII  вв.  исследователи  также  отмечают 
несколько  наиболее  значительных  грузино-осетинских  столкновения  по 
политическим  мотивам,  преследующих  целью  установление  контроля  над 
территорией и регионом в целом: в 1626, 1711 и 1740-х годах;3 
в-третьих,  несмотря  на  семидесятилетний  опыт  совместного  мирного 
существования  периода  советской  власти  все  попытки  примирения  и 
окончательного  разрешения  всего  комплекса  противоречий  между  двумя 
народами  не  принесли  окончательного  результата.  К  концу 1980-х  годов,  как 
только  наметился  кризис  советской  системы,  отношения  этносов  почти 
автоматически перешли в стадию конфронтации. 
Подобные  характеристики  свидетельствуют  о  том,  что  грузино-
осетинское противостояние проявляется не только и не столько на субъектно-
деятельностном уровне, сколько является результатом действия определенных 
объективных противоречий. Именно существование подобных перманентных и 
устойчивых факторов обуславливает, в конечном счете, в кризисных ситуациях 
периодические  вспышки  грузино-осетинских  столкновений,  и  они  же  создают 
                                                 
1 См.: Дзидзоев В. Д. Кавказ конца XX века: тенденции этнополитического развития (историко-
политологическое исследование). – Владикавказ, 2000. – С. 59-60. 
2 См.: Очерки истории Юго-Осетии. – Цхинвал, 1969. – т. I.  – С. 127-128. 
3 Там же. – С. 82-83. 

 
23
 
весьма  трудные  препятствия  на  пути  их  урегулирования  и  окончательного 
разрешения. 
Один  из  важнейших  факторов,  влияющих  на  рост  межэтнической 
напряженности, «кроется  в  истории  этносов,  в  их  тесном  взаимодействии 
между  собой  на  протяжении  веков».1  В  отечественных  исследованиях  в 
качестве одной из важнейших объективных предпосылок грузино-осетинского 
конфликта  определяется  социально-исторический  фактор.  При  этом  наиболее 
конфликтогенным  называется  стремление  и  периодические  попытки  Грузии 
подчинить  Южную  Осетию  своей  власти,  которые  успеха  не  имели  и 
сопровождались постоянными конфликтами и войнами.2  
В  историческом  плане  камнем  преткновения,  формировавшем  основное 
противоречие  в  грузино-осетинских  связях,  явилась  неурегулированность  и 
неопределенность  двусторонних  отношений  на  протяжении  длительного 
исторического  периода.  Это  обстоятельство  проявлялось  в  отсутствии  какой-
либо  легитимной  формы  взаимоотношений  между  двумя  этносами, 
явившейся результатом обоюдных усилий в этом направлении. При этом такая 
форма  могла  бы  явиться  отражением  определенного  типа  отношений, 
характерного  для  отношений  между  этносами:  будь  то  отношения 
равностатусные  или  господства/подчинения.3  Это,  несомненно,  важно, 
поскольку 
«межнациональные 
отношения 
функционируют 
на 
институциональном  и  личностном,  групповом  уровне».4  С  другой  стороны, 
необходимость  создания  какой-либо  взаимоприемлемой  модели  двусторонних 
отношений 
совершенно 
очевидна, 
поскольку 
этносы 
вынуждены 
контактировать  ещё  со  времен  древности  в  силу  своего  геополитического 
положения.5 
                                                 
1 Бектешев В.Р. Политические конфликты, их социально-экономические и культурные детерминанты (регио-
нальный аспект) // Социальный конфликт. – 2000. – №2. – С. 65. 
2 См.: Табуев С. Грузино-осетинский конфликт –  http:// southosetia.ru/ru/confl.html. 
3 См.: Коблов К. В. Межэтнические отношения в Тюменском регионе: задачи и механизмы регулирования // 
Соци-альный конфликт. – 2000. – №2 (26). – С. 77. 
4 Дробижева Л. М. Федеративные и межнациональные отношения в Российской Федерации // Социальные кон-
фликты: экспертиза, прогнозирование, технологии разрешения. Вып. 18. – М. – Ставрополь, 2002. – С.199. 
5 Южная Осетия географически расположена на южном склоне Главного Кавказского хребта в северной части 
Закавказья. – И. С. 

 
24
 
Однако,  следует  отметить,  что  на  сегодняшний  день  не  существует 
какого-либо  официального  документа  или  правительственного  решения  на 
многосторонней  или  же  односторонней  основе,  имевшего  место  когда-либо  в 
прошлом  и  легитимирующего  определенным  образом  взаимоотношения 
этносов,  который  бы  явился  результатом  добровольного  согласия  и 
коллективного  волеизъявления  обеих  сторон.  В  силу  подобного  положения 
вещей  весьма  длительный  период  тесного  соседства  и  общения  грузинского  и 
осетинского этносов1 оставил в наследство ситуацию, когда ни одна из сторон 
не  в  состоянии  более  или  менее  бесконфликтно  идентифицировать 
противоположную  сторону  и  определить  характер  взаимоотношений, 
апелляция  к  которым  могла  бы  избежать  конфликтного  взаимодействия. 
Поэтому на сегодняшний день грузинская сторона не может достаточно четко 
определить, кто такие южные осетины и что такое Южная Осетия в обозримом 
прошлом  и  настоящем  без  того,  чтобы  такое  определение  не  вызывало 
противостояния. У осетинской стороны нет также ясного представления о том, 
каких  отношений  ей  стоит  придерживаться  с  Грузией,  не  вызывая 
противодействия и конфликта с ее стороны.  
Подобная ситуация объективно приводит к формированию определенной 
взаимной  отчужденности  и  недоверия,  которые  мешают  этносам  в 
конструктивном 
политико-правовом 
русле 
разрешать 
возникающие 
межэтнические  проблемы,  в  особенности  в  кризисных  ситуациях.  Поэтому 
отсутствие  взаимоприемлемой  формулы  и  модели  двусторонних  отношений, 
которая  могла  бы  быть  выработана  в  предшествующий  период,  периодически 
ставит обе стороны в тупик, вызывая в кризисные периоды конфликты и войны 
между  ними.  Несомненно,  подобная  практика  межэтнических  отношений 
явилась  частью  «довольно  сложной  и  запутанной  истории  взаимоотношений 
народов в Грузии, усугубляемой кризисными обстоятельствами».2 
                                                 
1 Под осетинским этносом здесь и далее мы будем понимать южную часть осетинского этноса в Закавказье, или 
же южных осетин. 
2 Малышева Д.Б. Россия и государства Закавказья в поисках устойчивой стабильности // Ксенофобия на Юге 
России: сепаратизм, конфликты и пути их преодоления. Вып. 6. – М., 2003. – http://www.ippk.rsu.ru 

 
25
 
Анализ  грузино-осетинских  отношений  в  исторической  ретроспективе 
дает возможность предположить, что неурегулированность и неоформленность 
межэтнических связей были в значительной степени обусловлены длительным 
периодом противостояния и противоборства между сторонами по проблеме 
этнополитического  статуса  территории  Южной  Осетии  и  проживающих  на 
ней компактно южных осетин. 
Суть  проблемы  выражена  в  том,  что  на  протяжении  веков  этносам  не 
удалось на взаимоприемлемой основе однозначно разрешить вопрос о том, что 
есть  Южная  Осетия  и  кто  такие  южные  осетины  на  ее  территории.  То  ли,  по 
грузинской  версии,  Южная  Осетия – это  осетинский  анклав  на  территории 
Грузии,1 то ли, по версии осетинской, – это часть исторической Осетии, волею 
судеб  раскинувшейся  по  обе  стороны  Главного  Кавказского  хребта?2  Обе 
версии  отражают  разные  и  противоположные  подходы  к  разрешению 
проблемы,  которые,  несомненно,  в  прошлом  могли  приводить  и  приводили  к 
межэтническим столкновениям.  
Причины  актуализации  проблемы  этнополитического  статуса  южных 
осетин связаны, прежде всего, с распадом в XIII-XIV вв. на Северном Кавказе 
заложившего 
этнополитическую 
основу 
современной 
Осетии 
раннефеодального  Аланского  государства.3  Разрушенное  татаро-монголами, 
оно  распалось  на  ряд  обособленных  регионов  и  обществ  преимущественно  в 
горной зоне Центрального Кавказа по обе стороны Кавказского хребта: к северу 
и к югу.  
В  период  единого  государства  южные  территории  Алании, 
расположенные  примерно  на  месте  современной  Южной  Осетии,4  занимали 
                                                 
1См.: Жоржолиани Г., Тоидзе Л., Лекишвили С., Хоштария – Броссе Э. Исторические и политико-правовые 
аспекты грузино-осетинского конфликта. – Тбилиси, 1995. – С. 6. 
2 См.: Гаглойти Ю. С. Проблемы этнической истории южных осетин. – Цхинвал, 1996. – С. 56. 
3 Средневековые аланы считаются непосредственными предками современных осетин. – автор. 
4 Появление осетинского этноса в Закавказье грузинская и осетинская стороны датируют по-разному: грузинс-
кая – поздним (XIII или даже XVIIIвеком), осетинская – ранним (скифским и сарматским) периодом. Однако 
наиболее характерной стороной этой дискуссии является то, что она возникает уже в постсоветский и предкон-
фликтный период. До этого грузинские исследователи не подвергали сомнению раннее появление осетинского 
этноса в Южной Осетии. Более подробно об этом см.: Гаглойти Ю. С. Южная Осетия (К истории названия). – 
Цхинвал, 1993.  

 
26
 
весьма  выгодное  геополитическое  положение,  контролируя  стратегические 
коммуникации  между  Севером  и  Югом,  в  том  числе  линии  современных 
транспортных артерий – Транскама и Военно-грузинской дороги. Историческая 
литература  не  фиксирует  каких-либо  существенных  межэтнических 
столкновений в X-XIII вв. Грузино-осетинские связи в целом характеризуются 
в тот период как дружелюбные и бесконфликтные. По данным и грузинских, и 
осетинских 
исследований, 
обе 
стороны 
поддерживали 
«давние 
и 
разносторонние  связи»,  которые  способствовали  установлению  довольно 
тесных  союзнических  отношений  между  Аланским  раннефеодальным 
государством на Северном Кавказе  и Грузией,1 когда «осетины были в дружбе 
с грузинами».2 Следовательно,  для грузино-осетинских связей того периода в 
целом  были  характерны  отношения  партнерства  и  конкуренции,  обычных  для 
приблизительно равнозначных политических субъектов.  
Распад  Алании  превратил  Южную  Осетию3  в  территорию  с 
неопределенным  этнополитическим  статусом.  Неопределенность  статуса 
придавала  во  многом  этой  территории  спорный  характер  и  обусловила 
основную  линию  противостояния  в  грузино-осетинских  взаимоотношениях, 
приведя  уже  в  тот  период  к  формированию  противоположных  и 
взаимоисключающих позиций сторон.  
Осетинский  этнос  стремился  после  катастрофы  на  Севере  сохранить 
территорию  на  Юге  в  качестве  устойчивого  и  безопасного  места  компактного 
поселения  этноса.  Именно  поэтому  аланская  элита  попыталась  восстановить 
здесь  осетинскую  государственность.  Поскольку  на  севере  Аланское 
государство  было  разрушено  практически  полностью,  то  аланской  элите 
удалось  переместить  центр  своей  борьбы  на  юг,  в  Закавказье,  и  попытаться 
здесь  воссоздать  новую  Аланскую  державу.4  Подобные  расчеты  опирались  на 
                                                 
1 См.:  История южных осетин / Под ред. проф. Л.А. Чибирова. – Цхинвал, 1990. – С. 52. 
2 Чичинадзе З. История Осетии по грузинским источникам. – Цхинвал, 1993. – С. 95. 
3 Терминами «Южная Осетия», как и в целом «Осетия» и «осетинский» следует пользоваться применительно к 
периоду после распада Алании. В действительности, в исторической литературе отсутствует четкое определе-
ние времени и характера появления этого термина применительно к Южной Осетии. 
4  См.: Блиев М.М., Бзаров Р.С. История Осетии. – Владикавказ, 2000. – С. 111. 

 
27
 
несколько  факторов,  благоприятствовавших  этим  планам:  во-первых, - это 
освоенность территории осетинским этносом уже с прежних времен, во-вторых, 
-  более  безопасное  расположение  южных  территорий  по  сравнению  с 
северными:  Южная  Осетия  с  севера  защищена  Кавказским  хребтом,  а  с  юга 
граничила с прежде дружественным грузинским этносом.  
Перенести  военно-политическую  активность  на  Юг  аланскую  элиту 
подталкивали  и  устремившиеся  в  этом  направлении  миграционные  потоки. 
Распад  некогда  единого  государства  и  разрушительность  монгольских 
завоеваний  привели  к  массовым  перемещениям  населения  и  возросшим 
миграционным  потокам  в  регионе.  Следствием  монгольских  завоеваний  стал 
массовый  отлив  аланского  населения  с  равнин  Центрального  Предкавказья  в 
спасительные  горы.  В  связи  с  возросшей  плотностью  часть  населения  в  горах 
стала избыточной и не могла прокормиться. По мнению В.А.Кузнецова «выход 
из  сложившегося  положения  был  найден  в  миграции  этого  избыточного 
населения  на  юг  через  перевалы  Главного  Кавказского  хребта»,1  когда  «в 
результате  неблагоприятных  этнополитических  обстоятельств  определенная 
часть  этноса  вынуждена  искать  новые  места  для  продолжения  жизненного 
цикла».2 Поэтому увеличение осетинского населения в этом регионе создавало 
благоприятную  почву  здесь  для  воссоздания  разрушенной  осетинской 
государственности. 
Однако 
эти 
планы 
столкнулись 
с 
мощным 
противодействием Грузии, рассматривавшей эти процессы как нежелательные. 
Грузинская  позиция  по  отношению  к  югоосетинскому  региону, 
потерявшему  опору  и  поддержку  на  Севере,  проявилась  в  стремлении 
подчинить его своей власти и установить политический и этнический контроль 
над территориями компактного расселения южных осетин. Поэтому грузинская 
верховная  власть  выдвинула  определенные  этнополитические  притязания  на 
Южную  Осетию.  Такие  попытки  оказались  возможными  в  результате 
                                                 
1 Кузнецов В.А. Очерки истории алан. – Орджоникидзе, 1984. – С. 264. 
2 Аствацатурова М.А. Диаспоры в Российской Федерации: формирование и управление (Северо-Кавказский   
регион). – Ростов-на-Дону – Пятигорск, 2002. – С.125. 
 

 
28
 
изменения  этнополитической  конъюнктуры  на  Кавказе,  когда  в  результате 
татаро-монгольских  завоеваний  произошло  «резкое  изменение  соотношения 
политических  сил  в  регионе,  перекроившее  всю  его  жизнь  и  положившее 
начало новой исторической эпохе позднего средневековья».1  
С  одной  стороны  Аланская  государственность  в  результате  крупнейшей 
по  тем  временам  «гуманитарной  катастрофы»  перестала  практически 
существовать.  Исследователи  характеризуют  эти  события  как  «крупнейшую 
для  средневекового  Северного  Кавказа  катастрофу».2  С  другой  стороны, 
грузинской феодальной элите удалось «сохранить развитые формы феодальных 
отношений  и  государственность».3  Под  ударами  монголов  грузинское 
государство,  достигшее  значительного  подъема  и  расцвета  в XIII веке, 
распалось  на  ряд  обособленных  удельных  царств:  Картлийское  царство, 
Кахетинское  царство,  Имеретинское  царство,  Абхазское  царство  и  княжество 
Самцхе.4  
Очевидное  неравенство  в  соотношении  сил  привело  к  попыткам  более 
сильной  и  политически  организованной  стороны  навязать  другой  стороне 
отношения  вассальной  зависимости  и  изменить,  таким  образом,  характер 
двусторонних  взаимоотношений  в  свою  пользу.  Поэтому  Грузия,  а  точнее 
восточно-грузинские  цари,  стали  в  отношении  южных  осетин  проводить 
политику, направленную на установление отношений прямой зависимости, или 
господства/подчинения. 
В  результате  установления  таких  отношений  грузинская  феодальная 
элита  получала  непосредственный  доступ  к  стратегическим  коммуникациям 
Севера – Юга и одновременно решала проблему безопасности своих северных 
границ.  Эта  проблема  обострилась  в  связи  с  резкой  переменой 
демографической  конъюнктуры  на  Северном  Кавказе.  Появление  на 
территории  Южной  Осетии  дополнительного  количества  осетинского 
                                                 
1  Кузнецов В.А. Очерки истории алан. – Орджоникидзе, 1984.  – С. 259. 
2 Там же. – С. 259. 
3 Грузинская советская энциклопедия / Под ред. И.В. Абашидзе. – Тбилиси, 1981. – С. 70. 
4 Там же. – С. 70. 

 
29
 
населения расценивалось грузинскими царями как угроза их интересам в этом 
регионе. Поэтому, по мнению исследователей, уже в XIV веке «притязания на 
Южную  Осетию  как  на  сателлита  Грузии  стали  постоянными  со  стороны 
грузинской царской и княжеской власти».1  
Противоположные  подходы  к  разрешению  проблемы  югоосетинского 
статуса,  выраженные  обеими  сторонами,  обусловили  и  факт  длительного 
противостояния  между  ними.  Причем  это  противостояние  в  зависимости  от 
конкретной  политико-правовой  конъюнктуры  в  регионе  приобретало  самые 
различные  формы:  от  открытых  столкновений  и  крупномасштабных  войн  до 
скрытого противостояния. 
Открытое противостояние оказалось наиболее характерным для грузино-
осетинских  отношений  в  периоды  их  «самостоятельного»  взаимодействия. 
Начало  открытых  конфликтов  было  положено  уже  в XIV веке,  когда 
грузинский  царь  Георгий V в  ходе  военных  походов  попытался  подчинить 
своей 
власти 
Южную 
Осетию.2 
Грузино-осетинское 
столкновение 
продолжалось в тот период более 30 лет и закончилось неудачей обеих сторон: 
Георгию  не  удалось  покорить  Южную  Осетию,  а  попытки  аланской  элиты 
воссоздать здесь государственность были безуспешны.3  
В 
период 
последующих XV-XVIII веков 
грузино-осетинские 
взаимоотношения  стали  развиваться  и  осуществляться  преимущественно  в 
русле противостояния. Восточно-грузинские цари пытались завоевать Южную 
Осетию  и  подчинить  ее  своей  власти  в  ходе  предпринимаемых  ими 
неоднократных  военных  экспедиций  и  походов.  Неизбежным  результатом 
подобного  рода  взаимоотношений  стали  постоянные  конфликты  и  борьба, 
которая происходила в форме «обычных для феодальной эпохи междоусобных 
                                                                                                                                                                  
 
1 Блиев М.М. Осетия, Кавказ: история и современность. – Владикавказ, 1999. – С. 263. 
2 См.: Очерки истории Грузии. – Тбилиси, 1979. – Т. 3. – С. 626. 
3 См.: Блиев М. М., Бзаров Р. С. Указ. Соч. – С. 111. 
 

 
30
 
столкновений».1  Подобные  отношения  в  целом  придавали  двусторонним 
отношениям характер противоборства на всем протяжении XIV-XVIII веков. 
Однако,  анализ  этнополитической  ситуации  в  регионе  на  момент 
присоединения  к  Российской  империи  убеждает  в  том,  что  Грузии,  а  точнее 
Восточно-Грузинскому, или Картлийско- Кахетинскому, царству не удалось, в 
конечном счете, навязать Южной Осетии отношения вассальной зависимости и 
подчинения.2 Это было, с одной стороны, несомненно, обусловлено слабостью 
самой  Грузии.  С  другой  стороны,  Южная  Осетия  стремилась  любыми 
средствами  избежать  отношений  зависимости  и  сохранить  былую 
независимость  от  грузинской  царской  власти,  которая  ещё  была  жива  в 
этнической памяти, или же хотя бы определенную самостоятельность.  
Поэтому,  по  мнению  исследователей,  если  «в  целом  притязания  на 
Южную  Осетию  как  на  «собственное  владение»  становились  традиционным 
политическим курсом грузинской феодальной власти, то так же и борьба с этим 
курсом  в  Южной  Осетии  приобретала  устойчивые  черты  социальной  и 
политической культуры югоосетинских обществ».3  
Последним в длинной цепи открытых столкновений стал конфликт 1918-
1920  гг.,  вылившийся  в  настоящую  межэтническую  войну  летом 1920 года. 
Столкновение  произошло,  когда  Южная  Осетия,  в  силу  географического 
расположения оказавшаяся в составе Грузинской демократической республики, 
образовавшейся  в  Закавказье  на  развалинах  Российской  империи  в 1918 году, 
попыталась добиться самоуправления. Многочисленные просьбы и обращения 
Национального  Совета,  действовавшего  в  тот  период  в  качестве 
исполнительного  и  представительного  органа  Южной  Осетии,  в  адрес 
грузинского 
правительства 
о 
предоставлении 
автономии 
встретили 
                                                 
1 Блиев М. М. Указ. Соч. – С. 263. 
2 См.: Блиев М. М., Бзаров Р. С. Указ. Соч. – С. 253. 
3 Там же. – С. 253. 
 

 
31
 
категорический 
отказ 
со 
стороны 
грузинских 
властей,1 
широко 
декларировавших «равноправный» подход в отношении нацменьшинств.2  
Вследствие этого отказа в Южной Осетии резко упал авторитет и влияние 
Национального Совета, стоявшего на рациональных и умеренных позициях. В 
противовес ему стал набирать силу радикальный Реввоенсовет, выступивший с 
позиций  борьбы  за  установление  Советской  власти  и  немедленный  союз  с 
Россией,  которая  обещала  поддержать  и  оказать  помощь  Южной  Осетии  в 
борьбе  за  автономию.  Новому  органу  удалось  в  сложившейся  ситуации  в 
кратчайшие  сроки  распространить  свое  влияние  и  авторитет  на  население 
Южной Осетии и объявить 8 июня 1920 года об установлении здесь Советской 
власти.3  
В  результате  карательной  акции  грузинского  правительства  была 
развязана широкомасштабная (по меркам региона) война, имевшая тяжелейшие 
последствия  для  Южной  Осетии.  Правительственные  войска  грузинской 
республики  учинили  полное  разрушение  и  этническую  чистку  территории 
Южной Осетии: около 5 тысяч этнических осетин погибло в ходе этой войны и 
на  горных  перевалах  при  отступлении  на  Северный  Кавказ.  В  результате 
вынужденной миграции 20 тысяч беженцев оказались в Терской области, где из 
них 15 тысяч погибло от голода и массовых эпидемий, охвативших этот регион 
в период гражданской войны.4  
По  экспертным  оценкам  население  Южной  Осетии,  насчитывавшее  на 
1900 год около 35 тысяч человек, а к этому периоду около 42 тысяч (с учетом 
коэффициента  естественного  прироста  того  периода  в  расчете 10 человек  на 
каждую 1000 жителей  в  год)  этнических  осетин,  сократилось  почти  на 60% .5 
Огромный урон был нанесен экономике: по собственным грузинским оценкам 
было  сожжено 25 крупных  селений, 1588 жилых  и 2639 хозяйственных 
                                                 
1 См.: Из истории осетино-грузинских взаимоотношений / Под ред. проф. Н. Г. Джусойти. – Цхинвал, 1995. – С. 
45. 
2 См.: Zhordania N. My life. – Stanford, California, 1968. – P. 97. 
3 См.: История южных осетин / Под ред. проф. Л.А. Чибирова. – Цхинвал, 1990. – С. 155. 
4 См.: Сиукаев Н. В. Две трагедии Южной Осетии. – Владикавказ, 1994. – С. 8. 
5 См.: Из истории осетино-грузинских взаимоотношений / Под ред. проф. Н. Г. Джусойти. – Цхинвал, 1995. – С. 
40. 

 
32
 
построек,  уничтожено 23600 га  посевов,  погибло  и  было  угнано  в  Грузию  до 
80,3% крупного и 82,3% мелкого скота.1 
В  результате  подобного  опустошения  Южная  Осетия  перестала 
существовать де-факто, и лишь в феврале 1921 года с приходом в Грузию 11-ой 
Красной  Армии  югоосетинские  беженцы  получили  возможность  вернуться  и 
восстановить свою родину.  
Конфликт 1918-1920 гг.  наиболее  ярко  отпечатался  в  осетинской 
этнической  памяти  и  сыграл  значительную  роль  в  актуализации  конфликтных 
взаимовосприятий в период 1989-1992 гг.   
Открытые формы конфронтации в отношениях между Южной Осетией и 
Грузией сменялись на скрытое противостояние в периоды их сосуществования 
в  рамках  политико-правовой  системы  сначала  Российской  империи,  а  затем  и 
Советского Союза. 
В  период  Российской  империи  грузино-осетинское  противостояние 
проявилось  наиболее  отчетливо  в  столкновении  между  осетинскими 
крестьянами и грузинскими князьями Мачабели. Грузинская феодальная знать 
в  середине  XIX века  выдвинула  претензии  на  установление  отношений 
феодальной  зависимости  в  Южной  Осетии  и  на  политическое  господство  и 
контроль  над  регионом.2  Для  достижения  своих  целей  грузинские  князья 
попытались использовать русскую военную силу. Попытки грузинских князей 
Мачабели,  Эристави,  Амилахвари  и  других,  опираясь  на  русские  штыки, 
проникнуть в Южную Осетию под видом ее «законных владельцев», привели к 
их столкновению с южными осетинами.  
Российские  власти  попытались  разрешить  грузино-осетинский  спор. 
Русский  император  посчитал  нецелесообразным  и  слишком  обременительным 
для  казны  постоянное  употребление  силы  против  Южной  Осетии  с  целью  ее 
подчинения  грузинским  князьям.  С  целью  примирения  сторон  и  обеспечения 
                                                 
1 См.: Хачапуридзе Г.В. Борьба грузинского народа за установление Советской власти. – М., 1956. – С. 53. 
2 См.: Из истории осетино-грузинских взаимоотношений / Под ред. проф. Н. Г. Джусойти. – Цхинвал, 1995. – С. 
30-38. 
 

 
33
 
мира  и  стабильности  в  регионе  Российский  Сенат  и  лично  сам  император 
предложили  выплачивать  ежегодно  грузинским  дворянам  компенсацию  из 
казны в размере их предполагаемого дохода с южных осетин, а южных осетин 
перевести  в  разряд  казенных  крестьян,  подчинявшихся  непосредственно 
государству  и  плативших  налоги  в  казну.  Тем  самым  Россия  признала 
обособленный статус Южной Осетии по отношению к Грузии. Это был некий 
прообраз будущей югоосетинской автономии.1  
Однако,  в  тот  период  социальный  и  политический  конфликт  между 
Южной Осетией и грузинскими князьями не был разрешен. В зависимости от 
лояльности  или  оппозиционности  грузинской  знати  по  отношению  к  России 
Петербург  продолжал  менять  свою  позицию  по  вопросу  о  статусе  Южной 
Осетии. К концу XIX века конфликт зашел настолько далеко, что принял форму 
национально-освободительного движения.2   
Таким  образом,  грузино-осетинские  противоречия,  порожденные 
сложными процессами этнополитических трансформаций в кавказском регионе 
периода XIII-XIV вв.,  на  момент  вхождения  этносов  в  состав  СССР  не  были 
разрешены,  а    «наличие  неразрешенных  в  прошлом  этнических  конфликтов – 
одна  из  основных  объективных  предпосылок  возникновения  новых  открытых 
этнических конфликтов».3 
Следует  признать,  что  созданное  в  начале 1920-х  гг.  национально-
государственное  устройство  СССР  определенным  образом  упорядочило  и 
узаконило  грузино-осетинские  отношения.  Грузинский  и  осетинский  этносы 
были  в  централизованном  порядке  интегрированы  в  пределах  общей  для  них 
структуры – союзной республики – Грузинской ССР. В рамках этой структуры 
Южная Осетия получила долгожданное самоуправление и автономию – статус 
автономной  области.  Также  в  централизованном  порядке  были  разработаны  и 
введены  в  действие  определенные  политико-правовые  акты,  закрепляющие  и 
                                                 
1 См.: Очерки Истории Юго-Осетии. – Цхинвал, 1969. – С. 128. 
2 См.: Блиев М. М. Указ. Соч. – С. 263. 
3 Авксентьев В.А. Этническая конфликтология: в поисках научной парадигмы. – Ставрополь, 2001. – С. 182. 
 

 
34
 
легитимирующие  автономный  этнополитический  статус  Южной  Осетии,  в 
первую очередь Декрет об образовании Юго-Осетинской Автономной Области, 
вступивший в силу в апреле 1922 года. 
Однако,  несмотря  на  достигнутый  очевидный  прогресс  по  сравнению  с 
предшествующим  периодом  созданная  при  советской  власти  модель  грузино-
осетинских  отношений  не  способствовала  окончательному  разрешению 
грузино-осетинских 
противоречий 
и 
преодолению 
конфронтации 
в 
межэтнических  отношениях.  Подобная  картина  была  в  значительной  степени 
обусловлена  спецификой  самого  национально-государственного  устройства, 
основанного  на  принципе  этнического  федерализма  и  разностатусности 
этносов.  
Согласно  мнению  Л.Л.  Хоперской  «советское  государство  оказалось 
вынужденным признать субъектность этносов через формальное (юридическое) 
утверждение их различных статусов. В 20-е гг. в СССР была введена сложная 
иерархия  форм  национальной  государственности  в  зависимости  от  степени 
зрелости  этнической  группы:  союзная,  автономная  республики,  автономные 
области,  национальные  районы».1  Иерархическая  структура  национально-
государственного  устройства  этносов  фактически  узаконила  верховенство  в 
обществе вертикальных отношений господства/подчинения: меньшие «братья» 
подчинялись средним, а те, в свою очередь, старшему брату. 
Помимо  этого,  положение  этносов,  в  особенности  малочисленных, 
осложнялось  тем  обстоятельством,  что,  несмотря  на  сложную  иерархию 
этнических  статусов  «государственная  политика  по  отношению  к  народам 
строилась  на  принципе  унификации  всей  общественной  жизни,  отрицания 
внутренней  социально-политической  структуры  этноса».2  По  мнению 
В.А.Тишкова  «существовавшая  и  сохраняющаяся  социальная,  политическая  и 
культурная  иерархия  этнических  групп  в  данном  регионе  мира  (территория 
СССР-И.С.),  а  также  репрессивные  действия  прошлого  режима  в  отношении 
                                                 
1 Хоперская Л.Л. Современные этнополитические процессы на Северном Кавказе. – Ростов н/Д, 1997. – С.55. 
2 Там же. – С.53. 

 
35
 
народов,  населяющих  территорию  бывшего  СССР,  столь  велики,  что  имеется 
более  чем  достаточно  оснований  для  межэтнических  противоречий  как  на 
личностном, так и на групповом уровнях».1 
Поэтому  грузино-осетинские  противоречия  в  сложной  системе 
национально-государственного  устройства  СССР  имели  немного  шансов  на 
разрешение.  Этому  также  далеко  не  способствовала  принудительная 
интеграция  двух  разноориентированных  и  враждовавших  длительный  период 
этнических  субъектов,  только  что  переживших  тяжелейшую  межэтническую 
войну 1920 года,  в  рамках  одной  союзной  республики:  Южная  Осетия  не 
желала входить в состав Грузии,2 а в Грузии не особенно были рады видеть в 
своем  составе  югоосетинскую  автономию.3  По  мнению  грузинских 
исследователей  «в  годы  советской  власти  в  Грузии  был  установлен 
насильственный социальный и межнациональный мир».4 
 Неустойчивость  положения  этносов,  интегрированных  в  рамках  ГССР, 
была  очевидной.  Прочность  этой  искусственной  связки  была  очень 
сомнительной  на  всем  протяжении  советского  периода  и  обеспечивалась  в 
основном  третейской  ролью  установившего  ее  союзного  Центра.  Поэтому 
Грузинская  ССР  представляла    собой  шаткую  конструкцию,  которая  не  могла 
быть  долговечной  и  при  малейшем  кризисе  имела  все  шансы  развалиться.  По 
признанию  исследователей,  в  т.ч.  и  грузинских, «единство  Советской  Грузии 
было  призрачным  не  только  для  абхазов,  осетин,  армян,  азербайджанцев, 
которые  не  осмысливали  для  себя  опоры  в  грузинской  республике,  но  и  для 
этнических грузин».5  
Для  Южной  Осетии  проблема  возникла,  в  первую  очередь,  вследствие 
того,  что  в  результате  грузинского  противодействия  предложения 
                                                 
1 Тишков В.А. О природе этнического конфликта // Свободная мысль. – 1993. – №4. – С. 5. 
2 См.: Из истории осетино-грузинских взаимоотношений / Под ред. проф. Н. Г. Джусойти. – Цхинвал, 1995. – С. 
50. 
3 См.: Тоидзе Л. Образование осетинской автономии в Грузии // Осетинский вопрос. – Тбилиси, 1994. – С. 321. 
4 Гаприндашвили М. К основам методики прогнозирования, предупреждения и преодоления существующих и 
ожидаемых этнополитических конфликтов в Грузии // Межнациональные конфликты на Кавказе: методика их 
преодоления: Тез. докл. международной конференции. – М., 1995. – С.49. 
5 Зоидзе О., Бердзенишвили Д. Противостояние между Тбилиси и Батуми, или о проблеме собранности нации и 
политике государства // Центральная Азия и Кавказ. – 2000. – №2. – С. 214-217. 

 
36
 
югоосетинского  руководства  об  образовании  на  территории  Южной  Осетии 
автономной  республики  не  были  до  конца  поддержаны,  и  Южная  Осетия 
вместо автономной республики получила статус автономной области, делавшей 
ее  юридически  беззащитной  перед  Грузией.  При  этом  подчинение  области 
грузинской  власти  практически  совпадало  с  давнишним  стремлением 
грузинской 
элиты 
установить 
с 
Южной 
Осетией 
отношения 
господства/подчинения.  Статус  области,  лишенной  собственной  конституции, 
предоставлял все возможности для этого. 
В целом в результате такого включения Южная Осетия, за несколько лет 
до  этого  пережившая  национальную  трагедию  и  не  успевшая  оправиться  от 
этого,  оказалась  в  составе  республики,  еще  совсем  недавно  выразившей 
отрицательное отношение к ее существованию. Это создавало в Южной Осетии 
определенное  ощущение  неуверенности  и  нестабильности  насчет  будущих 
грузино-осетинских  отношений.  Помимо  этого,  Северная  и  Южная  Осетии 
оказались  в  составе  различных  национальных  республик,  и  осетинский  этнос 
столкнулся  с  проблемой  разделенности.  Это  могло  создавать  определенные 
препятствия свободному осуществлению связей Южной Осетии с Северной.  
Для  Грузии  же  факт  образования  на  территории  Южной  Осетии 
автономной  единицы  и  ее  интеграция  в  состав  Грузии  формировали  так 
называемую «осетинскую проблему» на ее территории, поскольку автономный 
статус  Южной  Осетии  ограничивал  грузинский  и  закреплял  осетинский 
этнический  контроль  в  регионе  и  обеспечивал  выражение  групповых  прав 
осетинского  этноса.  Поэтому  Грузия  расценила  факт  образования  ЮОАО  как 
«нанесение 
большого 
урона 
территориальной 
целостности 
Грузии, 
осуществленное  без  разрешения  грузинского  народа,  против  его  воли  и 
интересов… »1 
Поэтому, уже при образовании ЮОАО произошло столкновение грузино-
осетинских  интересов.  Осенью 1921 года  югоосетинский  Ревком  выступил  с 
                                                 
1 Из истории взаимоотношений грузинского и осетинского народов (Заключение комиссии по изучению статуса 
Юго-Осетинской области). – Тбилиси, 1991. – С. 109. 

 
37
 
инициативой  образования  на  территории  Южной  Осетии  самоуправляемой 
автономии,  подчеркнув,  что  «образование  такой  политической  единицы  при 
данных  объективных  условиях  создаёт  благоприятную  почву  для  приобщения 
трудящихся Юго-Осетии к Советской власти и скорейшего изживания чувства 
национального угнетения».1  
Официальная  грузинская  власть  старалась  не  допустить  какого-либо 
обособления  территории  Южной  Осетии  и  придания  ей  определенного 
этнополитического  статуса.  В  этих  целях  грузинская  элита  попыталась 
воспрепятствовать  образованию  здесь  какой-либо  автономной  единицы 
вообще.  Согласно  мнению  грузинских  властей  в  тот  период  «районы, 
заселенные  осетинами,  лишены  географического  единства  и  составляют 
географически  и  экономически  части  различных  провинций,  поэтому 
образование  искусственной  административной  единицы  из  этих  отрезков 
следует считать неосуществимым делом…»2  
Однако подобная позиция не нашла поддержки в Москве, выступавшей за 
самоопределение всех населявших Советскую Россию народов. Именно при ее 
поддержке  в 1922 году  на  территории  Южной  Осетии  была  образована  Юго-
Осетинская автономная область. Не в силах помешать образованию автономной 
области  грузинские  власти  при  определении  границ  будущей  автономии 
добились  отторжения  от  нее  двух  ущелий:  Кобийского  и  Гудского  с  чисто 
осетинским населением, мотивируя это их отдаленностью.3   
Советское национально-государственное устройство не смогло уладить и 
разрешить  грузино-осетинских  противоречий  и  в  последующий  советский 
период.  Очередное  грузино-осетинское  столкновение  не  заставило  себя  долго 
ждать.  Официальная  грузинская  власть  в  конце 1930-х  и 1940-е  годы 
осуществила в отношении Южной Осетии этнокультурную экспансию. В 1939 
году  Юго-Осетинская  автономная  область  была  переведена  на  грузинскую 
                                                 
1Из истории осетино-грузинских взаимоотношений / Под ред. проф. Н. Г. Джусойти. – Цхинвал, 1995. – С.49. 
2 Тоидзе Л. Образование осетинской автономии в Грузии  // Осетинский вопрос. – Тбилиси, 1994. – С. 307. 
3 См.: Из истории осетино-грузинских взаимоотношений / Под ред. проф. Н. Г. Джусойти. – Цхинвал, 1995. – С. 
51. 

 
38
 
графику,  а  с 1944 года  вообще  на  грузинский  язык  обучения  и 
делопроизводства. Это была попытка замены русско-осетинского билингвизма 
на  грузино-осетинское  двуязычие,  что  преследовало  цели  грузинизации  и 
практической  ассимиляции  южных  осетин.  Эти  действия  вызвали  открытое 
неприятие  и  жесткое  противодействие  Южной  Осетии  и  были,  в  конечном 
счете,  отменены  из  Москвы.  Подобные  меры,  без  всякого  на  то  сомнения, 
могли  привести  к  открытому  конфликту  между  двумя  этносами,  который  мог 
принять довольно крупные масштабы в случае отсутствия регулирующей роли 
России.  
В  конце 1980-х  грузинские  власти  вновь  предприняли  попытки 
этнодемографической  экспансии.  В  этом  отношении  разрабатывались  планы 
переселения на территорию Южной Осетии этнических сванов. В декабре 1990 
года  депутат  от  Компартии  А.Маргиани  внес  в  Верховный  Совет  Республики 
Грузия  законопроект  о  расселении  на  территории  Южной  Осетии  двух  тысяч 
сванов,1  который  не  удалось  реализовать  вследствие  развернувшегося 
вооруженного конфликта. 
В  случае  успешного  осуществления  экспансионистских  мер,  Грузия 
получала  возможность  оспорить  этнополитический  статус  Южной  Осетии  в 
будущем, установить полный грузинский этнический контроль в этом регионе, 
унифицировать Южную Осетию с грузинскими территориями и таким образом 
решить для себя «осетинскую проблему».  
Серьезным  препятствием  для  этих  планов  являлась  пророссийская 
ориентация ЮОАО, и грузинские власти стремились не допускать усиления её 
связей  с  Россией.  Наиболее  показательным  в  этом  отношении  явилось 
строительство  в 1970-1980-е  годы  Транскавказской  автомагистрали 
(Транскама), связавшей круглогодично Северный Кавказ и Закавказье.  
Строительство  дороги  отвечало  этническим  осетинским  интересам, 
поскольку Транскам обеспечивал Южной Осетии всесезонную и быструю связь 
                                                                                                                                                                  
 
1 См.: Интервью с депутатом ВС РГ А.Маргиани // Заря Востока. – 1990. – 12 дек. 

 
39
 
с севером - Северной Осетией и Россией. Это имело немаловажное значение в 
плане  защиты  и  обеспечения  безопасности  Южной  Осетии  на  случай 
обострения  отношений  с  Грузией.  В  последующем,  в  период  вооруженного 
конфликта  именно  эта  дорога  помогла  Южной  Осетии  выжить,  и  без  неё  в 
Южной Осетии могла повториться картина геноцида 1920 года.  
Поэтому, 
строительство 
дороги, 
учитывая 
прошлый 
опыт 
взаимоотношений,  расценивалось  в  Тбилиси  как    ущемление  или  даже  угроза 
грузинским  этническим  интересам  в  этом  регионе.  Особое  недовольство 
грузинской  элиты  вызывало  строительство  через  Главный  Кавказский  хребет 
Рукского  тоннеля,  связавшего  Северный  и  Южный  Кавказ.  По  оценкам 
грузинских  исследователей  «строительство  Рукского  тоннеля  отвечало 
реакционным  интересам  России  и  противоречило  интересам  грузинского 
народа:  во-первых,  это  было  нарушение  природной  гармонии  Кавказского 
хребта как естественной и исторической границы между Грузией и Россией, во-
вторых, нарушилась основная функция Кавказского хребта – защищать Грузию 
от опасности с Севера».1 
Грузинская  позиция  в  отношении  этой  магистрали  официально  была 
подтверждена  в 1989 году,  когда  в  период  развала  СССР  появилась 
возможность  открыто  поставить  этот  вопрос.  Требование  «закрытия  Рукского 
тоннеля»  становится  одним  из  основных  в  идейно-политической  платформе 
грузинского 
национального 
движения. 
Официальные, 
пока 
еще 
коммунистические, власти Грузии попытались в 1990 году под видом ремонта 
перекрыть Рукский тоннель. В январе этого года министерство автотранспорта 
ГССР  выступило  с  заявлением  в  правительственной  печати: «Решено 
полностью  закрыть  Рукский  тоннель  и  начать  его  ремонт.  Рассматривается 
вопрос  о  круглогодичной  эксплуатации  Военно-Грузинской  дороги  через 
Крестовый перевал».2 Практически это была попытка отрезать Южную Осетию 
                                                                                                                                                                  
 
1 Цотниашвили М. М. Указ. Соч. – С. 138-139. 
2 В министерстве автотранспорта ГССР // Заря Востока.  – 1990. – 31 янв. 
 

 
40
 
от  Северной  Осетии  и  России,  лишив  ее  помощи  союзников,  и  сделать 
беззащитной в условиях обострения грузино-осетинского противостояния 1989-
1992 гг. 
Однако,  в  середине 1980-х  гг.  грузино-осетинские    противоречия  в  этом  
вопросе  имели  мало  шансов  на  перерастание  в  открытое  столкновение. 
Центральные  власти  в  Москве  подтвердили  общесоюзное  и  военно-
стратегическое  значение  Транскама,  обеспечивающего  более  надежную  и 
бесперебойную  связь  с  Закавказьем  по  сравнению  с  Военно-грузинской 
дорогой,  закрывающейся,  как  правило,  на  зимний  период.  Вследствие  этого 
строительство было завершено в 1987 году. 
Таким  образом,  национально-государственное  устройство  СССР, 
создавая  видимость  разрешения  грузино-осетинских  противоречий,  на  самом 
деле  не  разрешило  их,  а  загнало  вглубь.  Советская  национально-
государственная  модель  грузино-осетинских  отношений  закладывала  основы 
будущих конфликтов, которые, однако, в советский период при регулирующей 
роли союзного Центра не доходили до открытых фаз. 
В  социально-экономическом  плане, «втором  важнейшем  компоненте 
среды  конфликта,  влияющем  на  его  динамику»,  на  повестке  дня  оказалась 
проблема  дискриминации,  производная  от  так  называемого  «внутреннего 
колониализма,  когда  крупный  или  титульный  этнос  якобы  эксплуатирует 
малочисленные  народы  или  этнические  меньшинства,  пользуется  богатствами 
их этнических территорий, разрушает природную среду».1 
В  случае  грузино-осетинского  конфликта  не  только  этническое 
меньшинство  обвиняло  титульный  этнос  в  дискриминации,  но  и  титульное 
большинство считало, что подвергается угнетению, и что собственное тяжелое 
социально-экономическое  положение  происходит  по  вине  меньшинства  и 
этнических меньшинств в целом. 
                                                 
1 Авксентьев В.А. Этническая конфликтология: в поисках научной парадигмы. – Ставрополь, 2001. – С. 192. 
 

 
41
 
Подобная картина  оказалась возможной в силу того, что обе стороны, и 
грузинская, 
и 
осетинская, 
пытались 
экстраполировать 
социально-
экономические  проблемы  в  ранг  межнациональных  противоречий.  Поэтому, 
эти  проблемы  приобретали  «в  многонациональном  обществе  национальную 
окраску или просто оценивались с позиций национализма».1 
Несмотря  на  то,  что  «в  подобных  объяснениях  обычно  очень  много 
ненадежной  и  сфабрикованной  информации»,2  обе  стороны  обращались  не 
столько  к  вымышленным,  сколько  к  реально  имеющимся  событиям,  фактам  и 
цифрам,  при  этом  каждая  сторона  указывала  только  на  те  обстоятельства, 
которые её устраивали и были выгодны. 
В  социальном  плане  наибольшие  противоречия  в  грузино-осетинских 
отношениях  вызывала  в  первую  очередь  проблема  демографии.  По  мнению 
В.Н.Иванова, «демографическое  неблагополучие  может  детерминировать 
латентную  межнациональную  конфликтность.  Если  иные  негативные  явления, 
связанные с социальной несправедливостью, вызывают, как правило, быструю 
реакцию,  то  демографический  фактор  создает,  похоже,  своеобразный  фон 
национального недовольства. Падение в национальном составе удельного веса 
коренной нации вселяет тревогу за будущее своего народа».3  
Озабоченность  грузинской  стороны  стал  вызывать  факт  увеличения 
осетинского  населения  в  целом  по  Грузии: «За 1926-1989 гг.  численность 
осетин в ЮОАО повысилась незначительно – на 4,8 тысячи, или на 8%, осетин 
же,  проживающих  за  ее  пределами – на 47 тысяч,  т.е.  на 87%. Это  результат 
того,  что  осетины  из  Северной  Осетии  и  ЮОАО  переселялись  в  города  и 
районы  Грузии.  Следовательно,  этническое  освоение  осетинами  территории 
Грузии  на  протяжении XX столетия  происходит  весьма  интенсивно.  За 
                                                 
1 Ямсков А.Н. Указ. Соч. – С. 79. 
2 Secessionist Movements in Comparative Perspective / Ed. By R. Premdas, S.W.R. de Samarasinghe, A. B. Anderson. 
– London, 1990. – P.19. / Цит. по: Авксентьев А.В. Этническая конфликтология: в поисках научной парадигмы. – 
Ставрополь, 2001. – С. 192. 
3 Иванов В.Н. Межнациональные конфликты: социально-психологический аспект // Социс. – 1992. – №4. – С. 
20. 

 
42
 
столетие численность осетин в Тбилиси увеличилась в 105 раз, а за последние 
60 лет - в 23 раза».1 
Наиболее 
угрожающей 
рассматривала 
грузинская 
сторона 
этнодемографическую  ситуацию  в  ЮОАО. «Осетинское  население  ЮОАО 
растет  более  быстрыми  темпами,  чем  грузинское.  По  переписи 1979 года 
осетин  было 72,8%, грузин 16,1%, а  уже  по  переписи 1989 года  осетин  стало 
74,5%,  грузин 16,3%.», – пишет  М.М.  Цотниашвили.2  Компактность  и  более 
быстрые  темпы  роста  осетинского  населения  в  ЮОАО  лишали  грузинскую 
сторону  возможности  осуществления  своих  притязаний.  В  случае  решения 
проблемы  этой  территории  через  демократические  процедуры,  включая 
референдум,  территория  оставалась  под  осетинским  этническим  контролем. 
Поэтому  «грузинской  стороне  требовалось  изменение  этнодемографического 
баланса в Южной Осетии».3 
Осетинская  сторона  выражала  недовольство  сокращением  численности 
осетинского населения ЮОАО, повышением уровня смертности и миграции из 
области. «Политика советского руководства Грузии в Южной Осетии сводилась 
к  обеспечению  застоя  в  экономике  и  социальной  жизни.  Тем  самым 
искусственно  вызывались  высокие  темпы  миграционных  процессов.  По  этой 
главной  причине  более 200 тысяч  южных  осетин  расселилось  во  внутренних 
районах Грузии. Такой социальной и демографической политикой руководство 
Грузии  решило  две  задачи:  а)  добилось  массовой  ассимиляции  осетин, 
разбросанных по Грузии; б) создало предпосылки полной ликвидации Южной 
Осетии».4 
Тревогу осетинской стороны за свое будущее вызывал факт сокращения 
численности  осетинского  населения  в  ЮОАО  со 106 тысяч  в 1939 году  до 98 
тысяч  в 1989, расценённый  отечественными  исследователями  как 
                                                 
1 Тотадзе А. Осетины на грузинской земле // Осетинский вопрос. – Тбилиси, 1994. –  С. 192-193. 
2 Цотниашвили М. М. Указ. Соч. – С. 140. 
3 Нодиа Гиа. Конфликт в Абхазии: Национальные проекты и политические обстоятельства // Грузины и абхазы: 
Путь к примирению/ Под ред. Б. Коппитерс. – М., 1998. – С. 46. 
4 Блиев М. М. Указ. Соч. – С. 327. 

 
43
 
демографические  корни  грузино-осетинского  конфликта.1  Подобная  картина, 
по  мнению  осетинской  стороны,  была  обусловлена  низким  коэффициентом 
рождаемости,  высокими  уровнями  смертности  и  миграции  из  ЮОАО.  Так  в 
1940 году общий коэффициент рождаемости в ЮОАО составил 25,2, а в 1979 –
16,8. По уровню смертности эти цифры составили соответственно 4,7 и 7,7. По 
миграции сальдо на 1953 год имело положительное значение +0,6 , тогда как в 
1979 оно было уже отрицательным и стало –6,4.2 
Грузино-осетинские  противоречия  проявились  и  в  других  отраслях 
социальной  сферы.  По  мнению  грузинской  стороны  «грузины  были 
представлены  в  меньшем  числе,  чем  это  им  полагалось,  если  исходить  из 
процентного  соотношения  населения:  в  партийных  органах  области  из 140 
человек  было 34 грузин,  в  аппарате  обкома  партии  из 37 – 6, в  советском 
аппарате  из 227 – 49, в  сфере  обслуживания  из 2408 мест  грузины  занимали 
631, в системе торговли из 226 – 32 и т. д.».3 
Осетинская сторона обращала внимание на такие показатели социальной 
сферы,  как  рост  доходов  населения,  выплата  льгот,  уровень  потребления, 
размеры  заработной  платы  и  национального  дохода  на  душу  населения  в 
Южной  Осетии  по  сравнению  с  среднереспубликанским  уровнем.  Так  на 
начало 1980-х  гг.  рост  реальных  доходов  населения  в  расчете  на  душу 
населения в процентах по Грузии составил 117, по Южной Осетии-112, выплата 
льгот – 17,2 и 13,6 , заработная плата – 22 и 13, национальный доход – 110 и 
89,8.4  Наиболее  низкие  показатели  наблюдались  в  Южной  Осетии  по  уровню 
потребления  продуктов  питания  по  сравнению  с  республиканскими:  норма 
                                                 
1 См.: Зверев А. Этнические конфликты на Кавказе, 1988-1994 // Спорные границы на Кавказе / Под ред. Б. 
Коппитерс.  – М., 1996. – С. 43. 
2 См.: Харебов Б. К. Некоторые аспекты прогнозирования численности населения Юго-Осетии // Региональные 
проблемы экономики (на примере Юго-Осетии). – Цхинвал, 1981. – С. 96-110. 
3 Жоржолиани Г., Тоидзе Л., Лекишвили С., Хоштария-Броссе Э. Исторические и политико-правовые аспекты 
грузино-осетинского конфликта. – Тбилиси, 1995. – С. 11-12. 
4 См.: Кабисова Дз. Г. Рост жизненного уровня населения Юго-Осетии // Региональные проблемы экономики 
(на примере Юго-Осетии). – Цхинвал, 1981. – С. 53-63. 

 
44
 
потребления  мясных  продуктов  составила  для  Грузии 77,2 кг,  для  Южной 
Осетии – 40кг, молочных продуктов – 368 кг и 200 кг и т.д.1 
В 
экономической 
сфере 
грузино-осетинские 
противоречия 
фокусировались на имеющихся диспропорциях в развитии промышленности и 
сельского  хозяйства.  По  мнению  В.А.Авксентьева: «Различия  в  уровне 
экономического  развития  регионов  внутри  одного  государства – повсеместно 
встречающееся  и  естественное  явление,  и  даже  в  мононациональных 
государствах  на  основе  таких  различий  могут  складываться  межрегиональные 
противоречия.  В  том  случае,  если  эти  региональные  экономические  различия, 
по крайней мере, частично совпадают с этнической структурой государства, это 
может 
послужить 
основанием 
для 
формирования 
межэтнической 
напряженности и возникновения конфликтов».2 
Так,  грузинская  сторона  указывала  на  то,  что  ЮОАО  не  является 
самодостаточной  и  существует  на  республиканские  дотации.  По  мнению 
грузинских  исследователей  «ЮОАО  фактически  жила  на  дотации  из 
республиканского  бюджета:  так  в 1927 году  доход  ЮОАО  составил 178 тыс. 
рублей,  содержание  же  управленческого  аппарата  обходилось  в 138 тыс. 
рублей. Это характерно и для всего последующего периода».3 
Осетинская 
сторона 
утверждала, 
что 
Грузия 
осуществляет 
экономическую дискриминацию Южной Осетии: «Для экономически отсталой, 
аграрной  Южной  Осетии  важнейшим  звеном  социально-экономического 
развития была индустриализация края. Для ее успешного осуществления здесь 
имелись  и  сырьевая  база,  и  трудовые  ресурсы,  и  рынок  сбыта.  Однако 
республиканские  власти  всячески  препятствовали  созданию  и  развитию  здесь 
промышленности.  Тем  самым  область  обрекалась  на  роль  аграрно-сырьевого 
придатка промышленно-развитых центров Грузии».4 
                                                 
1 См.: Кабисова Дз. Г. Розничный товарооборот как показатель уровня жизни // Региональные проблемы 
экономики (на примере Юго-Осетии). – Цхинвал, 1981. – С. 143. 
2 Авксентьев В.А. Этническая конфликтология: в поисках научной парадигмы. – Ставрополь, 2001. – С. 192. 
3 Жоржолиани Г. Защита прав национальных (этнических) меньшинств. – Тбилиси, 1999. – С. 100. 
4 Из истории осетино-грузинских взаимоотношений / Под ред. проф. Н. Г. Джусойти. – Цхинвал, 1995. – С. 52-
53. 

 
45
 
В  сфере  сельского  хозяйства  с  осетинской  стороны  превалировали 
подобные  же  оценки: «Республиканские  власти  в  отношении  Южной  Осетии 
широко  практиковали  «дифференцированный»  подход  в  планировании, 
зловещий  смысл  которого  заключался  в  том,  что  план  сдачи  зерна 
устанавливался  тем  горным  районам  области,  где  пшеница  никогда  и  не 
произрастала,  план  сдачи  яиц – тем  районам,  в  которых  никогда  не  было 
птицеводства.  Такая политика экономической дискриминации югоосетинского 
крестьянства вела к нищете и разорению сельских тружеников области».1 
Социально-экономические противоречия, хотя и не озвучивались широко 
в  период  грузино-осетинского  противостояния 1989-1992 гг.,  однако,  сыграли 
значительную  роль  в  его  развертывании.  По  мнению  А.Н.Ямскова, 
«непосредственные  причины  социально-экономического  характера  обычно 
играют роль только на первой стадии конфликта. Выдвижение на первый план 
социально-экономических  требований,  как  наиболее  понятных  первоначально 
политически пассивному населению, вполне понятно. В дальнейшем роль таких 
аргументов неуклонно снижается».2 
Таким  образом,  анализ  объективных  факторов  грузино-осетинского 
конфликта  приводит  к  заключению  о  том,  что  на  момент  развала  советской 
системы  грузино-осетинские  отношения  содержали  весьма  существенный 
объективно  сформировавшийся  конфликтный  потенциал,  обусловленный 
неразрешенностью 
основных 
грузино-осетинских 
противоречий 
в 
предшествующий период. 
 
 
 
                                                 
1 Из истории осетино-грузинских взаимоотношений / Под ред. проф. Н. Г. Джусойти. – Цхинвал, 1995. – С. 55-
56. 
2 Ямсков А.Н. Указ. Соч. – С. 79. 
 

 
46
1.2.  Столкновение  позиций  сторон  в  условиях  кризиса  советской  государ-
ственности 
 
Субъективные  противоречия  наряду  с  объективными  являются  вторым 
важнейшим  компонентом,  обуславливающим  возникновение  конфликта.  Вы-
зревание субъективного фактора и его наложение на объективную основу про-
тиворечий  приводит,  в  конечном  счете,  к  практическому  развертыванию  кон-
фликтного  взаимодействия,  когда  происходит  «трансформация  противоречия 
как явления объективной реальности в феномен сознания социального субъек-
та, дающего толчок процессу становления социального конфликта».1  
Субъективный фактор в этнических конфликтах формируется, как правило, 
в  результате  осознания  этническими  субъектами  своих  коренных  интересов  и 
выработки  на  этой  основе  определенных  этнических  позиций, «включающих 
понимание сторонами ситуации и их роли в ней, желаемый исход и сценарий на 
будущее и являющихся, по сути, требованиями».2 
Формирование  грузинских  и  осетинских  этнических  позиций  в  условиях 
распада советской государственности в конце 1980-х годов и их последующее 
столкновение свидетельствовали о резком обострении грузино-осетинских ме-
жэтнических  противоречий  в  условиях  развала  СССР.  По  мнению 
В.А.Авксентьева: «Применительно  к  этническому  конфликту  его  причинной 
основой является накопление и углубление противоречий в отношениях между 
социальными группами, фиксируемые в категориях этнических отношений. На 
социологическом  уровне  анализа  это  обнаруживается  как  деятельность  соци-
альных  субъектов,  результатом  которой  является  обострение  этих  противоре-
чий, что выявляется в ходе эмпирических исследований».3  
Наиболее  ярко  специфика  подобной  грузино-осетинской  межэтнической 
конъюнктуры нашла отражение в совместном заявлении в июле 1989 года до-
                                                 
1 Конфликты в современной России (проблемы анализа и регулирования) / Под ред. Е.И.Степанова. – М., 1999. 
– С. 48. 
2 Разрешение конфликтов. Пособие по обучению методам анализа и разрешения конфликтов. International Alert. 
– М., 1999. – С. 81. 
3 Авксентьев В.А. Этническая конфликтология: в поисках научной парадигмы. – Ставрополь, 2001. – С. 149. 

 
47
вольно авторитетного в грузинском национальном движении того периода Об-
щества И.Чавчавадзе и осетинского Народного Фронта-ведущей общественно-
политической  организации  в  Южной  Осетии,  всерьез  обеспокоенных  сложив-
шейся  ситуацией: «Межнациональные  отношения  в  республике  перешли  в 
крайнюю фазу напряженности. Определенные круги заинтересованы в нагнета-
нии этой напряженности между нашими народами. Муссируются слухи о соз-
дании вооруженных групп, об их якобы нападениях на населенные пункты.  
Судя  по  нынешнему  уровню  обеспокоенности  населения  можно  заклю-
чить, что мы стоим на грани психоза, который можно предотвратить только ра-
зумными и совместными действиями. Мы призываем оба наших народа не под-
даваться на провокации. Мы просим наши народы сегодня не отчуждаться, не 
бояться  друг  друга  и  находить  не  то,  что  нас  различает,  а  то,  что  объединяет. 
Мы гордимся нашими великими предками, находившими пути к сердцам друг 
друга.  Мы  не  позволим  никому  посягать  на  это  наше  бесценное  достижение. 
Мы хорошо осознаем, что в ухудшении наших взаимоотношений заинтересова-
ны только враги обоих наших народов».1  
Практическим результатом столкновения грузинских и осетинских этниче-
ских позиций явилась также острая межэтническая дискуссия, развернувшаяся 
в  средствах  массовой  информации  обеих  сторон  в  указанный  период.  Класси-
фикация  в  группы  основных  тем  грузино-осетинской  дискуссии  позволяет  ус-
тановить предмет межэтнического спора. Первая группа - это вопросы, относя-
щиеся к югоосетинской автономии как форме выражения коллективных нацио-
нальных прав южной части осетинского этноса, определяемые как «проблема». 
По сути - это этнотерриториальные, или политические вопросы. Вторая группа 
дискутируемых вопросов связана с собственно этносом, вопросами этнического 
статуса,  его  легитимности,  определяемые  также  как  «проблема»,  т.е.  этниче-
ские  вопросы.  Третья  группа – это  «проблемность»  политической  и  этнокуль-
турной ориентации осетинского этноса, обострившаяся в свете развала СССР и 
                                                 
1 Обращение обществ И.Чавчавадзе и Адамон Ныхас к грузинскому и осетинскому народам // Заря Востока. – 
1989. – 23 июля. 

 
48
осознания  этнических  интересов.  И,  наконец,  особое  место  в  межэтнической 
дискуссии занимает аргументация своих позиций каждой стороной, указываю-
щая на подлинные обстоятельства и реальные причины формирования этниче-
ских позиций.  
Если привести вышеизложенную классификацию в определенную систему, 
то можно прийти к заключению о том, что в центре всех дискутируемых про-
блем фактически оказался т.н. «осетинский вопрос», или же проблема южных 
осетин,  при  этом  особо  выделяются  политическая  и  этнокультурная  состав-
ляющие проблемы. Поэтому «осетинскую проблему», или «осетинский вопрос» 
можно идентифицировать как основной предмет грузино-осетинского спора. 
Согласно  мнению  В.П.Пугачева  и  А.И.Соловьева  «конфликтные  отноше-
ния  зарождаются,  когда  складывается  атмосфера  напряженности  между  оппо-
зиционными сторонами, выражающая наличие определенного предмета спора и 
конкуренции, несовпадения  позиций политических субъектов.  На этом уровне 
пружина конфликтного взаимодействия еще сжата, и контуры будущего разви-
тия противоречия могут только угадываться».1 Поэтому установление основно-
го предмета грузино-осетинского спора позволяет предположить, что столкно-
вение грузино-осетинских этнических позиций произошло вследствие выработ-
ки и представления сторонами противоположных и радикальных подходов к 
«осетинскому вопросу».  
Осетинская  проблема  в  Грузии  актуализировалась  вследствие  распада 
СССР,  когда  в  результате  усиления  центробежных  сил  союзные  республики 
стали «разбегаться» из единого государства и встали на путь обретения незави-
симости.  Развал  советской  политико-правовой  системы  фактически  подорвал 
легитимность  автономий,  базировавшихся  на  принципах  национально-
государственного устройства СССР. Обретение независимости Грузией ставило 
на повестку дня вопросы о будущей судьбе входивших в ее состав автономных 
этнотерриториальных образований и определении их нового этнополитическо-
го статуса в создающемся грузинском государстве. Как пишет В.Н.Стрелецкий: 
                                                 
1 Пугачев В.П., Соловьев А.И. Введение в политологию. – М., 2001. – С. 374. 

 
49
«Коллапс Советского Союза, являвшегося предельно гетерогенным в этнокуль-
турном  отношении,  привел  к  формированию  качественно  новых  геополитиче-
ских и этнополитических реалий на одной шестой части земной суши».1 
Для  Грузии  осетинская  проблема  представляла  собой,  прежде  всего  про-
блему  интеграции  югоосетинской  автономии  и  в  целом  осетинского  этноса  в 
состав  воссоздаваемого  национального  государства.  Возникновение  этой  про-
блемы  было  обусловлено  тем,  что  форма  советской  модели  интеграции  двух 
этносов,  созданная  в  начале 1920-х  гг.,  как  это  было  показано  в  предыдущем 
разделе, изначально оказалась неприемлемой для Грузии. Проблема объективно 
заключалась в том, каким образом интегрировать этнотерриториальные образо-
вания ГССР в национальное грузинское государство, не вызывая недовольства 
с их стороны, и в то же время защитить собственные национальные интересы. 
Очевидно, что проблема могла быть решена только при условии признания 
и сохранения, в первую очередь, федералистской структуры ГССР и признания 
легитимности  автономий: «Вхождение  Южной  Осетии  в  состав  независимой 
Грузии  можно  было  обеспечить  предоставлением  статуса  автономной  респуб-
лики в составе Грузии на федеративных условиях».2 В дополнение к этому, по-
скольку «недоминирующие группы нуждаются в особом обращении для сохра-
нения  их  характерных  черт,  отличающих  их  от  большинства  населения»,3  си-
туация объективно требовала выработки новых моделей двусторонних отноше-
ний  на  договорной  основе  и  создания  таким  образом  новой  системы  нацио-
нально-государственного устройства. 
Это давало возможность, с одной стороны, не обострять отношений с авто-
номиями  и  этническими  меньшинствами,  составляющими  до 1/3 населения 
ГССР, налаживать с ними стабильные отношения с целью привлечения на свою 
сторону  и  обеспечить  «мирное  сосуществование  и  взаимопомощь  наций  и  эт-
                                                 
1 Стрелецкий В.Н. Этнотерриториальные конфликты в постсоветском пространстве: сущность, генезис, типы. –
http://www.nikolaenko.ru 
2 Пять лет Республике Южная Осетия. Официальные материалы. – Цхинвал, 1996. – С. 88. 
3 Аствацатурова М.А. Диаспоры в Российской Федерации: формирование и управление (Северо-Кавказский 
регион). – Ростов-на-Дону – Пятигорск, 2002. – С.255. 

 
50
нических меньшинств в Грузии»,1 поскольку «защита меньшинств фактически 
означает  не  защиту  их  интересов,  а  защиту  мира  и  безопасности  в  регионе».2 
Подобная позиция, безусловно, способствовала бы превращению автономий из 
потенциальных «врагов» в реальных союзников. 
С другой стороны, таким образом можно было бы консолидировать все эт-
нические  меньшинства  и  этнотерриториальные  образования  в  рамках  единого 
государства, что создавало довольно благоприятные предпосылки для создания 
национального  государства  и  реализации,  таким  образом,  собственных  нацио-
нальных задач.  
В этом плане в отношении Южной Осетии у грузинской стороны были оп-
ределенные  шансы  и  возможности,  обусловленные  отсутствием  открытых 
столкновений и мирным характером их отношений в советский период. Это да-
вало реальный шанс развития двусторонних отношений по договорному пути, 
что могло превратить южных осетин из фактических «нейтралов» не во врагов, 
а  в  союзников,  избежать  межнационального  конфликта  и,  в  конечном  счете, 
способствовать скорейшему обретению Грузией долгожданной независимости.  
В этой связи становилось крайне необходимым преодоление всех негатив-
ных  признаков  и  последствий  прошлой  искусственной  интеграции  двух  этно-
сов.  Легитимный  процесс  интеграции  был  при  этом  возможен,  безусловно, 
только  на  путях  выработки  новых  взаимоприемлемых  для  обеих  сторон  усло-
вий и вариантов, предполагающих принцип добровольности, соблюдения инте-
ресов сторон и направленный, в конечном счете, на сохранение мира, безопас-
ности и стабильности в регионе и всей Грузии в целом.  
Главным,  при  этом,  несомненно,  оставалось  условие  признания  югоосе-
тинского  статус-кво,  независимо  от  исторических  предпосылок  образования  и 
политической ориентации. Подобное признание давало возможность выработки 
                                                 
1 Гаприндашвили М. К основам методики прогнозирования, предупреждения и преодоления существующих и 
ожидаемых этнополитических конфликтов в Грузии // Межнациональные конфликты на Кавказе: методика их 
преодоления: Тез. докл. на Международной конференции 19-20.01.1995. – М., 1995. – С. 50. 
2 Skurbaty Z. As if peoples mattered. A critical Appraisal of ‘Peoples’ & ‘Minorities’ from the International Human 
Rights Perspective & Beyond. – The Hague, the Netherlands, 2000. – P. 209; Eide A. Caucasian Post-Soviet Conflicts 
and Dilemmas of Intervention: The Framework of International Law // Conflict in the Caucasus / ed. By P.Baev & 
Berthelsen O. – Oslo, 1996. – P. 77. 

 
51
определенных правовых условий ее вхождения и существования в составе неза-
висимой  Грузии.  Такой  подход  гарантировал  договорный  характер  будущих 
грузино-осетинских  отношений.  Грузино-осетинские  межэтнические  интересы 
имели в таком случае реальные шансы на согласование, поскольку отношения 
могли строиться на базе весьма обычного и распространенного как в обычной 
политике, так и в этнополитике, политического торга по принципу «ты мне – я 
тебе».  
К  примеру,  грузинская  сторона  в  обмен  на  сохранение  автономии  и  даже 
русско-осетинского  билингвизма  в  Южной  Осетии,  т.е.  статус-кво,  могла  по-
просить Южную Осетию разорвать с СССР и войти добровольно в состав неза-
висимой Грузии. Это могло найти поддержку в Южной Осетии, осознававшей 
всю проблемность своей интеграции в Российскую Федерацию.  
Трудно  прогнозировать  развитие  событий  в  таком  варианте,  однако,  пре-
дыдущее бесконфликтное состояние грузино-осетинских отношений давало оп-
ределенные шансы на успех такой «сделки». Во всяком случае, подобные под-
ходы, если и не исключали, то сводили к минимуму риск конфронтации и кон-
фликта  в  межэтнических  отношениях  и  создавали  хорошие  предпосылки  для 
достижения  консенсуса  по  этой  проблеме.  По  мнению  М.В.  Иордана  «только 
соблюдение  принципа  взаимоучета  интересов  сторон  способно  не  допустить 
сползания начавшегося противостояния в открытое противоборство».1 
Для  Южной  Осетии  «осетинский  вопрос»  заключался,  прежде  всего,  в 
проблеме  сохранения  этнотерриториальной  автономии  как  необходимого  и 
наиболее важного условия защиты и выражения этнонациональных коллектив-
ных прав южной части осетинского этноса, а также легитимности этнического 
статуса в целом.  
Проблема образовалась вследствие развала СССР, выступавшего основным 
гарантом легитимности Южной Осетии. Разрушение Советского Союза автома-
тически создавало реальную угрозу для югоосетинской автономии, полностью 
                                                 
1 Иордан М.В. Наука национального примирения // Общественные науки и современность. – 1992. – №4. – С. 
113. 

 
52
базирующейся на основе российско-осетинского консенсуса. Обретение Грузи-
ей  независимости,  учитывая  исторический  опыт  грузино-осетинских  отноше-
ний и в особенности ее ориентация на полный разрыв почти всех традиционных 
связей с Россией усиливали эту угрозу.  
В  любом  случае  вхождение  в  состав  возрождавшегося  грузинского  госу-
дарства,  формирующего  свои  собственные,  весьма  отличные  от  советских  и 
российских  идеологические  и  социально-политические  реалии,  создавало  си-
туацию неопределенности.  
В  случае  национально-государственной  консолидации  Грузии  без  Южной 
Осетии  проблема  снималась  сама  по  себе,  поскольку  Южная  Осетия  в  этом 
случае  оказывалась  перед  необходимостью  интеграции  с  Северной  Осетией  и 
Россией.  
Однако, грузинская элита проявила весьма активную заинтересованность в 
воссоздании национального государства в рамках ГССР, поскольку «идея «на-
шей земли» в грузинском сознании более или менее четко очерчена границами 
Советской Грузии».1 Проблема сохранения югоосетинской автономии в рамках 
«новой»  Грузии  могла  быть  решена  при  условии  признания  ее  легитимности 
лишь  в  случае  согласия  Южной  Осетии  на  добровольное  вхождение  в  состав 
грузинского  государства  на  договорной  основе.  При  этом  от  Южной  Осетии 
требовалось  не  ставить  вопроса  о  политическом  воссоединении  с  Северной 
Осетией. Таким путем для Южной Осетии обеспечивалось решение проблемы 
сохранения  статус-кво  и  соблюдение  национальных  интересов  в  тот  период. 
Помимо всего это давало возможность не идти на риск конфронтации и вступ-
ления в конфликт с Грузией. 
Однако не гипотетический, а реальный процесс формирования грузинских 
и  осетинских  позиций  по  осетинской  проблеме  пошел  по  совершенно  другой 
схеме и привел к появлению взаимоисключающих подходов. Подобная проти-
воположность  была  достигнута  в  силу  ряда  особенностей  становления  и 
                                                 
1 Нодиа Г. Конфликт в Абхазии: Национальные проекты и политические обстоятельства // Грузины и абхазы: 
Путь к примирению / Под ред. Б. Коппитерса. – М., 1998. – С. 26. 

 
53
оформления  этнических  позиций  обеих  сторон,  содержавших  в  определенном 
отношении и элемент взаимообусловленности.  
Так,  формирование  осетинских  этнических  позиций  было  в  значительной 
степени  привязано  к  грузинским  позициям  и  обусловлено  ими.  Позиции  же 
Грузии  формировались  исходя  не  из  выраженных  или  заявленных  тем  или 
иным образом политических позиций Южной Осетии, а из самого факта ее су-
ществования, как таковой, в виде этнотерриториальной автономии.  
Основное содержание грузинских этнических позиций по осетинскому во-
просу, сформированных и выраженных в период развала советской государст-
венности,  сводилось  к  отказу  в  признании  осетинской  автономии.  При  этом 
грузинская сторона подвергла не просто сомнению, а выступила с резким отри-
цанием легитимности этнического статуса южных осетин в Закавказье и потре-
бовала полной ликвидации осетинской этнотерриториальной автономии.1  
Такое  отношение  к  югоосетинской  автономии  во  многом  совпадало  с  от-
ношением к остальным автономиям в Грузии: абхазской и даже аджарской, на-
селенной аджарцами-этническими грузинами. Как и эти автономии, осетинская 
автономия рассматривалась как навязанная извне, нечто чуждое и враждебное 
грузинской  государственности.  Сам  факт  ее  существования  воспринимался  в 
грузинском этническом сознании как попытка чужого этноса отторгнуть часть 
грузинской территории, присоединить ее к Северной Осетии и России. Так, со-
гласно  А.  Звереву  «грузины  утверждали,  что  и  Абхазия  и  Южная  Осетия 
управлялись на этнократической основе в ущерб интересам грузинского наро-
да. Отсюда ощущавшаяся грузинами необходимость урезать в правах, если не 
вовсе упразднить эти автономные образования».2 
Поэтому, по мнению грузинской стороны Юго-Осетинская автономная об-
ласть как этнотерриториальная единица в составе Грузии должна быть упразд-
нена  как  не  имеющая  «никакой  историко-политической  основы»  и  имеющая 
                                                 
1 См.: Из истории взаимоотношений грузинского и осетинского народов (Заключение комиссии по изучению 
статуса Юго-Осетинской области). – Тбилиси, 1991. – С. 112-115. 
2 Зверев А. Этнические конфликты на Кавказе, 1988-1994 // Спорные границы на Кавказе / Под ред. Б. Коппите-
рса. – М., 1996. – С. 44. 
 

 
54
«внешнее» происхождение. В силу этого автономная область как таковая была 
объявлена  «незаконной  оккупацией  грузинской  территории»  и  созданной  ис-
кусственно большевиками в 1922 году.1  
Подобная позиция приводила к тому, что трактовка осетинской автономии 
как выражения национальных прав осетинского этноса и определенной формы 
их защиты, никак не направленной против этнических грузинских интересов и 
которая  могла  быть  при  определенных  условиях  интегрирована  в  состав  гру-
зинского  государства,  совершенно  исключалась  в  грузинском  этническом  соз-
нании. 
Не менее жесткие позиции были сформулированы и озвучены в отношении 
и самого этноса. Согласно грузинским позициям осетинская проблема упразд-
нением  этнотерриториальной  автономии  не  исчерпывалась,  и  вопрос  все  еще 
оставался  открытым,  поскольку  источником  проблемы  рассматривалась  все-
таки не автономия, а этнос.  
Основное содержание грузинской позиции по проблеме осетинского этноса 
в  Грузии  сводилось  к  попыткам  определить  этнический  статус  южных  осетин 
на Южном Кавказе. Согласно грузинской трактовке все население ГССР было 
разделено по национальному признаку. Грузинский этнос получил статус «хо-
зяина», а все негрузинские этносы, включая и осетин, - статус «гостей» на гру-
зинской земле со всеми вытекающими отсюда последствиями. Картина образа 
осетин  как  гостей  дополнялась  формулированием  образа  их  «действительной 
исторической  родины»  на  Северном  Кавказе.  Подобное  определение  фактиче-
ски  означало  девальвацию  этнического  статуса  осетин  и  сведение  его  до  пре-
дельно возможного минимума. Если прежде в советской иерархии этнических 
статусов южные осетины определялись как «югоосетинский народ», то теперь 
они превратились в национальное меньшинство на территории Грузии, а затем 
и  гостей,  имеющих  право  как  максимум  на  национально-культурную  автоно-
мию: «Очевидно,  что  осетины  не  принадлежат  к  числу  автохтонных  народов 
Грузии, т.е. исконному населению страны. Они представляют собой пришлую 
                                                 
1 Осетинский вопрос. – Тбилиси, 1994. – С. 5-6. 

 
55
обосновавшуюся нацию. Их историческая родина – Северный Кавказ и по этой 
причине осетины, проживающие в Шида Картли, не обладают правом на само-
определение».1 
Помимо  всего  грузинская  сторона  выразила  свое  крайнее  неодобрение  и 
возмущение  политической  и  этнокультурной  ориентацией  Южной  Осетии  и 
южных осетин на Россию и Советский Союз.  
В  результате  выработки  и  озвучения  подобных  позиций  Южная  Осетия 
вместо признания в качестве этнотерриториальной единицы была идентифици-
рована  как  Самачабло – владение  князей  Мачабели (XIX век),  или  как  Шида 
Картли – внутренняя Карталиния (Грузия).2 Такая подмена термина давала воз-
можность  искусственно  изменить  современную  этнополитическую  идентич-
ность территории Южной Осетии на более выгодную грузинской стороне исто-
рическую и географическую идентификацию. 
Отказ в признании легитимности Южной Осетии не являлся, однако, един-
ственной особенностью грузинских позиций. Другой характерной чертой, ока-
завшей определяющее воздействие на формирование осетинских позиций, ста-
ла их открытая антиосетинская направленность. Это выражалось в специфиче-
ском грузинском определении ситуации с Южной Осетией, определяемой в си-
лу определенных причин как угроза и опасность делу грузинской независимо-
сти и жизненным интересам грузинского народа уже самим фактом ее сущест-
вования. 
Подобное  определение  осетинского  этноса  практически  вынуждало  гру-
зинскую сторону декларировать свою приверженность силовому подходу в ре-
шении  осетинской  проблемы  с  целью  выселения  осетинского  этноса  на  свою 
историческую  родину.  Наиболее  активно  подобная  установка  в  решении  осе-
тинской проблемы в Грузии озвучивалась в тот период лидерами национально-
го  движения  Грузии  и,  в  частности,  Звиадом  Гамсахурдиа,  открыто  высказы-
вавшегося на многочисленных публичных митингах в пользу применения сило-
                                                 
1 Матарадзе Л. О политико-правовых аспектах грузино-осетинского конфликта и возможностях его мирного 
урегулирования // Осетинский вопрос. – Тбилиси, 1994. – С. 330. 
2 См.: Гвасалиа Дж. Шида Картли и осетинская проблема // Осетинский вопрос. – Тбилиси, 1994. – С. 74-88. 

 
56
вых методов. Именно ему принадлежит одна из фраз, озвученная в ноябре 1989 
года  на  митинге  в  городе  Гори: «Тот,  кто  не  встанет  рядом  со  мной  в  борьбе 
против  осетин,  станет  врагом  Грузии».1  Поэтому  социологические  опросы  в 
Грузии даже в постконфликтный период фиксировали высокий процент грузин 
(43%), «считающих, что в целях сохранения целостности грузинского государ-
ства оправданы жертвы в Абхазии и Южной Осетии».2  
По мнению осетинских исследователей «Пропаганда насилия над осетина-
ми была возведена в ранг государственной политики, этим самым возможности 
политического  компромисса  в  грузино-осетинских  отношениях  были  сведены 
Грузией на нет».3  
В межэтнических отношениях это означало возврат к прежним грузинским 
позициям  досоветского  периода  в  отношении  Южной  Осетии,  приведшим  к 
войне 1920 года,  и  фактически  предопределяло  развитие  двусторонних  отно-
шений  по  конфликтному  сценарию,  поскольку  «насилие  как  инструмент  дос-
тижения  поставленных  целей  формирует  репрессивное  массовое  сознание  и 
нормы поведения».4 
Еще  одним  характерным  признаком  грузинских  позиций,  оказавшим  не 
менее, если не более значительное воздействие на Южную Осетию, явился не-
понятный на первый взгляд иррационализм и совершенно очевидная противо-
речивость грузинских позиций. 
Иррационализм грузинских позиций проявился в выборе пути интеграции 
Южной Осетии в состав грузинского государства, ввергавшего межнациональ-
ные  отношения  в  республике  в  состояние  межэтнического  кризиса.  В  целях 
«решения»  осетинского  вопроса  грузинская  сторона  сочла  необходимым 
предъявление  к  осетинской  стороне  целого  ряда  ультимативных  требований 
                                                 
1 Личный архив А.Г.Маргиева: Сборник документов и материалов. – Т. 1. – С. 15. 
2 Арутюнян Ю.В. Грузия: перемены в общественном сознании // Социс. – 1995. –  №12. – С. 75. 
3 Медоев Д. Южная Осетия: право на свободу // Пять лет Республике Южная Осетия: Официальные материалы. 
– Цхинвал, 1996. – С. 87. 
4 Иванов В.Н. Межнациональные конфликты:социо-психологический аспект // Социс. – 1992. – №4. – С. 16. 

 
57
лояльности: «Моральным и юридическим долгом проживающих и работающих 
в Грузии осетин является отстаивание интересов нашей республики».1  
Центральным моментом здесь выступило требование политической лояль-
ности, которое формулируется в виде довольно жесткой и ультимативной этни-
ческой  позиции  Грузии:  Южная  Осетия  должна  безоговорочно  и  незамедли-
тельно разорвать все свои традиционные связи с Россией, выйти вместе с Гру-
зией из состава СССР и принять участие в «борьбе вместе с грузинским наро-
дом за укрепление независимости Грузии и ее расцвет».2 Такое требование ис-
ходило из своеобразно осознаваемых грузинских этнических интересов и пре-
небрегало  интересами  меньшего  по  численности  этноса  в  составе  Грузинской 
ССР.  Оно  апеллировало  к  односторонним  этническим  интересам,  а  ультима-
тивность выражения содержала значительный элемент угрозы и агрессии.  
Иррационализм  и  противоречивость  грузинских  этнических  позиций  при 
этом проистекали от грузинского поведения в случае исполнения Южной Осе-
тией грузинских требований. В случае согласия Южной Осетии на требования 
Грузии  этот  поступок  осетинской  стороны  квалифицировался  грузинской  сто-
роной не как политическая уступка в обмен на сохранение автономии, а как ис-
полнение долга осетин по отношении к грузинской нации. А политическую ав-
тономию южные осетины теряли в любом случае, поскольку «в истории не су-
ществовало «Южной Осетии» ни как географической, ни как политической ре-
альности».3  
Таким образом, в обмен на выход из СССР осетинам предлагалось упразд-
нение  автономии.  В  целом  отношение  к  осетинам  как  гостям  и  мигрантам,  не 
имеющим ровно никаких политических прав, делало совершенно бессмыслен-
ными  призывы  к  ним  поддержать  грузинский  народ  в  строительстве  нацио-
нального государства.  
Однако,  несмотря  на  все  противоречия,  такая  программа  действий  давала 
возможность  установления  этнического  контроля  над  Южной  Осетией  и  осу-
                                                 
1 Тотадзе А. Осетины на грузинской земле // Осетинский вопрос. – Тбилиси, 1994. – С. 208. 
2 Тотадзе А. Осетины на грузинской земле // Осетинский вопрос. – Тбилиси, 1994. – С. 208. 
3 Осетинский вопрос. – Тбилиси, 1994. – С. 5. 

 
58
ществления  ее  присоединения  к  Грузии  в  виде  отдельной  локальной  террито-
рии.  Подобная  позиция  была  нацелена  на  установление  в  одностороннем  по-
рядке отношений полной зависимости и подчинения осетинского этноса инте-
ресам титульного грузинского этноса.  
При этом грузинской стороной явно игнорировался такой очевидный факт, 
что  отрицание  легитимности  автономий  означало  в  то  же  время  и  отрицание 
всей политико-правовой основы существования ГССР, что реально лишало гру-
зинскую сторону возможности сохранить ГССР в качестве основы воссоздания 
независимого грузинского государства и, таким образом, реализации собствен-
ных этнонациональных целей. 
В целом грузинские этнические позиции означали курс на конфронтацию и 
приводили к этнокризисам и конфликтам как с Южной Осетией, так и со всеми 
нацменьшинствами,  что  объективно  дестабилизировало  внутриполитическое 
положение ГССР. 
Осетинские  этнические  позиции  в  условиях  кризиса  советской  государст-
венности сформировались также как довольно радикальные и по существу оз-
начали  курс  на  сецессию – выход  из  состава  Грузинской  ССР,  когда  южные 
осетины  «выступили  инициаторами  бескомпромиссной  вооруженной  сецес-
сии».1 Основная суть этих позиций сводилась в тот период к тому, что югоосе-
тинское общественное мнение публично выразило свое неодобрение предстоя-
щего  выхода  Грузии  из  СССР  и  открыто  декларировало  свое  стремление  ос-
таться в его составе при любых обстоятельствах. При этом с осетинской сторо-
ны стала активно обсуждаться и обыгрываться тема воссоединения с Северной 
Осетией. Такие позиции осетинской стороны обосновывались стремлением за-
щитить  и  сохранить  автономию  и  собственную  этнополитическую  идентич-
ность, когда «этническая группа формулирует требования, а затем и политиче-
скую программу, что государство есть атрибут и гарант сохранения групповой 
                                                 
1 Тишков В.А. Общество в вооруженном конфликте (этнография чеченской войны). – М.: Наука, 2001. – С.36. 

 
59
целостности, а значит оно и его составляющие (территория, институты власти и 
др.) должны иметь национально-этнический характер».1 
Во-первых,  Юго-Осетинская  Автономная  область  была  решительно  заяв-
лена  как  результат  многовековой  борьбы  осетинского  народа  в  прошлом  за 
свою самобытность и самоопределение и как определенная политико-правовая 
гарантия  осуществления  коллективных  национальных  прав  южных  осетин  на 
территории  своего  компактного  расселения,  во-вторых.2  Из  такой  трактовки 
выводилась  жесткая  и  достаточно  бескомпромиссная  формула:  Юго-
Осетинская  автономия  в  том  или  ином  виде  должна  быть  сохранена  в  любом 
случае  как  безусловная  и  надежная  гарантия  физического  и  этнокультурного 
самосохранения  южной  части  осетинского  этноса,  оказавшейся  волей  истори-
ческой судьбы на южном склоне Главного Кавказского хребта и в составе Гру-
зии.3 
Во-вторых,  осетинский  этнос  был  заявлен  коренным  и  исконно  прожи-
вающим на своей территории.4 Согласно этому, если южные осетины и пересе-
лились на свою нынешнюю территорию «откуда-то в свое время», то дата этого 
переселения уходит корнями в достаточно глубокую древность. По осетинско-
му мнению это время сравнимо лишь с датой появления на Южном Кавказе са-
мого грузинского этноса, определяемого также как «пришлый» авторитетными 
в  т.ч.  и  грузинскими  экспертами.  Так  согласно  утверждению  академика  И.А. 
Джавахишвили: «Положение  исследователя  истории  грузинского  народа  еще 
белее  осложнено  и  тем  обстоятельством,  что  Кавказ  не  является  первоначаль-
ной родиной грузин, и остатки их первоначальной культуры не могут быть ра-
зыскиваемы здесь».5  
В-третьих, территория Южной Осетии была заявлена с осетинской сторо-
ны как реальное единственное место проживания южных осетин, не имеющих 
                                                 
1 Конфликты в современной России (проблемы анализа и регулирования) / Под ред. Е.И. Степанова –  М.,1999. 
– С. 223. 
2 См.: Маргиев В. К вопросу о статусе Южной Осетии // Дарьял. – 1993. – №3. – С. 130.   
3 См.: Обращение Временного Исполкома Юго-Осетинской Республики к Верховному Совету СССР (об 
общественно-политической обстановке в Южной Осетии) // Советская Осетия. –  1990. – 16 нояб. 
4 См.: Дзарасов С. Анатомия конфликта // Южная Осетия: и кровь и пепел. – Владикавказ, 1991. – С. 25. 
5 Джавахишвили И. А. История грузинского народа. – Тбилиси, 1960. – Кн.1.  – С. 7.  

 
60
никакой другой исторической родины, где бы то ни было. С осетинской точки 
зрения  земля  принадлежит  тем,  кто  на  ней  проживает  в  настоящее  время  де-
факто,  а  не  тем,  кто  когда-то  в  обозримом  или  необозримом  прошлом  на  ней 
проживал. В противном случае осетинский этнос мог бы предъявить многочис-
ленные территориальные претензии ко многим народам Советского Союза, что 
было  бы  совершенно  абсурдно.  А  факт  сравнительно  недавнего  образования 
Юго-Осетинской АО, вопреки грузинской аргументации об отсутствии древних 
традиций государственности у южных осетин, вполне укладывается в общеми-
ровое русло процесса распада и образования новых государств и государствен-
ных образований, примеры чего довольно многочисленны и распространены в 
мировой практике.1 
И,  в-четвертых,  осетинская  позиция  определила  необходимость  и  право-
мерность российской ориентации этноса, позволившей создать довольно благо-
приятные условия для физического сохранения и культурного развития осетин-
ского этноса не только на севере, но и на юге Осетии.2 
Такое  обоснование  подтверждало  югоосетинское  стремление  сохранить 
существующий на  данный момент  статус-кво.  Это касалось, прежде всего,  са-
моуправляемой  автономии,  оформившейся 70 лет  назад,  от  которой  Южная 
Осетия была не намерена отказаться в любом случае, независимо от любой по-
литико-правовой конъюнктуры в регионе, будь то Советский Союз, Россия или 
же новая Грузия, поскольку «все народы имеют право свободно определять без 
внешнего  вмешательства  свой  политический  статус,  обеспечивать  свое  эконо-
мическое, политическое, социальное и культурное развитие, и каждое государ-
ство обязано это уважать».3 
Следует  подчеркнуть,  что  подобный  радикализм  и  жесткость  осетинских 
позиций сложились под непосредственным воздействием двух факторов, актуа-
лизировавшихся  в  югоосетинском  обществе  в  условиях  развала  СССР  и  обре-
                                                 
1 См.: Пять лет Республике Южная Осетия: Официальные материалы. – Цхинвал, 1996. – С. 71-75. 
2 Там же. – С. 71-75. 
3 Skurbaty Z. As if peoples mattered. A critical Appraisal of ‘Peoples’ & ‘Minorities’ from the International Human 
Rights Perspective & Beyond. – The Hague, the Netherlands., 2000. – P. 222. 
 

 
61
тения  независимости  Грузией:  масштабной  депривации  общественных  ожида-
ний в Южной Осетии и резкого обострения проблемы югоосетинского самооп-
ределения. 
Концепция депривации, трактующая «состояние, для которого характерно 
явное расхождение между ожиданиями людей и возможностями их удовлетво-
рения», успешно используется в конфликтологии для объяснения причин круп-
ных общественных коллизий.1 Согласно ей, усиление депривации способствует 
росту  социальной  напряженности,  возникновению  открытых  социальных,  по-
литических и этнических конфликтов.2 
Картина  депривации  массовых  ожиданий  в  югоосетинском  обществе  сло-
жилась в результате довольно резких и неожиданных изменений в обществен-
ных настроениях в Южной Осетии. 
Изначально, процессы распада СССР и выхода Грузии из его состава фор-
мировали  в  осетинском  общественном  сознании  два  вида  общественных  на-
строений  в  отношении  предстоящей  грузинской  независимости:  настроения 
опасения и настроения ожидания, при явном перевесе последних.  
Опасения  относительно  грузинской  независимости  проистекали  в  основ-
ном  из  негативного  прежнего  опыта  разрешения  грузино-осетинских  противо-
речий в сфере этнополитики. Наиболее показательным в этом плане являлся не-
гативный  опыт  грузино-осетинских  отношений  начала 1920-х  годов,  вылив-
шийся  в  открытую  войну.  Помимо  этой  войны  другой  элемент  негативного 
опыта взаимоотношений был выражен в этнокультурной экспансии со стороны 
Грузии в период 1939-1944 годов. Попытки этнодемографической экспансии со 
стороны Грузии и ее отрицательное отношение к строительству Транскама до-
полняли картину грузино-осетинского негатива, на котором и базировались оп-
ределенные  опасения  в  Южной  Осетии  относительно  возможности  подтвер-
ждения  независимой  Грузией  сложившихся  в  условиях  СССР  югоосетинских 
реалий.  
                                                 
1 См.: Дмитриев А.В. Конфликтология. – М., 2002. – С. 81. 
2 Там же. – С. 82. 

 
62
Ожидания,  с  другой  стороны,  базировались  на  признании  того,  что  весь 
прежний  опыт  грузино-осетинских  отношений  имел  не  только  отрицательную 
окраску,  т.е.  не  только  один  негатив.  Позитивный  аспект  этих  отношений  за-
ключался  в  их  бесконфликтности  на  личностном  уровне  в  предшествующие 
развалу СССР десятилетия 1960-1980-х годов, когда «осетины и грузины явля-
лись  глубоко  интегрированными  группами  (высокий  процент  осетино-
грузинских  и  грузино-осетинских  браков,  незначительная  социокультурная 
дистанция  между  группами,  высокий  показатель  взаимной  дисперсии,  т.е.  на-
личие  меньшинств,  представляющих  одну  группу,  в  поселениях  с  численным 
преобладанием другой группы)».1 Именно по этой причине «отношения между 
этносами – грузинами и осетинами – были в общем вполне нормальными».2 
Грузино-осетинский позитив последних десятилетий существования СССР 
не  остался  незамеченным  и  грузинской  стороной.  Так,  даже  лидеры  возрож-
давшегося  в  тот  период  грузинского  национального  движения  подчеркивали: 
«Необходимо учитывать и то, что Самачабло (Южная Осетия-И.С.) – не Абха-
зия,  и  настрой  осетинского  народа  по  отношению  к  грузинам  значительно  от-
личается от настроя абхазского народа, значит с ними можно было вести разго-
вор, во всяком  случае, до акции 23 ноября (поход грузинского национального 
движения на Южную Осетию 23 ноября 1989 года – И.С.)».3  
В целом следует подчеркнуть, что общая социально-психологическая кар-
тина  осетинского  общества  в  отношении  Грузии  характеризовалась  преобла-
данием  ожиданий.  Это  было  обусловлено  в  основном  тем,  что  соотношение 
позитива  и  негатива  в  грузино-осетинских  межэтнических  отношениях  на  мо-
мент  развала  СССР  определялось  некоторым  преобладанием  позитива,  позво-
лявшего  констатировать  определенное  состояние  грузино-осетинского  согла-
сия. Это было обусловлено рядом причин. 
                                                 
1 Цуциев А.А. Перспективы урегулирования осетино-грузинского конфликта в Южной Осетии и вокруг нее // 
Бюллетень Центра социальных и гуманитарных исследований Владикавказского института управления. – 1999. 
– №2. – С. 100. 
2 Мирский Г.И. Еще раз о распаде СССР и этнических конфликтах // МЭМО. – 1997. – №2. – С. 17. 
3 Заявление пресс-секретаря Национально-Демократической партии Грузии И.Саришвили // Тбилиси. – 1989. – 
9 дек. 

 
63
Во-первых, временным фактором. Указанный безусловный позитив в гру-
зино-осетинских отношениях по времени следовал за прежним негативом, и это 
несколько сглаживало прежний неудачный опыт в силу временных дистанций. 
События 1920-го и 1930-1940-х годов постепенно уходили в прошлое и стано-
вились  в  общественном  сознании  уже  историей,  за  которой  следовал  бескон-
фликтный опыт советского взаимодействия в период последних десятилетий. 
Во-вторых, - социально-структурный фактор. В условиях указанного пози-
тива  за  несколько  десятилетий  успело  вырасти  и  сформироваться  поколение 
представителей  обоих  этносов,  не  так  остро  реагировавших  на  события  пусть 
даже  недавнего,  но  прошлого,  и  воспринимавших  друг  друга,  несомненно,  с 
точки  зрения  современных  бесконфликтных  реалий.  Негатив  являлся  частью 
этнических воззрений на состояние грузино-осетинских отношений лишь пред-
ставителей старшего и то, преимущественно, пожилого поколения, для которо-
го события прошлого являлись частью их личного опыта, и представителей гу-
манитарной интеллигенции, по роду профессии занимавшейся изучением этих 
событий. Средние же и младшие поколения, в особенности молодежь, воспри-
нимали межэтнический негатив преимущественно как историю, как прошлое, к 
тому же имевшее место в досоветский период грузино-осетинских связей (вой-
на 1920 года), и который, по их мнению, не должен был детерминировать ны-
нешнее  их  состояние,  когда  «осетины  смогли  простить  и  забыть  этот  жуткий 
период своей истории».1 
Преобладание  в  югоосетинском  общественном  сознании  по  отношению  к 
Грузии  и  грузинам  позитивного  начала  способствовало  тому  обстоятельству, 
что  общий  настрой  югоосетинского  общественного  мнения  в  тот  период  сум-
мировался в целом в виде положительного и даже в определенной степени бла-
госклонного  изначально  отношения  к  Грузии  и  даже  грузинской  независимо-
сти.  Именно  подобный  настрой  югоосетинского  общественного  сознания  обу-
словил и преобладание в нем настроений ожидания.  
                                                 
1 Кочиев Л.Н., Дзайнукова М.И. К вопросу о межнациональных конфликтах в Грузии // Вопросы политологии, 
истории и социологии: Сб. научн. трудов. – Владикавказ, 2000. – Вып. 3. – С. 69. 

 
64
Эти  настроения  фокусировались  на  допущении  теоретической  возможно-
сти благоприятного для обоих этносов разрешения возможных межэтнических 
противоречий  в  условиях  «интегрированного  грузино-осетинского  мира».1  Ча-
стью этих ожиданий явилось, несомненно, представление о том, что основные 
элементы югоосетинской идентичности могут найти понимание, а может быть, 
и поддержку со стороны независимой Грузии, стремившейся к тому же, широко 
декларировать  свою  приверженность  демократическим  ценностям  Запада.  И 
это давало определенную надежду и шансы на отказ от конфликтных представ-
лений, имевших место в прошлом. 
В  силу  вышеуказанных  причин  в  Южной  Осетии  объективно  стала  скла-
дываться ситуация, в которой формирование осетинских этнических позиций, в 
конечном счете, стало зависеть от того, какие из указанных двух настроений в 
югоосетинском обществе будут оправданы: опасения или же ожидания и в ка-
кой мере. Выбор направления развития ситуации оставался за грузинской сто-
роной, от позиций которой как от титульного и значительно превосходившего 
по численности (164 тысяч осетин и 3 млн. 787 тысяч грузин в ГССР по пере-
писи 1989 года)  этноса,2  стало  зависеть  пойдет  ли  дальнейшая  эволюция  ме-
жэтнических отношений по пути сохранения и развития имевшегося согласия, 
или  же  произойдет  возврат  к  прежнему  негативному  опыту  конфронтации  и 
конфликта. 
Конец 1980-х, и в особенности 1988-й и 1989-е годы, были отмечены рез-
кой переменой в общественных югоосетинских настроениях. Эта ситуация ха-
рактеризовалась  неоправдавшимися  ожиданиями  и  подтвердившимися  опасе-
ниями.  Грузинская  позиция  по  «осетинскому  вопросу»  способствовала  широ-
кому  распространению  в  Южной  Осетии  представлений  о  том,  что  о  каком-
либо признании Южной Осетии и политических прав южных осетин со сторо-
ны Грузии не может быть и речи. Более того, позиция Грузии была воспринята 
                                                 
1 Цуциев А.А. Перспективы урегулирования осетино-грузинского конфликта в Южной Осетии и вокруг нее // 
Бюллетень Центра социальных и гуманитарных исследований Владикавказского института управления. – 1999. 
– №2. – С. 103. 
2 См.: Жоржолиани Георгий. Защита прав национальных (этнических) меньшинств. АН Грузии. Центр по 
исследованию межнациональных отношений. – Тбилиси, 1999. – С. 96. 

 
65
в  Южной  Осетии  как  проявление  крайнего  шовинизма  и  даже  фашизма.  Она 
подтвердила  наихудшие  опасения  и  повергла  югоосетинское  общество  в  со-
стояние настоящего шока, явившись для Южной Осетии наглядным свидетель-
ством  реальных  устремлений  грузинской  стороны,  и  за  считанные  месяцы 
практически полностью покончила с идиллией грузино-осетинского согласия.1 
Подобная ситуация привела к серьезным и резким сдвигам в общественном 
сознании  Южной  Осетии,  выразившимся  в  коренной  переориентации  ценно-
стей  в  сфере  межэтнической  коммуникации,  принявшей  массовый  характер. 
При этом этническое осетинское сознание почти автоматически реанимировало 
негативный  опыт  войны 1920 года,  имевшей  тяжелейшие  для  южных  осетин 
последствия,  по  которому  с  текущими  событиями  стали  проводиться  прямые 
аналогии.2  
Вследствие подобного восприятия в Южной Осетии стало формироваться 
устойчивое  представление  о  том,  что  суть  современного  грузинского  отноше-
ния к Южной Осетии по сравнению с 1920 годом, т.е. за семидесятилетний пе-
риод советской власти, практически не изменилась. По осетинскому мнению в 
случае  вхождения  в  состав  независимой  Грузии,  это  грозит  опять  довольно 
серьезными последствиями  для Южной Осетии, включая и войну. Зловещие с 
осетинской точки зрения симптомы этой войны появились на территории Юж-
ной Осетии 26 мая 1989 года в день образования Грузинской Демократической 
республики в виде государственного флага этой республики – малинового три-
колора, под знаменем которого осуществлялось уничтожение Южной Осетии и 
геноцид  осетинского  этноса  в 1920 году.  Вследствие  этого,  общественные  на-
строения в Южной Осетии стали приобретать отчетливо выраженный антигру-
зинский характер, и в лице грузинского этноса стал формироваться «образ вра-
га».  
По  мнению  исследователей  «страх  оказаться  в  подчинении  может  быть 
сильнее любых материальных расчетов, и как реакция на него возникает стрем-
                                                 
1 См.: Кочиев Л.Н., Дзайнукова М.И. К вопросу о межнациональных конфликтах в Грузии // Вопросы полито-
логии, истории и социологии: Сб. научн. трудов. – Владикавказ, 2000. – Вып. 3. – С. 66. 
2 См.: Южная Осетия 1988-1992 (хроника событий грузинской агрессии). – Цхинвал, 1996. – С. 6-8. 

 
66
ление к оформлению определенных символов своей групповой легитимности и 
защищенности».1 Поэтому в общественном сознании Южной Осетии стали ут-
верждаться  и  доминировать  настроения  необходимости  своевременного  и  на-
дежного обеспечения безопасности и защиты автономии и этноса в свете пред-
стоящей  грузинской  угрозы,  поскольку  грузинские  позиции  ставили  южных 
осетин перед проблемой выживания как этноса.2 Это означало, по сути, осозна-
ние  необходимости  самостоятельного  решения  в  одностороннем  порядке  про-
блемы сохранения и легитимации своей этнонациональной идентичности. 
Проблема  самоопределения  резко  актуализировалась  вследствие  антиосе-
тинского  характера  грузинских  позиций  и  массовой  депривации  ожиданий  в 
югоосетинском  обществе.  При  этом  радикальная  и  бескомпромиссная  поста-
новка  этой  проблемы  в  Южной  Осетии  была  обусловлена  самой  спецификой 
сложившейся  ситуации,  когда  Южная  Осетия  в  силу  сложившихся  обстоя-
тельств оказалась перед довольно жесткой дилеммой: остаться в составе обре-
тающей независимость Грузии или же разорвать с ней и попытаться воссоеди-
ниться  с  Северной  Осетией  и  Россией.  Следует  при  этом  иметь  в  виду,  что  в 
Южной Осетии в тот период, несмотря на удрученность ситуации, не было сил, 
всерьез рассматривающих или тем более ставящих на практическую плоскость 
достижение национальной независимости в том или ином варианте и построе-
ние собственного независимого государства. По мнению Г.И.Мирского, «ника-
кого серьезного движения, ставившего перед собой цель создать осетинское го-
сударство в Южной Осетии, не существовало».3 
С  одной  стороны,  позиции  Грузии  по  осетинскому  вопросу  убедили  юго-
осетинское общество в том, что оставаться в составе рвущейся к независимости 
Грузии с осетинской точки зрения становилось невозможно и опасно, посколь-
ку события вполне могли развиться по образцу 1920-го года. 
                                                 
1 Конфликты в современной России (проблемы анализа и регулирования) / Под ред. Е.И. Степанова. – М., 1999. 
– С. 223. 
2 См.: Южная Осетия 1988-1992 (хроника событий грузинской агрессии). – Цхинвал, 1996. – С. 6-8. 
3 Мирский Г.И. Еще раз о распаде СССР и этнических конфликтах // МЭМО. – 1997. – №2. – С. 17. 
 

 
67
С  другой  стороны,  такие  грузинские  позиции  привели  Южную  Осетию  к 
необходимости  поиска  такой  альтернативы  вхождению  в  Грузию,  которая  бы 
могла  обеспечить  сохранение  для  Южной  Осетии  существующего  статус-кво. 
Решение проблемы югоосетинского самоопределения осознавалось в тот пери-
од  преимущественно  на  путях  поиска  наиболее  разумной  альтернативы,  кото-
рая в виду общей ориентации на Россию инстинктивно представлялась в виде 
сближения и последующей интеграции с Северной Осетией, входящей в состав 
Российской Федерации. По мнению А. Зверева «ответом южных осетин на гру-
зинские  требования  было  либо  попытаться  добиться  федеративного  статуса 
внутри Грузии, либо, если это окажется невозможным, стремиться к воссоеди-
нению с Северной Осетией, входящей в состав России».1  
Помимо  этого,  в  пользу  такого  решения  Южную  Осетию  подталкивала  и 
проблема  разделенности  осетинского  этноса,  когда  в  начале 1920-х  годов  Се-
верная Осетия была включена в состав Российской Федерации, а Южная - в со-
став Грузинской ССР. Хотя острота проблемы в определенной мере сглажива-
лась  нахождением  обеих  Осетий  в  едином  политико-правовом  пространстве 
Советского  Союза,  разделение  этноса  актуализировало  проблему  отношений 
Юга  и  Севера,  поскольку  разделенность  создавала  определенные  препятствия 
свободному развитию этнической культуры на единой основе. Так, например, в 
1930 – 1950-х гг. Северная Осетия была переведена с латинской графики пись-
ма на русскую, а Южная - на грузинскую, а затем и грузинский язык образова-
ния  и  делопроизводства.  В  дополнение  к  этому  ситуация  кризиса  и  распада 
СССР создавала в общественных настроениях определенные иллюзии разреше-
ния  этой  проблемы.  Поэтому  в  Южной  Осетии  стали  созревать  определенные 
общественные настроения в пользу такой альтернативы, формулировавшие во-
просы о возможности воссоединения с Северной Осетией.2  
Однако, реализация такого варианта самоопределения являлась в действи-
тельности не таким уж простым делом. Воссоединение с Северной Осетией при 
                                                 
1 Зверев А. Этнические конфликты на Кавказе, 1988-1994 // Спорные границы на Кавказе / Под ред. Б. Коппи-
терса. – М., 1996. – С. 44. 
2 См.: Интервью с лидером Народного Фронта Южной Осетии А.Чочиевым // Ир. – 1990. – №4-5. 

 
68
ее  практическом  исполнении  автоматически  превращалось  в  присоединение  к 
Российской  Федерации,  нереальность  и  трудность  которого  хорошо  осознава-
лись в Южной Осетии. Это понимание исходило из отсутствия какого-либо по-
добного прецедента в прошлом. В Южной Осетии прекрасно было известно о 
том, что неоднократные попытки народа и руководства Абхазии в 1976, 1978, 
1989  гг.  выделиться  из  состава  Грузинской  ССР  и  войти  в  состав  Российской 
Федерации всегда оканчивались безрезультатно.  
Сам факт отторжения территории от одной союзной республики и присое-
динения ее к другой не встречал никакой поддержки в Москве, поскольку соз-
давал опасность передела границ и возникновения очагов этнокризисов и кон-
фликтов  почти  по  всей  территории  СССР,  изобилующей  подобными  претен-
зиями. Тому наглядным свидетельством становилась ситуация вокруг Нагорно-
го Карабаха, где к тому времени уже второй год, с 1988 г., фактически шла вой-
на между азербайджанцами и армянами, пытавшимися присоединить Нагорный 
Карабах к Армении, что вызывало жесткое противодействие союзного центра.  
Воссоединение с Северной Осетией создавало и другую, не менее острую 
проблему – проблему разрыва с Грузией и выхода из ее состава. Эта проблема 
также легко могла вылиться в вооруженный конфликт, к которому Южная Осе-
тия ни морально, ни материально - в плане военных сил и финансирования – в 
отличие от Карабаха, пользующего всесторонней поддержкой Республики Ар-
мения, не была готова. К тому же неудачный опыт войны 1920 года с Грузией 
не оставлял совершенно никаких иллюзий насчет ее исхода.  
Поэтому,  чаша  весов  в  общественном  сознании  в  Южной  Осетии  стала 
склоняться  к  пониманию  того,  что  воссоединение  с  Северной  Осетией  и  при-
соединение  к  России,  хотя  и  весьма  и  желанная,  но  достаточно  труднодости-
жимая,  нереальная  и  посему  опасная  цель,  т.к.  грозила  вероятностью  превра-
щения  ситуации  во  второй  Карабах.  С  другой  стороны  оставаться  в  составе 
Грузии,  отчетливо  декларировавшей  свои  антиосетинские  позиции,  станови-
лось также не менее опасно. 

 
69
Разрешение  этой  жесткой  дилеммы  осознавалось  в  Южной  Осетии  как 
практически  безвыходная  ситуация,  автоматически  ставившая  югоосетинское 
общество в состояние крайней неопределенности и замешательства, дестабили-
зировавшая  общественно-политическую  ситуацию  и  радикализировавшая  об-
щественное сознание.  
Решение проблемы югоосетинского самоопределения сформулировалось, в 
конечном счете, в пользу разрыва с Грузией и воссоединения с Северной Осе-
тией. Такое решение в югоосетинском обществе было обусловлено преимуще-
ственно выбором «меньшего зла».  
Одним из элементов этого выбора стало убеждение том, что Южная Осе-
тия должна пойти на разрыв с Грузией, и как можно быстрее, в предельно ко-
роткие сроки, предвосхитив тем самым уже обозначившийся выход Грузии из 
СССР. Эта установка обосновывалась в общественном сознании на представле-
ниях о том, что в случае грузино-осетинского столкновения эта акция сохранит 
для Южной Осетии возможность апеллировать к помощи традиционных союз-
ников на севере или же к мировому сообществу. В противном случае, по мне-
нию  осетинской  стороны,  она  будет  лишена  этой  возможности,  поскольку  ее 
проблема  превратится  во  внутреннее  дело  независимого  грузинского  государ-
ства.  Поэтому  «идея  отделения  от  Грузии,  которая  вначале  была  воспринята 
лишь  частью  осетинской  общины  в  Грузии,  получила  массовую  поддержку  и 
стала  рассматриваться  практически  всем  осетинским  населением  Грузии  как 
условие выживания нации».1 
Таким образом, полное отрицание грузинской стороной югоосетинской ле-
гитимности подталкивало, а порой и заставляло Южную Осетию в целях само-
сохранения идти на полный разрыв всех отношений с Грузией и искать защиты 
и  покровительства  у  традиционных  союзников  и  в  первую  очередь  у  России. 
При  более  терпимом  и  благоприятном  отношении  грузинской  стороны  к  осе-
                                                 
1 Никитин А.И., Хлестов О.Н., Федоров Ю.Е., Демуренко А.В. Миротворческие операции в СНГ: международ-
но-правовые, политические, организационные аспекты. – М., 1998. – С. 37. 

 
70
тинской проблеме Южная Осетия не могла рисковать разрывом и осложнением 
двусторонних отношений. 
По  мнению  отечественных  исследователей, «в  Южной  Осетии  не  было 
серьезного националистического движения, стремящегося объединить эту часть 
Грузии  с  Северной  Осетией,  входящей  в  Российскую  Федерацию.  В  данном 
случае вина ложится, прежде всего, на Гамсахурдиа с его шовинистической по-
литикой,  нацеленной  на  ликвидацию  автономий  внутри  Грузии.  Как  реакция 
на это (выделено мной – И.С.стал молниеносно расти южноосетинский «мат-
решкин  национализм»,  и  был  поставлен  вопрос  об  объединении  двух  Осетий 
(впрочем, эта идея не слишком популярна ни в одной из них)».1 
В целом формирование и последующее столкновение грузинских и осетин-
ских  этнических  позиций  в  условиях  развала  советской  национально-
государственной  системы  имело  результатом  ожесточенную  идеологическую 
борьбу, основными участниками которой с обеих сторон выступила этническая 
интеллигенция. 
Идейное противоборство развернулось преимущественно в средствах мас-
совой  информации, «сыгравших  существенную  роль  в  разжигании  грузино-
осетинского  конфликта».2  Оно  было  инициировано  грузинскими  СМИ,  начав-
шими  раскручивать  «осетинский  вопрос»  со  второй  половины 1988 года. 
Вследствие ответного подключения осетинских СМИ идейное противостояние 
приобрело завершенные формы и сосредоточилось на обсуждении весьма ши-
рокого  круга  вопросов  межэтнических  отношений.  На  повестку  дня  были  вы-
двинуты политические, исторические, культурные, языковые, географические и 
другие проблемы. Поскольку грузинские СМИ значительно превосходили осе-
тинские  по  своему  тиражу  и  включали  еще  и  телевидение,  отсутствовавшее  в 
Южной Осетии, то грузино-осетинское идейное противостояние приобрело от-
четливо  выраженный  асимметричный  характер,  вылившийся  на  практике  в 
                                                 
1 Мирский Г.И. Еще раз о распаде СССР и этнических конфликтах // МЭМО. – 1997. – №2. – С. 17. 
2 Дзебисашвили Кахабер. Масс-медиа и конфликты на Кавказе // Центральная Азия и Кавказ. – 1999. – №6. –  
http://www.ca-c.org 

 
71
форму  односторонних  нападок  с  грузинской  стороны  и  столь  же  односторон-
них ответов с осетинской. 
К примеру, эффект разорвавшейся бомбы вызвала в Южной Осетии статья 
профессора  Тариэла  Кванчилашвили  «Что  нас  ждет  потом?»,  опубликованная 
30 сентября 1988 года в одной из наиболее авторитетных республиканских га-
зет  «Литературули  Сакартвело»,  в  которой  автор  недвусмысленно  призвал  к 
искусственному  ограничению  рождаемости  у  нацменьшинств.1  В  статье  автор 
подверг резкой критике принципы интернационализма в межнациональных от-
ношениях с позиций явного этноцентризма и шовинизма, выдвинув в частности 
тезис о том, что именно интернационализм наносит масштабный урон грузин-
ской  нации.  Подобная  трактовка  интернационализма,  примененная  автором  к 
проблеме нацменьшинств в Грузии, привела его к совершенно безапелляцион-
ным  выводам  о  «необходимости  искусственного  по  примеру  Китая  ограниче-
ния  деторождаемости  у  национальных  меньшинств,  создающих  опасность  пе-
рерождения грузинской нации». При этом автор статьи указывал на совершен-
ную  недопустимость  «широкого  расселения  осетин  не  только  на  территории 
Шида Картли (Южная Осетия – И.С.), но и по всей Грузии недопустимо быст-
рыми темпами», не забыв при этом подчеркнуть и все обстоятельства «появле-
ния на территории Грузии осетин, переселившихся к нам с Северного Кавказа, 
т.к.  там  были  гонимы».2  Это  была  одна  из  первых  публичных  постановок  т.н. 
«осетинского  вопроса»,  осуществленная  грузинской  стороной  в  демографиче-
ском разрезе, и получившая довольно шумный резонанс в Южной Осетии. 
В качестве ответной меры на статью Кванчилашвили, воспринятой в Юж-
ной  Осетии  как  проявление  открытого  фашизма  и  расизма,  в  югоосетинских 
СМИ  была  опубликована  статья  известного  осетинского  профессора  Нафи 
Джусойти  «Что  такое  подлинный  интернационализм?»,  выдержанная  в  тради-
ционном советском  духе  «дружбы  народов»  и  призывавшая  к  проявлению  то-
лерантности в межэтнических отношениях. В ней автор попытался определить 
                                                 
1 См.: Кванчилашвили Т. Что нас ждет потом // Литературули Сакартвело. – 1988. – 30 сент. 
2 Там же. 

 
72
разницу между реальным, подлинным интернационализмом, как необходимым 
условием  согласованного  взаимодействия  этносов,  и  ложно  понятым  интерна-
ционализмом,  призвав  оба  народа  жить  в  мире  и  согласии.1  Такая  межэтниче-
ская  полемика  в  СМИ  способствовала  усиленному  раскручиванию  конфликт-
ной спирали в межэтнических грузино-осетинских отношениях и «не вела ни-
куда, кроме как к обострению ситуации в Грузии».2  
Вышеприведенный анализ столкновения этнических позиций сторон дока-
зывает  наличие  начального  (первого)  этапа  в  развертывании  грузино-
осетинского конфликта, когда «образуется «воронка» противостояния в резуль-
тате предъявленных (односторонних или взаимных) претензий, призывов ради-
кально изменить существующее положение». 3  На практике подобная «ворон-
ка» противостояния свидетельствовала о возникновении в грузино-осетинских 
отношениях  кризиса, «когда  две  или  более  политические  силы  осознают,  что 
преследуют  несовместимые  цели»,4  или  вызревании  конфликтной  ситуации
Основная суть этой ситуации, по мнению В.И. Сперанского, «это, по сути, со-
циальная  напряженность – психологическое  состояние  значительных  социаль-
ных групп, т.е. групповые эмоции, возникающие из-за групповой неудовлетво-
ренности».5 Поэтому основными признаками этой ситуации стали дестабилиза-
ция общего состояния грузино-осетинских отношений, рост межэтнической на-
пряженности и отчуждения друг от друга, небывалый всплеск массовых эмоций 
и как следствие всего этого - активная вовлеченность самых широких слоев на-
селения в этнополитический процесс. По мнению А.В.Дмитриева «конфликтная 
ситуация 
свидетельствует 
о 
протекании 
в 
обществе 
социально-
дезорганизационных процессов, о кратковременной или длительной, более или 
                                                 
1 См.: Джусойти Н.Г. Что такое подлинный интернационализм? // Советская Осетия. – 1988. – 25 окт. 
2 Дзебисашвили Кахабер. Масс-медиа и конфликты на Кавказе // Центральная Азия и Кавказ. – 1999. – №6. –  
http://www.ca-c.org 
3 Михайлов В.А. Принцип «воронки», или механизм развертывания межэтнического конфликта // Социс. – 
1993. – №5. – С. 57. 
4 Нэх В. Ф. Политический конфликт, технология инициирования, регулирования, разрешения // Вестник МГУ. 
Политические науки. – 1995. – №5. – С. 50.  
5 Сперанский В.И. Конфликтная ситуация и Инцидент // Социс. – 1995. – №5. – С. 132. 

 
73
менее глубокой, иногда необратимой дезинтеграции важнейших общественных 
структур, обеспечивающих стабильность данного общества или общности».1  
Таким  образом,  анализ  столкновения  грузинских  и  осетинских  этниче-
ских позиций свидетельствует о том, что грузино-осетинские отношения в кон-
це 1980-х  гг.  оказались  в  состоянии  конфликтной  ситуации,  когда  стороны 
приходят к осознанию несовместимости своих интересов и конечных целей.  
 
 
                                                 
1 Дмитриев А.В. Конфликтология. – М., 2002. – С.74. 

 
74
1.3. Две парадигмы национализма как идейная основа эскалации грузино-
осетинского конфликта 
 
Анализ  причин  столкновения  грузинских  и  осетинских  этнических  пози-
ций, приведшего к возникновению конфликтной ситуации, следует рассматри-
вать как актуальную теоретическую и практическую проблему, учитывая то об-
стоятельство,  что  идейное  противостояние,  проявившееся  в  результате  этого 
столкновения,  фактически  привело  к  разведению  сторон  по  разные  стороны 
баррикад уже летом 1989 года и сыграло роль своеобразного идеологического 
фона, на котором стало разворачиваться все последующее грузино-осетинское 
противостояние,  включая  вооруженный  конфликт 1991-1992 гг.  и  даже  по-
стконфликтное взаимодействие. Поэтому выявление причин этого «конфликта 
идей, характерной чертой которого является выдвижение тех или иных притя-
заний»,1 имеет определяющее значение в плане дальнейшего анализа грузино-
осетинского конфликта и определения его идейных предпосылок. 
Этническая конфликтология рассматривает идеологию национализма в ка-
честве  одного  из  важнейших  источников  этнических  конфликтов.  Согласно 
точке зрения одного из ведущих отечественных конфликтологов Е.И. Степано-
ва, «национализм вносит в межнациональные отношения такой элемент проти-
востояния  и  конфронтации,  который  не  только  порождает  межнациональные 
конфликты,  но  и  создает  опасность  острых  национальных  кризисов  и  катаст-
роф. Именно поэтому он представляет для этноконфликтологических исследо-
ваний  первостепенный  интерес  в  качестве  предмета  анализа,  концептуализа-
ции, прогнозирования и практического регулирования».2  
Такая  роль  национализма  в  этнических  конфликтах  обусловлена,  на  наш 
взгляд, некоторыми его специфическими характеристиками. 
                                                 
1 Конфликты в современной России (проблемы анализа и регулирования) / Под ред. Е.И. Степанова. – М., 1999. 
– С. 224.  
2 Степанов Е.И. Региональные межнациональные конфликты: подходы к анализу и регулированию // Социаль-
ный конфликт. – 2000. – №1. – С. 22. 
 

 
75
Во-первых,  в  социально-психологическом  плане – это  амбивалентность 
самой национальной идеи, содержащей как позитивную сторону - рост нацио-
нального  самосознания,  обретение  национальной  идентичности,  возрождение 
самобытности и т.д., так и негативную – усиление межнационального противо-
стояния,  взаимоотторжение,  самоизоляция,  стимулирование  межнациональной 
розни и т. д. При этом обе эти стороны национальной идеи имеют не случай-
ный,  конъюнктурный,  а  в  значительной  степени  закономерный  характер,  обу-
словленный «самой диалектикой самоидентификации, предполагающей фикси-
рование различий, а не сходства, акцентирование собственных позитивных са-
мохарактеристик за счет умаления чужих и закрепляющий таким образом тен-
денцию, ведущую не к сближению, а к отчуждению».1  
В силу подобной специфики национализма отношения между этносами мо-
гут принимать такой характер, когда «запросы одного этноса по воспроизвод-
ству и укреплению своих культурных традиций и ценностей принимают форму 
экспансии,  настойчивого  навязывания  их  другому  этносу,  воспринимаясь,  по-
этому  последним  как  ущемление  его  собственных  этнокультурных  устремле-
ний,  требующих  в  этой  связи  защиты».2  Отсюда  «национализм  следует  пони-
мать с точки зрения конфликтологии, как особую концепцию видения мира, ко-
гда различные этносы представляются соперниками в борьбе за выживание, за 
достижение преимущественного положения за различные блага, т.е. акцентиру-
ется фактор вражды по отношению к другим нациям».3 Именно поэтому «если 
национальная  идея  бытует  в  качестве  актуальной  в  полиэтничном  обществе, 
она непременно проявляет себя межнациональной конфликтностью».4 
Во-вторых - это важнейшая  характеристика национализма как «политиче-
ской  доктрины»,5  выражающей  и  обосновывающей  основные  направления  и 
принципы  национально-государственного  строительства.  Будучи  представлен-
                                                 
1 Кандель П.Е. Национализм и проблема модернизации в посттоталитарном мире // Полис. – 1994. – №6. – С.12. 
2 Степанов Е.И. Региональные межнациональные конфликты: подходы к анализу и регулированию // Соци-
альный конфликт. – 2000. – №1. – С. 21. 
3 Там же. – С. 21. 
4 Кандель П.Е. Национализм и проблема модернизации в посттоталитарном мире // Полис. – 1994. – №6. – С. 
11. 
5 Авксентьев В.А. Этническая конфликтология: в поисках научной парадигмы. – Ставрополь, 2001. – С. 55. 

 
76
ной двумя основными концепциями нациестроительства – гражданской и этни-
ческой,  отражающими  объективное  существование  «двух  типов  наций  как  со-
циального феномена – нации-согражданства и этнонации»,1 национализм в по-
лиэтничном  обществе  несет  в  себе  значительный  конфликтный  потенциал.  И 
вот почему. 
Гражданская  концепция  национально-государственного  строительства  на-
правлена на формирование нации на основе единой гражданской культуры. При 
этом  используются  не  исторические,  а  существующие  современные  юридиче-
ские  и  социально-политические  реалии.  Универсальным  критерием,  опреде-
ляющим  формирование  гражданской  нации,  является  использование  «права 
почвы», согласно которому участие в консолидационном процессе принимают 
все граждане и группы, объединенные общностью территории и политической 
культуры  (универсализм).  Однако, «в  основе  формирования  наций-государств 
также  лежит  определенный  этнический  компонент».2  С  другой  стороны,  уни-
версализм  гражданской  концепции  предполагает  ассимиляцию  для  того, «что-
бы новая общность оказалась эмоционально значимой для всех своих членов».3 
При этом, как пишет В.В.Коротеева, «путь ассимиляции более эффективен, чем 
построения  абсолютно  новой  символической  системы,  включающей  культур-
ный  багаж  нескольких  объединяемых  групп,  но  в  таком  случае  не  исключено 
сопротивление меньшинств (выделено мной – И.С.), не желающих расстаться 
со своим культурным своеобразием. Поэтому следует высказать пессимизм по 
поводу возможностей политической (гражданской) нации в современных усло-
виях».4    
Этнонациональная  же  концепция  нациестроительства  формируется  путем 
выделения этнических корней и подчеркивания на этой основе общности про-
исхождения этнонациональной группы. Это предопределяет в этническом соз-
                                                                                                                                                                  
 
1 Авксентьев В.А. Этническая конфликтология: в поисках научной парадигмы. – Ставрополь, 2001. – С. 48-51. 
2 Там же. – С. 48. 
3 Коротеева В.В. Энтони Смит: Историческая генеалогия современных наций // Политическая наука. 1999-1. 
Нация и национализм. – М., 1999. – С. 52. 
4 Коротеева В.В. Энтони Смит: Историческая генеалогия современных наций // Политическая наука. 1999-1. 
Нация и национализм. – М., 1999. – С. 52. 

 
77
нании  использование  истории  и  естественного  права  при  формировании  этно-
национальных  задач.  Наиболее  мощным  этническим  аргументом  в  этом  плане 
является  использование  в  этнической  концепции  нации  т.н. «права  крови», 
формирующего  и  выражающего  единый  этнический  критерий  этнонациональ-
ной  консолидации.  Согласно  ему  в  консолидационных  процессах  этнической 
группы могут принимать участие лишь индивиды и группы, объединенные на 
основе единокровного происхождения и связанные друг с другом едиными эт-
ническими корнями (дифференциализм). 
 Согласно Э.Смиту «этническая концепция нации стремится заменить обы-
чаями и диалектами юридические коды и институты, которые образуют основу 
гражданской  нации.  Даже  общая  культура  и  «гражданская  религия» (патрио-
тизм)  гражданской  нации  имеет  свой  эквивалент  в  этнической  концепции – 
своего рода мессианский нативизм, вера в искупительные качества и уникаль-
ность этнической нации. В этнической концепции нации «история» становится 
двойником «культуры» в гражданской концепции».1 
В  силу  большей  роли  этничности  в  процессах  национально-
государственной  консолидации  этническая  концепция  национализма  по  срав-
нению  с  гражданской  содержит  более  значительный  конфликтный  потенциал. 
По мнению В.А.Авксентьева, «нельзя не согласиться с тем, что этнонации со-
держат в себе определенный конфликтный потенциал: соединение этничности 
и  государственности  в  полиэтничных  государствах  чревато  многими  пробле-
мами, начиная от этнического распределения власти и до сепаратизма с его тя-
желейшими последствиями».2 Отсюда можно заключить, что «основой межна-
ционального конфликта выступает национализм, выдвигающий этноцентризм в 
качестве  основной  мотивации  в  межэтнических  отношениях.  И  везде,  где  он 
выступает ведущим мотивом конфликтного поведения, мы имеем дело с меж-
национальным конфликтом в собственном смысле».3  
                                                 
1 Smith A. The Ethnic origins of nations. – Oxford, 1986. – Р. 137-138. 
2 Авксентьев В.А. Этническая конфликтология: в поисках научной парадигмы. – Ставрополь, 2001. – С. 50. 
3 Конфликты в современной России (проблемы анализа и регулирования) / Под ред. Е.И. Степанова. – М., 1999. 
– С. 72.        
 

 
78
Анализ столкновения грузинских и осетинских этнических позиций и раз-
вернувшейся  идеологической  борьбы  между  двумя  этносами,  проведенный  в 
предыдущих параграфах, позволяет высказать предположение о том, что грузи-
но-осетинские межэтнические отношения подверглись мощному воздействию и 
влиянию идеологии национализма, возродившейся в Грузии в конце 1980-х гг.  
Национальная идея актуализировалась в Грузии вследствие распада СССР 
и обретения независимости, при этом идея политической независимости стала 
стержневой доминантой грузинского массового общественного сознания. Неза-
висимость стала рассматриваться при этом как панацея, как решение всех эко-
номических,  политических  и  других  проблем  национального  развития  и  осоз-
наваться как настоятельная этническая потребность. По мнению грузинских ис-
следователей «В Грузии восстановление утерянной в 1801 и в 1921 гг. государ-
ственности стало заветной мечтой сперва элитарной части населения, а позже – 
всей нации. И в XIX веке, и в советское время грузинская интеллигенция вос-
питывала народ именно в таком практическом духе. Достижение политической 
независимости Грузии стало чуть ли не самоцелью для подавляющей части на-
ции  и  никакие  экономические  и  военно-стратегические  контраргументы  не 
принимались  в  расчет.  Таков  был  характер  грузинского  общественного  созна-
ния».1  
Обретение  политической  независимости,  безусловно,  стимулировало  про-
цессы  национально-государственной  консолидации  в  грузинском  обществе. 
Особенностью  этих  процессов  в  Грузии  стало  их  протекание  в  русле  этниче-
ской  концепции  национально-государственного  строительства,  направленной 
на  формирование  этнической  нации  и  государства.  Этническая  концепция  на-
ции, таким образом, становилась важнейшей характеристикой возрождавшего-
ся грузинского национализма как теории и практики нациестроительства, пре-
допределившей в конечном счете формирование в Грузии этнонации. По мне-
нию грузинских ученых «грузинский национализм предпочитает дифференциа-
                                                 
1 Гачечиладзе Р.Г. Правда о грузинской зиме // Социс. – 1992. – №8.- С. 6. 

 
79
лизм, т.е. «право крови», как в Германии, а не «право почвы», т. е. в грузинском 
обществе преобладает не общегражданское сознание, а этническое».1  
Среди  важнейших  признаков  грузинского  национализма,  позволяющих 
идентифицировать  его  как  этнонационализм, - это  апелляция  к  естественному 
праву, включая и «право крови». Так, базовая формула грузинского националь-
ного проекта декларирует: «Мы ничего не хотим сверх того, что нам принадле-
жит по праву (выделено мной – И.С.), но то, что наше, мы не отдадим»,2 а пра-
во крови служит доказательством этнических прав на территорию. «Земля Ши-
да Картли, где каждая пядь земли окрашена кровью предков, исконно грузин-
ская  земля…», - писал  в 1988 году  уже  упоминаемый  нами  профессор 
Т.Кванчилашвили.3  
«Выбор» этнической концепции национально-государственного строитель-
ства был осуществлен в грузинском обществе в силу ряда современных и исто-
рических  предпосылок.  Так  в  процессе  формирования  в  Грузии  этнической 
концепции  решающую  роль  сыграло  нациестроительство  в  бывшем  СССР, 
осуществлённое  именно  на  этнической  концепции  нации.  Поскольку  попытки 
преодоления этих представлений в Советском Союзе не достигли конечной це-
ли и не привели к формированию единой гражданской нации, то после распада 
CCCР «этнокультурное представление, преобладавшее в Советском Союзе, бы-
ло унаследовано всеми сменившими его государствами».4  
Более того, этнокультурный опыт советского федерализма нашел в Грузии 
благоприятную почву, соединившись с историческими традициями грузинского 
национализма. В этом плане национальная грузинская идея уходила корнями в 
средневековье. Тогда этническая концепция определяла Грузию как «те земли, 
где церковная служба и все молитвы произносятся на грузинском языке»,5 при-
давая  лингвистической  основе  религиозную  форму.  Патриарх  грузинского  ли-
                                                 
1 Нодиа Г. Конфликт в Абхазии: Национальные проекты и политические обстоятельства // Грузины и абхазы: 
Путь к примирению / Под ред. Б. Коппитерса. – М., 1998. – С. 25.  
2 Там же. – С. 26. 
3 Кванчилашвили Т. Что нас ждет потом // Литературули Сакартвело. – 1988. – 30 сент. 
4 Коротеева В.В. Роджерс Брубейкер: Национализм как «политическое поле» // Политическая наука. 1999-1. 
Нация и национализм. – М., 1999. – С. 52. 
5 Gachechiladze R. The new Georgia: Space, Society, Politics. – Texas, 1995. – Р. 19-20. 

 
80
берального национализма XIX века И. Чавчавадзе слегка видоизменил эту фор-
мулу, поставив религию на последнее место, но сохранив основу: «язык, отече-
ство,  вера».  Однако  основные  составляющие  грузинского  национализма  окон-
чательно  оформились  в 1918-1921 гг.  в  период  политической  независимости 
Грузии,  а  «национально-освободительное  движение  периода  перестройки  вос-
становило эту парадигму почти без изменений».1 
Возрождение этнонациональной концепции нациестроительства в Грузии в 
конце 1980-х гг., сопровождалось на практике значительной конфликтностью в 
сфере  межэтнических  отношений.  В  отношении  осетинской  проблемы  кон-
фликтогенность  этнонационализма  наиболее  отчетливо  проявилась  в  двух  ас-
пектах: в определении позиций 
 по «осетинскому вопросу» и в особенности 
их аргументации. 
Позиции  по  «осетинскому  вопросу»  формировались  в  процессе  специфи-
ческой трактовки двух ключевых проблем: осетинской автономии и проблемы 
осетинского  этноса.  Актуализация  обеих  этих  проблем  носила  вполне  объек-
тивный  характер  в  свете  развернувшихся  в  Грузии  национально-
консолидационных  процессов  и  была  обусловлена  необходимостью  их  инте-
грации и определением их роли в этом процессе. Однако проблемность ситуа-
ции проистекала не столько от необходимости интеграции автономий и этниче-
ских меньшинств в целом в строящееся грузинское государство, сколько от то-
го варианта решения этой проблемы, который был сформулирован этнонацио-
нализмом. 
Согласно  этнотерриториальной,  или  же  политической,  парадигме  этнона-
ционализма осетинская автономия, как и две другие автономии в Грузии – Аб-
хазская и Аджарская – не имела права на существование и должна была быть 
упразднена независимо от любых политико-правовых обстоятельств, поскольку 
«в независимой и суверенной Грузии не должно быть никаких автономных эт-
                                                 
1 Нодиа Г. Конфликт в Абхазии: Национальные проекты и политические обстоятельства // Грузины и абхазы: 
Путь к примирению / Под ред. Б. Коппитерса. – М., 1998. – С. 23. 

 
81
нических образований».1 Подобная категоричность, безусловно, провоцировала 
конфронтацию  с  автономиями,  поскольку  совершенно  не  учитывались  сло-
жившиеся  на  тот  момент  в  регионе  социально-политические  реалии,  а  также 
коллективные права образующих эти автономии этнических групп. 
Особенное недовольство автономий эти позиции вызывали в условиях ши-
роко  развернувшегося  в  тот  период  «парада  суверенитетов»,  когда  этнотерри-
ториальные образования  в СССР в одностороннем порядке декларировали по-
вышение своих политических статусов. На этом фоне из всех республик СССР 
Грузия  оказалась  единственной,  открыто  и  официально  высказавшей  свое 
стремление ликвидировать автономии.2 В дополнение к этому такие грузинские 
позиции  вступали  в  явное  противоречие  и  с  международной  практикой,  когда 
«девятая часть мира имеет федеративное устройство и в двадцати одной феде-
рации на планете проживает одна треть населения земного шара».3  
Подобная жесткость в отношении проблемы автономий, на первый взгляд 
казалась  совершенно  иррациональной,  поскольку  провоцировала  сопротивле-
ние меньшинств и этнические кризисы в республике, усложняя, таким образом, 
борьбу самого грузинского этноса за независимость. Однако, с точки зрения ба-
зовых принципов национально-государственного строительства такие позиции 
имели  вполне  рациональное  объяснение.  В  этом  плане  этнотерриториальная 
парадигма грузинского национализма  базировалась на полном отказе от феде-
ралистской  структуры  Грузинской  ССР,  демонтаже  его  национально-
государственного  устройства  и  стремлении  создать  унитарное  государство  с 
централизованным управлением, наделив при этом всеми властными функция-
ми управления титульный этнос, при этом этнические  меньшинства лишались 
возможности самоуправления на собственных территориях.  
Формирование таких подходов в грузинском обществе в значительной сте-
пени  было  обусловлено  актуализацией  проблемы  территории  и  границ  в  про-
                                                 
1 Анчабадзе Ю.Д. Грузия-Абхазия: трудный путь к согласию // Грузины и абхазы: Путь к примирению / Под 
ред. Б. Коппитерса. – М., 1998. – С.109. 
2 См.: Васильева О. Грузия как модель посткоммунистической трансформации. – М., 1993. – С. 29. 
3 Конфликты в современной России (проблемы анализа и регулирования) / Под ред. Е.И. Степанова. – М., 1999. 
– С.231.   

 
82
цессе  грузинского  нациестроительства.  Согласно  А.Смиту  «этническая  нация 
сначала  должна  очертить  свои  границы,  и,  если  они  не  совпадают  с  областью 
расселения, то этническая нация начинает отрицать статус-кво».1 Поэтому про-
блема территории и границ интерпретируется в Грузии в чисто этнических ка-
тегориях – этнический  контроль  над  территорией  и  определение  этнических 
границ воссоздаваемого государства: «В Грузии нет негрузинской земли».2 Со-
гласно  этнотерриториальной  парадигме  грузинского  этнонационализма  грани-
цы  воссоздаваемого  государства  должны  быть  очерчены  по  максимально-
предельной траектории, поэтому этнические границы этого государства долж-
ны быть совмещены с существующими административными границами ГССР. 
Поэтому  «этническое  грузинское  сознание  более  или  менее  точно  очерчено 
границами Советской Грузии»,- пишет Гиа Нодиа.3  
Этнический  контроль  над  территорией  со  своей  стороны  объективно  не-
возможен  без  полного  политического  контроля,  в  связи  с  чем  в  качестве  важ-
нейшей  предпосылки  его  осуществления  рассматривается  унитарное  построе-
ние государства. Поэтому существование в Грузии автономий вступало в про-
тиворечие  с  принципами  формирования  грузинского  государства  и  в  первую 
очередь основами его национально-государственного устройства. Следователь-
но,  отрицание  легитимности  автономий    проистекало  от  принципиальной  не-
возможности их существования в составе новой Грузии вообще. В этом плане 
осетинская  автономия  как  таковая  ставила  под  серьезное  сомнение  возмож-
ность  установления  полного  грузинского  контроля  над  территорией  Южной 
Осетии, а значит и этнических границ воссоздаваемого грузинского государст-
ва.  Поэтому  существование  этой  автономии  вступало  в  слишком  очевидное 
противоречие с грузинскими этническими целями. 
Проблема  осетинского  этноса  интерпретировалась  в  рамках  другой,  этно-
культурной парадигмы этнонационализма, согласно которой только грузинский 
                                                 
1 Smith A. The Ethnic origins of nations. – Oxford, 1986. – Р. 140.  
2 Анчабадзе Ю.Д. Грузия-Абхазия: трудный путь к согласию // Грузины и абхазы: Путь к примирению / Под 
ред. Б. Коппитерса. – М., 1998. – С. 110. 
3 Нодиа Г. Конфликт в Абхазии: Национальные проекты и политические обстоятельства // Грузины и абхазы: 
Путь к примирению / Под ред. Б. Коппитерса. – М., 1998. – С. 25. 

 
83
этнос имел полное право на участие в национально-государственной консоли-
дации,  а  осетинский  этнос  и  все  другие  этнические  меньшинства  в  Грузии  из 
этого  процесса  исключались.  По  свидетельству  достаточно  авторитетного  и 
уважаемого в Грузии академика Д.Л. Мусхелишвили «создание единой нацио-
нальной государственности является творчеством одного народа».1 
Проблема объективно заключалась в том, что этнические меньшинства не 
допускались к грузинскому нациестроительству, несмотря на их интегрирован-
ность  в  грузинское  общество.  И  в  этом  плане  создавалась  парадоксальная  си-
туация в Грузии: даже в случае согласия осетин жить на «грузинской земле» и 
по грузинским законам у них здесь не могло быть родины. Их родина, опреде-
ляемая  в  этническом  грузинском  сознании  как  «историческая»,  находилась  на 
Северном Кавказе, и осетины в любом случае оставались в Грузии «чужаками». 
Согласно  официально  декларируемым  идеям  национального  движения  Грузии 
того периода осетин следовало изгонять из Грузии: «Некоторые осетины пере-
делали свои фамилии на грузинские и себя считают грузинами, многие уже не 
владеют осетинским языком, но не верьте им. Выгоняйте их голодными и раз-
детыми. Они к нам ничего не привезли и ничего не заберут».2  
Подобное  отношение  к  этническим  меньшинствам  фактически  оставляло 
за бортом грузинского нациестроительства до 1/3 населения Грузинской ССР и 
«приводило  к  вынужденной  эмиграции  большого  количества  представителей 
негрузинских  этносов».3  За  сравнительно  короткий  промежуток  времени  (не 
более  года)  титульный  этнос  умудрился  испортить  отношения  практически  со 
всеми  этническими  меньшинствами  по  всей  территории  ГССР,  вызвав  их  по-
всеместное недовольство. По мнению исследователей «курс на создание  по эт-
                                                                                                                                                                  
 
1 Мусхелишвили Д.Л. Грузия – «Малая империя?!» // Грузия – Малая империя?! Библиотека Общества Руставе-
ли. – Тбилиси, 1990. – С. 18. 
2 Выступление Гамсахурдиа на митинге в г. Гори 28.11.1989 // Личный архив А.Г.Маргиева: Сборник докумен-
тов и материалов. – Т. 1. – С.15.  
3 Русецкий А. От этноцентризма к общенациональной идее. Факторы устойчивого развития полиэтничного об-
щества. – Тбилиси, 2000. – С. 31. 

 
84
ническому принципу «единой грузинской нации» усугубило межнациональные 
проблемы в Грузии в целом».1 
Феномен подобного отторжения этнических меньшинств титульным этно-
сом объяснялся в действительности т.н. «принципом исключения», на котором 
базировалась этнокультурная парадигма этнонационализма. Принцип исключе-
ния, или же эксклюзивный принцип нациестроительства, опирался при этом на 
«право крови» и общность происхождения и был направлен на формирование 
чисто этнокультурных исключающих представлений о нации и государстве, т.е. 
дифференциализм.  
Внешним  проявлением  и  лейтмотивом  формировавшейся  в  грузинском 
обществе  этнокультурной  парадигмы  стал  лозунг  и  массовый  призыв  нацио-
нального движения Грузии «Грузия для грузин!». Подобного рода лозунги объ-
ективно были направлены против всех негрузинских этносов и, безусловно, со-
держали в себе достаточно высокую конфликтогенность. По мнению исследо-
вателей  «консолидация  грузинской  этнической  группы  в  единый  этнонацио-
нальный организм на базе лозунгов «Грузия для грузин», «Уезжай домой, Ва-
ня», «Вы - гости на этой земле» и призывы к негрузинским этносам не вмеши-
ваться в общественно-политический процесс в стране привела к неустойчивому 
развитию  общества  и  к  внутренней  конфронтации,  развалу  экономики,  массо-
вому насилию и агрессивности».2       
Принцип исключения был призван подчеркнуть роль только своего этноса 
в  процессе  нациестроительства.  Исключение  других  приводило  к  возведению 
своих в ранг исключительности, что способствовало формированию грузинско-
го этноцентризма, призванного обосновать особую роль собственной нации, ко-
гда «идея национального превосходства над малыми народами после событий в 
Абхазии весной-летом 1989 года еще более укрепилась в умах грузинской ин-
теллигенции, части правящей элиты и значительного количества простых гру-
                                                 
1 Малышева Д.Б. Россия и государства Закавказья в поисках устойчивой стабильности // Ксенофобия на Юге 
России: сепаратизм, конфликты и пути их преодоления. – Вып.6. – М., 2003. – http://www.ippk.rsu.ru 
2 Русецкий А. От этноцентризма к общенациональной идее. Факторы устойчивого развития полиэтничного об-
щества. – Тбилиси, 2000. – С. 31. 

 
85
зин».1 Такие процессы привели неизбежно к формированию ситуации, когда по 
мнению отечественных исследователей «порождаются крайне неблагоприятные 
синдромы – либо национальной уязвленности, либо былого величия и мнимого 
превосходства,  своего  рода  трайбализм – приоритет  этнических  ценностей  и 
интересов над общечеловеческими. На этом фоне откровенно пропагандируется 
этноцентризм,  несовместимый  с  демократией  и  принципами  гражданского  об-
щества».2 
Подобные  процессы  привели  в  Грузии  к  тому,  что  по  свидетельству 
Р.Сюни, «национализм  со  всеми  своими  прошлыми  движениями  достиг  своих 
пределов в Грузии, а этнонационализм исключительного типа явно опасен, да-
же саморазрушителен, что продемонстрировал эпизод с Гамсахурдиа».3  
Наибольшую  конфликтность,  однако,  в  грузино-осетинских  отношениях 
вызывала  аргументация  этнонационализмом  своих  идейных  установок.  Она 
апеллировала к односторонним этническим интересам грузинского этноса и со-
вершенно не оставляла шансов для согласия и примирения. Центральное место 
в этой аргументации занимала История, призванная обосновать правомерность 
грузинских позиций и требований. 
Проблема в этом плане проистекала из попыток исторических интерпрета-
ций современных юридических и политических реалий, а «поскольку прошлое 
не может быть отрегулировано»4 и объективность исторических выкладок все-
гда относительна в кризисные периоды, то такая аргументация далеко не спо-
собствовала  разрешению  возникших  проблем  и  противоречий.  Более  того,  за-
частую  противореча  элементарному  здравому  смыслу,  она  привносила  в  ме-
жэтнические  отношения  дополнительный  заряд  групповых  эмоций,  так  как 
«вновь привлекая внимание к истории, этнонационализм также возвращает ис-
                                                 
1 Жидков С. Бросок малой империи. – Майкоп, 1996. – С. 70. 
2 Кузнецов В.А., Чеченов И.М. История и национальное самосознание (проблемы современной историографии 
Северного Кавказа). – Владикавказ, 2000. – С. 102. 
3 Сюни Р. Г. Живя с другими: конфликт и сотрудничество между кавказскими народами // Кавказские Регио-
нальные Исследования. – 1997. – Вып.1. – Т. 2. – С. 9. 
4 Янс, М. Т. Теория и опыт регулирования этнонациональных конфликтов: их применимость к грузино-абхазс-
кому конфликту // Грузины и Абхазы: путь к примирению / Под ред. Б.Коппитерса. – М., 1998. – С. 201. 

 
86
торические обиды и травмы на авансцену политики и конфликта».1 Поэтому, по 
мнению  отечественных  исследователей  «современная  параистория,  реализую-
щая  идеи  этнонационализма,  несет  в  себе  опасность  раскачивания  межнацио-
нальных отношений на полиэтничной почве Кавказа и нарушения устойчивости 
сложившихся этносоциальных систем».2 
К примеру, «гостевой» статус осетинского этноса обосновывается с помо-
щью  тезиса  о  переселении.  Согласно  этому  тезису  «гостевой»  статус  осетин 
обусловлен «их пришлостью».3 Для доказательства этого этнонационализм ис-
пользует  огромное  количество  исторического  материала,  призванного  обосно-
вать факт осетинского переселения. Поскольку в обозримом прошлом не суще-
ствует какой-либо фиксированной общеизвестной даты «осетинского переселе-
ния»,  то  время  переселения  определяется  у  разных  авторов  по-разному  и  по-
этому «соответственно и диапазон датировок этого процесса колеблется от III в. 
до н. э. до XVII в.».4  
Однако, по признанию самих грузинских авторов дело обстояло таким об-
разом,  что  острые  дискуссии  о  времени  переселения  осетин  были  призваны 
лишь подчеркнуть сам факт переселения, имевший в этническом сознании оп-
ределяющее значение. По свидетельству одного из наиболее популярных и по-
читаемых в грузинском обществе авторов по осетинской проблеме профессора 
А.Бакрадзе «осетины когда-то переселились на грузинскую землю, когда и как 
это не имеет никакого значения».5 Поэтому в реальности фактом переселения в 
прошлом  этнонационализм  пытается  аргументировать  гостевой  статус  осетин-
ского  этноса  со  всеми  вытекающими  отсюда  политическими  и  демографиче-
скими последствиями.   
                                                 
1 Янс, М. Т. Теория и опыт регулирования этнонациональных конфликтов: их применимость к грузино-абхазс-
кому конфликту // Грузины и Абхазы: путь к примирению / Под ред. Б.Коппитерса. – М., 1998. – С. 201. 
2 Кузнецов В.А., Чеченов И.М. История и национальное самосознание (проблемы современной историографии 
Северного Кавказа). – Владикавказ, 2000. – С. 102. 
3 Бердзенишвили Д., Сакварелидзе Ф. Особенности политического процесса в постсоветской Грузии // Цен-
тральная Азия и Кавказ. – 2001. – №6 – http://www.ca-c.org.  
4 Гаглойти Ю.С. Проблемы этнической истории южных осетин. – Цхинвал, 1996. – С. 3. 
5 Бакрадзе А. С декабря по декабрь // Мамули (на груз. яз.). – 1989. – декабрь. 
 

 
87
Подобная аргументация не выдерживала критики в силу неясности вопроса 
о том, какая историческая дата может считаться допустимой и какой историче-
ский  период  достаточным  для  признания  укоренелости  этноса  на  территории 
своего проживания.  
Другой  объект  исторических  интерпретаций  этнонационализма – это  осе-
тинская  автономия.  Так,  согласно  версии  другого  популярного  в  тот  период  в 
Грузии автора по осетинскому вопросу доктора исторических наук Дж. Гваса-
лиа, автономии должны быть ликвидированы в обязательном порядке постоль-
ку,  поскольку  «в  прошлом  в  Грузии  никаких  автономий  не  существовало,  и  в 
прошлом у южных осетин никакой государственности не было».1 Подобная ар-
гументация дает возможность вывести свой окончательный вердикт: «На исто-
рической грузинской земле не может быть никаких государственных и полуго-
сударственных образований».2 Причины же появления все-таки автономии во-
преки всем грузинским прогнозам, этническое грузинское сознание относит за 
счет  не  объективных,  а  довольно  субъективного  фактора – вмешательства 
«третьей силы – России». «Автономная область создана Россией искусственно в 
1922 г. в качестве мины замедленного действия для давления на Грузию»,- под-
черкивалось  в  одном  из  наиболее  популярных  изданий  национального  движе-
ния газете «Сакартвело» - органе Народного Фронта Грузии.3 
Подобная аргументация упразднения автономий вызывала недовольство в 
Южной  Осетии  и  в  других  автономиях,  возражавших  о  том,  что  отсутствие  в 
составе  Грузии  в  далеком  прошлом  национальных  автономий  совершенно  не 
дает оснований их ликвидировать в настоящем. По мнению меньшинств этно-
территориальные  образования  не  обязательно  должны  иметь  длительную  пре-
дысторию и их образование  в любой исторический промежуток может носить 
вполне правомерный и обоснованный характер.4 То же самое касается в прин-
                                                 
1 Гвасалиа Дж. К вопросу переселения осетин в Картли // Грузия – «Малая империя?!». Библиотека Общества 
Руставели. – Тбилиси, 1990. – С. 39. 
2 Там же. – С. 39. 
3 Харадзе К. Всему отвести свое место // Сакартвело. – 1989. – 15 дек. 
4 См.: Дзайнукова М.И. Проблема национального самоопределения южных осетин (1918-2002): Автореф. дис. 
… канд. истор. наук. – Владикавказ, 2002. – С. 18. 
 

 
88
ципе и государств, которые то возникают, то исчезают в различные историче-
ские  периоды,  чему  примером  могло  стать  само  грузинское  государство,  рас-
павшееся фактически уже в XIII веке и воссозданное в его тогдашних границах 
лишь в 1918 году и то просуществовавшее лишь три года. 
Между  тем  историческая  трактовка  вполне  отвечала  грузинским  этни-
ческим целям и позволяла легитимировать этнические требования упразднения 
в соответствии с субъективно осознаваемыми этническими интересами. В слу-
чае же признания объективно-исторического характера появления автономных 
образований грузинская сторона лишалась возможности их устранения, а исто-
рическая  аргументация  становилась  абсурдной.  Поэтому  ликвидация  автоно-
мий упрощенно приравнивалась к устранению вмешательства России во внут-
ренние дела Грузии.1  
Однако  конечной  целью  исторических  интерпретаций  этнонационализма 
являлась  территория,  поскольку  «для  этноса  достаточно  быть  ассоциирован-
ным с территорией, а нация должна обладать компактной территорией и доби-
ваться полного контроля над ней».2 Поэтому исторические аргументы исполь-
зуются  этнонационализмом  для  легитимации  этнических  территориальных 
прав, когда «национальные идеологии, ввязанные в этнический конфликт, под-
ходят к истории с требованием доказать ПРАВА на спорные территории».3 
Доказательство  этих  прав  этнонационализм  осуществляет  по  следующей 
схеме: осетины – в прошлом переселенцы-мигранты, а значит гости – некорен-
ные, следовательно, они по статусу гостя не имеют прав на территорию своего 
проживания,  которая  принадлежит  коренным – хозяевам,  т.е.  грузинам.  Такой 
подход  позволяет  профессору,  доктору  исторических  наук,  также  одному  из 
видных специалистов по осетинской проблеме Нодару Ломоури формулировать 
права на территорию чисто риторически: «Чья она, грузинская земля?». Ответ 
                                                 
1 См.: Нодиа Г. Конфликт в Абхазии: Национальные проекты и политические обстоятельства // Грузины и абха-
зы: Путь к примирению / Под ред. Б. Коппитерса. – М., 1998. – С. 24. 
2 Коротеева В.В. Энтони Смит: Историческая генеалогия современных наций // Политическая наука. 1999-1. 
Нация и национализм. – М., 1999. – С. 44. 
3 Цуциев А.А. Осетино-ингушский конфликт (1992 -..): его предыстория и факторы развития. – М., 1998. – С.6. 

 
89
на риторический вопрос предопределен: «Земля Шида Картли (Южная Осетия 
– И.С.) – исконно грузинская территория, древняя грузинская земля». 1  
По мнению А.Бакрадзе: «Имеют ли осетины право на эту землю? Осетины 
в прошлом беженцы на этой земле и теперь они не имеют прав на нашу землю. 
Земля принадлежит тем, кто на ней проживал испокон веков».2 Противопостав-
ление грузинских и осетинских этнических прав на территорию Южной Осетии 
предопределяет невозможность законного проживания негрузинского этноса на 
своей территории. 
Более того, если осетины «хотят жить на своей территории, то пусть высе-
ляются на Север, где находится их реальная историческая родина».3 Определе-
ние осетинской территории на Севере является дополнительным аргументом в 
пользу  грузинских  прав,  поскольку  позволяет  автоматически  идентифициро-
вать грузинскую территорию на Юге и снять все осетинские к ней претензии. 
Граница в таком случае между двумя территориями по грузинской версии оп-
ределяется легко и удобно: «Кавказ - естественная граница Грузии».4 
 Историческая  аргументация  прав  на  территорию  приводит  неизбежно 
также к столкновению и противопоставлению истории и современности и при 
этом  истории  отдается  предпочтение.  По  свидетельству  Н.Ломоури  «Каждое 
государство  имеет  свою  исторически  сложившуюся  территорию  и  никакие  ни 
морально-общественные,  ни  международно-правовые  нормы  не  могут  оправ-
дать отторжение от этой территории ее части».5  
Таким  образом,  этнонационализм  использует  историю  по  политическим 
мотивам в угоду конъюнктурным этническим целям. По мнению исследовате-
лей «история подвергается манипулированию по политически мотивам и, в ча-
стности,  используется  для  легитимации  этнических  прав  на  территорию.  При 
                                                 
1 Ломоури Н. Чья она, грузинская земля? // Свободная Грузия. – 1991. – 29 мая. 
2 Бакрадзе А. С декабря по декабрь // Мамули (на груз. яз.). – 1989. – декабрь.  
3 Там же // Мамули (на груз. яз.). – 1989. – декабрь. 
4 Там же // Мамули (на груз. яз.). – 1989. – декабрь. 
5 Ломоури Н. Земля Шида Картли неприкосновенна и неотделима от Грузии // Заря Востока.  – 1991. – 22 янв. 

 
90
этом  историческая  аргументация  является  мощным  фактором  воздействия  на 
массовое этническое сознание».1 
 Историческая аргументация прав на территорию имела и имеет до сих пор 
в  грузино-осетинских  отношениях  наиболее  конфликтогенный  характер,  по-
скольку лишает практически обе стороны какой-либо возможности договорить-
ся и фактически обрекает оба этноса на постоянную конфронтацию. Использо-
вание грузинской стороной исторических аргументов было обусловлено самой 
спецификой  этнической  концепции  нациестроительства,  когда  этнонациона-
лизм «на место юридических реалий ставит более мощные аргументы – «есте-
ственные  права»  этого  этноса;  отсюда  апелляция  к  древним  связям,  которые 
кажутся столь же органическими, как и сама природа».2  
При  этом  обращение  этнонационализма  к  таким  «мощным  аргументам» 
имело  и  вполне  прагматическое  обоснование:  использование  истории  также 
объяснялось и тем, что аргументировать этнические и политические притязания 
с  точки  зрения  существующих  реалий  никак  не  представлялось  возможным. 
Осетинская автономия реально существовала на данный момент и имела подав-
ляющее большинство осетинского населения, а вот в прошлом ее действитель-
но не было. Поэтому современность объективно вступала в противоречие с гру-
зинскими этническими целями, а история вполне им благоприятствовала.  
В Абхазии, к примеру, имевшей древнюю государственность, апелляции к 
истории были бессмысленны и грузинская сторона, обладавшая здесь демогра-
фическим  преимуществом,  обращалась  в  своей  аргументации  к  международ-
ному праву, хотя и здесь достаточно были распространены различные теории о 
«пришлости абхазов» с Северного Кавказа.3 
Повышенную конфликтность национализм вызывал дополнительно в силу 
своей  высокой  психоэмоциональной  загруженности,  проявлявшейся  в  небыва-
лом  для  того  периода  всплеске  массовых  эмоций  в  Грузии,  фиксировавшемся 
                                                 
1 Тархан-Моурави Г. Грузино-абхазский конфликт в региональном контексте // Грузины и абхазы: Путь к при-
мирению / Под ред. Б. Коппитерс. – М., 1998. – С. 127.  
2  Smith A. The Ethnic origins of nations. – Oxford, 1986. – Р. 140. 
3 См.: Нодиа Г. Конфликт в Абхазии: Национальные проекты и политические обстоятельства // Грузины и абха-
зы: Путь к примирению / Под ред. Б. Коппитерса. – М., 1998. – С. 49. 

 
91
грузинскими экспертами уже в начале 1989 года: «Кипение национальных стра-
стей  стало  фактом  общественного  сознания».1  Рост  коллективного  националь-
ного  чувства  усиливал  и  иррационализм  подходов  к  решению  межэтнических 
проблем,  когда  «никакие  экономические  и  военно-стратегические,  контраргу-
менты не брались в расчет».2  
Под воздействием национализма и его лозунгов грузино-осетинские отно-
шения, отличавшиеся относительной стабильностью в прежние годы, вступили 
в полосу глубокого кризиса и депрессии. Резкое обострение межэтнических от-
ношений  при  этом  произошло  не  только  в  самой  Южной  Осетии,  но  и  в  т.н. 
«внутренних районах» Грузии и в самой столице республики – городе Тбилиси, 
где  в  количестве  около 100 тысяч  человек  проживала  осетинская  диаспора, 
весьма далекая первоначально от политических проблем Южной Осетии и Гру-
зии.  Она  первой  подверглась  натиску  антиосетинских  репрессий,  когда  «в  от-
ношении  национальных  меньшинств  распространяются  необоснованные  обви-
нения, прямые угрозы, массовые противоправные действия (погромы, грабежи, 
изгнания  и  др.)».3  Сотни  и  тысячи  людей  осетинского  происхождения,  родив-
шиеся в Грузии и успевшие интегрироваться в грузинское общество, в одноча-
сье оказались в социальной изоляции. Потеря жизненной ориентации, отчужде-
ние, разочарование и страх за будущее сделали жизнь этих людей в Грузии не-
выносимой.  
Преследование  по  этническому  признаку  привело  к  массовому  исходу  и 
переселению ни в чем не повинных людей с мест своего исконного проживания 
на  территорию  Южной  Осетии  и  Российскую  Федерацию.  Это  оказалось  воз-
можным в силу  того, что в грузинском обществе стал на практике реализовы-
ваться  принцип  этнонационализма  «Грузия  для  грузин»,  фактически  означав-
ший установку на массовое выселение осетин, как из автономной области, так и 
внутренних районов Грузии на Северный Кавказ. 
                                                 
1 Нодиа Г. Нация и Демократия // Литературная Грузия. – 1989. – №2. – С. 150.  
2 Гачечиладзе Р.Г. Правда о грузинской зиме // Социс. – 1992. – №8. – С. 6. 
3 Аствацатурова М.А. Диаспоры в Российской Федерации: формирование и управление (Северо-Кавказский 
регион). – Ростов-на-Дону – Пятигорск, 2002. – С.259. 

 
92
 Фактор  этнонационализма  оказал  дестабилизирующее  воздействие  не 
только  на  грузино-осетинские,  но  и  на  общее  состояние  межэтнических  отно-
шений  в  Грузии.  Этнонационализм,  основанный  на  «праве  крови»,  затруднял 
практическую  интеграцию  этнических  меньшинств  в  грузинское  общество. 
Принцип  исключения  означал  для  них  невозможность  дальнейшего  прожива-
ния в Грузии, поскольку независимо от своей политической ориентации пред-
ставители  меньшинств  оказывались  лишними  людьми.  И  даже  в  случае  выра-
жения  своей  политической  лояльности  титульному  этносу,  они  не  могли  рас-
считывать на статус полноправных грузинских граждан, т.е. обрести в Грузии 
заново  свою  родину.  Поэтому  этнонационализм  приводил  вместо  интеграции 
этнических  меньшинств  к    их  дезинтеграции  и  дистанциированию  от  грузин-
ского общества и государства. 
Особенное  непонимание  и  откровенную  тревогу  меньшинств  вызывали 
призывы к искусственному ограничению рождаемости у меньшинств, которые 
однозначно воспринимались ими как проявления геноцида, расизма и фашизма. 
Подобная идеология имела неизбежным результатом «этнические чистки в ви-
де  морального  насилия  в  Грузии».1  На  практике  это  привело  к  тому,  что  за 
сравнительно короткий срок около 1/3 населения Грузинской ССР совершенно 
неожиданно для себя оказались в условиях противостояния по отношению к ти-
тульному  этносу  и  ощутили  бесправность  своего    положения.  Этим  объясня-
лись межэтнические столкновения грузин с абхазами, азербайджанцами, лезги-
нами  в  Кахетии,  армянами  в  южной  Грузии,  греками  в  Цалке  и  практически 
всеми  этническими  меньшинствами.  Летом 1989 года  Грузию  покинули  рус-
ские духоборы (религиозное меньшинство), поселившиеся в Грузии в XIX веке, 
«несколько деревень которых, благодаря их трудолюбию и эффективной орга-
низации  труда,  давало  больше  мясо-молочной  продукции,  чем  весь  субреги-
он».2  Большое  количество  русских  и  русскоязычных  граждан  стало  покидать 
                                                 
1 Тощенко Ж.Т. Этнократия: История и современность. Социологические очерки. – М., 2003. – С.122. 
2 Русецкий А. От этноцентризма к общенациональной идее. Факторы устойчивого развития полиэтничного об-
щества. – Тбилиси, 2000. – С. 11. 

 
93
Грузию,  в  том  числе  ее  столицу  Тбилиси,  убедившись  в  бесперспективности 
своего дальнейшего там проживания. 
Подобные  процессы  неизбежно  сопровождались  повышением  общего 
уровня  конфликтности  и  противостояния  в  грузинском  обществе,  что  объек-
тивно закладывало основы будущих межэтнических кризисов и конфликтов. По 
свидетельству исследователей «грузинская национальная доктрина вела к эска-
лации межэтнических конфликтов и действовала против основ государственной 
и общественной безопасности, ставя под сомнение существование единого гру-
зинского государства  и  защиту  прав  меньшинств,  не  учитывая  специфические 
особенности  многосоставного  грузинского  общества».1  Поэтому  «выход  на 
арену  национализма,  т.е.  идеи  национального  государства  как  универсальной 
модели государственного строительства являлся коренной причиной конфлик-
тов в Грузии».2 
Таким  образом,  анализ  идейных  основ  грузино-осетинского  противостоя-
ния приводит к выводу о том, что конфликтная ситуация в грузино-осетинских 
отношениях  конца 1980-х  гг.  сложилась  в  значительной  степени  под  мощным 
влиянием  этнонационализма  в  Грузии,  базировавшегося  на  принципе  т.н. 
«права крови» и представленного в виде идеи унитарного моноэтничного госу-
дарства как основной концепции грузинского нациестроительства.  
                                                 
1 Русецкий А. От этноцентризма к общенациональной идее. Факторы устойчивого развития полиэтничного об-
щества. – Тбилиси, 2000. – С. 34. 
2 Нодиа Г. Конфликт в Абхазии: Национальные проекты и политические обстоятельства // Грузины и абхазы: 
Путь к примирению / Под ред. Б. Коппитерса. – М., 1998. – С. 38. 

 
94
1.4. Грузино-осетинский конфликт как конфликт идентичностей 
 
Анализ  этнонационализма  как  ведущей  идейной  основы  столкновения 
грузинских и осетинских позиций и рассмотренный в предыдущих параграфах, 
в  значительной  степени  предопределяет  рассмотрение  грузино-осетинского 
противостояния как конфликта двух идентичностей. По мнению И.О.Бабкина в 
этническом  конфликте  «всегда  немалую  роль  играет  групповая  идентичность, 
что  обуславливает  функционирование  такого  конфликта  как  конфликта 
идентичностей».1  При  этом  под  конфликтом  идентичностей  мы  будем 
понимать,  прежде  всего,  конфликт  ценностей,  поскольку  «в  последние  годы 
вместо  ценностей  в  качестве  основания  конфликта  часто  рассматривается 
идентичность,  но  смысл  остается  по  существу  прежним:  направлены  ли 
устремления  участников  конфликта  на  достижение  чего-либо  вполне 
осязаемого,  конкретного, «земного»  либо  их  мотивы  могут  иметь 
надличностный, культурно-исторический характер».2 
При  анализе  причин  этнических  конфликтов  очень  важно  различать 
конфликты  интересов  и  конфликты  ценностей,  поскольку  «различение  этих 
двух типов конфликтов необходимо, так как позволяет обнаружить и объяснить 
различия  в  механизмах  мотивации  участия  в  конфликте  элиты  и  народных 
масс».3  При  этом,  если  конфликты  интересов  «коренятся  в  объективных 
противоречиях  потребностей  и  интересов  различных  этнических  групп»,4  то 
конфликты  ценностей  происходят  от  «обобщенных  представлений  людей 
относительно целей и норм своего поведения».5  
По мнению исследователей «в конкретном социальном конфликте всегда 
присутствуют  и  интересы,  и  ценности  как  мотивы  деятельности,  но  их 
соотношение  различно,  что  и  дает  возможность  идентифицировать  тот  или 
                                                 
1 Бабкин И.О. Феномен этнического сепаратизма: Автореф. дисс. … канд. полит. наук. – Ставрополь, 2001. – С. 
14. 
2 Авксентьев В.А. Этническая конфликтология: в поисках научной парадигмы. – Ставрополь, 2001. – С. 63. 
3 Там же. – С. 152. 
4 Там же. – С. 150. 
5 Дмитриев А.В. Конфликтология. – М., 2002. – С. 85. 

 
95
иной  конфликт  как  конфликт  интересов  или  ценностей».1  В  этническом 
конфликте  на  наш  взгляд  можно  говорить  о  весьма  существенной  роли,  а 
возможно  и  частом  преобладании  ценностных  систем  в  конфликтной 
мотивации этнических групп. Это в значительной степени обусловлено тем, что 
в  феномене  этничности  и  нации  «особую  конституирующую  роль  играют 
историко-культурные 
факторы»,2 
поэтому 
«можно 
сказать, 
что 
межнациональные  конфликты – это  чаще  всего  конфликты  культур  как 
результат различного понимания, различного отношения к жизненным реалиям, 
их толкования».3 
Несомненно,  такая  важная  роль  ценностей  и  идентичностей  в 
конфликтном  восприятии  обусловлена  тем,  что  «идентичность – это  одна  из 
основных  социальных  потребностей  человека,  главным  условием  которой 
является осознание себя единым, целым, входящим в конкретную социальную 
общность, индивидом».4  
Определенная 
«конфликтность» 
идентичности 
обусловлена 
в 
значительной  степени  ее  уязвимостью,  поскольку  «случаются  ситуации,  когда 
группа ощущает угрозу своей безопасности и реагирует на такую ситуацию как 
угрозу именно своей групповой идентичности, что побуждает членов группы к 
действиям, 
которые 
для 
стороннего 
наблюдателя 
представляются 
неадекватными  угрозе».5  Однако  на  наш  взгляд  основная  конфликтогенность 
идентичности 
происходит 
от 
её 
чисто 
субъективного 
характера, 
формирующегося 
в 
процессе 
самоидентификации, 
предполагающей 
противопоставление «мы-они».  
Определение  этнонациональной  идентичности  происходит  в  результате 
этнической  самоидентификации  и  осознания  на  социально-психологическом 
                                                 
1 Авксентьев В.А. Этническая конфликтология: в поисках научной парадигмы. – Ставрополь, 2001. – С. 66. 
2 Конфликты в современной России (проблемы анализа и регулирования) / Под. ред. Е.И.Степанова. – М., 1999. 
– С. 224. 
3 Там же. – С. 224. 
4 Конфликты в современной России (проблемы анализа и регулирования) / Под. ред. Е.И.Степанова. – М., 1999. 
– С. 281. 
5 Бабкин И.О. Феномен этнического сепаратизма: Автореф. дис. … канд. полит. наук. – Ставрополь, 2001. – С. 
15. 
 

 
96
уровне  отличительных  этнических  и  политических  характеристик  своей 
общности, осуществляющихся в процессе ответов на вопросы «кто мы?» и «что 
есть наша страна?». Осознание себя при этом как некоей особой группы «мы» 
осуществляется  через  противопоставление  другой  группе  «они»,  формируя, 
таким  образом,  антитезу  «мы - они».  В  социально-психологическом  плане 
бинарная  оппозиция  «мы - они»  имеет  конечной  целью  формирование 
положительного  автостереотипа  и  отрицательного  гетеростереотипа.  В  силу 
этой  особенности  «свой»  этнос  наделяется  максимально  положительными 
характеристиками, а «чужой» - максимально отрицательными.  
В условиях стабильности противопоставление «мы - они» осуществляется 
на  базе  взаимного  признания  различий – комплементарности – и  тогда 
осуществляется мирное сосуществование этнических общностей.  
Но  в  кризисные  периоды  (в  данном  случае  развал  СССР)  это 
противопоставление может принять форму акцентирования взаимных различий 
– дихотомизации, и тогда развитие этнического сознания может пойти по пути 
собственной  абсолютизации  и  этноцентризма,  что  создает  предпосылки  для 
обострения межэтнических отношений и возникновения конфликтов.  
Оппозиция  «мы - они»  в  таких  случаях  эволюционирует  по  формуле 
«свои - чужие»  и  межэтнические  отношения  строятся  по  принципу  «свой  к 
своему  за  своим»,1  что  предопределяет  всеобщий  бойкот  «чужих»  и 
формирование  образа  врага.  Так  формируются  основы  конфликтного 
восприятия  этносами  друг  друга: «дихотомия  «свои-чужие»  как  основа 
политических  оценок  имеет  ярко  выраженный  конфронтационный  характер  и 
ориентирована на деструктивные формы разрешения конфликтов».2 
В  дополнение  к  этому  процессы  осознания  своей  этнонациональной 
идентичности  на  групповом  уровне  сопровождаются  значительным 
присутствием  также  групповых  эмоций  и  иррационального  поведения, 
                                                 
1 См.: Яновский М. Нация, эмоции, пограничье в работах Юзефа Хлебовчика  // Политическая наука. 1999-1. 
Нация и национализм. – М., 1999. – С. 126. 
2 Конфликты в современной России (проблемы анализа и регулирования) / Под. ред. Е.И.Степанова. – М., 1999. 
– С. 284. 
 

 
97
способствующих  усилению  конфликтного  восприятия  между  этническими 
группами.  Согласно  В.А.Авксентьеву  «Этническая  самоидентификация – это 
аскриптивный  тип  социальной  идентификации,  что  повышает  эмоциональную 
насыщенность этнического конфликта. Поэтому в этнических конфликтах люди 
часто  действуют  вопреки  логике  и  здравому  смыслу  (иррациональный 
компонент конфликта)».1  
Существенным  моментом,  позволяющим  рассматривать  грузино-
осетинский  конфликт  как  конфликт  идентичностей,  на  наш  взгляд,  является 
сохраняющаяся  уже  более  десяти  лет  его  неразрешенность.  Так,  по  мнению 
исследователей,  конфликты  интересов  в  принципе  разрешимы  «прежде  всего 
потому,  что  объекты  этих  конфликтов,  как  правило,  делимы  либо  могут 
использоваться  совместно».2  Что  же  касается  конфликта  ценностей,  то  здесь 
большинство  исследователей  по  этой  проблеме  «либо  в  конечном  итоге 
переходит  к  обсуждению  того,  что  можно  определить  не  более  чем 
урегулирование  конфликтов  (возникло  немалое  количество  самостоятельных 
терминов  для  того,  чтобы  зафиксировать  различные  нюансы  в  степени 
достигнутого  успеха  в  этом  направлении),  либо  появляются  явные  нотки 
утопичности».3 
Подобная  картина  с  проблемой  исхода  конфликтов  ценностей 
объясняется, прежде всего, тем, что практически невозможно представить себе 
ситуацию  раздела  или  же  совместного  использования  уже  сложившихся  в 
процессе  весьма  длительного  этнокультурного  развития  ценностей  или 
идентичностей.  Поэтому  в  случае  конфликтов  ценностей  или  идентичностей 
оптимальным  выходом  из  конфликтов  «может  быть,  прежде  всего, 
урегулирование  конфликта,  которое  в  принципе  можно  рассматривать  как 
неполное разрешение конфликта, т.е. достижение согласия по взаимодействию 
вокруг объектов и предметов конфликта».4  
                                                 
1Авксентьев В.А. Этнические конфликты: история и типология // Социс. – 1996. – №12. – С.44. 
2 Авксентьев В.А. Этническая конфликтология: в поисках научной парадигмы. – Ставрополь, 2001. – С. 70. 
3 Там же. – С. 70. 
4 Там же. – С. 72. 
 

 
98
Такое неполное разрешение, на наш взгляд, определяет ситуацию вокруг 
современного состояния грузино-осетинского противостояния: стороны в 1996 
году достигли соглашения о неиспользовании вооруженных акций и насилия во 
взаимоотношениях  друг  с  другом  и  по  сегодняшний  день  находятся  в 
состоянии  непрекращающегося  с  момента  начала  конфликта  спора,  или  же 
«взаимодействия  вокруг  объектов  и  предметов  конфликта» - статуса  Южной 
Осетии, проблемы южных осетин, проблемы территории и границ и т.д. 
Следует  признать,  что  подобная  картина  грузино-осетинского 
урегулирования  в  преобладающей  степени  обусловлена,  на  наш  взгляд, 
сохраняющимся  сильным  «доминированием  этнонационального  дискурса  в 
политическом  сознании  и  высоким  уровнем  мобилизации  вокруг 
этнонациональных  лозунгов».1  Именно  поэтому  «даже  если  дипломаты  и 
посредники найдут план урегулирования, который покажется более или менее 
приемлемым  для  политических  лидеров,  очень  маловероятно,  что  последние 
возьмут  на  себя  политический  риск,  который  необходим  для  принятия  и 
выполнения непопулярного решения».2  
Этот  тезис  подтверждается  также  и  данными  социологических 
исследований. Так материалы социологических опросов, как в Грузии, так и в 
Южной  Осетии,  проведенные  в  постконфликтный  период,  показывают 
достаточно высокий процент респондентов – 43% в Грузии3 и 59,4% в Южной 
Осетии,4  ставящих  на  передний  план  не  разрешение  или  же  урегулирование 
грузино-осетинского конфликта в том или ином варианте, а решение в первую 
очередь  этнонациональных  задач.  Поэтому  подавляющее  большинство 
опрошенных  респондентов,  к  примеру,  в  Южной  Осетии, – до 82,4% - 
высказывают  мнение  о  том,  что  разрешение  грузино-осетинского  конфликта 
                                                 
1 Южный Кавказ – нестабильный регион «замороженных» конфликтов: Материалы международной 
конференции по Кавказу. Берлин. 26-27 ноября 2001г. – Тбилиси, 2002. – С. 89. 
2 Там же. – С.90. 
3 См.: Арутюнян Ю.В. Грузия: перемены в общественном сознании // Социс. – 1995. –  №12. – С. 75. 
4См.: Кобахидзе Е.И., Павловец Г.Г. Общественно-политическая ситуация в Республике Южная Осетия // 
Работы Центра социологических исследований. – Владикавказ, 1999. –  №10. – С. 84. 

 
99
собственными  силами  сторон  практически  невозможно.1  Следовательно, 
именно  противоречия  ценностных  систем  в  случае  грузино-осетинского 
конфликта  обусловили  возникновение  ситуации,  когда  «относительно 
благополучное  сообщество  бывшей  Юго-Осетинской  автономной  республики 
оказалось в глубоком конфликте».2 
Грузино-осетинский конфликт на уровне ценностных систем этносов, или 
же  этнических  идентичностей,  сложился  в  результате  столкновения  двух 
базовых  этнических  идентификаций-ответов  на  вопрос  «Что  есть  Южная 
Осетия и южные осетины?» - грузинской и осетинской. По аналогии с грузино-
абхазским столкновением, где «стороны имели радикально отличные ответы на 
вопрос «Что есть Абхазия?»: для грузин ответ был «Абхазия – это Грузия, это 
точно такая же неотъемлемая часть Грузии, как любая другая её историческая 
провинция:  Кахетия,  Имеретия,  Мегрелия  и  т.д.,  для  абхазов  же – «Абхазия – 
это  Абхазия»,  а  также  «Абхазия – это  Россия»,  т.е.  в  знаменателе  было – 
«Абхазия – не Грузия»3, грузинская и осетинская версии ответов на этот вопрос 
кардинально  различались.  Согласно  грузинской  версии: «Южная  Осетия  это 
никакая не Осетия, а самая что ни на есть исконная Центральная Грузия».4 Для 
осетин же «Южная Осетия – это собственно Южная Осетия».5 И в этом плане 
конфликт  в  Южной  Осетии  был  также  неизбежен,6  как  «неминуем  был  и 
конфликт  в  Абхазии,  поскольку  это  был  фундаментальный  конфликт  между 
представлениями  подавляющегося  большинства  грузин  и  абхазов  (в  данном 
случае  осетин-И.С.)  и  здесь  очень  трудно  было  достичь  компромисса».7 
Следовательно,  именно  это  противоречие,  как  и  в  грузино-абхазском 
                                                 
1 См.: Харебов Б.К. Южная Осетия: грузино-осетинские отношения в зеркале общественного мнения 
//Бюллетень Центра социальных и гуманитарных исследований Владикавказского института управления. – 
1999. – №3. – С.55. 
2 Тишков В.А. Общество в вооруженном конфликте (этнография чеченской войны). – М., 2001. – С.36. 
3 Нодиа Г. Конфликт в Абхазии: Национальные проекты и политические обстоятельства // Грузины и Абхазы: 
путь к примирению / Под ред. Б.Коппитерса. – М., 1998. – С. 34. 
4 Осетинский вопрос. – Тбилиси, 1994. – С. 267. 
5 Гаглойти Ю.С. Южная Осетия (К истории названия). – Цхинвал, 1993. – С. 3. 
6 См.: Осетинский вопрос. – Тбилиси, 1994. – С. 267. 
7 Нодиа Г. Конфликт в Абхазии: Национальные проекты и политические обстоятельства // Грузины и абхазы: 
Путь к примирению / Под ред. Б. Коппитерса. – М., 1998. – С. 34. 

 
100
противостоянии,1  следует  признать  в  качестве  основы  грузино-осетинского 
конфликта,  или  же  главного  «противоречия,  фазой  которого  является 
конфликт».2 
Подобная разность в подходах, составившая основу грузино-осетинского 
конфликта,  свидетельствовала  на  наш  взгляд  о  столкновении  двух  отличных 
друг от друга и разнонаправленных идентичностей – осетинской и грузинской, 
а  точнее – их  нескольких  принципиально  различающихся  качественных 
характеристик: этностатусных представлений и политических ориентаций. 
Характерной  чертой  этностатусных  представлений  сторон,  как  и  для  их 
политических  ориентаций,  было  сохранение  прежних  представлений  для 
осетинской  стороны  и  определённая  их  трансформация  для  грузинской.  При 
этом  очень  важно  подчеркнуть  роль  таких  представлений  в  конфликтном 
восприятии  этносами  друг  друга,  обусловленную  их  местом  в  общей  системе 
взглядов  и  идей  этносов.  По  мнению  исследователей  «этностатусные 
представления  приводят    к  повышению  конфликтного  потенциала  группы»3 
когда  «в  переломные  моменты  общественного  развития,  в  его  «минуты 
роковые»  представления  об  этностатусной  системе  активно  «выталкиваются» 
на  более  высокий  уровень  сознания  и  формируются  в  определенную 
идеологию».4 
Осетинские  этностатусные  представления  фокусировались  вокруг 
образованной в апреле 1922 года этнотерриториальной автономии как «способе 
обеспечения  прав  этнического  сообщества».5  Основная  суть  подобных 
представлений была сформулирована и выражена представительными органами 
Южной  Осетии  ещё  в  тот  период: «Так  как  географически  Юго-Осетия 
                                                 
1 См.: Нодиа Г. Конфликт в Абхазии: Национальные проекты и политические обстоятельства // Грузины и 
абхазы: Путь к примирению / Под ред. Б. Коппитерса. – М., 1998. – С. 34. 
2 Авксентьев В.А. Проблема исхода этнических конфликтов: современные воззрения //  Этнические конфликты 
и их урегулирование: взаимодействие науки, власти и гражданского общества: Сборник научных статей. – М. – 
Ставрополь, 2002. – С. 6. 
3 Савва М.В. Этнический статус в идеологии и политике // Полис. – 1999. – №4. – С. 141-145. 
4 Савва М.В. Этнический статус (конфликтологический анализ социального феномена). – Краснодар, 1997. – С. 
112. 
5 Аствацатурова М.А. Диаспоры в Российской Федерации: формирование и управление (Северо-Кавказский 
регион). – Ростов-на-Дону – Пятигорск, 2002. – С.263. 
 

 
101
составляет  одно  сплошное  целое  в  пределах  своих  границ,  население  её 
этнографически однородно с особым национально-бытовым укладом жизни, и 
хозяйственный  быт  её  обладает  особыми  чертами,  а  степень  классового 
расслоения и самосознания трудовых масс настолько высока, что обеспечивает 
республике  нормальное  развитие  ее  культурно-экономических  сил – 
необходимо образовать из нее Советскую социалистическую республику».1 
Особенностью осетинских этностатусных представлений и образованной 
осетинской автономии являлось то обстоятельство, что они были реализованы 
на  основе  официального  признания  стремления  южных  осетин  к 
самоуправлению на высшем государственном уровне в Москве. Поэтому факт 
образования  Югоосетинской  автономной  области  выступает  в  определяющей 
степени  как  результат  пророссийской  ориентации  и  российско-осетинского 
договора и согласия в противовес грузино-осетинскому противостоянию в этой 
сфере.  
Необходимо  при  этом  также  подчеркнуть  роль  и  значение  образования 
автономии  южных  осетин,  когда  «создание  автономии  способствовало 
поднятию 
национального 
самосознания 
осетинского 
этноса, 
дало 
определенный  опыт  государственного  строительства,  создавало  условия  для 
формирования  национальных  кадров,  а  также  (и  это  было  для  этноса  самым 
важным) давало импульс для развития этнической культуры».2 
Грузинские  этностатусные  представления  в  кризисный  период 
характеризовались  формированием  и  возрождением  определенного  рода  идей 
об образцах и конечной модели грузинского национального государства, что, в 
конечном  счете,  означало  формирование  в  грузинском  сознании  собственной 
концепции государствообразования. 
Формирование подобных идей и представлений в грузинском этническом 
сознании имело свои ярко выраженные черты и особенности.  
                                                 
1 Краткая объяснительная записка к постановлению Ревкома и парткома Южной Осетии от 6-8 сентября 1921 
года // Осетинский вопрос. – Тбилиси, 1994. – С. 298. 
2 Ледович Т.С. Социально-философский анализ проблем разделенных народов: Автореф. дисс. … канд. филос. 
наук. – Ставрополь, 1999. – С. 17. 
 

 
102
В  историческом  плане,  в  процессе  обретения  независимости  и 
воссоздания национального государства этническое самосознание обращается к 
самому  ближайшему  опыту  существования  независимой  государственности – 
Грузинской Демократической Республике периода 1918-1921годов. Этот образ 
формулируется  и  преподносится  в  качестве  образца  для  подражания  и 
исполнения  почти  в  буквальном  смысле,  включая  Конституцию  и  всю 
государственную атрибутику.  
В  идейном  плане  грузинское  сознание  реанимирует  и  воссоздает 
идеологическую  систему  этой  государственности – идеологию  грузинского 
этнонационализма,  призванную  обосновать  и  аргументировать  легитимность 
вновь  создаваемого  государства,  подчеркнуть  его  преемственность  и 
неразрывность 
с 
государственностью 
того 
периода, 
несмотря 
на 
семидесятилетний  советский  период  вынужденной  утраты  государственности. 
По  оценкам  грузинских  исследователей  «полная  политизация  грузинского 
национализма  произошла  в  тот  период,  когда  исторические  обстоятельства – 
сначала распад Российской империи в результате большевистского переворота 
1917  года,  а  затем  провал  идеи  Закавказской  федерации  в 1918 году – 
подтолкнули  страну  к  провозглашению  полной  независимости.  Парадигма 
грузинского политического национализма сформировалась именно в это время. 
Национально-освободительное  движение  периода  перестройки  восстановило 
эту  парадигму  почти  без  изменений.  Пройдя  через  период  полной 
независимости  в 1918-1921 гг. (прерванный  вооруженным  вторжением  уже 
коммунистической  России),  политические  амбиции  грузин  уже  не  могли 
удовлетвориться чем-либо меньшим».1 
Однако в более широком плане грузинские этностатусные представления 
содержат  более  глубокие  апелляции,  свидетельствующие  об  основных 
источниках их формирования в грузинском обществе.  
                                                 
1 Нодиа Г. Конфликт в Абхазии: Национальные проекты и политические обстоятельства // Грузины и Абхазы: 
путь к примирению / Под ред. Б.Коппитерса. – М., 1998. – С. 23. 

 
103
Основным  здесь  выступало  обращение  к  раннему  прошлому  грузинской 
нации.  Именно  здесь  этническое  сознание  пытается  обнаружить,  найти  и 
использовать  главные  модели  и  образцы  для  воссоздания  национального 
государства.  
Особенностью  этого  процесса  выступало  то,  что  этническое 
самосознание  вытаскивает  из  глубины  веков  исключительно  положительный 
материал. 
Образы 
прошлого 
преувеличенно 
идеализируются 
и 
идеологизируются.  В  этом  плане  характерно  стремление  создать  в  массовом 
общественном  сознании  образ  «идеального  отечества», «Великой  Грузии»  как 
определенной  цели,  этнического  стереотипа,  который,  естественно,  не  связан 
напрямую  с  решением  практических  задач  и  нагружен  высокой 
эмоциональностью. 
Основные  параметры,  идеализирующие  образ  прошлого  идеального 
отечества это – древность, могущество, границы, этнокультурная идентичность 
и  отсутствие  деления – унитаризм.  Так,  согласно  грузинской  точке  зрения, 
«Грузия – это  страна,  государственное  устройство  которой  насчитывает 
тысячелетия,  или  двадцать  пять  веков».1  По  сравнению  с  историей 
государственности окружающих грузин народов (русских, осетин, абхазов – IX 
X  вв.) «у  грузин  государственность  образовалась  гораздо  раньше».2  Более 
раннее  происхождение  государства  этническое  самосознание  использует  как 
аргумент  в  пользу  «больших  (естественных)  прав»  грузин  на  независимую 
государственность. 
С  другой  стороны – это  могущество  древнего  грузинского  государства. 
Хотя  история  знает  периоды  как  расцвета,  так  и  упадка  древних  и 
средневековых  государств,  в  том  числе  и  Грузии,  однако,  грузинское 
этническое  сознание  обращается  лишь  ко  временам  наибольшего  расцвета  и 
развития  своей  государственности.  Поэтому  особое  внимание  грузинская 
пресса  и  историки  сосредотачивают  на  времени  правления  грузинских 
                                                 
1 Мусхелишвили Д.Л. Грузия – «малая империя»?!  // Грузия – «малая империя»? Библиотека Общества 
Руставели. – Тбилиси, 1990. – С.3. 
2 Там же. – С. 3. 

 
104
правителей – Давида  Строителя  и  царицы  Тамары.  Успехи  внутренней  и 
внешней  политики  государства  того  периода  выдаются  за  окончательные  и 
перманентные,  исконно  присущие  грузинскому  духу.  При  этом  общественном 
мнение сознательно игнорирует периоды упадка и прямого развала грузинской 
государственности,  имевшие  место  в  разное  время,  так  же  как  и 
непродолжительность периода существования единого грузинского государства 
(XI-XIII вв.).1  
Особое  внимание  обращается  на  границы  и  территориальную 
идентичность  грузинского  государства  в  периоды  его  наивысшего  развития, 
делая  акцент  на  проблеме  «спорных»  к  настоящему  моменту  автономных 
территорий.  Обнаруженный  в  прошлом  материал  о  периодах  наибольшего 
распространения  границ  или  влияния  Грузии  на  эти  территории,  также 
искажается  в  угоду  этническим  целям: «Грузинское  государство  (которое  в 
исторических  источниках  известно  как  «Грузинское  царство»,  или  же  «Вся 
Грузия»)  образовалось  в III веке  до  н.  э.  и  занимало  всю  территорию 
современной  Грузии  плюс  земли  (немногим  менее  половины  нынешней 
территории  Грузии),  которые  находятся  в  составе  Турции,  Армении,  и 
Азербайджана.  Поэтому  протекавшие  на  этой  территории  все  политико-
культурные  процессы  должны  быть  рассматриваемы  как  проходившие  в 
Грузии, а не в ином географическом ареале».2  
Хотя  образовавшееся  грузинское  царство  и  было  значительно  меньше 
теперешних  своих  размеров,  а  государства  древности  постоянно  то 
увеличивались,  то  уменьшались,  фиксирование  наибольшей  территории  как 
наиболее  вероятной  своей  границы – это  ничего  более,  как  стремление 
этнического  сознания  создать  «идеальное  отечество»  по  линии  максимальных 
границ, в данном случае, административных границ Грузинской ССР.  
                                                 
1 См.: Мусхелишвили Д.Л. Грузия – «малая империя»?!  // Грузия – «малая империя»? Библиотека Общества 
Руставели. – Тбилиси, 1990. – С. 3. 
2 Из истории взаимоотношений грузинского и осетинского народов ( Заключение Комиссии по изучению 
статуса Югоосетинской области ). – Тбилиси, 1991. – С. 5.  
 

 
105
Этническое  сознание  при  этом  стремится  подчеркнуть  этнокультурную 
идентичность  «идеального  отечества».  Оно - чисто  грузинское.  Население 
«идеального грузинского отечества» – этнические предки современных грузин - 
колхи  и  иберы-  носители  древнейшей  грузинской  этнической  культуры. 
Официальным  языком  такого  отечества  является  «язык  Шота  Руставели»,  а 
официальной  религией – «грузинское  христианство».1    При  этом  в  массовом 
сознании  активно  насаждается  миф  о  Грузии  как  единственном  оплоте 
христианства в мусульманском окружении.  
Таким  образом,  история  помогает  обнаружить  и  выявить  основные 
характеристики  элементов,  на  базе  которых  можно  было  бы  конструировать 
новую идентичность – религии, языка, культуры и государственности.  
Конструкция  «идеального  отечества»  прошлого  проецируется  на 
будущее  не  сразу,  не  автоматически,  а  через  сравнение  с  другим  образом – 
образом «современного отечества». Отождествление мифологизированного и в 
значительной  степени  идеологизированного  образа  «идеального  отечества - 
древняя  Великая  Грузия»  с  другим  этническим  стереотипом – «современным 
отечеством - Грузинской  ССР»  создает  в  этническом  самосознании 
безрадостную  картину  на  основе  заниженной  самооценки  и  формирует 
комплекс  ущемленного  национального  чувства.  Основные  признаки  такой 
картины  пронизаны  негативизмом,  а  образы  настоящего  окрашены  в  черно-
белые  тона.  Поэтому  если  «идеальное  отечество» - это  исключительно 
положительный  образ,  то  «современное  отечество» - это  образ 
преимущественно отрицательный.  
Так,  положение  «современного  отечества»  этническое  сознание 
характеризует  как  катастрофическое.  Для  Грузинской  ССР  характерны  такие 
признаки,  как  «деградация»  и  «культурный  застой».  По  оценкам  грузинских 
СМИ  и  авторитетных  ученых  национальный  язык  деградирует,  а  «грузинское 
христианство»  забыто.  Наибольшую  тревогу  вызывает  демографическая 
                                                 
1 Мусхелишвили Д.Л. Грузия – «малая империя»?!  // Грузия – «малая империя»? Библиотека Общества 
Руставели. – Тбилиси, 1990. – С. 10. 
 

 
106
картина  в  республике. «Создалась  опасность  того,  что  коренное  население  в 
своей  собственной  республике,  стране  великой  истории  и  славного  прошлого, 
окажется в меньшинстве. Нет нужды скрывать, что прирост грузин весьма мал 
в  республике,  а  прирост  представителей  других  народов  идет  ускоренными 
темпами», – подчеркивали грузинские СМИ.1  
Экономическое 
состояние 
Грузинской 
ССР 
также 
крайне 
неблагоприятное.  Этническое  сознание,  пренебрегая  фактом  достаточно 
высокого жизненного уровня Грузии в СССР, старается опираться на мировые 
показатели  и  заключает,  что  в  Грузии  он  значительно  ниже  по  сравнению  с 
мировым.  Общий  итог  грузинской  картины  мира  довольно  негативен  и 
безрадостен: «Денационализация  на  собственной  родине – может  ли  нация 
пасть ниже?».2 
 Сравнение  образов  двух  отечеств,  прошлого  и  современного, 
актуализирует  в  этническом  сознании  фактор  обид.  Так,  причина  диссонанса 
«идеального» прошлого с «безрадостным» настоящим этническое самосознание 
усматривает в ряде чисто внешних факторов, определяемых как  исторические 
обиды. «Грузин – понятие не просто национальное, но в определенной мере это 
и наказание, о чем свидетельствует вся наша история».3  
Один из центральных тезисов этих «обид» следующий: «Грузия – одна из 
самых  многострадальных  стран  мира,  страна – мученик…».4  «Страдания» 
Грузии  обусловлены  тем,  что  на  протяжении  длительного  исторического 
периода  она  подвергалась  неоднократным  кровавым  и  разрушительным 
завоеваниям  разных  иноземных  завоевателей. «С  незапамятных  времен  мы 
окружены  врагами  и  понять  нас  некому».5  Эти  эмоции  дополнительно  были 
подогреты событиями 9 апреля 1989 года, имевшими трагические последствия. 
Они формировали в грузинском массовом сознании т. н. «синдром 9 апреля» – 
обиду  и  страх  того,  что  очередная  попытка  этноса  обрести  независимость  и 
                                                 
1 Кванчилашвили Т. Что нас ждет потом // Литературули Сакартвело. – 1988. – 30 сент. 
2 Стуруа Д. Когда скрещиваются история и современность // Свободная Грузия. – 1991. – 4 окт. 
3 Гамсахурдиа З. Быть или не быть Грузии // Литературули Сакартвело. – 1990. – 8 июня.  
4 Хоштария-Броссе Э. Документы свидетельствуют // Вестник Грузии. – 1991. – 26 марта. 
5 Гамсахурдиа З. Быть или не быть Грузии // Литературули Сакартвело. – 1990. – 8 июня.  

 
107
возродить  национальное  государство  могут  опять  в  очередной  раз  окончиться 
неудачей: «В  опасности  завтрашний  день  всей  Грузии!».1  В  силу  этого разгон 
демонстрации  был  воспринят  в  грузинском  обществе  как  национальная 
трагедия.  
Поэтому  образ  «современного  отечества»  трактуется  как  страна, 
насильственно  лишенная  своей  независимой  государственности.  При  этом  как 
следствие  потери  государственности  рассматривается  и  федералистская 
структура  ГССР,  и  существование  на  ее  территории  автономий,  которые  не 
являлись  никогда  в  прошлом  элементом  национальной  государственности. 
Поэтому нынешний федерализм ГССР - это всего лишь  одна из исторических 
обид – причин «денационализации грузин на собственной территории». 
Сравнение  двух  образов  отечества,  положительного  и  отрицательного, 
предопределяет  в  этническом  сознании  фактический  выбор  модели  и  образца 
для  будущего  отечества.  Его  строительство  этническое  сознание  допускает 
лишь по линии границ, но ни в коем случае по образцу ГССР! Следовательно, 
оно  должно  быть  воссоздано  по  образцу  прошлого – «Великой  Грузии». 
Поэтому  образ  «идеального  отечества»  прошлого  проецируется  на  вновь 
создаваемую  конструкцию  «нового  отечества»,  которая  вбирает  в  себя  его 
основные черты и характеристики. 
Во-первых, будущее национальное государство должно быть унитарным, 
т.е. без автономных образований, так как «в Грузии  никогда  не существовало 
автономий». 
Во-вторых,  границы  вновь  создаваемого  государства  должны  совпадать 
как  минимум  с  административными  границами  ГССР,  поскольку  «идеальное 
отечество»  прошлого  занимало  «всю  территорию  современной  Грузии»  и 
поэтому  «идея  «нашей  земли»  в  грузинском  сознании  четко  очерчена 
границами Советской Грузии.  
Апелляция  к  естественным  правам – дополнительный  аргумент  в 
определении  границ  «нового  отечества»: «Кавказ–  естественная  граница 
                                                 
1 Гамсахурдиа З. Быть или не быть Грузии // Литературули Сакартвело. – 1990. – 8 июня. 

 
108
Грузии».1  Это  положение  означает,  что  «спорные»  территории  автономий 
«должны»  также  войти  в  состав  независимой  Грузии,  так  как  в  прошлом  все 
они «являлись» территорией грузинского государства. 
В-третьих,  официальным  языком  нового  государства  становится 
грузинский: «На  всей  территории  Грузии  официальным  языком  должен  быть 
грузинский».2  Это  означает,  что  этнические  меньшинства  в  полиэтничной 
Грузии  должны  признать  грузинский  язык  в  качестве  единственного 
государственного,  а  также  языка  межнационального  общения,  в  противном 
случае они могут столкнуться с перспективой «выселения из Грузии». Согласно 
заявлению  грузинских  «специалистов»  по  осетинской  проблеме  «если 
осетинский  этнос  уже  не  устраивает  гарантированный  нами  комплекс 
национальной  родины  на  нашей  земле,  и  он  считает  невозможным  и  впредь 
жить в мире и дружбе с народом, с которым, кстати, не стесняются дружить и 
сотрудничать  многие  цивилизованные  народы  мира,  так  доброго  им  пути  на 
свою национальную родину, которая, должно быть, давно скучает по ним».3  
В  результате,  грузинское  этническое  сознание  наделяет  образ  «нового 
отечества»  максимально  положительными  характеристиками  прошлого 
«идеального  отечества»,  по  аналогии  с  которым  в  массовом  этническом 
сознании конструируется идеальная картина будущего: «Пусть прошлое придет 
к  нам  из  будущего!».4  При  этом  представление  о  будущем  государстве  в 
грузинском  сознании – чисто  этническое.  С  этим  соглашаются  и  грузинские 
эксперты,  подчеркивающие,  что  в  грузинском  этническом  сознании 
сформировалась  «идея  «чисто»  национального  государства  как  универсальной 
модели государственного строительства».5 
 Следовательно,  складывание  отличных  друг  от  друга  и  совершенно 
несовместимых  этностатусных  представлений – осетинских  о  необходимости 
                                                 
1 Осетинский вопрос. – Тбилиси, 1994. – С. 5. 
2 Мирианашвили Т. Время рассудит // Ахалгазрда Комунисти. – 1989. – 24 сент. 
3 Хуцураули Г. Что разрушает дружбу // Тбилиси. – 1989. – 7 июня. 
4 Гамсахурдиа З. Быть или не быть Грузии // Литературули Сакартвело. – 1990. – 8 июня.  
5 Нодиа Г. Конфликт в Абхазии: Национальные проекты и политические обстоятельства // Грузины и Абхазы: 
путь к примирению / Под ред. Б.Коппитерса. – М., 1998. – С. 38. 
 

 
109
автономии  и  самоуправления  и  грузинских  о  строительстве  унитарного 
этнического государства способствовало их неизбежному противопоставлению 
и  последующему  столкновению  в  условиях  развала  социально-политической 
системы  СССР.  Именно  в  силу  этого  столкновения  и  были  сформулированы 
обеими  сторонами  довольно  жесткие  и  подчас  ультимативные  требования: 
грузинские – о  том,  что  осетинская  автономия  должна  быть  отменена  как 
противоречащая  модели  грузинского  «идеального  отечества»  и  не 
вписывающаяся,  в  конечном  счете,  в  схему  грузинских  этностатусных 
представлений,  и  осетинские – о  том,  что  если  в  будущем  независимом 
грузинском государстве нет и не может быть места для осетинской автономии, 
то Южная Осетия должна в обязательном порядке и немедленно разорвать все 
связи с Грузией и выйти из состава Грузинской ССР. 
Характерной 
чертой 
политических 
ориентаций 
двух 
этносов, 
обусловившей  в  значительной  степени  их  противопоставление,  стало  то 
обстоятельство,  что  они  явились  результатом  выражения  и  осуществления  не 
только  чисто  конъюнктурных  политических  интересов  в  кризисной  ситуации 
развала  СССР,  но  в  значительной  степени  ценностных  систем  и  ориентаций 
грузинского и южной части осетинского этносов. 
Осетинская  идентичность  традиционно  формировалась  в  русле 
«северной»  ориентации  Южной  Осетии,  имевшей  для  южных  осетин,  как 
политическую,  так  и  важнейшую  этнокультурную  ценность  и  обусловленной 
как минимум двумя причинами.  
В этнокультурном плане - это нахождение на Северном Кавказе сначала 
Аланского  раннефеодального  государства  в  средние  века,  а  в  более  поздний 
период  и  Северной  Осетии - большей  части  этнической  родины  осетин, 
важнейшего  этнокультурного  ориентира,  на  который  этническое  осетинское 
сознание  ориентируется  практически  бессознательно.  Раздел  Осетии  в 1922 
году  на  Северную  и  Южную,  поставивший  перед  осетинским  этносом 
проблему  разделенности,  обострил  этнические  чувства  южных  осетин  и  

 
110
усиливал  их  стремление  к  «этнической  консолидации»  с  северной  частью 
Осетии.1 
В  политическом  отношении – поиски  союзников  в  кризисные  периоды 
противостояния  с  Грузией,  когда  Южная  Осетия,  окруженная  с  трех  сторон 
грузинской  территорией,  имела  лишь  на  севере  один  свободный  выход  во 
внешний  мир.  Поэтому,  даже  в  случае  отсутствия  этнокультурного  ориентира 
Южная  Осетия  вынуждена  ориентироваться  на  север  по  примеру  Абхазии, 
«ориентирующейся  на  Россию  в  силу  историко-политических  причин».2 
Проникновение  же  на  Северный  Кавказ  России  и  в  особенности  вхождение 
Осетии  в  ее  состав  в 1774 году  способствовали  превращению  «северной» 
политической ориентации южных осетин в «российскую», или пророссийскую, 
поскольку в лице России Южная Осетия получила могущественного в военном 
отношении союзника. Поэтому «интересы осетинского народа реализовывались 
именно в единстве с Россией».3  
Более того, политическая ориентация на Россию со временем приобретает 
для  осетинского  этноса  важнейшую  этнокультурную  ценность,  поскольку  она 
обусловила возрождение и расцвет этнической культуры Осетии, не сумевшей 
самостоятельно  оправиться  от  катастрофы  позднего  средневековья.  Это 
обстоятельство  наиболее  наглядно  выразилось  в  добровольном  принятии  и 
усвоении в XIX веке русско-осетинского билингвизма. Использование русской 
графики  и  тесные  культурные  контакты  Осетии  с  Россией  привели  к 
возрождению  и  прогрессу  осетинской  литературы  и  культуры,  как  на  Севере, 
так  и  на  Юге  Осетии.  Именно  поэтому  «сохраняющаяся  в  Южной  Осетии  до 
сих пор ориентация на Россию имеет многовековые корни».4  
                                                 
1 См.: Ледович Т.С. Социально-философский анализ проблем разделенных народов: Автореф. дисс. … канд. 
филос. наук. – Ставрополь, 1999. – С. 19. 
2 Анчабадзе Ю.Д.  Грузия – Абхазия: трудный путь к согласию // Грузины и Абхазы: путь к примирению / Под 
ред. Б.Коппитерса. – М., 1998. – С. 114. 
3 Дзайнукова М.И. Проблема национального самоопределения южных осетин (1918-2002 гг.): Автореф. дисс. … 
канд. ист. наук. – Владикавказ, 2002. – С. 11. 
4 Харебов Б.К. Южная Осетия: грузино-осетинские отношения в зеркале общественного мнения // Бюллетень 
Центра социальных и гуманитарных исследований Владикавказского института управления. – 1999. – №3. – С. 
55.  

 
111
Наиболее  показательным  в  плане  нашего  исследования  представляется 
факт  принятия  и  утверждения  русско-осетинского  билингвизма  не  только  в 
Северной,  но  и  в  Южной  Осетии.  Этот  факт  является  наглядным 
свидетельством  того,  что  Южная  Осетия  в  реальности  являлась  составной  и 
неразрывной 
частью 
единого 
осетинского 
этнокультурного 
и 
этнополитического пространства. В противном случае видимо более вероятным 
для южного региона оказалось бы восприятие грузино-осетинского двуязычия, 
учитывая определенные попытки в этом направлении и, прежде всего работы и 
деятельность Ивана Ялгузидзе в начале XIX века, пытавшегося распространять 
образование и грамотность в Южной Осетии на основе грузинского языка.1  
В  противовес  осетинской  ориентации  Грузия  в  политическом  плане  в 
лице  ее  верховной  власти  рассматривала  Север  в  средневековый  период  как 
источник  постоянной  угрозы  и  опасности  для  грузинского  государства.  Это 
было  обусловлено  вначале  постоянным  соперничеством  с  Аланским 
раннефеодальным  государством  и  угрозой  вторжения  степных  кочевников  с 
севера,  а  позднее  угрозой  разорительных  набегов  на  Грузию  со  стороны 
северокавказских народов.2  
Однако  со  временем  место  «северной  угрозы»  все  более  начинает 
занимать «южная угроза». Разорительные и даже губительные для грузинского 
этноса нашествия мусульманских правителей с юга заставляют Грузию искать 
опору и помощь уже на севере - первоначально на Северном Кавказе, а затем и 
обращаться  к  более  мощному  в  военном  отношении  союзнику – России. 
Георгиевский  трактат 1783 года  по  существу  заложил  основы  северной 
пророссийской ориентации также и Грузии. 
 Отход  от  пророссийской  ориентации  наблюдается  в  Грузии  с  развалом 
Российской  империи  и  стремлением  воссоздать  собственное  независимое 
государство.  Неудавшийся  в  этом  направлении  опыт,  закончившийся 
вхождением Грузии в состав СССР, способствовал усилению идентификации в 
                                                 
1 См.: Гугкаев Дз.А. О жизни и деятельности Ивана Ялгузидзе // Известия Югоосетинского научно-
исследовательского института. – Сталинир, 1955. – Вып.7.  – С. 278-323. 
2 См.: Очерки Истории Грузии. – Тбилиси, 1979. – Т.3. – С. 167. 

 
112
грузинском  этническом  сознании  севера  как  угрозы  этническим  интересам,1 
реализация  которых  стала  осмысливаться  в  Грузии  только  при  условии 
осуществления  полного разрыва всех традиционных также и для нее связей с 
Россией.  Таким  образом,  поскольку  роль  России  стала  осмысливаться  в 
качестве  важнейшей  предпосылки  воссоздания  и  обретения  былой 
государственности,  то  отношение  к  ней  в  грузинском  этническом  сознании 
стало  приобретать  ценностный  характер  и  становилось  одним  из  элементов 
грузинской  этнополитической  идентичности.  По  мнению  Г.Нодиа  «поскольку 
независимость  от  России  является  первейшей  задачей  грузинского 
национализма,  все  другие  противники  видятся  лишь  через  призму  этого 
основного противостояния».2  
Очередное  ослабление  России  в  лице  СССР  в  конце 1980-х  гг. 
способствовало  возрождению  прежних  идентификаций  в  отношении  России, 
что  привело  к  формированию  в  грузинском  этническом  сознании  яркого  и 
довольно  эмоционального  социально-психологического  стереотипа - образа 
России как «главного врага» и олицетворение угрозы с Севера.3  
Формирование подобного стереотипа в этническом грузинском сознании 
наиболее  наглядно  можно  проследить  также  на  материалах  грузинских  СМИ. 
Наиболее  характерной  чертой  этого  стереотипа  является  то,  что  в  его  основе 
лежит  историческое  объяснение,  и  он  базируется  на  исключительно 
негативной оценке всего прошлого опыта отношений с Россией:  
Во-первых,  Россия  аннексировала  Грузию  в 1801 году,  нарушив 
Георгиевский  трактат 1783 года,  и  тем  самым  фактически  ликвидировала 
грузинскую  государственность.  При  этом  этническое  сознание  сознательно 
игнорирует  факт  того,  что  параллельно  с  этим  завоеванием  решалась  и 
проблема  физического  выживания  и  сохранения  грузинской  нации  в  условиях 
разрушительных  исламских  нашествий,  а  на  заключение  Георгиевского 
                                                 
1 См.: Zhordania N. My life. – Stanford, California, 1968. – P. 103. 
2 Нодиа Г. Конфликт в Абхазии: Национальные проекты и политические обстоятельства // Грузины и Абхазы: 
путь к примирению / Под ред. Б.Коппитерса. – М., 1998. – С. 24. 
3 См.: Нодиа Г. Конфликт в Абхазии: Национальные проекты и политические обстоятельства // Грузины и 
Абхазы: путь к примирению / Под ред. Б.Коппитерса. – М., 1998. – С. 23.  

 
113
трактата  Грузия  пошла,  прежде  всего,  потому,  что  противостоять  этим 
нашествиям самостоятельно грузинское государство не было в состоянии.  
Во-вторых,  по  мнению  грузинских  идеологов,  Россия  второй  раз  в 1921 
году  ликвидировала  силой  независимое  грузинское  государство  и  завоевала 
Грузию,  подчинив  страну  и  ее  народ  своим  национальным  интересам. 
Завоевательная  и  агрессивная  внешняя  политика  России  привела  к  созданию 
целой  империи  СССР,  в  которой  под  флагом  социализма  осуществляется 
насильственная русификация, и преследуются русские национальные интересы.  
Негативная  оценка  переносится  этническим  сознанием  также  и  на  весь 
советский  опыт  взаимоотношений.  Негатив  здесь  базируется,  в  первую 
очередь,  на  представлениях  о  том,  что  кризис  и  развал  СССР  являются 
результатом  совершенно  неправомерных  и  ничем  не  оправданных  изначально 
действий,  приведших  к  созданию  государства  СССР.  В  это  государство  было 
включено, «причем  насильственно»,  огромное  количество  наций  и 
народностей,  проживавших  на  обширной  территории.  В  силу  этого 
представления нахождение Грузии в составе СССР в общественном грузинском 
сознании  расценивается  как  принудительный,  подневольный  акт,  имеющий 
целью  реализацию  русских  колониальных  интересов  и  создание  огромной 
колониальной империи.  
Общий  вывод:  Грузия – колониальная,  оккупированная  Россией  страна. 
Последствия 
такой 
оккупации 
довольно 
тяжело 
воспринимаются 
национальным  самосознанием,  поскольку  рассматриваются  в  качестве 
первостепенных  причин  национального  коллапса: «Грузины  подверглись 
страшной  дискриминации  со  времени  вхождения  в  Россию  и  в  период 
Советской  власти».1  Распространённость  подобных  представлений,  в 
действительности  мало  общего  имевших  с  реальными  фактами,  безусловно, 
объясняется  спецификой  процессов  самоидентификации  в  грузинском 
общественном сознании.  
                                                 
1 Гамсахурдиа З. Быть или не быть Грузии // Литературули Сакартвело. – 1990. – 8 июня.  
 

 
114
Определение  политического  статуса  Грузии  как  колонии  формирует  в 
общественном  сознании  представление  об  СССР  как  тормозе  национального 
прогресса и развития грузинской нации. Особая роль отводится характеристике 
социальной  системы  государства,  принудительно  созданного  в 1922 году.  В 
представлении  грузинского  общества  большевизм  и  коммунизм  не 
соответствуют  историческим  традициям,  культуре  и  структуре  грузинской 
нации  и  они  искусственно  навязаны  Грузии.  Функционирование  же  СССР  с 
юридической точки зрения считается неправомерным и безосновательным, т.к. 
лежащий в его основе союзный договор 1922 года фактически не действует.  
Среди  всех  признаков  неблагоприятного  воздействия  социализма  на 
Грузию акцентируются экономика, культура и демография. По представлениям, 
получившим  достаточно  широкое  распространение  в  грузинском  обществе  в 
период 
обретения 
политической 
независимости 
Грузия 
является 
экономическим  придатком  России  и  имеет  весьма  низкий  жизненный  уровень 
по  сравнению  с  тем,  что  могли  бы  дать  потенциальные  её  возможности: 
благодатная  земля,  выход  к  морю,  цитрусовые,  туризм  и  природные  ресурсы, 
которые могли бы превратить «страну древних иверов» в процветающий край и 
райский уголок земли. 
 С  другой  стороны,  согласно  грузинскому  мнению,  политика  советского 
руководства привела к катастрофической демографической ситуации в Грузии. 
«Ненормально  положение,  когда  чужие  племена  по  численности  превышают 
коренное население. В Грузии грузин становится гостем,  пришлая  же нация – 
хозяином.  Любыми  мероприятиями  мы  должны  стараться,  чтобы  процент 
грузинского  населения  с 61 поднялся  до 95»1  (в  реальности  же  доля 
грузинского населения на момент переписи 1989 года составляла 70,1% - И.С.).2 
 На  основании  этих  оценок  этническое  сознание  делает  определенный 
вывод  о  том,  что  все  насущные  проблемы  Грузии  сегодня  происходят  от 
России,  которая,  объективно  препятствует  делу  обретения  Грузией 
                                                 
1 Гуджабидзе В. Демографическая ситуация в Грузии // Литературули Сакартвело. – 1989. – 16 июня. 
2 См.: Национальный состав населения Грузии. Статистический сборник. – Тбилиси, 1991. – С. 5. 

 
115
политической независимости. «Наша главная цель - удовлетворить жизненные 
интересы грузинской нации, вернуть стране отнятую Россией независимость».1 
Поэтому  обретение  политической  независимости  грузинское  этническое 
сознание усматривает лишь при определенном условии – полном разрыве всех 
традиционных политических и этнокультурных связей с Россией, роль которой 
в  этом  важнейшем  для  Грузии  деле  стала  осмысливаться  как  препятствие  и 
тормоз, а затем угроза и опасность.  
С другой стороны, стереотипный образ «врага» в лице России привязан к 
роли  национальных  меньшинств,  и  они  рассматриваются  с  точки  зрения 
российской угрозы в качестве ее составной и неотъемлемой части. По мнению 
исследователей,  нацменьшинства  в  Грузии  «видятся  лишь  через  призму 
противостояния  с  Россией,  рассматриваются  как  пособники  России,  т.е.  с 
грузинской  точки  зрения  конфликты  с  меньшинствами  осмыслялись  в 
контексте борьбы за независимость от России».2 
Так,  например,  согласно  грузинским  оценкам,  Россия  с  целью  защиты 
своих  стратегических  интересов  создала  в  Грузии  т.н. «мины  замедленного 
действия» – политические  автономии  с  целью  оказания  политического 
давления  на  Грузию.  И  в  настоящий  момент  национальные  меньшинства  в 
Грузии поощряются к ее дезинтеграции. «Грузию хотят расколоть и раздробить 
с  помощью  мин  замедленного  действия – абхазов  и  осетин».3  Поэтому, 
проблема 
этнических 
меньшинств 
и, 
прежде 
всего, 
проблема 
этнотерриториальных  автономий  Абхазии  и  Южной  Осетии  в  грузинском 
этническом  сознании  формулируется  как  фактор  дестабилизации  для  Грузии
поскольку  «наличие  этнической  пестроты  в  стране  представляет  собой 
серьезную угрозу безопасности страны».4 
                                                 
1 Топчишвили Р. Сознательная фальсификация истории // Литературули Сакартвело. – 1990. – 19 янв. 
2 Нодиа Г. Конфликт в Абхазии: Национальные проекты и политические обстоятельства // Грузины и Абхазы: 
путь к примирению / Под ред. Б.Коппитерса. – М., 1998. – С. 24. 
3  Бакрадзе А. С декабря по декабрь // Мамули.  – 1990. –  январь.  
4 Цит. по: Акаба Н. О некоторых мифах (к истории грузино-абхазских взаимоотношений) // Аспекты грузино-
абхазского конфликта: Материалы грузино-абхазской конференции. – М., 1999. –  № 2. – С. 13. 
 

 
116
 Определение России как «сильного врага» предопределяет установку на 
то,  что  в  интересах  Грузии  опереться  на  мощного  и  надежного  союзника.  В 
условиях  борьбы  с  Россией  таким  союзником  Грузии  этническое  сознание 
считает  политического  и  военного  противника  России-СССР – Запад, 
олицетворяющий  Европу  и  США.  Выбор  в  данном  контексте  осуществляется 
не  столько  по  расчету,  сколько  по  принципу: «враг  моего  врага – мой  друг  и 
союзник».  Таким  образом,  в  этническом  сознании  формируется  другой 
стереотип – образ «друга и союзника № 1» – Запада.  
Одним  из  мотивов  формирования  подобного  стереотипа  в  грузинском 
сознании является представление о том, что «Запад поможет Грузии в борьбе с 
Россией»,  а  в  последующем,  именно  Западу  отводится  роль  «гаранта 
независимости и безопасности Грузии». Для реализации этих установок Грузии 
необходимо в предельно короткие сроки заключить военно-политический союз 
со странами Запада и вступить в блок НАТО, активно противостоящий России.  
Помимо  этого,  в  представлении  грузинского  сознания,  Запад  не  только 
стратегический  союзник  Грузии,  но  и  этнокультурный  ориентир,  поскольку 
цивилизационная принадлежность Грузии к Западу больше, чем к российскому 
миру.  
Отказ  Грузии,  таким  образом,  от  пророссийской  ориентации  имел 
следствием переориентацию с севера на запад и положил начало современной 
прозападной  ее  ориентации.  При  этом  наиболее  характерной  чертой  в  этой 
новой 
политической 
ориентации 
Грузии 
становится 
ее 
открытая 
антироссийская  направленность,  когда  руководство  Грузии  проводит 
«политику максимального дистанциирования от России».1  
На практике переориентация Грузии привела к созданию ситуации, когда 
«у  титульных  и  нетитульных  наций  складываются  противоположные 
ориентации  по  проблеме  самоопределения»:2  политические  ориентации 
осетинской 
и 
грузинской 
идентичностей 
стали 
формироваться 
и 
                                                 
1 Тощенко Ж.Т. Этнократия: История и современность. Социологические очерки. – М., 2003. – С.88. 
2 Савва М.В. Этнический статус в идеологии и политике // Полис. – 1999. – №4. – С. 142. 

 
117
формулироваться  как  противоположные  и  разнонаправленные,  базирующиеся 
на разных основах: одна на основе тесного союза с Россией, другая на основе 
полного  разрыва  с  Россией.  Векторные  составляющие  этих  ориентаций 
оказались,  таким  образом,  направленными  в  противоположные  стороны: 
осетинский  вектор-  на  север,  грузинский – от  севера  и  на  запад.  Подобная 
разнонаправленность  политических  ориентаций,  безусловно,  способствовала 
формированию  противостояния  двух  идентичностей.  Именно  поэтому  в 
отечественной литературе можно встретить точку зрения о том, что «причиной 
конфликта в Южной Осетии явились разные политические ориентации Южной 
Осетии и Грузии, Южной Осетии - пророссийская, Грузии - антироссийская».1 
 Отход  Грузии  от  пророссийской  ориентации  существенно  повлиял  на 
характер  межэтнических  отношений  в  югоосетинском  регионе,  неизбежно 
осложнив  и  обострив  межэтнические  грузино-осетинские  отношения.  На 
практике  это  выразилось  в  резко  возросшем  давлении  на  Южную  Осетию  со 
стороны  Грузии.  Политическая  ориентация  осетинской  идентичности  в 
сложившемся варианте стала вызывать с ее стороны жесткое противодействие, 
поскольку  пророссийская  ориентация  стала  ассоциироваться  в  грузинском 
этническом  сознании  исключительно  с  фактором  «северной  угрозы», 
исходящей от России.  
Таким  образом,  вышеприведенный  материал  позволяет  сделать  вывод  о 
том,  что  грузино-осетинское  противостояние  имело  отчетливо  выраженные 
признаки  конфликта  ценностей,  или  же  идентичностей,  обусловленного 
несовместимостью  двух  элементов  грузинской  и  осетинской  идентичностей: 
различных  этностатусных  представлений  и  разнонаправленных  политических 
ориентаций. 
 
 
Проделанный  в  первой  главе  диссертационного  исследования  анализ 
позволяет сделать следующие выводы: 
                                                 
1 Лефель А. Причины вооруженных конфликтов на территории бывшего СССР // http://alefel.narod.ru 

 
118
Во-первых, 
анализ 
объективных 
факторов 
грузино-осетинского 
конфликта  приводит  к  заключению  о  том,  что  на  момент  развала  Советского 
Союза  как  крупной  этнофедеральной  системы  грузино-осетинские  отношения 
содержали  существенный  объективно  сформировавшийся  конфликтный 
потенциал,  обусловленный  неразрешенностью  основных  грузино-осетинских 
противоречий в предшествующий период. 
Во-вторых,  анализ  столкновения  грузинских  и  осетинских  этнических 
позиций  свидетельствует  о  том,  что  грузино-осетинские  отношения  в  конце 
1980-х  гг.  оказались  в  состоянии  конфликтной  ситуации,  когда  стороны 
приходят к осознанию несовместимости своих интересов и конечных целей.  
В-третьих,  анализ  идейных  основ  грузино-осетинского  противостояния 
приводит  к  выводу  о  том,  что  конфликтная  ситуация  в  грузино-осетинских 
отношениях  конца 1980-х  гг.  сложилась  в  значительной  степени  под  мощным 
влиянием  этнонационализма  в  Грузии,  базировавшегося  на  принципе  т.н. 
«права  крови»  и  представленного  в  виде  идеи  унитарного  моноэтничного 
государства как основной концепции грузинского нациестроительства.  
В-четвёртых,  грузино-осетинское  противостояние  имело  отчетливо 
выраженные  признаки  конфликта  ценностей,  или  же  идентичностей, 
обусловленного  несовместимостью  двух  элементов  грузинской  и  осетинской 
идентичностей: различных этностатусных представлений и разнонаправленных 
политических ориентаций. 
 
 
 
 
 
 

 
119
ГЛАВА II. ПОЛИТИКО-ИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ  ПРОТИВОРЕЧИЯ  В 
КОНТЕКСТЕ ЭВОЛЮЦИИ ГРУЗИНО-ОСЕТИНСКОГО КОНФЛИКТА 
 
2.1. Этнонациональные цели как фактор внутриполитической  консолида-
ции 
Значимость политического фактора почти во всех этнических конфликтах 
на территории бывшего СССР достаточно освещена в научной литературе. По 
мнению  В.А.Авксентьева,  наряду  с  этническим  «политический  аспект  боль-
шинства современных этнических конфликтов настолько очевиден, что некото-
рые аналитики рассматривают их как два взаимосвязанных ведущих компонен-
та современной социальной конфликтности».1 Также, по мнению исследовате-
лей,  политический  фактор  можно  рассматривать  в  качестве  «второй  состав-
ляющей этнического конфликта, всегда представляющего собой явление поли-
тическое,  даже  если  инициаторы  перемен  стремятся  к  изменению  ситуации 
только в культурно-языковой сфере».2 
Однако  при  этом,  на  наш  взгляд,  в  ряде  случаев  происходит  явное  пре-
увеличение  этого  фактора.  Так,  по  мнению  Н.В.Косолапова, «Отличительной 
особенностью  почти  всех  конфликтов  на  постсоветском  пространстве  и  осо-
бенно тех из них, что приняли самые острые вооруженные формы, является то, 
что их никак нельзя отнести по характеру к межэтническим и/или религиозным. 
Этнические  конфликты  всегда  и  везде  бывают  массовыми,  неуправляемыми, 
стихийными,  характеризуются  высокой  степенью  спонтанности  и  непредска-
зуемости,  иррационализма.  Ничего  подобного  до  сих  пор  на  всей  территории 
бывшего СССР не наблюдалось. Во всех случаях массовых беспорядков неиз-
менно из самых разных источников поступали сообщения о том, что беспоряд-
ки носили спровоцированный характер, а в роли провокаторов назывались ор-
ганы центральной и местной власти, их конкретные должностные лица. Во всех 
                                                 
1 Авксентьев В.А. Этническая конфликтология: в поисках научной парадигмы. – Ставрополь, 2001. – С. 207. 
2 Барбашин М.Ю. К понятию этнополитического конфликта // Ксенофобия на Юге России: сепаратизм, кон-
фликты и пути их преодоления. – Вып.6. – М., 2003. – http://www.ippk.rsu.ru 
 

 
120
вооруженных конфликтах на территории СССР и в постсоветском пространстве 
участвовали и продолжают участвовать официальные силовые структуры».1 
Однако  нельзя  не  согласиться  с  точкой  зрения  В.А.Тишкова  о  том,  что 
«именно вопрос о власти, о гедонистическом стремлении элитных элементов в 
обществе к ее обладанию, о ее связи с материальным вознаграждением в форме 
обеспечения  доступа  к  ресурсам  и  к  привилегиям  является  ключевым  для  по-
нимания  причин  роста  этнического  национализма  и  конфликтов  в  данном  ре-
гионе мира».2 
Среди политических параметров конфликтов на постсоветском простран-
стве Н.В. Косолапов выделяет два наиболее характерных типа: «конфликты по-
литически ориентированных местных кланов и неформальных структур внутри 
локальных и общенациональных элит и конфликты властей и элит между собой 
как по «вертикали», так и по «горизонтали».3 
В связи с этим встает вопрос об исследовании роли политических элит и 
выявлении,  таким  образом,  роли  политического  фактора  в  эскалации  грузино-
осетинского конфликта. Эта проблема достаточно актуальна в силу значитель-
ной  политической  составляющей  грузино-осетинского  противостояния,  про-
явившейся в форме политического столкновения между Южной Осетией и Гру-
зией.  Рассмотрение  этой  составляющей  позволит  также  «отталкиваться  от  ло-
кального контекста событий»,4 имеющего немаловажное значение в исследова-
нии каждого конкретного случая этнического конфликта. 
Политический  конфликт  между  Южной  Осетией  и  Грузией  сложился  в 
результате  осуществления  сторонами  отличных  друг  от  друга  и  разнонаправ-
ленных акций и в этом смысле почти полностью соответствовал энциклопеди-
                                                 
1 Косолапов Н.В. Конфликты постсоветского пространства: политические реалии  // МЭМО. – 1995. – №11. – С. 
44-45. 
2 Тишков В.А. О природе этнического конфликта // Свободная мысль. – 1993. – №4. – С. 11. 
3 Косолапов Н.В. Конфликты постсоветского пространства: проблемы дефиниции и типологии // МЭМО. – 
1995. – №12. – С. 44. 
4 Бабкин И.О. Феномен этнического сепаратизма: Автореф. дисс. … канд. полит. наук. – Ставрополь, 2001. – С. 
20. 
 

 
121
ческому определению конфликта как «столкновения разнонаправленных сил с 
целью реализации своих интересов в условиях противодействия».1  
Предпринятые сторонами акции носили односторонний характер и свиде-
тельствовали  о  значительном  расхождении  политических  позиций  сторон.  Ос-
новным  предметом  политического  столкновения  между  сторонами  явился  по-
литический статус Южной Осетии. Разница и отличия в подходах сторон к этой 
проблеме состояла в том, что одна сторона – Южная Осетия старалась в одно-
стороннем порядке этот статус повысить, придя, таким образом, к полному раз-
рыву и окончательному выходу из состава союзной республики. Другая же сто-
рона – Грузия, при этом, старалась в таком же одностороннем порядке этот ста-
тус понизить, кульминацией чего стала «полная и окончательная» ликвидация 
этого статуса. Такая разнонаправленность политических действий сторон неиз-
бежно способствовала их столкновению. 
Так,  Южная  Осетия  осенью 1989 года  декларировала  повышение  своего 
политического  статуса.  Решением 12-ой  сессии  Областного  Совета  народных 
депутатов  от 10 ноября 1989 года  Юго-Осетинская  Автономная  Область  была 
переименована в Автономную республику. Одновременно было принято обра-
щение к Верховному Совету ГССР с просьбой утвердить это решение.2  
ВС Грузинской ССР объявил неконституционным и не имеющим юриди-
ческой силы решения 12-ой сессии югоосетинского Облсовета о статусе Авто-
номной республики и немедленно их аннулировал.3  
Более  того,  грузинские  неформальные  организации  среагировали  на  это 
крайне негативно, организовав 23 ноября 1989 года многотысячный поход (по 
оценкам 20-30 тыс. человек) на столицу Южной Осетии город Цхинвал, и «вы-
двинув  задачу  «защиты  грузинского  населения».4  Организаторы  похода  попы-
тались войти в город и провести в нем грандиозный митинг, однако, не добив-
                                                 
1 Политология. Энциклопедический словарь / Под ред. Ю.И.Аверьянова. – М., 1993. – С. 142.  
2 См.: Пять лет Республике Южная Осетия: Официальные материалы. – Цхинвал, 1996. – С. 3. 
3 См.: Ожиганов Э. Этнонациональные конфликты в Республике Грузия: Южная Осетия и Абхазия. – М., 1994. 
– С.    2. 
4 Гаджиев К.С. Геополитика Кавказа. – М., 2001. – С. 162. 

 
122
шись успеха, взяли Цхинвал в плотное кольцо окружения и установили трехме-
сячную зимнюю блокаду города.  
Почти  ровно  через  год  после  указанных  событий  осенью 1990 года  этот 
сценарий был повторен почти по той же схеме. 20 сентября 1990 года в Южной 
Осетии  была  принята  Декларация  о  Суверенитете,  отмечаемая  сегодня  как 
официальная  дата  югоосетинской  независимости.  Декларацией  провозглаша-
лось  образование  Юго-Осетинской  Советской  Демократической  Республики 
(ЮОСДР) и было принято обращение в адрес ВС СССР о ее признании в каче-
стве  субъекта  советской  федерации. 28 ноября 1990 года  ЮОСДР  была  пере-
именована в Юго-Осетинскую Советскую Республику (ЮОСР). Одновременно 
был  создан  временный  исполнительный  орган  новой  республики  –Временный 
Исполком  ЮОСР,  осуществляющий  исполнительную  власть  до  проведения 
всеобщих  выборов  в  высшие  органы  республики. 9 декабря 1990 года  были 
проведены  выборы  в  ее  высший  орган-Верховный  Совет,  легитимировавшие 
образование новой республики.1 
 Эти  мероприятия,  предпринятые  в  Южной  Осетии  во  второй  половине 
1990 года, означали повторное повышение ее политического статуса и привели 
в  отличие  от  первого  повышения  к  осуществлению  фактического  разрыва  с 
Грузинской ССР и выходу из ее состава.  
11  декабря 1990 года  Верховный  Совет  Республики  Грузия  принимает 
беспрецедентное в условиях всеобщего «парада суверенитетов» на территории 
СССР решение, единогласно поддержанное всеми депутатами, об упразднении 
и полной ликвидации Юго-Осетинской АО, образованной в 1922 году. Терри-
тория автономии была разделена на 4 административных района. В двух из них, 
Цхинвальском  и  Джавском,  наиболее  компактно  населенных  осетинами,  был 
введен режим Чрезвычайного положения.2  
Общее  мнение  по  этому  вопросу  выразил  депутат  Н.Натадзе: «Южная 
Осетия должна быть упразднена в любом случае, независимо от происходящих 
                                                 
1 См.: Южная Осетия: 10 лет Республике // Отв. ред. К.Г.Дзугаев. – Владикавказ, 2000. – С. 100-101. 
2 См.: Закон Республики Грузия об упразднении ЮОАО от 11 декабря 1990 года // Заря Востока. – 1990. – 12 
дек. 

 
123
там процессов».1 6 января 1991 года для осуществления этого режима, в столи-
цу  Южной  Осетии  город  Цхинвал  были  введены  части  грузинской  милиции 
вместе с приданными ей на подмогу боевиками - военизированными отрядами 
национального  движения,  состоявшими  в  основном  из  амнистированных  уго-
ловников.  
Ввод  войск  в  Цхинвал  фактически  явился  попыткой  со  стороны  Грузии 
насильственным путем разрешить сложившийся к тому моменту политический 
конфликт и означал агрессию, встретившую сопротивление населения Южной 
Осетии и приведшую к развязыванию вооруженного грузино-осетинского кон-
фликта, когда «применение насилия создает т.н. «спираль насилия».2 
Исследование  политического  фактора  в  этом  столкновении  объективно 
упирается  в  выявление  причин  осуществления  подобных  разнонаправленных 
акций и, в первую очередь, в решение вопроса об их авторстве, о том, кем кон-
кретно, какими политическими силами они были осуществлены, какие при этом 
декларировались публично и преследовались реально цели. 
Выявление  инициирующих  сил  грузино-осетинского  политического 
столкновения  является  решающим  также  в  деле  определения  роли  политиче-
ских элит в этом конфликте, поскольку, по мнению Р.Гачечиладзе, «более ти-
пичной кажется довольно тривиальная версия, что в конфликте были заинтере-
сованы больше всего этнические политические элиты, каждая из которых хоте-
ла иметь «больший кусок национального пирога».3 
При этом под элитой мы будем понимать «правящий класс общества, ко-
торый  состоит  из  лиц,  принимающих  решения  общегосударственного  значе-
ния»,4 или же для большей точности и определенности «категорию лиц, обла-
дающих властью вне зависимости от того, какие факторы обусловили их власт-
                                                 
1 Интервью с депутатом ВС РГ проф. Н.Натадзе // Заря Востока. – 1990. – 12 дек. 
2 Разрешение конфликтов. Пособие по обучению методам анализа и разрешения конфликтов. Международная 
тревога. – М., 1999. – С. 27. 
3 Гачечиладзе Р.Г. Географический фон решения конфликта в Абхазии // Грузины и абхазы: Путь к примире-
нию / Под ред. Б. Коппитерса. – М., 1998. – С. 100. 
4 Крыштановская О. Трансформация старой номенклатуры в новую российскую элиту // Общественные науки и 
современность. – 1995. – №1. – С. 51. 

 
124
ное  положение:  происхождение,  финансовое  состояние  или  личные  заслуги».1 
По  мнению  исследователей,  такая  трактовка  элиты  является  «более  операцио-
нальной в современных политологических исследованиях».2 
В плане конфликтологического анализа особую актуальность приобрета-
ет «определение начала конфликта и его инициирующих сил (курсив мой – И.С.) 
существенно, прежде всего, для понимания природы и содержания конкретного 
конфликта и поиска оптимальных средств реагирования на него».3 Между тем, 
согласно Н.В.Косолапову «Конфликты постсоветского пространства объединя-
ет общая черта: они крайне трудно поддаются четкому определению во време-
ни и пространстве. Причем особые трудности в этом плане связаны с начальной 
стадией  конфликта.  До  сих  пор,  например,  совершенно  невозможно  составить 
вразумительное впечатление, как и с чего начались конфликты в Нагорном Ка-
рабахе,  Приднестровье,  Абхазии::  какие  люди,  группы,  силы  за  этим  стояли 
(курсив мой - И.С.)»4. 
Решению задачи об авторстве разнонаправленных политических акций в 
грузино-осетинском противостоянии на наш взгляд, несомненно, будет способ-
ствовать  выявление  факторов,  характеризующих  специфику  социально-
политической ситуации периода кризиса СССР и оказавших наибольшее влия-
ние  на  процессы  консолидации  политических  сил,  как  в  Центре,  так  и  на  на-
циональных окраинах. 
Во-первых, это т.н. «кризис легитимности», выразившийся, прежде все-
го  в  тотальном  параличе  всей  государственной  системы  управления.  На  прак-
тике  он  проявился  в  резком  падении  эффективности  существующих  механиз-
мов власти. Развал прежней советской системы управления обнаружил полную 
неспособность «старых» политических сил, представлявших прежнюю полити-
ческую  элиту,  справляться  с  кризисной  ситуацией,  когда  «старая  элита,  стоя-
                                                 
1 Гаман-Голутвина О.В. Определение основных понятий элитологии // Полис. – 2000. – №3. – С. 97. 
2 Там же. – С. 97. 
3 Косолапов Н.В. Конфликты постсоветского пространства: проблемы дефиниции и типологии // МЭМО. – 
1995. – №12. – С. 45. 
4 Там же. – С. 45. 
 

 
125
щая у власти одряхлела, не способна к эффективному управлению».1 Властная 
элита  СССР  по  существу  перестала  контролировать  социально-экономические 
и дезинтеграционные процессы, охватившие страну к концу 1980-х гг. Особую 
её  беспомощность  и  растерянность  вызывали  межнациональные  проблемы,  до 
предела обострившиеся в национальных регионах. 
Более того, паралич власти на местах, когда «ослаб контроль Центра над 
национальными элитами и образовался вакуум власти»,2 грозил хаосом и анар-
хией перед лицом обострявшихся национальных и межнациональных проблем. 
И  в  этой ситуации  решение  проблемы  власти  и  налаживание  более  или  менее 
эффективного  механизма  контроля  и  управления  становилось  наиболее  акту-
альным и поэтому закономерно выходило на первый план в политической жиз-
ни национальных регионов. 
Общественно-политическая  ситуация  в  Грузии  и  Южной  Осетии  конца 
1980-х гг. явилась частью указанных политических процессов в СССР и также 
характеризовалась тотальным параличом официальных властей всех уровней. 
 В  Грузии  ЦК  Компартии  республики,  обладавший  всеми  рычагами 
управления  и  контроля,  оказался  практически  не  в  состоянии  вырабатывать  и 
осуществлять  самостоятельную  политику.  Подавляющее  большинство  законо-
дательных актов и правительственных распоряжений последних трех лет до на-
чала конфликта принималось и осуществлялось под мощным давлением обще-
ственного мнения, а затем и оформившейся политической оппозиции.  
События 9 апреля 1989 года явились наглядным свидетельством бессилия 
официальных  грузинских  властей,  практически  полностью  потерявших  кон-
троль  над  общественно-политической  ситуацией.  Практически  после  этих  со-
бытий партийно-государственная номенклатура Грузии продолжала исполнять 
свои функции лишь чисто номинально. Это наглядно проявилось в период по-
хода на Цхинвал, организованного националистами 23 ноября 1989 года вопре-
ки  воле  и  требованиям  ЦК  и  Правительства  Грузии.  Более  того,  высшее  пар-
                                                 
1 Ашин Г.К. Смена элит // Общественные науки и современность. – 1995. – №1. – С. 41. 
2 Конфликты в современной России (проблемы анализа и регулирования) / Под. ред. Е.И.Степанова. – М., 1999. 
– С. 222. 

 
126
тийное  и  советское  руководство  республики,  включая 1 секретаря  ЦК 
Г.Гумбаридзе и министра внутренних дел Ш.Горгодзе, было вынуждено персо-
нально  участвовать  в  этом  походе  и  исполнять  волю  лидеров  национального 
движения.1  
Так, например, по  предварительной договоренности между правительст-
вом и национальными лидерами, митинг должен был состояться не в Цхинвале, 
а в 10 км от него, у грузинского селения Эргнети. По прибытии к этому селе-
нию национальные лидеры решили отменить договор с правительством, потре-
бовали  немедленно  убрать  милицейский  кордон,  пропустить  митингующих  в 
город, и их требование было незамедлительно исполнено.2 
Подобная  же  картина  полного  паралича  всех  звеньев  государственных 
структур наблюдалась в тот же период и в Южной Осетии. Первым симптомом 
этого  состояния  стал  так  называемый  «тифозный  бунт»  весны 1988 года,  вы-
званный неспособностью областного руководства обеспечить соблюдение эле-
ментарных  санитарно-гигиенических  норм  и  правил  в  учреждениях  здраво-
охранения и качества питьевой воды, что повлекло за собой вспышку брюшно-
го тифа в городе и области.3 В результате этих событий первый секретарь об-
кома  партии  Ф.С.Санакоев,  находившийся  у  власти  в  течение  многих  лет  и 
имевший  достаточно  прочные  позиции  в  партийно-государственной  системе, 
был вынужден расстаться со своей должностью и подать в отставку. 
Паралич областных структур власти также наиболее ярко проявился в пе-
риод антиосетинской кампании грузинских СМИ 1989 года. Официальная юго-
осетинская власть оказалась совершенно не в состоянии реагировать на эти со-
бытия, дать им какую-либо оценку и наладить элементарный диалог с общест-
венностью. Подобное поведение и полное бездействие югоосетинского обкома 
партии  перед  лицом  резкого  обострения  грузино-осетинских  отношений  во 
многом  способствовало  формированию  в  югоосетинском  обществе  т.н. «гру-
                                                                                                                                                                  
 
1 См.: Гаджиев К.С. Геополитика Кавказа. – М., 2001. – С. 162. 
2 См.: Сценарии, разработанные Кремлем (ред. ст. ) // Сакартвело. – 1989. – 15 дек. 
3 См.: Васильева О. Грузия как модель посткоммунистической трансформации. – М., 1993. – С. 37. 
 

 
127
зинской проблемы» и практически обусловило очередную, уже вторую по сче-
ту,  вынужденную  отставку  со  своего  поста  первого  секретаря  обкома 
А.Г.Чехоева осенью 1989 года. Следует подчеркнуть, что обе отставки первых 
лиц  автономной  области  явились  довольно  необычным  явлением  для  провин-
циальной и спокойной Южной Осетии, в которой первые секретари, как прави-
ло, надолго засиживались в своих креслах.  
Такая картина состояния власти в Грузии и Южной Осетии наглядно сви-
детельствовала  о  том,  что  официальные  структуры  Грузии  и  Южной  Осетии 
стали катастрофическими темпами терять авторитет и поддержку в обществе, а, 
следовательно,  и  реальную  политическую  власть  как  средство  управления  и 
контроля над общественными процессами. 
Подобная ситуация неизбежно актуализировала в обществе вопрос о вла-
сти, когда «началась борьба за реальную власть и право контролировать поли-
тическую жизнь своих республик и автономий»1 и стимулировала поиски поли-
тических альтернатив и новых моделей управления, к чему старая политическая 
элита уже не была способна. В условиях практического отсутствия при совет-
ском  режиме  официальной  политической  оппозиции,  или  оппозиционной  эли-
ты, политическая альтернатива формировалась не в среде официальной элиты, 
а в недрах социального недовольства, в среде наиболее непримиримых и оппо-
нирующих советской власти социальных групп и слоев.  
Эти слои были представлены находящейся на стадии становления и фор-
мирования  буржуазией,  либеральными  интеллигентскими  кругами,  наиболее 
передовой частью государственно-партийной бюрократии, всерьез обеспокоен-
ной  развалом  системы  управления  государством,  и  люмпенизированными 
слоями населения города и деревни, количество которых значительно возросло 
в  связи  с  резким  падением  жизненного  уровня  населения.2  Эти  социальные 
                                                 
1 Конфликты в современной России (проблемы анализа и регулирования) / Под. ред. Е.И.Степанова. – М., 1999. 
– С. 222. 
2 См.: Коргунюк Ю.Г. Политическая элита современной России с точки зрения социального представительства 
// Полис. – 2001. – №1-2. 
 

 
128
группы выражали особенное недовольство политикой КПСС и старой элиты в 
целом и наиболее страдали от советского правления.  
Недовольство и пробуждение к политической активности этих групп при-
вело  на  практике  к  вызреванию  «новых»  политических  сил, «стремящихся  к 
власти и собственности и ловко использующих стихийное общественное недо-
вольство».1 Эти силы стремились оформиться в «новую потенциальную элиту»2 
или  новую  политическую  элиту  (контрэлиту),  призванную  прийти  на  смену 
старой элите.  
В условиях паралича старой власти новые политические движения и пар-
тии бросили ей открытый вызов и стали включаться в игру в качестве ее оппо-
нентов. Поэтому появление на политической арене контрэлиты сопровождалось 
обострением  политической  борьбы  между  старыми  и  новыми  политическими 
группировками и силами, стремившимися получить свою долю в предстоявшей 
схватке за власть и собственность в ситуации, когда «политические и социаль-
ные изменения в структуре общества с распадом СССР сопровождались ради-
кальным перераспределением собственности и власти».3 
Однако  участие  контрэлиты  в  политической  борьбе  проходило  уже  по 
другим правилам. Объявленная центральным руководством политика демокра-
тии  и  гласности  вводила  новые  правила  игры  для  политических  игроков.  На 
смену  старым  правилам  «кабинетных  интриг  и  подсиживаний»4  в  борьбе  за 
власть пришел принятый в 1988 году новый «Закон о политических партиях», 
вводивший элементы электоральной демократии и вынуждавшей политических 
акторов апеллировать к широким социальным слоям. В новых условиях степень 
участия  масс,  или  же  величина  партийного  электората,  становились  опреде-
ляющими в борьбе за власть на выборах почти всех уровней. В этой ситуации 
для  новой  элиты  «чтобы  утвердиться  в  качестве  правящей  была  необходима 
                                                 
1 Лунеев В.В. Преступность в межнациональных конфликтах // Социс. – 1995. – №4. – С. 104.  
2 Ашин Г.К. Смена элит // Общественные науки и современность. – 1995. – №1. – С.41. 
3 Конфликты в современной России (проблемы анализа и регулирования) / Под. ред. Е.И.Степанова. –  М., 1999. 
– С. 162. 
4 Ашин Г.К. Смена элит // Общественные науки и современность. – 1995. – №1. – С. 45. 

 
129
поддержка  масс,  недовольных  старым  общественно-политическим  строем».1 
Поэтому в борьбе за власть и собственность новая элита, или контрэлита, стре-
милась обеспечить себе широкую социальную базу.  
В силу того, что старой элите, «не умеющей обращаться с рядовыми гра-
жданами и боящейся их»2 и также обвиняемой в развале государства, было до-
вольно трудно апеллировать к народу, контрэлита стала составлять реальную и 
мощную конкуренцию старой элите в политической борьбе. 
В  национальных  регионах  новая  элита  стала  оформляться  на  базе  и  в 
форме  т.н. «национальных  движений»,  поскольку  здесь  она  сталкивалась  с 
мощным натиском национальных и межнациональных проблем.  
Политическая  конъюнктура  в  Грузии  и  Южной  Осетии  конца 1980-х  гг. 
явилась  наглядным  отображением  указанных  и  характерных  для  всей  страны 
политических процессов в тот период. Национальные движения, выступившие 
на  передний  план  политической  жизни  обоих  регионов  в  конце 1980-х  годов, 
представляли  нарождавшуюся  новую  политическую  элиту,  вынужденную  в 
сложившихся  условиях  решать  для  себя  проблему  власти.  Активную  помощь 
новой политической элите оказывала «молодая буржуазия», имевшая в тот пе-
риод  полукриминальный  «теневой  характер»  и  финансировавшая  националь-
ные движения как в Южной Осетии, так и в Грузии.  
Зародившись среди узкой группы недовольной советским строем этниче-
ской интеллигенции, эти движения изначально были заняты преимущественно 
пропагандой абстрактных национальных целей и идей. Однако по мере углуб-
ления  кризиса  советской  системы  они  стали  политизироваться,  превращаясь  в 
политическую оппозицию, уже ставящую далеко идущие политические цели и 
задачи.  
К  примеру,  грузинское  «национально-освободительное  движение»  заро-
ждается  в  либеральных  кругах  грузинской  интеллигенции.  Со  временем  оно 
оказывается представленным свыше 120 партиями, движениями, обществами и 
                                                 
1 Ашин Г.К. Смена элит // Общественные науки и современность. – 1995. – №1. – С. 41. 
2 Там же. – С. 45. 

 
130
ассоциациями различной структуры и идейного толка.1 Однако все они оказы-
ваются довольно тесно примыкавшими друг к другу на основе приверженности 
единой  идее  национального  движения-независимости  Грузии  как  основопола-
гающей цели.  
На  политическую  арену  в  качестве  ведущей  политической  силы  нацио-
нальное движение выходит в Грузии после событий 9 апреля 1989 года-разгона 
войсками  мирной  манифестации  в  Тбилиси.  После 9 апреля  «национальная» 
оппозиция  стала  приобретать  массовую  поддержку  практически  по  всей  рес-
публике, и все СМИ стали постепенно переходить под ее контроль.  
С  этого  времени  фактически  национальное  движение  стало  выступать  в 
качестве  основного  фактора  в  политической  жизни,  противостоящего  офици-
альной власти. Именно тогда «чаша весов» в политической жизни республики 
стала склоняться на сторону грузинского национального движения, лидеры ко-
торого стали делать официальную заявку на власть. Этим самым национальное 
движение  по  существу  превратилось  в  политическую  оппозицию,  которая  по-
чувствовала себя достаточно окрепшей для включения в политическую борьбу 
за власть в республике.  
Национальное движение Южной Осетии было представлено очень попу-
лярной в тот период формой – Народным Фронтом (далее НФ - И.С.), организо-
ванным вначале узким кругом интеллектуалов, пытавшихся таким образом вы-
разить свое отношение к разворачивавшимся в СССР событиям. 
 Образованная в конце 1988 года эта организация первоначально возникла 
как  «массовая  общественная  организация,  как  естественная  реакция  на  проис-
ходящие  вокруг  события»2  и  в  первую  очередь  как  реакция  на  развал  нацио-
нально-государственной  и  социально-политической  системы  СССР.  Ее  основ-
ные идеологические позиции и требования были направлены на критику недос-
татков советской системы, за улучшение существующего строя. 
                                                 
1 См.: Васильева О. Грузия как модель посткоммунистической трансформации. – М., 1993. – С. 8. 
2 Пять лет Республике Южная Осетия: Официальные материалы. – Цхинвал, 1996. – С. 39. 

 
131
Превращению  НФ  в  политическую  организацию  и  вступление  на  арену 
политической  борьбы  за  власть  в  Южной  Осетии  способствовали  два  обстоя-
тельства. Это активизация в Грузии антиосетинской кампании, формировавшей 
в  Южной  Осетии  т.н. «грузинскую  проблему»,  и  бездействие  официальных 
югоосетинских властей в лице Юго-Осетинского обкома компартии в условиях 
нараставшего  обострения  грузино-осетинского  противостояния.  Политизация 
НФ  и  его  вступление  в  политическую  борьбу  в  силу  вышеуказанных  обстоя-
тельств происходили на идейной платформе защиты югоосетинских интересов 
и организации отпора этнической экспансии с юга.  
К примеру, появление статей Т.Кванчилашвили, А.Бакрадзе и других ав-
торов, формулировавших «осетинский вопрос» в резкой и агрессивной форме, 
вызывали определенную реакцию в осетинском обществе и вынуждали нацио-
нальное движение занимать адекватную позицию в этом плане. Поэтому, в зна-
чительной  степени  идейные  позиции  НФ  стали  «национализироваться»  под 
влиянием «грузинского вопроса», когда обсуждение этого вопроса и оформле-
ние позиций по проблемам грузино-осетинских отношений становилось наибо-
лее актуальным в югоосетинском обществе. 
Первым  симптомом  политизации  осетинского  национального  движения 
НФ  стало  появление  т.н. «абхазского  письма».  В  марте 1989 года  из  Южной 
Осетии в Абхазию от имени председателя югоосетинского НФ А.Чочиева было 
отправлено  письмо,  как  утверждалось,  совершенно  личного  характера,  выра-
жавшего «пока еще моральную поддержку» борьбы абхазов за свои националь-
ные  права  в  условиях  давления  со  стороны  «братьев  грузин» (кавычки  автора 
письма – И.С.).1 В Абхазии в тот период ситуация стала резко накаляться и за-
вершилась принятием т.н. Лыхненского обращения в союзные органы с прось-
бой о включении Абхазии в состав Российской Федерации. 
Декларируемая  публично  лидерами  НФ  цель  отправления  абхазского 
письма из Цхинвала в Абхазию состояла в выражении межэтнической осетино-
                                                 
1 Чочиев А.Р. Уроки игры на бойне. – Цхинвал, 1994. – С. 21. 
 

 
132
абхазской солидарности и поддержки борьбы абхазов как дискриминируемого 
нацменьшинства. В тактическом плане письмо выражало предложение союзни-
ческих отношений и помощи в отношении общего противника. Фактически это 
письмо  публично  декларировало  признание  абхазо-югоосетинских  параллелей 
и аналогичности грузино-абхазских и грузино-осетинских противоречий.  
Трудно судить, насколько личным был характер этого письма, однако его 
опубликование в абхазской газете «Бзыбь» в марте 1989 года и одновременное 
распространение-расклеивание по всем кварталам Цхинвала совершенно лиши-
ло его «личного характера»,  превратив в  событие общественно-политического 
содержания.  Оно  свидетельствовало  о  начале  весьма  серьезных  изменений  во 
внутренней политической жизни Южной Осетии.  
После  его  опубликования  автор  абхазского  письма  А.Чочиев  приобрел 
весьма широкую известность не только в Грузии и Абхазии, но, прежде всего, в 
самой Южной Осетии, став героем дня и формируя, таким образом, авторитет 
выразителя национальной идеи и активного борца за осетинские национальные 
интересы. Факт расклейки «письма личного характера» по всему городу Цхин-
валу, при этом, был рассчитан на формирование определенного имиджа лидера 
Народного фронта. Несомненно, эта акция свидетельствовала о вступлении НФ 
на арену внутриполитической борьбы в Южной Осетии, и расклеивание письма 
как нельзя лучше соответствовало «заявке» югоосетинских неформалов на уча-
стие в политике и привлечение широких слоев населения на свою сторону.  
Абхазское письмо, безусловно, свидетельствовало об оформлении в Юж-
ной Осетии политической оппозиции - появлении на внутриполитической арене 
Южной Осетии новых политических сил, претендующих на власть и нарабаты-
вавших свой политический капитал на этнонациональной тематике.  
Другой  фактор,  значительно  повлиявший  на  становление  новых  полити-
ческих элит – это «кризис идентичности», выразившийся в национальных ре-
гионах в резком обострении национальных и межнациональных проблем вслед-
ствие  активизировавшихся  процессов  этнонациональной  самоидентификации, 
вызванных разрушением прежней единой советской идентичности.  

 
133
Обострение национальных проблем в условиях дезинтеграции СССР при-
водило  к  серьезным  сдвигам  в  общественном  сознании  грузинского  и  осетин-
ского этносов, становилось наиболее злободневной темой дня. Поэтому новые 
элиты  с  обеих  сторон  пытались  апеллировать  к  широким  социальным  слоям, 
используя при этом наиболее актуальные проблемы и идеи, захватившие обще-
ственное  сознание  в  кризисный  период  развала  страны  и  падения  жизненного 
уровня  населения.  В  этой  связи  этнические  контрэлиты  в  регионах  в  идейном 
плане  стали  апеллировать  к  этнонациональным  интересам  и  национальным 
чувствам.  
Доминирование этнонациональных настроений в общественном сознании 
обусловило,  в  конечном  счете,  этнонациональную  окраску  региональных 
контрэлит,  оформившихся  на  практике  в  виде  национальных  движений.  Как 
пишет В.Н.Иванов «неудивительно, что национальная идея стала доминировать 
в массовом сознании, чем незамедлительно воспользовались политические си-
лы для достижения своих узкогрупповых целей».1 
Поэтому  процесс  консолидации  новых  этнических  элит  как  в  Южной 
Осетии,  так  и  в  Грузии  сопровождался  весьма  активной  «этнонациональной 
апелляцией», когда новые этнические элиты стремились широко аргументиро-
вать свои политические акции этнонациональными целями. Новые осетинская и 
грузинская  элиты  объясняли  и  оправдывали  свои  действия  необходимостью 
защиты  этнонациональных  интересов  и  реализации  этнонациональных  целей. 
Подобные позиции широко декларировались публично и шумно  рекламирова-
лись в период политического противостояния.  
Так, новая осетинская элита аргументировала свои позиции защитой на-
циональной автономии и этноса от ожидавшейся грузинской агрессии. Соглас-
но  этой  аргументации  повышение  статуса  являлось  необходимым  шагом  для 
защиты осетинских национальных интересов, обеспечения безопасности и соз-
дания  надежных  правовых  гарантий  неприкосновенности  автономии  и  этноса. 
Необходимость этого шага выводилась из более слабой политико-правовой за-
                                                 
1 Иванов В.Н. Межнациональные конфликты: социо-психологический аспект // Социс. – 1992. –  №4. – С. 19. 

 
134
щищенности  статуса  автономной  области  по  сравнению  со  статусом  автоном-
ной  республики,  предполагавшим  наличие  Конституции  и  самостоятельных 
выборных органов управления. 
Полный  разрыв  же  с  Грузией  обосновывался  с  осетинской  стороны 
стремлением войти в состав СССР в качестве самостоятельного субъекта ново-
го Союзного Договора и остаться, таким образом, в составе обновленного Со-
ветского Союза. Согласно осетинской аргументации, для реализации этого пла-
на следовало осуществить скорейший разрыв с Грузией в соответствии с обще-
ственным волеизъявлением, поскольку выход Грузии из СССР и ее превраще-
ние в независимое государство – уже дело самого ближайшего будущего.  
Стремление остаться в СССР подразумевало, при этом, намерение войти 
через СССР в состав Российской Федерации и воссоединиться с Северной Осе-
тией, т.е. осуществить свое политическое самоопределение в русле традицион-
ной российской ориентации и решить проблему разделенности осетинского эт-
носа. 
Осуществление  этого  шага  имело  также  свое  «этнонациональное»  поли-
тико-правовое обоснование. Исходным пунктом осетинской аргументации яви-
лось указание на принятые в Грузинской ССР пакеты законов конца 1989 и се-
редины 1990 года, декларировавшие отмену в Грузии всех законодательных ак-
тов, принятых после 1921 года, т.е. момента вхождения в Советскую Россию. В 
число этих актов помимо других попадали и Союзный Договор 1922 года, и За-
кон об образовании Юго-Осетинской АО 1922 года.1  
Эти  акты  были  интерпретированы  в  Южной  Осетии  как  фактическая 
юридическая отмена ЮОАО, образованной в апреле 1922 года и как полная де-
легитимация  существующего  политического  статуса  Южной  Осетии.  По  мне-
нию  осетинского  руководства  это  обстоятельство  не  только  позволяло,  но  и 
практически  «вынуждало»  Южную  Осетию  самостоятельно  решать  проблему 
своего политического статуса. 
                                                 
1 См.: Ожиганов Э. Этнонациональные конфликты в Республике Грузия: Южная Осетия и Абхазия. – М., 1994. 
– С. 3. 

 
135
В  противовес  этому,  осетинская  позиция  апеллировала  к  двум  законода-
тельным  актам,  принятым  в  Москве  Съездом  народных  депутатов: «Закону  о 
порядке выхода союзной республики из состава СССР» апреля 1990 года и «За-
кону о разграничении функций между Центром и субъектами федерации» июня 
того  же  года, «предусматривавшие  заметное  повышение  прав  советских  авто-
номий»1 и которые «как бы поощряли автономии бороться за суверенитет про-
тив  большинства  в  некоторых  многонациональных  союзных  республиках, 
стремившихся к независимости (Молдова, Грузия)».2 
Эти законы предоставляли с осетинской точки зрения реальные права ав-
тономиям 
самостоятельно 
решать 
вопросы 
своего 
национально-
государственного  устройства,  включая  и  определение  политического  статуса. 
Помимо этого, в Южной Осетии довольно часто апеллировали к «параду суве-
ренитетов», проходившему по всей территории СССР, в период которого авто-
номные образования в одностороннем порядке провозглашали повышение сво-
их политических статусов.  
Другое обоснование разрыва с Грузинской ССР – это угроза возможного 
и скорого выхода Грузии из СССР, что могло лишить Южную Осетию, по мне-
нию НФ, возможности самоопределения. При этом ссылки совершались поми-
мо указанных юридических актов на открыто декларировавшиеся в грузинских 
правительственных кругах заявления о невозможности подписания Грузией но-
вого  Союзного  Договора  и  предстоящем  скором  выходе  Грузии  из  состава 
СССР.  
Возможное  политическое  противодействие  Грузии  выходу  Южной  Осе-
тии  из  её  состава  осетинская  сторона  намеревалась  нейтрализовать  «поддерж-
кой  Москвы».  По  мнению  НФ  Южной  Осетии,  несмотря  на  развал  СССР, 
Центр  старается  удержать  дезинтеграцию  страны  под  контролем  и  сохранить 
свои стратегические интересы в этом регионе. Более того, согласно своим пуб-
личным  заявлениям,  НФ,  скорее  всего,  в  тот  период  так  до  конца  и  не  верил, 
                                                 
1 Зверев А. Этнические конфликты на Кавказе, 1988-1994 // Спорные границы на Кавказе / Под ред. Б.Коппи-
терса. – М., 1996. – С. 49. 
2 Гаджиев К.С. Геополитика Кавказа. – М., 2001. – С. 162. 

 
136
что  могущественный  Центр,  обладающий  столь  мощным  репрессивным  аппа-
ратом  принуждения,  позволит  союзным  республикам  и  Грузии  в  частности 
выйти из состава СССР. Поэтому, по мнению лидеров НФ «идея выхода Грузии 
из СССР была абсурдом».1 
Другое  представление,  также  распространявшееся  в  Южной  Осетии,  со-
стояло в попытках отождествления традиционных тесных связей Осетии с Рос-
сией, которая не должна была упустить из-под своего влияния и контроля дру-
жественный регион, с политическими факторами. Поэтому осетинские позиции 
обосновывались и тем, что, несмотря на всю проблемность осуществления вы-
хода из Грузии, Южная Осетия найдет достаточную опору и поддержку в этом 
деле со стороны Союзного Центра, олицетворявшего в определенном плане со-
бой Россию.  
И на самом деле прецеденты этой помощи были настолько очевидны, что 
на них можно было и ссылаться. НФ обращал внимание населения на помощь 
Москвы, когда части МВД СССР 23 ноября 1989 года не дали произойти столк-
новению грузинских демонстрантов с населением Цхинвала. Помимо этого, за 
несколько дней до проведения всеобщих выборов в Верховный Совет ЮОСР 9 
декабря 1990 года в Цхинвал были введены дополнительные части МВД СССР 
для обеспечения законности выборов и защиты Южной Осетии от возможных 
посягательств.  Командование  этих  сил  заверило  население,  что  не  позволит 
осуществиться какой-либо угрозе и агрессии со стороны и Южная Осетия по-
лучит  возможность  мирным  и  законным  путем  осуществить  свою  коллектив-
ную волю. 
Грузинская сторона также обосновывала свои действия этническими ин-
тересами. Суть грузинской аргументации определялась необходимостью снятия 
угрозы  и  опасности  грузинским  национальным  интересам,  якобы  исходившей 
от осетинской автономии и даже осетинского этноса. Решение Верховного Со-
вета  Грузии  об  отмене  повышения  югоосетинского  статуса  грузинское  нацио-
                                                 
1 Чочиев А.Р. Уроки игры на бойне. – Цхинвал, 1994. – С. 23. 

 
137
нальное  движение  аргументировало  незаконностью,  неконституционностью 
этой акции, и её противоречием грузинским национальным интересам
Целью  же  похода  на  Цхинвал  грузинское  национальное  движение  пуб-
лично  провозглашало  стремление  «объяснить  осетинам  цели  и  задачи  борьбы 
грузинского народа»,1 которая имела полускрытый и полуофициально деклари-
руемый подтекст: «осетин надо поставить на место» и по мере возможности ус-
тановить грузинский контроль в Цхинвале и по всей Южной Осетии.2  
Подтекстовые  цели,  учитывая  масштабы  мероприятия,  выглядели  более 
или менее близкими к реальности, поскольку  значительное численное превос-
ходство «мирных демонстрантов» могло привести, действительно, к захвату го-
рода и установлению контроля над ним. Во всяком случае, это было возможно 
чисто теоретически. С этой целью в «мирной демонстрации» наряду с огромной 
массой  ничего  не  подозревавших  людей,  принявших  участие  в  этой  акции  из 
мирных соображений, состояли также и вооруженные боевики-неформалы.  
Упразднение ЮОАО было также заявлено с грузинской стороны как от-
ветная реакция на повышение югоосетинского статуса, приведшее к сецессии, 
как  мера  вынужденного  характера,  предпринятая  с  целью  восстановления  на-
рушенного  статус-кво:  национально-государственного  устройства  ГССР  и  ее 
территориальной  целостности,  т.е.  в  русле  защиты  грузинских  национальных 
интересов.3 
 Именно в этом плане новая грузинская элита старалась преподнести со-
юзной и мировой общественности акцию Южной Осетии как антиконституци-
онную сецессию и нарушение целостности грузинских границ. А упразднение 
АО при этом было квалифицировано как решительная акция грузинского пра-
вительства  с  целью  восстановления  справедливости  и  защиты  грузинских  на-
циональных интересов в этом регионе Грузии.  
В  своей  речи  на  сессии  Верховного  Совета  Республики  Грузия,  приняв-
шей  решение  об  упразднении  ЮОАО,  Председатель  Верховного  Совета 
                                                 
1 Саришвили И. Друга критикуй открыто // Тбилиси. – 1989. – 9 дек. 
2 См.: Сценарии, разработанные Кремлем (ред. ст. ) // Сакартвело. – 1989. – 15 дек. 
3 См.: Выступление З.Гамсахурдиа на сессии ВС РГ 11 дек. 1990 // Заря Востока.  – 1990. – 14 дек. 

 
138
З.Гамсахурдиа  так  изложил  грузинскую  позицию: «Мы  могли  в  отношении 
Южной Осетии предпринять ответные законодательные акты, направленные на 
исправление создавшейся ситуации. Однако это бы привело лишь к очередной 
«войне законов». Мы должны предпринять решительные акции против Южной 
Осетии, которые бы окончательно, раз и навсегда, покончили с осетинской про-
блемой в Грузии».1  
Суть  осетинской  проблемы  в  изложении  З.Гамсахурдиа  заключалась  в 
том, что осетины на территории Грузии являются «всего лишь нацменьшинст-
вом,  имеющим  право  лишь  на  национально-культурную  автономию  и  не  бо-
лее».2  Такая  постановка  осетинского  вопроса  на  высшем  государственном 
уровне высвечивала упразднение югоосетинской автономии с совершенно иной 
стороны. В реальности получалось, что упразднение АО было осуществлено не 
в ответ на югоосетинскую сецессию, а в силу отрицания легитимности этнотер-
риториальной  автономии  вообще  как  таковой.  А  осетинские  действия  в  этом 
плане следует рассматривать как использование наиболее подходящего повода 
для намеченной акции.  
Таким  образом,  кризисы  легитимности  и  идентичности,  охватившие 
СССР  в  период  его  распада,  оказали  значительное  воздействие  на  процессы 
становления  новых  политических  элит  в  национальных  регионах.  Именно  их 
воздействием объяснялось и появление двух наиболее актуальных задач, с ко-
торыми столкнулись новые элиты в процессе своего формирования – это реше-
ние этнонациональных задач своих этносов и решение проблемы власти внутри 
этих  этносов.  При  этом  достаточно  очевидно  проявился  приоритет  последней 
задачи,  поскольку  без  решения  проблемы  власти  разрешение  этнонациональ-
ных проблем становилось весьма спорным. 
Изложенный  выше  материал  позволяет  заключить,  что  основными  ини-
циирующими силами грузино-осетинского политического противостояния яви-
лись национальные движения, формировавшиеся как в Грузии, так и в Южной 
                                                 
1 Речь Председателя ВС РГ З.Гамсахурдиа на сессии ВС 11 декабря // Заря Востока. – 1990. – 14 дек. 
2 Речь Председателя ВС РГ З.Гамсахурдиа на сессии ВС 11 декабря // Заря Востока. – 1990. – 14 дек. 
 

 
139
Осетии  в  условиях  полного  паралича  и  развала  советской  государственности, 
сопровождавшегося  падением  «старых»  и  появлением  «новых»  политических 
элит.  При  этом  процесс  консолидации  новых  этнических  элит  на  базе  этнона-
циональной  идейно-политической  платформы  способствовал  проникновению 
межэтнических противоречий и противостояния в сферу политики и дальней-
шему развитию конфликтной ситуации в грузино-осетинских отношениях. 
 
 

 
140
2.2.  Внутриполитическая  борьба  и  её  роль  в  эволюции  конфликтных  от-
ношений  
 
Консолидация  новых  этнических  элит  в  Грузии  и  Южной  Осетии  неиз-
бежно  сопровождалась  усилением  их  активности  и  включением  в  борьбу  за 
власть в обоих регионах. Поэтому выявление политического фактора в грузино-
осетинском конфликте и роли политических элит в его инициировании и эска-
лации невозможно, на наш взгляд, без рассмотрения также и фактора полити-
ческой  борьбы  за  власть  внутри  обоих  этносов, «поскольку  взаимодействие 
новых и старых элит, мотивация их стремлений к власти и привилегиям может 
многое объяснить в анализе причин периодически возникающих конфликтов».1  
Вопрос о власти является центральным в определении политического по-
ведения  и  активности  элит  в  любой  ситуации,  а  в  ситуации  социально-
политических кризисов и потрясений  в особенности. По  мнению исследовате-
лей «политическая власть имеет под своим контролем подавляющую часть ре-
сурсов и служит источником доходов и привилегий; вокруг политической вла-
сти,  поэтому  разгорается  острая  борьба  политических  сил  частей  элит».2  Тем 
более, что «конфликты постсоветского пространства прямо и непосредственно 
связаны с происходящими внутри элиты беспрецедентным переделом отноше-
ний власти и собственности по всей «вертикали» и «горизонтали» бывшего со-
ветского общества».3 
Поэтому в этом плане значительную научную актуальность приобретает 
выявление характера внутриполитической борьбы за власть в Южной Осетии и 
Грузии и определении её роли в эволюции конфликтных отношений, тем более 
что  конфликты  в  Грузии  в  отечественной  литературе  характеризуются  как 
«конфликты,  рождаемые  и/или  усиливаемые  идущей  в  отдельных  частях  быв-
                                                 
1 Иванов В.Н. Конфликтология: проблемы становления и развития // Социально-политический журнал. – 1994. 
–  №7-8. – С. 52. 
2 Конфликты в современной России (проблемы анализа и регулирования) / Под. ред. Е.И.Степанова. – М., 1999. 
– С. 162. 
3 Косолапов Н.В. Кофликты постсоветского пространства: политические реалии // МЭМО. – 1995. – №11. – С. 
45. 

 
141
шего  СССР  острой  внутриполитической  борьбой  (чаще  всего  на  клановой  ос-
нове)».1 
Для решения этой задачи следует обратиться к анализу расклада полити-
ческих сил в Грузии и Южной Осетии накануне конфликта.  
Картина  расклада  сил  на  политической  арене  Грузии  характеризовалась 
противоборством  двух  основных  сил – правящей  Компартии  и  национального 
движения.  Политические  позиции  Компартии  характеризовались  резким  паде-
нием  её  авторитета  и  популярности  в  народе,  обусловленным  её  неспособно-
стью справляться с кризисной ситуацией.  
В противовес Компартии национальное движение стало быстро набирать 
силу.  Идейно-организационное  оформление  грузинского  национального  дви-
жения  произошло  в  результате  перегруппировки  сил  и  консолидации  разроз-
ненных группировок внутри движения, осуществленных в мае 1990 года на На-
циональном  Съезде  в  Тбилиси.  Эти  процессы  завершились,  в  конечном  счете, 
становлением двух основных теченийкогда «две позиции вскоре вылились во 
вполне четкие политические платформы в зависимости от различного отноше-
ния  к  существующим  структурам  власти:  радикалы  и  либералы,  или  умерен-
ные».2 
В  начальный  период  различия  между  ними  не  были  столь  заметны,  по-
скольку и те и другие декларировали приверженность общенациональной идее 
–  политической  независимости  Грузии,  а  «независимость  никогда  не  была 
«спорным вопросом» в грузинском обществе».3 Однако по мере усиления и на-
копления сил, в процессе определения тактики и стратегии политической борь-
бы за власть в республике политические позиции радикалов и умеренных, не-
смотря на приверженность общим целям, стали в значительной степени расхо-
диться и «основным вопросом грузинского политического дискурса стала оппо-
                                                 
1 Конфликты в СНГ: некоторые вопросы методологии исследования (дискуссия) // МЭМО. – 1994. – №8-9. – С. 
64. 
2 Нодиа Г. Политическая смута и этнотерриториальные конфликты в Грузии // Спорные границы на Кавказе / 
Под ред. Б.Коппитерса. – М., 1996. – С. 79. 
3 Там же. – С. 79. 

 
142
зиция  между  средствами  достижения  независимости».1  Это  расхождение  с  не-
избежностью стимулировало обострение межпартийной политической борьбы, 
приведшее  к  более  жесткому  идейно-политическому  размежеванию  и  после-
дующему фактическому расколу в национальном движении.  
Радикальное  крыло  национального  движения  оформилось  после  Нацио-
нального  Съезда  в  избирательный  блок  «Круглый  Стол-Свободная  Грузия» 
(КС-СГ) во главе с бывшим советским диссидентом Звиадом Гамсахурдиа.2 Он 
неожиданно вышел на первые роли после смерти в автокатастрофе другого не 
менее  популярного  в  Грузии  радикального  деятеля  Мераба  Костава,  бывшего 
сокамерника  Гамсахурдиа  в советской  тюрьме,  возглавившего  единолично  ле-
том 1989 года т. н. «абхазский поход» на Сухуми.  
В  период  политической  борьбы  за  власть  этнонациональная  тематика, 
среди  которой  особенной  популярностью  стала  пользоваться  проблема  нац-
меньшинств в Грузии, стала ведущей в идеологической платформе грузинских 
радикалов.  При  этом  в  отношении  проблемы  меньшинств  радикалы  использо-
вали «агрессивную риторику и бескомпромиссную позицию, способствующую 
взрыву  в  автономиях».3  Вся  предвыборная  кампания  и  идеологическая  плат-
форма  Гамсахурдиа,  призывавшего  грузинское  население  браться  за  оружие, 
т.е. к фактическому объявлению войны всем нацменьшинствам в Грузии и осе-
тинам в том числе, была построена на радикальных лозунгах. Именно на этой 
основе  радикалы  стремились  формулировать  идейно-политическую  альтерна-
тиву правящей компартии.  
Умеренное  крыло,  оформившееся  также  на  Национальном  Съезде  в  т.н. 
Координационный  Центр,  апеллировало  преимущественно  к  наиболее  либе-
ральным слоям населения и было представлено, в первую очередь передовыми 
кругами  грузинской  интеллигенции.  В  силу  слабости  своих  политических  по-
зиций, обусловленной низкой популярностью в массах, умеренное крыло отка-
                                                 
1 Нодиа Г. Политическая смута и этнотерриториальные конфликты в Грузии // Спорные границы на Кавказе / 
Под ред. Б.Коппитерса. – М., 1996. – С. 77-78. 
2 См.: Гачечиладзе Р.Г. Многопартийные выборы в Грузии // Социс. – 1991. – №5. – С. 58. 
3 Нодиа Г. Образ Запада в грузинском сознании // Этнические и региональные конфликты в Евразии. – М., 1999. 
– Кн. 3. – С. 162. 

 
143
залось от участия в политической борьбе за власть в республике, финал которой 
уже  отчетливо  маячил  на  горизонте – выборы  в  Верховный  Совет  Грузии 
должны были состояться в марте 1990 года, но затем под давлением оппозиции 
были перенесены на осень.  
Умеренные осознавали, что составят слабую конкуренцию радикалам и и 
поэтому самоустранились от участия в выборах в высший орган власти в рес-
публике.  Однако  чтобы  совсем  не  лишиться  политического  имиджа  и  оконча-
тельно не растерять авторитет в народе, они объявили об организуемых ими же 
параллельных  выборах  в  т.н.  Национальный  Конгресс,  призванный  стать  выс-
шим органом власти в республике вместо действующего советского Верховно-
го Совета, объявленного ими нелегитимным и оккупационным органом власти. 
Реалии грузинской политической борьбы за власть на территории Южной 
Осетии наиболее отчетливо проявились в период проведения похода на Цхин-
вал 23 ноября 1989 года.  Бессмысленная  и  авантюрная  с  точки  зрения  нацио-
нальных интересов грузинского народа, эта  акция выглядела понятной и даже 
закономерной в условиях ожесточенной борьбы за центральную власть, развер-
нувшейся в Грузии после апреля 1989 года.  
Следует при этом отметить, что хотя эта акция и не достигла запланиро-
ванного его авторами результата, она имела определенное политическое значе-
ние. Она нанесла серьезный удар по политическим позициям радикалов. В гру-
зинском  национальном движении провал цхинвальского похода вызвал резкое 
усиление межпартийной и внутрипартийной борьбы.  
Умеренное  крыло  предприняло  открытые  нападки  на  радикалов  и  попы-
талось укрепить свои позиции. С этой целью в Тбилиси через 2 дня после воз-
вращения из Цхинвала в срочном порядке прошел съезд наиболее влиятельной 
и  авторитетной  умеренной  организации – Национально-демократической  пар-
тии Грузии.  
Принятые резолюции, содержавшие «обращение ко всему негрузинскому 
населению»  республики  и  активную  критику  радикалов,  были  фактически  на-
                                                                                                                                                                  
 

 
144
правлены на использование создавшейся ситуации в своих интересах.1 Критика 
акции  радикалов  могла  привлечь  негрузинское  население  республики (1/3 от 
общего состава) в ряды умеренных партий, что могло значительно укрепить их 
довольно  слабый  авторитет  и  влияние  и  тем  самым  потеснить  радикалов  в 
предстоящей схватке за власть.  
Помимо  этого,  критика  «умеренными»  цхинвальского  похода  осуществ-
лялась с намерением апеллировать и к грузинской части населения, поскольку 
если  для  негрузин  «умеренные»  доказывали  бессмысленность  и  ненужность 
этого  мероприятия  вообще,  то  для  грузин  акцент  ставился  на  ненужности  и 
вредности  простого  возврата  из  Цхинвала: «Первой  ошибкой  было  идти  на 
Цхинвал, а вернуться оттуда это уже была вторая ошибка, поскольку у грузин и 
у осетин могло создаться впечатление, что 100 тыс. грузин испугались 200-300 
осетин».2  
Радикальное  же  крыло,  которое  понесло  потери,  было  вынуждено  зани-
маться  восстановлением  своих  позиций  и  реанимацией  собственного  имиджа. 
Установленная вслед за провалом похода трёхмесячная блокада города уже яв-
лялась  попыткой  получить  реванш  за  проваленную  акцию  и  совсем  не  расте-
рять  свой  авторитет  в  глазах  широкой  общественности,  и  в  особенности  гру-
зинского населения Южной Осетии. 
Однако  независимо  от  реальных  результатов  цхинвальского  похода  уже 
сам  факт  его  организации  и  проведения  все  же  способствовал  определенному 
росту  авторитета  и  влияния  радикального  крыла  в  национальном  движении. 
Несмотря  на  сопротивление  и  критику  со  стороны  организаций  умеренного 
толка  и  жесткому  противодействию  властей,  пытавшихся  отговорить  Гамса-
хурдиа  от  этой  акции,  она  была  все-таки  осуществлена.  Лидерам  радикалов 
удалось поднять и направить на Южную Осетию огромное количество народа, 
организовав его доставку на транспорте в Цхинвал (около 100 км от Тбилиси). 
                                                 
1 См.: Заявление пресс-секретаря Национально-Демократической партии Грузии И.Саришвили // Тбилиси. – 
1989. –  9 дек. 
2 Там же. 
 

 
145
Это была, несомненно, внушительная демонстрация силы и влияния радикалов 
не только в национальном движении, но и в целом по республике.  
На прошедших 28 октября 1990 года выборах в Верховный Совет ГССР, 
на  которых  реальную  борьбу  за  голоса  избирателей  вели  радикальный  блок 
«Круглый  Стол – Свободная  Грузия» (КС-СГ)  и  Компартия,  победу  одержал 
«КС-СГ», получивший 53% голосов избирателей. Председателем ВС ГССР был 
избран лидер радикалов З.Гамсахурдиа. На втором месте оказалась грузинская 
компартия,  представлявшая  официальную  власть (29%). По  мнению  наблюда-
телей,  она  «не  смогла  освободить  себя  от  груза  старых  представлений,  хотя  и 
заявила о своем выходе из КПСС».1 Ни одна из либеральных партий не смогла 
преодолеть четырёхпроцентного порога.2 
Характерной особенностью этих выборов явилось то, что «народ голосо-
вал за Гамсахурдиа, а это значит, что победил бы любой блок, во главе которо-
го бы стоял Гамсахурдиа».3 Это объяснялось в основном тем, что «народ голо-
совал не за программу, а за личность, способную избавить нацию от «коммуни-
ста» и поэтому жаждал довериться самому «надежному антикоммунисту».4 По-
этому, по мнению экспертов, главным итогом выборов было то, что «популяр-
ность  лидера  во  многом  определяла  успех  партии».5  Такая  картина  выборов 
свидетельствовала  об  успехе  на  грузинской  политической  арене  харизматиче-
ского радикального лидера, пользующегося большой популярностью в массах.  
Приход  радикального  крыла  национального  движения  к  власти  означал 
установление  в  Грузии  правления  этнократов,  когда  «с  распадом  СССР  в  на-
циональных республиках к власти пришли этнократические элиты».6 Этнокра-
тия, которую можно определить как «форму политической власти, при которой 
осуществляется  управление  экономическими,  политическими,  социальными  и 
духовными  процессами  с  позиций  примата  национальных  интересов  домини-
                                                 
1 Гачечиладзе Р.Г. Многопартийные выборы в Грузии // Социс. – 1991. – №5. – С. 57. 
2 См.: Нодиа Г. Политическая смута и этнотерриториальные конфликты в Грузии // Спорные границы на Кавка-
зе / Под ред. Б. Коппитерса. – М., 1996. – С. 87. 
3 Гачечиладзе Р.Г. Многопартийные выборы в Грузии // Социс. – 1991. – №5. – С. 59. 
4 Гачечиладзе Р.Г. Правда о грузинской зиме // Социс. – 1992. – №8. – С. 7. 
5 Гачечиладзе Р.Г. Многопартийные выборы в Грузии // Социс. – 1991. – №5. – С. 60. 
6 Мясников О.Г. Смена правящих элит: «консолидация» или «вечная схватка» // Полис. – 1993. – №1. – С. 55. 

 
146
рующей  этнической  группы  в  ущерб  представителям  других  наций,  народно-
стей  и  национальностей»1  пытается,  как  правило,  разрешать  межэтнические 
противоречия с позиций этноцентризма и пренебрегает политическими правами 
меньшинств.2 Поэтому «поражение коммунистов на свободных выборах не га-
рантировало наступление реальной демократии, и место коммунизма занял но-
вый вид авторитаризма, основанный на национализме».3  
Расклад  политической  конъюнктуры  в  Южной  Осетии  был  также  обу-
словлен  противоборством  двух  наиболее  представительных  в  югоосетинском 
обществе политических сил - югоосетинского Обкома компартии и Народного 
фронта.  Это  противостояние  между  двумя  политическими  силами  фактически 
оформило основную линию размежевания в политической борьбе.  
Апелляция этих сил к разным слоям населения и их попытки проведения 
политической мобилизации в свою пользу обусловили также определенную по-
ляризацию  югоосетинского  общества,  а  формирующиеся  симпатии  к  каждому 
лагерю фактически обозначили раскол в югоосетинском общественном мнении 
по вопросу о власти. Попытки московской осетинской диаспоры предотвратить 
подобное  развитие  событий  в  Южной  Осетии  (письмо  генерала  К.Цаголова), 
опасное и губительное перед лицом грузинской опасности, совершенно не име-
ли успеха, поскольку игнорировали реалии югоосетинской политической борь-
бы.4 
Основное направление политической борьбы в Южной Осетии было обо-
значено по линии вытеснения обкома компартии из властных структур и при-
хода к власти Народного фронта. В этом плане национальная оппозиция прила-
гала поистине титанические усилия. 
НФ  удалось  организовать  массовое  движение  национального  протеста  с 
лозунгами  защиты  национальных  интересов,  направленное  преимущественно 
                                                 
1 Тощенко Ж.Т. Этнократия: История и современность. Социологические очерки. – М., 2003. – С.55. 
2 См.: Волков В.К. Этнократия – непредвиденный феномен посттоталитарного мира // Полис. – 1993. – №2. – С. 
45. 
3 Нодиа Г. Политическая смута и этнотерриториальные конфликты в Грузии // Спорные границы на Кавказе / 
Под ред. Б.Коппитерса. – М., 1996. – С. 77-78. 
4 См.: Осетино-русская тема этноперестроечных уроков. – Пичиджен, 1991. – С. 5. 
 

 
147
против  главного  своего  врага – официальной  власти  в  лице  Юго-Осетинского 
обкома компартии. Все лето и осень 1989 года при активном участии оппози-
ции  Южную  Осетию  и  ее  столицу  Цхинвал  захлестнула  мощная  волна  массо-
вых митингов, забастовок и демонстраций. Центральная площадь города стала 
ареной  ежедневных  акций  протеста  с  лозунгами  защиты  автономной  области, 
осетинского  языка  и  осетинского  этноса.  Политическая  направленность  этих 
акций  стала  настолько  очевидной,  что  центральным  требованием  выдвигалась 
немедленная  отставка  руководства  обкома,  а  лидер  НФ  В.Газзаев  полностью 
сосредоточил критику на личности Первого секретаря обкома А.Чехоева с ис-
пользованием личных мотивов.1  
Бездействие  областных  властей  всех  уровней  в  отношении  «грузинской 
проблемы» являлось сильным источником радикализации масс и играло на ру-
ку  оппозиции,  стремившейся  использовать  это  в  своих  интересах.  По  сути,  в 
тот период официальная власть в Южной Осетии превратилась в «мальчика для 
битья», и политическая борьба по всем своим основным признакам стала напо-
минать игру в одни ворота. 
 Титанические  усилия  оппозиции  принесли  свои  плоды.  Первый  успех  в 
борьбе за власть выразился в вынужденной отставке первого секретаря обкома 
компартии,  подтвержденной  на  сессии  облсовета  народных  депутатов,  прохо-
дившей  при  непосредственном  участии  и  активном  давлении  лидеров  оппози-
ции. 
Однако проблема власти в тот период в Южной Осетии еще не была ре-
шена.  Первый  секретарь  обкома,  управлявший  областью,  был  отстранен  и  об-
ком обезглавлен, но оппозиции еще не удалось самой взять власть в свои руки. 
Борьба была впереди, поскольку старую власть сломать не удалось, ей был на-
несен, хотя и мощный, но всего лишь один удар. 
Политическое значение этого успеха, однако, трудно было переоценить с 
точки  зрения  борьбы  за  власть  в  Области.  Это  событие  фактически  означало 
превращение  оппозиционного  движения  из  узкой  группы  югоосетинских  ин-
                                                 
1 См.: Чочиев А.Р. Уроки игры на бойне. – Цхинвал, 1994. – С. 40. 

 
148
теллектуалов  в  более  или  менее  организованную  и  идейно  оснащенную  поли-
тическую  силу,  реальный  фактор  в  общественно-политической  жизни  Южной 
Осетии. Именно с этого периода чаша политических весов стала медленно, но 
неуклонно склоняться на сторону национальной оппозиции, уже взявшей в свои 
руки  инициативу.  Старая  власть  вступила  с  этого  периода  в  полосу  глубокой 
депрессии и агонии и окончательный приход к власти оппозиции, по всеобще-
му признанию, становился лишь вопросом времени.  
Однако эта победа вскоре сменилась некоторым проигрышем. Поход гру-
зинского  неформалитета  на  Цхинвал  нанес  серьезный  удар  по  политическим 
позициям  и  завоеваниям  НФ  и  практически  отсрочил  его  приход  к  власти  на 
целый год. Эти события оказали в то же время серьезное воздействие на общий 
ход югоосетинского политического процесса.  
В результате этого похода югоосетинский Народный фронт оказался в со-
стоянии временного паралича. Это было обусловлено тем, что в кризисных ус-
ловиях  НФ  обнаружил  свою  полную  неспособность  управлять  ситуацией,  что 
свидетельствовало о политической незрелости и неорганизованности движения, 
а  также  незрелости  ее  лидеров.  Несмотря  на  все  свои  усилия  НФ  не  удалось 
взять  ситуацию  под  свой  контроль,  лидеры  его  проявили  медлительность  и 
фактически побоялись взять ответственность на себя в кризисной ситуации.  
Поход грузинских националистов на Цхинвал явился большой неожидан-
ностью для лидеров НФ, которые довольно наивно отвергали саму возможность 
осуществления подобной акции с грузинской стороны, а тем более блокады го-
рода,  и  были  просто-напросто  не  готовы  к  подобной  ситуации.  Нашествие  за-
стало их врасплох, нанесло сильный удар и значительно дискредитировало НФ 
в глазах населения.  
В области все чаще стали раздаваться требования упразднить эту органи-
зацию. Наиболее настойчиво эту линию стремился провести в жизнь приехав-
ший  из  Москвы  в  Цхинвал  генерал  К.Цаголов.  Он  попытался  взять  ситуацию 
под свой контроль, организовать переговорный процесс, а впоследствии и воз-

 
149
главить югоосетинский обком, вытеснив, таким образом, НФ с югоосетинской 
политической сцены. 
Однако, уход НФ с политической арены не состоялся. Это оказалось воз-
можным  в  силу  отсутствия  какой-либо  реальной  политической  альтернативы 
его курсу в югоосетинском обществе в условиях резкой эскалации кризиса гру-
зино-осетинских отношений, который в первый раз с 1920 года развел Южную 
Осетию и Грузию по разные стороны военного противостояния. В условиях на-
зревавшей войны с Грузией, НФ воспринимался населением при всех издерж-
ках, но все же, как единственный защитник национальных интересов. Именно 
этим  объяснялся  факт  того,  что  лидерам  движения  удалось  отстоять  и  сохра-
нить НФ.  
Сохранение  за  НФ  политических  позиций  обусловило  его  дальнейшее 
участие  в  политической  борьбе  за  верховную  власть  в  области,  приведшей  в 
конце лета – начале осени следующего, 1990 года к победе НФ. Это оказалось 
возможным в основном в силу того, что основной политический противник НФ 
–  Югоосетинский  обком  партии  не  смог  уже  оправиться  от  нанесенного  ему 
поражения.  
Более того, позиции и авторитет обкома в югоосетинском обществе ока-
зались  значительно  подорваны  назначением  на  должность  Первого  секретаря 
практически 
неизвестного 
в 
народе 
и 
проживавшего 
в 
Грузии 
В.Цховребашвили, который «был грузином по национальности, привезен из-за 
пределов  Осетии  и  назначен  по  согласованию  с  кланом  Гамсахурдиа – такого 
букета раздражителей при назначениях наместников в Осетию не бывало как в 
самые мрачные, так и в самые безоблачные времена».1 Не проживая в Южной 
Осетии и не разбираясь в югоосетинских реалиях того времени, ему не удалось 
наладить диалог с югоосетинской общественностью и укрепить обком. Оконча-
тельный удар по обкому был нанесен отменой в начале 1990 года 6-ой статьи 
Конституции СССР о роли КПСС, что на практике делегитимировало его госу-
                                                 
1 Осетино-русская тема этноперестроечных уроков. – Пичиджен, 1991. – С. 62. 

 
150
дарственно-правовой  статус.  В  силу  этих  обстоятельств  развал  обкома  значи-
тельно облегчал для Народного фронта решение его политических задач.  
Прийти  к  власти  в 1990 году  НФ  удалось  в  результате  активных  усилий 
по осуществлению повторного повышения югоосетинского статуса. На практи-
ке это вылилось в Декларацию о Суверенитете от 20 сентября 1990 года, а затем 
и в провозглашение Юго-Осетинской Советской Демократической Республики 
и в формирование Временного Исполкома, призванного осуществлять практи-
ческую власть до проведения всеобщих выборов в Верховный Совет новой рес-
публики. 
Председателем  Временного  Исполнительного  комитета  был  избран 
Т.Кулумбеков – креатура  НФ.1  Председатель  НФ  занял  пост  его  заместителя, 
разные  посты  в  правительстве  новой  республики  получили  и  другие  лидеры 
НФ, что знаменовало фактический их приход к власти. Т.Кулумбеков, будучи в 
свое время смещен с партийных постов и находясь в постоянной личной и по-
литической оппозиции к высшему руководству обкома, представлял в югоосе-
тинской политике оппозиционную часть партийной элиты, пользовавшейся оп-
ределенными симпатиями и поддержкой в обществе: «он был фигурой объеди-
нения прокоммунистической массы со всеми, кто в оппозиции к «нечестному» 
обкому».2  Поэтому  фигура  Т.Кулумбекова  на  первых  ролях  символизировала 
союз национального движения с недовольной частью партийной номенклатуры, 
укреплявшей  положение  национального  движения  во  власти.  Такой  симбиоз 
наглядно  характеризовал  специфику  процесса  становления  югоосетинской 
контрэлиты. 
Таким образом, оппозиционное национальное движение НФ, длительный 
период  пытавшееся  взять  в  свои  руки  бразды  правления,  наконец,  пришло  во 
власть, что означало установление в Южной Осетии режима т.н. «радикальных 
демократов».  
                                                 
1 См.: Чочиев А.Р. Уроки игры на бойне. – Цхинвал, 1994. – С. 46. 
2 Там же. – С. 46. 

 
151
Следовательно, приход к власти в Южной Осетии и Грузии новых этни-
ческих  элит  был  осуществлен  в  результате  острой  борьбы  за  власть,  развер-
нувшейся внутри обеих этнических групп. При этом, особенностью процессов 
политической борьбы за власть в обоих регионах явилось их крайне негативное 
влияние на общее состояние грузино-осетинских отношений. По мнению В.Н. 
Иванова  «трансформировав  национальную  идею  в  националистическую,  при-
шедшие  (или  стремящиеся)  к  власти  на  местах  национальные  элиты  при  под-
держке радикальных групп в политических движениях выступили с призывами, 
не способствующими оптимизации межнациональных отношений; под их при-
крытием развернулась борьба за власть, территорию, ресурсы».1  
Основная  конфликтогенность  фактора  политической  борьбы  в  грузино-
осетинских отношениях была обусловлена на наш взгляд её чрезмерной ради-
кализацией, проявившейся, прежде всего, в сильной радикализации националь-
ных движений в обоих регионах, когда «радикализм, крайности и непримири-
мость были характерны для позиций всех вовлеченных в конфликт сторон».2 
 Доминирование  радикальных  движений  в  политической  жизни  Южной 
Осетии  и  Грузии  объяснялось  опорой  новых  этнических  элит  на  недовольные 
советским режимом социальные слои, активизировавшие свое участие в поли-
тическом процессе вследствие резкого падения жизненного уровня и изменения 
своих социальных статусов. 
Поскольку значительное число населения в кризисный период оказалось 
на грани бедности и нищеты, то центральный компонент в социальной базе но-
вых элит Южной Осетии и Грузии стало составлять «унаследованное от тота-
литаризма люмпенизированное и деструктурированное общество с маргиналь-
ным «болотом», податливым на национальные лозунги».3  
С  другой  стороны,  резко  возросший  в  социальной  структуре  общества 
удельный вес люмпенов, «в первую очередь подверженных идейной дезориен-
                                                 
1 Иванов В.Н. Межнациональные конфликты: социо-психологический аспект // Социс. – 1992. – №4. – С. 19. 
2 Гаджиев К.С. Геополитика Кавказа. – М., 2001. – С. 162. 
3 Волков В.К. Этнократия – непредвиденный феномен посттоталитарного мира // Полис. – 1993. – №2. – С. 46. 

 
152
тации»,1 плюс обострение национальных чувств, наиболее значительное на на-
циональных  окраинах,  обусловили  значительную  радикализацию  обществен-
ных  настроений  в  Грузии  и  Южной  Осетии.  Поэтому  предвыборная  риторика 
новых  элит,  пытавшихся  апеллировать  к  многочисленным  неимущим  люмпе-
нам, центральным девизом которых со времен Древнего Рима выступает «война 
всех против всех» и «хлеба и зрелищ»,2 отличалась крайним радикализмом. Это 
обусловило в свою очередь радикализацию и самих элит. 
В  силу  этих  причин  новые  политические  элиты  и  в  Южной  Осетии,  и  в 
Грузии  превратились,  по  сути,  в  радикальные  политические  элиты,  формиро-
вавшие в политической жизни обоих этносов и также в сфере этнополитики ак-
туальную проблему политического радикализма. 
Так, например, в Грузии национальное движение опиралось в значитель-
ной  степени  на  поддержку  тех  социальных  групп,  положение  которых  резко 
пошатнулось в период кризиса СССР. По мнению А.А.Цуциева «союз грузин-
ского интеллектуала с сельской и городской шпаной - самая яркая черта гамса-
хурдиевской революции».3 
По  данным  социологических  опросов  периода 1990-1991 гг.  грузинские 
радикалы  во  главе  с  Гамсахурдиа  «опирались  на  поддержку  рабочих,  служа-
щих,  женщин,  пенсионеров  в  целом  отличающихся  невысоким  образователь-
ным  уровнем,  которые  и  составляли  большинство  избирателей».4  По  мнению 
экспертов, «Гамсахурдиа поддержали люмпенизированные элементы, для кото-
рых главное – хлеба и зрелищ (хотя бы в форме шоу-митингов перед Верхов-
ным Советом)».1  
Другим  фактором,  существенно  радикализировавшим  грузинское  нацио-
нальное  движение,  явился  разгон  мирной  демонстрации 9 апреля 1989 года  в 
                                                 
1 Кандель П.Е. Национализм и проблема модернизации в посттоталитарном мире // Полис. – 1994. –  №6. – С. 
10. 
 
2 Коргунюк Ю.Г. Политическая элита современной России с точки зрения социального представительства. 
ЧастьI // Полис. – 2001. – №1. – С. 33. 
3 Цуциев А.А. Перспективы урегулирования осетино-грузинского конфликта в Южной Осетии и вокруг неё // 
Бюллетень Центра социальных и гуманитарных исследований Владикавказского института управления. – 1999. 
– №2. – С. 101. 
4 Гачечиладзе Р.Г. Правда о грузинской зиме // Социс. – 1992. – №8. – С. 7. 

 
153
Тбилиси, сопровождавшийся человеческими жертвами, который был воспринят 
в грузинском обществе как попытка России воспрепятствовать обретению Гру-
зией национальной независимости.  
Успехи радикалов на выборах свидетельствовали о том, что «Грузия была 
единственная  республика,  где  «непримиримый»  радикальный  менталитет  до-
минировал над оппозиционной политической программой и действиями».2 
В  Южной  Осетии  резкое  обострение  грузинского  вопроса  и  обострение 
вследствие этого национальных чувств стали основными факторами радикали-
зации осетинского Народного фронта, опиравшегося в социальном плане также 
на поддержку люмпенизированной массы.  
Югоосетинские радикалы выступили с позиций признания разрыва с Гру-
зией и вхождения в состав СССР с последующим воссоединением с Северной 
Осетией  в  качестве  единственно  возможного  средства  и  метода  разрешения 
грузино-осетинских противоречий. Эти лозунги выражались в основном в при-
зывах к крайним и решительным формам реализации этнонациональных инте-
ресов – скорейшему и немедленному разрыву с Грузией, быстрейшему вхожде-
нию в состав СССР или Российской Федерации, немедленному, в течение бук-
вально нескольких дней и даже часов, отстранению от власти Первого секрета-
ря обкома и т.д.  
Однако, в отличие от Грузии, в Южной Осетии национальному движению 
удалось избежать призывов к насильственным средствам разрешения противо-
речий в сфере межнациональных отношений, что было весьма характерно для 
грузинских радикалов. 
На  практике  конфликтогенность  фактора  внутриполитической  борьбы 
наиболее отчетливо проявилась в реальных результатах осуществленных в про-
цессе  этой  борьбы  политических  акций,  которые  неопровержимо  свидетельст-
вовали о достижении не публично декларируемых целей, а о получении прямо 
противоположных  результатов.  Их  осуществление  не  только  не  привело  к  за-
                                                                                                                                                                  
1 Там же. – С. 10. 
2 Нодиа Г. Политическая смута и этнотерриториальные конфликты в Грузии // Спорные границы на Кавказе / 
Под ред. Б.Коппитерса. – М., 1996. – С. 81. 

 
154
щите  этнонациональных  интересов  сторон,  но  и  нанесло  им  колоссальный 
ущерб  и  имело  крайне  неблагоприятное  воздействие  как  на  положение  самих 
этносов, так и на общее состояние их двусторонних отношений. 
Осуществление  таких  акций  в  реальности  привело  не  к  нейтрализации 
факторов-возбудителей  межэтнической  напряженности – «грузинской  агрес-
сии»  и  «осетинского  сепаратизма», – а  их  значительному  усилению  и  превра-
щению  в  единственные  качественные  характеристики  общего  состояния  дву-
сторонних отношений между Южной Осетией и Грузией: осложнению и резко-
му ухудшению двусторонних отношений, оказавшихся в состоянии межэтниче-
ского кризиса и последующего конфликта. 
Так, например, для Южной Осетии «абхазское письмо» было с благодар-
ностью  воспринято  в  Абхазии,  ощутившей  пусть  лишь  моральную,  но  все  же 
руку помощи в кризисный для нее период. Опубликование этого письма в гуда-
утской газете «Бзыбь» было осуществлено, скорее всего, с целью вызвать опре-
деленный душевный подъем и энтузиазм среди населения, крайне озабоченного 
ходом  абхазо-грузинского  противостояния.  И  в  этом  смысле  этот  шаг,  безус-
ловно, отвечал абхазским этническим интересам.  
Что  же  касается  Южной  Осетии,  то  это  письмо  сыграло  скорее  отрица-
тельную, чем положительную роль в плане защиты югоосетинских националь-
ных  интересов,  поскольку  автоматически  квалифицировало  общую  картину 
грузино-осетинских отношений по линии «друг-враг», открытая декларация че-
го  со  стороны  Южной  Осетии  в  тот  период  являлась  скорее  аномальной,  чем 
нормой. 
 Опубликованное в грузинских СМИ «абхазское письмо» имело ошелом-
ляющий эффект в бурлящем и кипящем национальными страстями городе Тби-
лиси  и  всей  остальной  Грузии,  когда  «лидеры  и  пресса  занимают  откровенно 
негативную позицию и языком общения становятся требования, угрозы, ульти-
матум».1  Восприятие  изложенных  в  абхазском  письме  осетинских  позиций 
                                                 
1 Разрешение конфликтов. Пособие по обучению методам анализа и разрешения конфликтов. Международная 
тревога. – М., 1999. – С. 26. 

 
155
имело  в  Грузии  весьма  эмоциональный  характер,  поскольку  выражение  союз-
нической  поддержки  абхазов – противников  грузин  автоматически  было  ассо-
циировано с выражением антигрузинских позиций.  
Изложенные  в  письме  от  имени  председателя  национального  движения 
Южной Осетии позиции по отношению к довольно больной и острой проблеме 
абхазо-грузинских межэтнических противоречий трактовались грузинской сто-
роной как выражение официальных осетинских позиций и почти как объявле-
ние войны всей Грузии от имени Южной Осетии.  
Это  способствовало  эволюции  межэтнических  отношений  по  линии  рез-
кого противопоставления и формирования в конечном счете по принципу «друг 
моего врага – мой враг»1 в лице осетинского этноса образа врага, становящего-
ся «индикатором быстрой эскалации конфликта».2 
Таким  образом,  абхазское  письмо  способствовало  ухудшению  грузино-
осетинских отношений, которые и без того находились в непростом состоянии. 
Это  объективно  способствовало  резкой  эскалации  грузино-осетинского  кризи-
са, вступившего с этого момента в необратимое русло политического противо-
стояния.  
Декларируемые  цели  обоих  повышений  югоосетинского  политического 
статуса также не были также достигнуты.  
В первом случае, Южная Осетия вместо обещанного статуса республики 
была вынуждена вернуться к прежнему статусу области. Это произошло вслед-
ствие того, что югоосетинская декларация от 10 ноября 1989 года об автоном-
ной  республике  была  через  пять  дней  отменена  Верховным  Советом  Грузин-
ской ССР.  
Осетинские акции, предусматривавшие повышение статуса Южной Осен-
тии также оказали крайне неблагоприятное воздействие на грузино-осетинские 
отношения.  В  период  первого  повышения  югоосетинского  статуса  осетинская 
                                                 
1 Ачкасов В.А. Этнополитическая мобилизация: структура ресурсов и процесс развертывания // Вестник Мос-
ковского университета. Сер.12. Политические науки. – 1998. –  №4. – С. 63. 
2 Разрешение конфликтов. Пособие по обучению методам анализа и разрешения конфликтов. Международная 
тревога. – М., 1999. – С. 26. 
 

 
156
автономия подверглась разорительному нашествию грузинских националистов, 
использовавших эту осетинскую акцию как повод для своей ответной акции – 
похода на Цхинвал 23 ноября 1989 года.  
Население  города  испытало  тяжелый  психологический  шок  и  травму  от 
подобных событий – нашествия на город и блокады, состоявшихся в условиях 
мирного времени и пока еще единого государства СССР. Перебои с обеспече-
нием продовольствия и особенно первой медицинской помощи дополнительно 
усиливали  психоэмоциональный  стресс  населения,  которое,  помимо  всего 
столкнулось с давно забытым и искорененным при советской власти явлением 
– перекрытием дорог и захватом заложников и издевательствами над ними. 
Последствия  этого  нашествия  были  наиболее  удручающи  в  условиях  от-
сутствия  фактического  руководства  Области.  Незадолго  до  этого  Первый  сек-
ретарь обкома партии, пока еще остававшийся центральной властной фигурой в 
области, был вынужден подать в отставку. Более того, с его уходом официаль-
ная власть автоматически перешла ко второму секретарю В.Гохелашвили – гру-
зину по национальности, который даже в силу партийно-номенклатурных пол-
номочий обязан был защищать интересы не автономной области, а Грузинской 
ССР.  И  в  этой  ситуации  республиканские  партийные  органы  не  торопились  с 
назначением нового Первого секретаря, который согласно неофициальной пар-
тийной традиции должен был быть по национальности осетином.  
Отсутствие  легитимного  руководства  в  области  и  реальных  легитимных 
рычагов  власти  обусловили  неуправляемость  ситуации  с  осетинской  стороны, 
что  значительно  ухудшало  общую  картину  противостояния  для  осетинской 
стороны и обостряло его негативные последствия.  
Поэтому  политическая  жизнь  Южной  Осетии  того  периода  мгновенно 
оказалась в состоянии разброда, анархии и хаоса. Как следствие фактического 
паралича власти в городе стали стихийно организовываться различные штабы и 
центры,  пытавшиеся  отчаянно  ввести  процесс  в  организованное  и  контроли-
руемое русло, но успеха не имели. Порой складывалась такая ситуация, что по-
пытки  организации  и  налаживания  переговорного  процесса  с  грузинской  сто-

 
157
роной натыкались на полное отсутствие какого-либо более или менее предста-
вительного и легитимного субъекта переговоров с осетинской стороны.  
Этнонациональные  цели,  ставящиеся  в  период  второго  повышения  осе-
тинского статуса также не были достигнуты.  
Во-первых, союзные власти в Москве не одобрили эти шаги югоосетин-
ского руководства. Об этом первый раз официально заявил Председатель Сове-
та Национальностей ВС СССР Рафик Нишанов во время своего официального 
визита в Тбилиси. Эта позиция была впоследствии также официально подтвер-
ждена постановлением ВС СССР и в Указе Президента СССР М.С. Горбачева 
от 7 января 1991 года. В результате Южная Осетия не получила официальной 
правовой поддержки Союзного Центра.1 Боле того, ВС РГ решением своей сес-
сии от 11 декабря 1990 года полностью упразднил статус автономной области и 
ввел режим чрезвычайного положения на ее территории. 
Во-вторых,  в  результате  происшедшего  конфликта  национальные  пози-
ции и интересы Южной Осетии, совершенно неподготовленной и беззащитной 
перед лицом вооруженного вторжения, оказались сильно поколеблены и ущем-
лены.  Более 100 населенных  пунктов  было  уничтожено  в  ходе  грузинской  аг-
рессии,  около 1000 человек  погибло.  Общая  сумма  материального  ущерба  со-
ставила миллиарды рублей.2  
Часть населения Южной Осетии мигрировала на Северный Кавказ. Обе-
щанные национальным движением цели – присоединение к СССР и к России – 
не  были  достигнуты.  Верховный  Совет  СССР  и  Съезд  народных  депутатов 
СССР два раза отказывали Южной Осетии в просьбе подписать самостоятельно 
новый Союзный договор. Россия также отвергла, по сути, все попытки Южной 
Осетии войти в ее состав и интегрироваться с Северной Осетией. Поэтому вме-
сто  обещанной  интеграции  с  Россией  Южная  Осетия  получила  затяжной  кон-
фликт с Грузией. 
                                                 
1 См.: Южная Осетия: хроника событий. – Цхинвал, 1996. – С. 79. 
2 См.: Пять лет Республике Южная Осетия: Официальные материалы. – Цхинвал, 1996. – С. 85. 

 
158
Вследствие конфликта статус Южной Осетии фактически повис в возду-
хе, превратившись в предмет политического торга между Россией и Грузией и 
тяжелую и неразрешимую для нее самой политическую проблему. В результате 
конфликта Южная Осетия превратилась по сути дела в буферное между Росси-
ей и Грузией, до сих пор непризнанное международным сообществом государ-
ственное образование.  
Более того, через месяц после второго повышения югоосетинского стату-
са в ночь с 5-го на 6-ое января 1991 года грузинская милиция осуществила не-
ожиданный  и  беспрепятственный  захват  города,  заняла  его  центр  и  наиболее 
важные узлы жизнеобеспечения: правительственные здания, банк, почту, теле-
граф  и  т.д.,  фактически  инициировав  тем  самым  начало  вооруженного  кон-
фликта на территории Южной Осетии.  
Картина  результатов  грузинских  акций  складывалась  почти  аналогично: 
декларируемые цели политических акций новой грузинской элиты не были дос-
тигнуты. 
Немедленная отмена первого повышения югоосетинского статуса в одно-
стороннем  порядке  без  какого-либо  обсуждения  и  согласования  с  осетинской 
стороной способствовала дальнейшей радикализации общественного мнения и 
росту антигрузинских настроений в Южной Осетии.  
Цхинвальский  поход  вопреки  всем  планам  и  обещаниям  национального 
движения окончился также неудачно. Декларируемые цели похода из-за проти-
водействия  осетинской  стороны  не  были  достигнуты.  Колонна  грузинских  де-
монстрантов была остановлена осетинской молодежью на узкой въездной доро-
ге в Цхинвал со стороны Тбилиси, и проведение митинга в центре города было 
сорвано. Более того, этот поход грузинского национального движения привел к 
первой вспышке вооруженного противостояния между Южной Осетией и Гру-
зией,  сопровождавшейся  человеческими  жертвами  (погибло 6 человек,  около 
500 человек получили ранения различной степени тяжести).1  
                                                 
1 См.: Ожиганов Э. Этнонациональные конфликты в Республике Грузия. – М., 1994. – С. 5. 

 
159
Упразднение же Грузией ЮОАО не было реализовано ни юридически, ни 
практически. Центральные союзные органы в Москве квалифицировали эту ак-
цию также «как антиконституционную» в Указе Президента СССР от 7 января 
1991 года.1  
Упразднение югоосетинской автономии привело к усилению межпартий-
ной  борьбы,  вызвав  острую  критику  и  в  лагере  либералов,  которые  «описали 
решение  Гамсахурдиа  отменить  ЮОАО  как  политически  неоправданное  и 
преждевременное до тех пор, пока Грузия не стала полностью независимой».2 
На практике упразднение осетинской автономии и ввод войск на ее тер-
риторию привели не к восстановлению территориальной целостности Грузии и 
защите, таким образом, грузинских национальных интересов,3 а к дальнейшему 
развитию процесса сецессии Южной Осетии. В результате Южная Осетия ока-
залась фактически потеряна для Грузии.  
Более того, эта акция, осуществленная грузинским руководством, привела 
к созданию очага этнокризиса и «способствовала взрыву насилия в регионе».4 
По мнению Г.Нодиа «отмена югоосетинской автономии грузинским парламен-
том в декабре 1990 года была неразумным политическим шагом, поскольку её 
единственным и легко предсказуемым результатом могло быть насилие с мно-
гочисленными зверствами с обеих сторон, за упразднением ЮОАО последова-
ла война».5 Согласно А.Русецкому «националистически ориентированному гру-
зинскому руководству не удалось путем военного давления решить вопрос вы-
шедших из-под контроля Абхазии и Южной Осетии. В результате боевых дей-
ствий погибли тысячи мирных жителей и сотни тысяч были насильственно пе-
ремещены, произошла массовая этническая чистка».6  
                                                 
1 См.: Южная Осетия: хроника событий. – Цхинвал, 1996. – С. 79. 
2 Зверев А. Этнические конфликты на Кавказе, 1988-1994 // Спорные границы на Кавказе / Под ред. 
Б.Коппитерса. – М., 1996. – С. 49. 
3 См.: Нодиа Г. Политическая смута и этнотерриториальные конфликты в Грузии // Спорные границы на Кавка-
зе / Под ред. Б. Коппитерса. – М., 1996. – С. 95. 
4 Нодиа Г. Конфликт в Абхазии: Национальные проекты и политические обстоятельства // Грузины и Абхазы: 
путь к примирению / Под ред. Б. Коппитерса. – М., 1998. – С. 42. 
5 Нодиа Г. Политическая смута и этнотерриториальные конфликты в Грузии // Спорные границы на Кавказе / 
Под ред. Б. Коппитерса. – М., 1996. – С. 95. 
6 Русецкий А. От этноцентризма к общенациональной идее. Факторы устойчивого развития полиэтничного об-
щества. – Тбилиси, 2000. – С. 8. 

 
160
Следовательно,  осуществленные  сторонами  политические  акции,  декла-
рировавшие  публично  защиту  этнонациональных  интересов,  в  реальности  на-
несли  серьезный  удар  по  этим  интересам.  Реальные  результаты  осуществлен-
ных обеими сторонами политических акций свидетельствовали о значительном 
ухудшении межэтнических отношений, вползающих медленно, но неуклонно в 
состояние  кризиса  и  противостояния.  По  мнению  грузинских  исследователей 
«как у грузин, так и у осетин из их многочисленных партий никто не был оза-
бочен  интересами  народа  и  его  благополучием,  они  боролись  за  власть  и  теп-
лые кресла. Естественно, на этой основе участились вооруженные выступления 
и противостояние».1 
Вышеизложенный  материал  позволяет  заключить,  что  картина  грузино-
осетинского  политического,  а  в  последствии  и  вооруженного,  противостояния 
сложилась в значительной степени в результате острой борьбы старых и новых 
элит за власть внутри обоих этносов, завершившейся победой радикальных на-
циональных движений и их приходом к власти почти одновременно: 28 октября 
1990 года в Грузии и 9 декабря 1990 года в Южной Осетии и означавшей фак-
тическую смену элит в обоих регионах. 
Можно  с  определенной  долей  уверенности  предположить,  что  в  случае 
отсутствия ситуации борьбы за власть и смены элит политическим силам, кото-
рые «играют решающую роль в  согласовании интересов всех проживающих в 
полиэтничном государстве этносов»,2 вероятно удалось бы найти реальные пу-
ти разрешения противоречий и избежать, в конечном счете, вооруженного кон-
фликта. Во всяком случае, им наверняка удалось бы «упростить межэтнические 
противоречия до состояния, поддающегося управлению».3  
В  пользу  подобного  предположения  свидетельствует  т.н. «договор  Гам-
сахурдиа-Ардзинбы» об этнических квотах 1991 года, содержавший значитель-
ные  взаимные  уступки.  Согласно  этому  соглашению  абхазская  община (17% 
                                                                                                                                                                  
 
1 Цотниашвили М.М. Осетинское сепаратистское движение в Грузии и его сущность: Автореф. дис. … канд. 
истор. наук. – Тбилиси, 1998. – С. 12. 
2 Хесли В.Л. Национализм и пути разрешения межэтнических противоречий // Полис. – 1996. – №6. – С. 45. 
3 Дегоев В.В. Блеск и нищета исторического опыта // Свободная мысль. – 2002. – №5. – С. 66. 

 
161
населения) получила в местном парламенте 28 мест из 65, грузинская (46%) – 
26, тогда как все остальное население (около 37%) было представлено лишь ос-
тавшимися 11 мандатами.1  Таким  образом, «абхазская  сторона  согласилась  на 
решение  своей  судьбы  в  рамках  грузинского  государства,  тогда  как  Тбилиси 
признавал особые права абхазов как единственного этнического меньшинства в 
Грузии, которое «автохтонно» и не имеет родины за пределами Грузии».2  
Заключение  подобного  соглашения  оказалось  возможным  в  силу  того, 
что  с  одной  стороны,  грузинское  национальное  движение  после  июльского 
1989 года похода на Сухум уже не так активно разыгрывало «абхазскую карту», 
как осетинскую. Помимо этого после победы национального движения на  вы-
борах в октябре 1990 года ситуация борьбы за власть в Грузии уже была пре-
одолена. 
 С  другой  стороны,  проблема  власти  в  Абхазии  в  тот  период  решилась 
безболезненно.  Приход  Ардзинбы  к  власти  не  сопровождался  обыгрыванием 
«грузинской темы», резким обострением политической борьбы, не привел к по-
ляризации и противостоянию политических сил внутри абхазского этноса, вы-
ступавшего  в  условиях  грузино-абхазского  кризиса  достаточно  консолидиро-
ванно, когда «абхазцы были едины все, общественность и высшие власти спло-
тились в борьбе за свои права».3  
Именно эти два обстоятельства – политическая стабильность абхазского 
общества и ослабление «абхазского вопроса» и достижение относительной по-
литической стабильности в Грузии – обеспечили возможность появления дого-
вора Гамсахурдиа-Ардзинбы и помогли избежать вооруженного конфликта ме-
жду  Грузией  и  Абхазией  в  тот  период,  поскольку  «конфликтный  потенциал 
может не реализоваться из-за отсутствия пропагандистской и организационной 
работы  этнических  элит».4  И  это  произошло  в  ситуации,  когда  грузино-
                                                 
1 См.: Нодиа Г. Конфликт в Абхазии: Национальные проекты и полиические обстоятельствас.// Грузины и Аб-
хазы: путь к примирению / Под ред. Б.Коппитерса. – М., 1998. – С. 42. 
2 Там же. – С. 43. 
3 Осетино-русская тема этноперестроечных уроков. – Пичиджен, 1991. – С. 14. 
4 Крицкий Е.В. Восприятие конфликта как индикатор межэтнической напряженности // Социс. – 1996. – №9. – 
С. 118. 
 

 
162
абхазские  отношения  в  силу  их  прежних  предпосылок  и  прежней  динамики 
имели куда больше шансов на обострение и перерастание в вооруженное про-
тивостояние, чем грузино-осетинские. 
Таким образом, политическая борьба между новыми и старыми элитами, 
приведшая к смене элит в обоих политических субъектах, явилась непосредст-
венной  причиной  трансформации  конфликтной  ситуации  в  межэтнических 
отношениях в открытую фазу противостояния, затем – в вооруженный кон-
фликт между Грузией и Южной Осетией.  
 
 

 
163
2.3. Политические интересы новых этнических элит и механизмы этнопо-
литической мобилизации 
Анализ конечных результатов осуществленных сторонами политических 
акций, проведенный во втором параграфе и выявивший их расхождение с дек-
ларируемыми  новыми  политическими  элитами  этнонациональными  целями, 
обуславливает постановку вопроса об их реальной политической направленно-
сти и о преследуемых новыми элитами реальных политических целях. 
Рассмотрение в то же время грузино-осетинского противостояния в кон-
тексте реалий политической борьбы за власть между старыми и новыми поли-
тическими элитами позволяет выдвинуть предположение о том, что осуществ-
ленные  сторонами  разнонаправленные  политические  акции  в  реальности  пре-
следовали  не  этнонациональные,  а  политические  цели  и  были  направлены  на 
реализацию политических интересов исполнивших их политических сил.  
В связи с этим представляется на наш взгляд необходимым раскрыть ос-
новное  содержание  политических  интересов  новых  этнических  элит,  а  также 
выявить механизмы этнополитической мобилизации. 
Анализ характера политической борьбы и расстановки политических сил 
в обоих регионах, проведенный во втором параграфе, показывает, что полити-
ческие  интересы  новых  этнических  элит  в  предшествующий  грузино-
осетинскому  конфликту  период  концентрировались  преимущественно  на  про-
блеме  власти,  которая  в  тот  период  имела  для  них  первостепенное  значение. 
При этом практическая реализация этих интересов осуществлялась через меха-
низмы этнополитической мобилизации. 
Так, для грузинской элиты, стремление к власти отчетливо просматрива-
ется  в  осуществленных  ею  антиосетинских  акциях.  Анализ  грузинских  акций, 
направленных против Южной Осетии, свидетельствует о явном преобладании в 
них  политической  составляющей,  что  выражалось  в  самом  характере  и  форме 
их  осуществления.  Эта  составляющая  объективно  отражала  политические  ин-
тересы набиравшего силу грузинского национального движения.  

 
164
Так, отмена решения 12-ой сессии  Юго-Осетинского облсовета об обра-
зовании автономной республики ВС ГССР 16 ноября 1989 года как «неконсти-
туционного» состоялось под нажимом оппозиции, которая использовала первое 
повышение статуса ЮОАО в своих политических интересах, организовав шум-
ную кампанию протеста и давления на правительство. Это свидетельствовало о 
значительном  укреплении  политических  позиций  и  влияния  национального 
движения в Грузии после событий 9 апреля.  
Однако политическое давление радикалов в ноябре 1989 года не ограни-
чилось  отменой  югоосетинской  декларации.  Организация  и  проведение  цхин-
вальского  похода 23 ноября  свидетельствовали  о  серьезном  усилении  полити-
ческой активности радикальной оппозиции на политической арене Грузии. На-
стойчивость  и  упорство  радикалов  в  проведении  подобной  масштабной  мани-
фестации вопреки всем обстоятельствам и противодействию противоположной 
«принимающей»  стороны  указывают  на  особую  заинтересованность  организа-
торов в его осуществлении.  
Анализ и сопоставление событий показывают, что наиболее реальной це-
лью,  которая  могла  ставиться  организаторами  этой  акции, – это  стремление 
устроить грандиозную провокацию по типу тбилисской трагедии 9 апреля 1989 
года.  
Тогда после столкновения таких же «мирных демонстрантов» с войсками 
в  Тбилиси,  сопровождавшегося  человеческими  жертвами,  национальное  дви-
жение резко усилило свои позиции и авторитет, приобретя ореол бесстрашного 
борца и мученика за свободу Грузии. 
Очередное  столкновение,  теперь  уже  с  осетинами,  могло  быть  вновь  ис-
пользовано  радикальными  лидерами  национального  движения,  уже  имевшими 
в этом направлении определенный опыт, с целью спровоцировать грандиозное 
побоище и извлечь из этого политический капитал. Эта провокация, несомнен-
но, должна была быть преподнесена как очередной раунд борьбы национально-
го движения, а при определенной интерпретации и обобщении, как  и всего гру-
зинского народа за свою независимость. Причем чем жестче было бы столкно-

 
165
вение и чем больше было бы жертв, тем более тяжелой, непримиримой и гран-
диозной могла выглядеть эта борьба. 
 Следовательно, проведение подобной акции было рассчитано на гранди-
озный политический эффект. Среди задач в этом плане радикалы ставили про-
буждение к политической активности грузинского населения, апеллирование к 
широкому грузинскому избирателю с целью его привлечения на свою сторону. 
Подобная направленность подтверждалась заявлениями лидера радикалов Гам-
сахурдиа и его оценкой проведенной политической акции. «Эта акция способ-
ствовала невиданному размаху и активизации национального движения по всей 
Картли», – заявил он на митинге в соседнем городе Гори на следующий же день 
после акции.1 Поэтому, акция была, безусловно, «использована Гамсахурдиа в 
первую очередь для приобретения им образа национального вождя»2 и рассчи-
тана на дальнейшее усиление авторитета и политических позиций радикалов в 
политической борьбе.  
Поэтому, следует признать, что главной целью организации цхинвальско-
го  похода  явилось  стремление  усилить  свои  позиции  и  заработать  авторитет, 
что  указывает  на  основную  причину  осуществления  этой  акции  вопреки  всем 
требованиям – активизацию  борьбы  политических  сил  Грузии  накануне  пред-
стоящих выборов в высший орган власти в республике, когда национальная оп-
позиция  в  Грузии  пыталась  «использовать  конфликт  в  Южной  Осетии  для  за-
хвата  власти».3  При  этом  необходимо  учитывать,  что  финал  этой  борьбы  за 
власть в республике уже отчетливо маячил на горизонте – выборы в Верховный 
Совет ГССР, на которых должен был окончательно решиться вопрос о власти, 
должны были состояться в марте 1990  года, т.е. через пять месяцев.4  
Упразднение  югоосетинской  автономии  имело  также  политическую  по-
доплеку и было обусловлено скорее реалиями политической борьбы, чем этно-
национальными интересами. Эта акция, несомненно, лежала в большей степени 
                                                 
1 Личный архив А.Г.Маргиева: Сборник документов и материалов. – Т.1. – С. 13. 
2 Нодиа Г. Политическая смута и этнотерриториальные конфликты в Грузии // Спорные границы на Кавказе / 
Под ред. Б. Коппитерса. – М., 1996. – С. 90. 
3 Паин Э.А., Попов А.А. Межнациональные конфликты в СССР // Советская этнография. – 1990. – №1. – С. 7. 
4 См.: Гачечиладзе Р.Г. Многопартийные выборы в Грузии // Социс. – 1991. – №5. – С. 54. 

 
166
в сфере политических интересов пришедшей к власти новой грузинской поли-
тической элиты, чем отвечала грузинским этнонациональным интересам. 
Во-первых,  следует  учесть  характер  и  состав  новой  элиты.  Состоящая 
преимущественно из политиков-радикалов нового поколения она не могла по-
хвастаться новой политической культурой, содержавшей установки на мирное 
разрешение конфликтных ситуаций. В этом плане новая грузинская власть опи-
ралась на наследие советского правления, в котором подобные проблемы было 
принято традиционно разрешать силовым путем.  
По  оценкам  исследователей  «в  СССР  генетически  этнократия  связана  с 
большевизмом,  наследует  многие  его  черты»,1  поэтому  «несмотря  на  смену 
внешней атрибутики и лозунгов (даже идеологии) новая элита берет на воору-
жение прежние же методы управления, обусловленные самой логикой осущест-
вления  власти,  хотя  прежде  она  их  отвергала  по  моральным  соображениям».2 
Поэтому  «Гамсахурдиа  перенял  не  только  централизованную  систему  комму-
нистического правления, но и её официальную идеологию гражданской войны 
с упором на образ врага и принцип «кто не с нами, тот против нас».3 
Помимо этого, подобные подходы новой грузинской элиты объяснялись, 
несомненно, также и «отсутствием демократических традиций в Грузии, сохра-
нением традиционных феодальных ценностей и ориентаций».4 
Во-вторых,  новая  элита  добилась  власти  в  Грузии  в 1990 году  на  волне 
яростной  этнонациональной  пропаганды,  отрицавшей  легитимность  не  только 
этнотерриториальных  образований  в  Грузии,  но  и    законность  проживания  в 
Грузии    до 1/3 ее  населения.  Такая  идеологическая  ангажированность  делала 
новую власть в Грузии заложницей декларируемых в предвыборный период и 
обыгрываемых  ею  же  в  политической  борьбе    принципов  и  идей.  Этнонацио-
нальная  идейно-политическая  платформа  предвыборного  периода  стала  бить 
бумерангом теперь уже по самой власти, заставляя принимать меры, популяр-
                                                 
1 Волков В.К. Этнократия - непредвиденный феномен посттоталитарного мира // Полис. – 1993. – №2. – С. 45.  
2 Мясников О.Г. Смена правящих элит: «консолидация» или «вечная схватка» // Полис. – 1993. – №1. – С. 55. 
3 Нодиа Г. Политическая смута и этнотерриториальные конфликты в Грузии // Спорные границы на Кавказе / 
Под ред. Б. Коппитерса. – М., 1996. – С. 89. 
4 Гачечиладзе Р.Г. Правда о грузинской зиме // Социс. – 1992. – №8. – С.5. 

 
167
ные  в  народе,  но  объективно  дестабилизировавшие  этнополитическую  ситуа-
цию  в  республике.  Поэтому  в  сложившейся  ситуации  радикальная  грузинская 
элита была вынуждена реагировать на югоосетинскую сецессию с позиций сво-
их идейных установок. Как пишет Д.Б.Малышева «связав свою политическую 
судьбу с эксплуатацией национальной идеи, некоторые лидеры так и не смогли 
отойти от неё, поскольку это означало бы конец их политической карьере».1 
Приверженность подобной идеологии, с другой стороны, сформировала в 
социальном  плане  определенный  электорат  радикалов,  составивший  их  соци-
альную поддержку и опору, и фактически приведший их к власти в 1990 году. 
Зависимость в этой ситуации от радикальных сторонников сильно сохранялась. 
Возможный  разрыв  со  своим  электоратом  дестабилизировал  положение  новой 
элиты, которая в прямом смысле опасалась потерять власть в случае «умерен-
ной»,  а  не  радикальной    реакции  на  югоосетинскую  сецессию.  По  мнению 
Н.В.Косолапова  «конфликтное  поведение  можно  рассматривать  как  следствие 
экстремистского  общественного  сознания  и  политического  поведения,  так  по-
литический  экстремист,  не  совершающий  конфликтных  действий,  рискует  ут-
ратить  свой  соответствующий  образ,  престиж,  а  с  ними  и  свое  место  в  кругу 
единомышленников, а, возможно, и в политической жизни вообще».2 
Учитывая  реалии  Грузии  того  периода,  можно  предполагать,  что  Гамса-
хурдиа и его окружение могли быть просто-напросто сметены с политической 
сцены радикальной, националистически настроенной толпой своих же сторон-
ников, не успев еще закрепиться во власти.  
В-третьих,  недавний  приход  к  власти,  когда  «процесс  смены  политиче-
ских  элит  на  пространствах  бывшего  СССР  находился  ещё  в  самом  начале»,3 
делал  политические  позиции  радикалов  в  государственных  структурах  еще  не 
очень стабильными и прочными. А выход из Грузии Южной Осетии, рассмат-
ривавшейся как часть территории страны, означал объективно потерю контроля 
                                                 
1 Малышева Д. Б. Феномен этносепаратизма на Кавказе и мировой опыт // Центральная Азия и Кавказ. – 1999. – 
№4. – http://www/ca-c.org 
2 Косолапов Н.В. Конфликты постсоветского пространства: проблемы дефиниции и типологии // МЭМО. – 
1995. – №12. – С. 43. 
3 Мясников О.Г. Смена правящих элит: «консолидация» или «вечная схватка» // Полис. – 1993. – №1. – С. 60. 

 
168
и власти над этой территорией. Этот факт бросал радикалам политический вы-
зов и неизбежно заставлял их правительство реагировать на это событие. 
В  случае  «войны  законов»  эта  проблема  быстро  не  решалась  и  грозила 
подорвать политическую стабильность новой власти в Тбилиси. С другой сто-
роны сохранение югоосетинского статус-кво, т.е. этнотерриториальной автоно-
мии, делало необходимым делегирование власти, как и прежде, новой югоосе-
тинской  элите,  чего  не  допускали  идейно-политические  установки  грузинских 
радикалов  и  их  социального  окружения.  Отсюда  и  происходит  стремление 
обеспечить  полный  контроль  и  суверенитет  над  территорией  Южной  Осетии, 
без делегирования власти кому бы то ни было.  
 В  этой  ситуации  упразднение  автономии  решало  все  проблемы  новой 
грузинской элиты. В случае успеха задуманной акции это давало возможность 
получения  всей  полноты  власти  на  данной  территории  и  контроля  здесь  всех 
политических процессов. В случае же неудачи предпринятой акции режим ра-
дикалов  мог  апеллировать  к  своей  радикальной  социальной  базе,  ища  у  нее 
опоры и поддержки, усиливая мобилизацию своих сторонников  и под предло-
гом  ведения  военных  действий  и  консолидации  всех  сил  добиваться  макси-
мального  упрочения  своих  позиций  во  властных  структурах.  Вину  за  неудачу 
при  этом  можно  было,  как  и  прежде  свалить  на  происки  Союзного  Центра  и 
Россию.  Идеологический багаж радикалов содержал весьма обширные и бога-
тые возможности для такого самооправдания.  
Помимо  этого,  курс  на  конфронтацию  с  Южной  Осетией  был  в  опреде-
ленном отношении выгоден Гамсахурдиа, который «извлекал немалый полити-
ческий  капитал  из  осетинского  конфликта,  чтобы  легитимировать  укрепление 
своей власти и сузить демократические свободы, ссылаясь на условия войны с 
Россией: «когда  крепость  находится  в  осаде,  нет  смысла  критиковать  коман-
дующего гарнизоном».1 По мнению Ж.Т.Тощенко «конфликты и столкновения 
являются  питательной  средой  для  выживания  амбициозных  лидеров,  для  их 
                                                 
1 Нодиа Г. Политическая смута и этнотерриториальные конфликты в Грузии // Спорные границы на Кавказе / 
Под ред. Б.Коппитерса. – М., 1996. – С. 97. 

 
169
дальнейшего  господства,  для  страховки  от  возможного  недовольства,  которое 
имеет тенденцию минимизироваться в условиях реальной или мнимой опасно-
сти».1  В  этом  плане  «для  Гамсахурдиа  была  весьма  выгодна  конфронтация  с 
Южной Осетией: в боевой обстановке лидера придирчиво не рассматривают и 
закрывают глаза на ряд его недостатков».2 
Следовательно, конфликт «использовался режимом Гамсахурдиа в борьбе 
за  удержание  власти».3  При  этом,  как  пишет  Р.Г.Гачечиладзе, «Гамсахурдиа 
был  явно  заинтересован  в  сохранении  социальных  структур,  государственной 
собственности для укрепления тоталитарного общества и монопольного владе-
ния».4  Поэтому  подлинной  причиной  упразднения  югоосетинской  автономии 
следует признать стремление пришедшей к власти новой грузинской элиты со-
хранить  свои  политические  позиции  и  упрочить  свою  власть  в  Тбилиси,  т.е. 
реализацию политических интересов новой грузинской элиты.  
Новая осетинская элита, в свою очередь, в своей политической активно-
сти  по  двукратному  повышению  статуса  ЮОАО  также  обнаруживает  преиму-
щественно стремление к власти и её удержанию любым способом. 
Формально  первое  повышение  статуса  автономной  области  до  автоном-
ной  республики  декларировал  Областной  Совет  народных  депутатов  Южной 
Осетии.  Однако,  принятие  решения  состоялось  под  давлением  национального 
движения – НФ. Его председатель А.Чочиев лично участвовал в работе сессии 
и оказывал давление на депутатов. Поэтому, следует признать, что фактически 
эта акция была осуществлена и организована Народным фронтом.  
Подобная картина оказалась возможной в силу того, что к этому моменту 
в процессе борьбы с обкомом НФ удалось наработать достаточно весомый по-
литический  капитал,  позволивший  ему  навязать  свои  решения  Юго-
Осетинскому  облсовету.  Политические  цели,  которые  преследовались  в  этой 
акции,  находились  скорее  в  сфере  собственных  политических  интересов  НФ, 
                                                 
1 Тощенко Ж.Т. Этнократия: История и современность. Социологические очерки. – М., 2003. – С.57. 
2 Гачечиладзе Р.Г. Правда о грузинской зиме // Социс. – 1992. – №8. – С. 5. 
3 Камкия Б.А. Проблема легитимности власти в полиэтничном государстве. – М., 1997. – С.41. 
4 Гачечиладзе Р.Г. Правда о грузинской зиме // Социс. – 1992. – №8. – С. 11. 
 

 
170
чем  в  сфере  национальных.  Национальное  движение  надеялось  в  результате  
этой акции, во-первых, усилить свои политические позиции и авторитет и, во-
вторых,  попытаться  прийти  к  власти  в  ходе  проведения  всеобщих  выборов во 
вновь объявленную республику.  
Хотя  отставка  первого  секретаря  обкома  компартии  нанесла  серьезный 
удар  по  главному  политическому  противнику  НФ,  но  конечная  цель – взятие 
власти – не  была  достигнута.  Однако  оппозиция  не  могла  прийти  во  власть  в 
структурах обкома, а только через механизм выборов, т.е. по другим правилам 
игры. Поэтому основной акцент в политической борьбе и основную ставку НФ 
сделал  не  на  партийные,  а  на  представительные  структуры  власти – облсовет, 
рассчитывая  через  систему  выборов  завоевать  в  нем  большинство  и  оконча-
тельно убрать обком с политической сцены.  
В условиях роста авторитета и популярности национального движения в 
югоосетинском обществе и после ухода  Первого секретаря, ослабившего суще-
ственно  позиции  обкома,  успех  НФ  на  выборах  в  представительные  органы 
власти был практически предрешен.  
Проблема заключалась лишь в правовом статусе области. Согласно суще-
ствующему  законодательству  и  положению  «Закона  об  Юго-Осетинской  АО» 
проведение  выборов  в  Юго-Осетинский  облсовет  находилось  в  компетенции 
республиканских  грузинских  властей.  Без  санкции  ВС  ГССР  выборы  в  авто-
номной  области  проводить  не  разрешалось,  а  в  случае  их  самостоятельного 
проведения они считались нелегитимными. Срок полномочий депутатов облсо-
вета истекал уже весной 1990 года и на неоднократные обращения в республи-
канские органы о получении соответствующего разрешения на проведение вы-
боров ВС Грузии всегда отвечал отказом.  
Статус  же  автономной  республики  давал  возможность  самостоятельного 
проведения выборов в собственный представительный орган власти, чем дости-
галось одновременно существенное расширение его властных полномочий. Та-
ким образом, в случае успеха автономной республики легитимный приход НФ 
во власть был практически обеспечен при одновременном отстранении обкома. 

 
171
Следовательно, этот шаг НФ был определенным образом просчитан, поскольку 
в сложившейся ситуации других путей прихода во власть лидеры НФ не виде-
ли. 
Вопрос о том, на что могли лидеры НФ рассчитывать в случае отмены их 
декларации, что было более или менее очевидным, не совсем понятен. Можно 
лишь предполагать, что на этот случай могли быть заготовлены другие вариан-
ты  и  модели  политического  поведения,  позволявшие  НФ  извлечь  максималь-
ную выгоду из такой ситуации и решить проблему в свою пользу.  
Например,  в  случае  неудачи  задуманного  мероприятия  можно  было  сва-
лить всю вину в очередной раз на грузинскую сторону, обвинив ее в антиосе-
тинских действиях, дополнительно апеллировать к этническим чувствам и про-
должить  разыгрывание  «грузинской  карты».  В  любом  случае,  даже  простая 
декларация Автономной Республики приносила серьезные политические диви-
денды, укрепляла политические позиции и имидж, являлась очевидной демон-
страцией мощи оппозиции.  
Второе  же  повышение  югоосетинского  статуса,  приведшее  к  разрыву  с 
Грузией и выходу из ее состава в 1990 году, уже совпало с приходом  к власти 
национального движения. Это, по сути, означало, что оппозиции удалось, нако-
нец,  добиться  своей  главной  политической  цели.  Это  оказалось  возможным  в 
силу  того,  что  НФ  удалось  осуществить  повторное  повышение  статуса  авто-
номной области  до статуса теперь уже независимой  и неподконтрольной Гру-
зии  республики,  которая  не  могла  быть  упразднена  Грузией  в  одностороннем 
порядке.  Республиканский  статус  теперь  уже  давал  возможность  оппозиции 
через систему выборов легитимировать и на практике  осуществить свой при-
ход во власть.  
Поэтому в этом плане второе повышение статуса было также обусловле-
но  скорее    политическими  интересами  новой  осетинской  элиты,  рвавшейся  к 
власти, чем защитой национальных интересов. Разрыв с Грузией укладывался в 
русло этих же интересов, поскольку новой элите вряд ли бы удалось сохранить 
свою  власть  в  составе  Грузии.  Разрыв  в  этом  отношении  явился  весьма  удач-

 
172
ным выходом из складывавшейся для нее ситуации. Апелляция при этом к на-
циональным интересам и помощи России давали возможность обосновать этот 
разрыв, обеспечить и усилить свои политические позиции. При этом была ис-
пользована тактика повышения статуса автономной области, нацеленная на за-
воевание представительного органа. Поэтому, осетинская сецессия объективно 
совпала  с  приходом  национальной  оппозиции  к  власти,  т.е.  разрешением  во-
проса  о  власти  в  Южной  Осетии.  Следовательно,  образование  независимой 
республики фактически явилось следствием наконец-то осуществленной смены 
политических элит, которые «пришли к власти и оперируют национальной се-
цессией как средством закрепления власти».1 
Таким образом, можно сделать вывод, что двукратное повышение статуса 
югоосетинской  автономии  скорее  отвечало  политическим  целям,  чем  этнона-
циональным.  
В качестве основного средства достижения политических целей и реали-
зации  таким  образом  своих  интересов  новые  этнические  элиты  в  грузино-
осетинском  конфликте  использовали  механизмы  этнополитической  мобилиза-
ции с целью максимального расширения своей социальной базы и мобилизации 
сторонников, поскольку «политическая деятельность всегда подчинена мобили-
зации  наибольшей  численности  сторонников».2  При  этом  этнонациональная 
мобилизация  представляла  собой  наиболее  мощный  и  эффективный  инстру-
мент  политической  мобилизации,  поскольку  позволяла  охватить  практически 
все слои населения, когда «ради достижения какой-либо цели на этнос можно 
воздействовать заведомо заданными параметрами эффективней, чем на какую-
либо другую современную общность».3 
Феномен  этнополитической  мобилизации  находится  в  центре  внимания 
многих  авторов,  считающих,  что  это  явление  возникает  «в  период  модерниза-
ции общества, когда разрушаются традиционные связи между людьми и осла-
                                                 
1 Шейнис В.Л. Национальные проблемы и Конституционная реформа в РФ // Полис. – 1993. – №3. – С. 45. 
2 Конфликты в современной России (проблемы анализа и регулирования) / Под. ред. Е.И.Степанова. – М., 1999. 
– С. 121. 
3 Албакова Ф. Кризис государственной системы как катализатор этнополитической напряженности // Цен-
тральная Азия и Кавказ. – 2002. – №4. – http://www.ca-c.org 

 
173
бевает значимость родственных отношений».1 По мнению исследователей так-
же именно в этот период «при определенных условиях (системный кризис об-
щества, распад государственности и др.) происходит политизация  этничности, 
использование  её  как  мотивационной  политической  силы,  основы  резкого  по-
литического  размежевания  и  средства  достижения  политических  целей,  т.е. 
возникает феномен, получивший в литературе название «этнополитическая мо-
билизация».2 
При  этом  под  этнополитической  мобилизацией  понимается  «процесс,  с 
помощью  которого  группа,  принадлежащая  к  одной  этнической  категории 
(приписывающая  себе  принадлежность  к  таковой),  в  борьбе  за  политическую 
власть  и  лидерство  с  членами  других  этнических  групп  или  государством  ма-
нипулирует этническими обычаями, ценностями, мифами и символами в поли-
тических  целях,  использую  их  как  главный  ресурс  во  имя  обретения  общей 
идентичности  и  политической  (государственной)  организации  группы».3  На 
наш  взгляд,  однако,  более  операциональной  является  определение 
В.А.Авксентьева,  согласно  которому  «этническая  мобилизация – это  консоли-
дация  неэлитных  слоев  этноса  на  основе  этнической  идентичности  для  дости-
жения политических и иных целей, поставленных этнической элитой».4 
В нашем исследовании феномен этнической мобилизации нас интересует 
преимущественно  в  качестве  «основного  механизма  развертывания  конфлик-
та», когда «главная задача этнической мобилизации – трансформация конфлик-
та интересов в конфликт ценностей (идентичностей) и идеология национализма 
как  теоретическое  обоснование  интересов  этнической  элиты  должна  быть 
трансформирована  в  психологию  национализма  неэлитных  масс».5  При  этом, 
такая мобилизация, в свою очередь, способствует неизбежной политизации на-
                                                                                                                                                                  
 
1 Денисова Г.С., Радовель М.Р. Этносоциология. – Ростов н/Д, 2000. – С. 233. 
2 Ачкасов В.А. Этнополитическая мобилизация: структура ресурсов и процесс развертывания // Вестник Мос-
ковского университета. Сер.12. Политические науки. – 1998. – №4. – С. 54. 
3 Там же. – С. 55. 
4 Авксентьев В.А. Этническая конфликтология: в поисках научной парадигмы. – Ставрополь, 2001. – С. 214. 
5 Авксентьев В.А. Этническая конфликтология: в поисках научной парадигмы. – Ставрополь, 2001. – С. 214-
215. 
 

 
174
циональной  идеи  и  превращению  национализма  в  политический  фактор,  по-
скольку «национализм тогда при