1849

СЕМАНТИЧЕСКАЯ ИЗОТОПИЯ ЕДА В ХУДОЖЕСТВЕННОМ ТЕКСТЕ (НА МАТЕРИАЛЕ МАЛОЙ ПРОЗЫ 60-80-Х ГОДОВ ХХ ВЕКА)

Диссертация

Иностранные языки, филология и лингвистика

Гносеологическая и онтологическая сущность семантической изотопии еда. Фрагмент языковой картины мира, репрезентируемый семантической изотопией еда. Реализация семантической изотопии еда в событийном пространстве текста. Ритуализованные формы речи. Застолье, чаепитие, распивание спиртных напитков.

Русский

2013-01-06

1.26 MB

11 чел.

 
1
СТАВРОПОЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ 
 
На правах рукописи 
 
 
 
 
Филиппова Елена Владимировна 
 
СЕМАНТИЧЕСКАЯ ИЗОТОПИЯ «ЕДА» 
В ХУДОЖЕСТВЕННОМ ТЕКСТЕ 
(НА МАТЕРИАЛЕ МАЛОЙ ПРОЗЫ 60-80-Х ГОДОВ ХХ ВЕКА) 
 
 
Специальность 10.02.01 – русский язык 
Диссертация на соискание ученой степени  
кандидата филологических наук 
 
 
 
 
 
Научный руководитель –  
доктор филологических наук  
профессор Леденев Ю.И. 
 
 
 
 
 
Ставрополь 2004 
 

 
2
СОДЕРЖАНИЕ 
Введение 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
  4 
I. ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ СЕМАНТИЧЕСКОЙ ИЗОТОПИИ «ЕДА» 
1.1. Семантическая изотопия. Основные точки зрения.   
 
           12 
1.2. Гносеологическая и онтологическая сущность семантической 
 изотопии «еда».     
 
 
 
 
 
 
 
 
 18 
1.2.1. Синхронный срез изучения семантической изотопии «еда»               24 
1.3. Принципы анализа.   
 
 
 
 
 
 
 
 32 
Выводы.  
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 37 
II. ЛИНГВОКУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ  
СЕМАНТИЧЕСКОЙ  ИЗОТОПИИ «ЕДА»   
 
 
 
 
  
2.1. Изотопия «еда» как семантическая категория.                                         40 
2.2. Предметно-логическое содержание семантической изотопии «еда»     45         
2.3. Фрагмент языковой картины мира, репрезентируемый  
семантической изотопией «еда».         
 
 
 
 
            56 
2.5. Лингвокультурологический концепт ‘хлеб’ как прототипический 
образ семантической изотопии «еда». 
Выводы.  
 
 
 
 
 
 
 
 
 
            66 
III. ТЕКСТОВЫЕ СОСТАВЛЯЮЩИЕ СЕМАНТИЧЕСКОЙ  
ИЗОТОПИИ «ЕДА» 
3.1. Полевые элементы семантической изотопии «еда».                                68 
3.1.1. Метафорическое выражение семантической изотопии «еда»              81         
3.2. Реализация семантической изотопии «еда» в событийном  
пространстве текста. 
 
 
 
 
 
 
 
            86        
3.2.1.Структурная организация смысла семантической изотопии «еда»    104         
3.3.Речевые жанры, активизирующиеся семантической изотопией «еда» 112 
3.3.1. Словесный натюрморт. 
       114 
3.3.2. Кулинарный рецепт.        127 
3.3.3. Застолье, чаепитие, распивание спиртных напитков. 
  137 
3.3.3.1. Типы диалога. 
        142 

 
3
3.3.3.2. Ритуализованные формы речи.      158 
Выводы. 
           163 
Заключение 
          
 
 
 
 
 
 
 
 
 
167 
Список использованных источников                                                              176 
Словари 
 
 
 
 
          183 
Список использованной литературы                         
 
 
 
184 
Принятые сокращения 
        199 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


 
4
Введение 
 
Диссертационная работа посвящена исследованию семантической изотопии 
еда (далее – СИЕ), ее функционированию в малой прозе 60-80-х годов ХХ века. 
Данное  исследование – попытка  интерпретации,  осмысления  отдельной  куль-
турной  области  бытия,  ограниченной  пространством  художественного  текста, 
когда  текст  понимается  как  событие  и  семиотическое,  и  лингвистическое,  и 
коммуникативное,  и  культурологическое,  и  когнитивное.  Отдельной  предмет-
ной областью, способной быть объектом описания, является изотопия «еда». В 
жизненной действительности еда представляется как знак, как особая эйфори-
ческая система со своим кодом, распредмечивание которого производится в со-
ставе художественного текста, где она выступает в виде темы, которая участву-
ет в формировании макроструктуры (глубинная изотопия). Смыслопостроение 
единиц СИЕ производится на основе презумпции изотопии, благодаря чему ре-
презентируются функции СИЕ в речевом и сюжетном событии.  
Актуальность исследования связана с тем, что проблемы лингвистики тек-
ста и процессов смыслопостроения выдвинулись в число приоритетных вопро-
сов  языкознания,  благодаря  которым  идентифицируются  соответствующие 
смыслы, участвующие в создании ценностного и эмоционального слоев текста 
в процессе восприятия. В связи с этим в центре внимания находятся этические 
концепты,  которые  вовлекаются  в  коммуникативное  взаимодействие  ценност-
ных  сознаний  в  составе  художественного  текста,  поскольку  этическое  в  худо-
жественном языке не просто «охватывает» язык, дискурс, идиостиль… но и со-
ставляет его сердцевину (Григорьев 2000). Ценностное содержание произведе-
ния гарантирует его художественную цельность, «единство напряжения, благо-
даря эффекту поляризации всех образов художественного мира» (Фуксон 1997, 
с. 22). Функциональные особенности СИЕ позволяют репрезентировать ситуа-
ции,  способные  отобразить  поведение  человека  и  постулировать  вечные  нрав-
ственные  ценности,  передающиеся  из  поколения  в  поколение  и  позволяющие 
ориентироваться  в  любом  социальном  пространстве.  Соотношения,  возникаю-
щие в структуре текста,  проявляются и за рамками текста, когда устанавлива-
ются  диалогические  отношения  между  автором  и  читателем,  побуждая  при 

 
5
этом последнего к ответному поступку, чем объясняется дидактичность литера-
туры 60-80-х годов ХХ века.   
Гипотеза  исследования  основана  на  представлениях  о  структурно-
содержательных свойствах художественного текста. СИЕ представлена в худо-
жественном  пространстве  малой  прозы  (рассказах  и  повестях)  как  содержа-
тельная единица, с помощью которой активизируются эмоциональные и ценно-
стные  компоненты,  необходимые  для  создания  целостности  художественного 
текста.   
Целью  работы  является  рассмотрение  СИЕ  как  особой  содержательной 
единицы,  установление    основных  принципов  функционирования  СИЕ  в  тек-
сте.  
 
Для достижения этой цели в работе ставятся следующие задачи
–  теоретически  обосновать  явление  семантической  изотопии,  установить 
понятийные корреляции в отечественной и зарубежной лингвистике; 
– доказать, что явление бытовой жизни может служить объектом лингвис-
тического исследования; 
–  выделить  и  описать  основные  составляющие  категории  «еда»,  характер-
ные для исследуемого периода, т.е. периода 60-80 годов ХХ века; 
–  осуществить  лингвокультурологическое  описание  фрагмента  языковой 
картины мира и модели лингвокультурологической единицы – концепта; 
– рассмотреть основные сюжетные события, в состав которых входит СИЕ 
и исследовать пути образования глубинных смыслов;  
– определить основные принципы структурной организации смысла СИЕ; 
– выявить основные функции семантической изотопии «еда» в тексте . 
Объектом исследования является семантическая изотопия «еда» в художе-
ственных текстах 60-80-х годов ХХ века. 
Предметом  исследования  являются  лингвистические  средства  выражения 
изотопии  «еда»  и  их  функционирование  в  составе  художественного  текста.  В 
центре находятся вопросы смыслопостроения, типологии, функций семантиче-
ской изотопии «еда» в ткани художественных текстов. 
Материалом  исследования  послужила  сплошная  выборка  лексических 
единиц и коммуникативных блоков из рассказов и повестей писателей 60-80-х 

 
6
годов ХХ века (121 рассказ, 16 повестей, включающих 1900 лексических еди-
ниц и  82 коммуникативных блока). Для анализа привлекались тексты как ши-
рокоизвестных, так и малоизвестных авторов, использующие в заглавии лекси-
ческие  единицы  из  СИЕ  (К.И.  Абатуров,  М.И.  Алексеева,  Е.П.  Богданов,  А. 
Борщаговский, С.А. Воронин, М. Н. Голуб, В.Л. Грузин, Д. Гранин, В. Драгун-
ский, В. Егоров, С. Залыгин, Ф. Искандер, Ю. Казаков, Ф. Кантор, Б. Каченов-
ский, А. Ким, Р. Киреев, Б. Кириенко, В. Комлев, Г. Комраков, М. Красавицкая, 
Б.  Лавров,  В.  Насущенко,  Е.  Носов,  Н.  Носов,  Н.  Петрунина,  Р.  Погодин,  М. 
Рощин,  А.  Юфит  и  др.),  и  произведения,  в  заглавии  которых  вышеуказанные 
единицы отсутствуют (Ф. Абрамов, В. Распутин, В. Астафьев, В. Белов, Ю. На-
гибин, В. Шукшин, А. Яшин). Для определения когерентности СИЕ в социаль-
ной и культурной среде 60-80 годов ХХ века использовались публицистические 
тексты С. Проскурина, И. Золотусского, Ю. Трифонова, Ф. Абрамова и др. 
Методология исследования.  
В работе используется комплексный функциональный анализ, связанный с 
изучением  СИЕ  в  составе  художественного  произведения,  с  ее  способностью 
выполнять интегрирующую и дискретную функции, что дает возможность по-
нимать  СИЕ  как  смысл.  Применяется  компонентный,  контекстуальный  и  дис-
курсивный анализ, оппозиционный анализ, описательный метод, методы когни-
тивной лингвистики. 
Методы  семного  и  когнитивного  анализа  позволяют  выделять  в  тексте 
мельчайшие  элементы  (семы)  в  составе  текста  и  направлять  их  на  создание 
единого  концептуального  смысла.  Они  же  помогают  репрезентировать  более 
объемные образования на глубинном уровне – темы (глубинной изотопии), по-
зволяя учитывать «сложные ментальные схемы и сценарии, организующие со-
циальные и политические знания» (Дейк 1989, с. 134) . 
Теоретической  основой  исследования  служит  понятие  изотопии, введен-
ное в шестидесятых годах ХХ века Греймасом и продолжающее развиваться во 
французской  лингвистике  (Ф.  Растье,  М.  Арриве,  Катрин  Кербра  и  др.),  в  не-
мецкой  (Агрикола),  в  отечественной  лингвистике  в  трудах  Н.  Николаевой,  И. 
Арнольд, К.Э. Штайн. Поскольку СИЕ относится  к культурным знакам, то она 

 
7
непосредственно связана с семиотическими работами К. Леви-Стросса и Р. Бар-
та. 
В  разработке  категориального  аппарата,  построении  лингвокультурологи-
ческих полей используются разработки В.В. Воробьева, О.А. Михайловой, при 
описании  концепта  и  этнокультурного  фрагмента  языковой  картины  мира – 
Ю.С. Степанова, Д.С. Лихачева, В.И. Карасика.  Анализ СИЕ ведется в рамках 
исследований  лингвистики  текста  (И.Р.  Гальперин,  М.Я.  Дымарский,  К.Э. 
Штайн, О.И. Москальская, Т.В. Матвеева, H. Dry), стилистики текста (И.В. Ар-
нольд,  М.Н.  Кожина,  В.В.  Одинцов),  интерпретации  текста  (В.А.  Кухаренко,  
В.З. Демьянков, К.А. Долинин, M.  Langleben). Выявление смысла лексической 
единицы, текстового фрагмента или всего текста производится на основе теоре-
тико-лингвистического анализа, опирающегося на когнитивный анализ в рабо-
тах  Г.И. Богина, Н.И. Колодиной, А.И. Новикова, А.А. Леонтьева, А.А. Залев-
ской.  Ценностные  аспекты  СИЕ  выявляются  на  основе  коммуникативного 
взаимодействия  двух  ценностных  субъектов,  получивших  описание  в  трудах 
Айера, Хэара, Ноуэлла-Смита,  Е.  Вольф,  М. Бахтина, Н.Н.  Арутюновой. Жан-
ровое  своеобразие  речи  персонажей  в  ритуализованных  действий  выявляется 
согласно теоретической концепции М.М. Бахтина, Дж. Серля, В.В. Дементьева, 
К.Ф.  Седова,  В.И.  Карасика.  Построение  схемы    ритуализованного  действия 
производится с опорой на работы Е. Монич, В.И. Карасика. 
 Научная  новизна  работы  заключается  в  том,  что  впервые  подвергнута 
многоаспектному  комплексному  анализу  отдельная  культурная  область – се-
мантическая  изотопия  «еда».  СИЕ  рассматривается  как  целостная  смысловая 
структура, принимающая участие в организации художественного текста, нахо-
дящаяся  в  рамках  эпистемы  определенного  периода  и  способная  отображать 
пространственно-временной  континуум.  Реализуясь  в  тексте  в  виде  лексиче-
ских единиц (далее – ЛЕ) или соответствующих речевых жанров, СИЕ искусст-
венно  варьируется  в  различных  сознаниях  в  рамках  какого-то  события,  участ-
вует  в  образовании  смыслов,  вследствие  чего  мы  наблюдаем  эквивалентность 
двух разных систем. СИЕ находится в определенном событийном отношении к 
ценностному сознанию, т.е. с ее помощью может создаваться коммуникативное 

 
8
взаимодействие,  в  результате  которого  идентифицируются  этическая,  и  эйфо-
рическая функции, влияющие на образование смыслов-оценок СИЕ. 
В исследовании СИЕ представлена как тема, которая является частью ткани 
произведения  и  взаимодействует  с  другими  изотопиями,  участвует  в  построе-
нии композиционной и смысловой структуры текста, так, что произведение ли-
тературы  открывается  как  поле  смысловой  многослойности.  Это  бесконечная 
смысловая  глубина  создает  разомкнутость  в  пространство  культурной  тради-
ции, поскольку активизация смыслов осуществляется на основе базовых знаний 
обо  всем  континууме  изучаемого  периода (60-80-е  годы  ХХ  века).  Совокуп-
ность всех смысловых характеристик позволяет говорить о СИЕ как об особом 
дискурсе, отражающем деятельность человека в окружающем мире. Кроме то-
го, с помощью СИЕ активизируются ритуализованные действия и речевые жан-
ры (далее – РЖ), способные отразить культурные явления своего времени, а ав-
тору создать особую тональность текста как средство воздействия на читателя. 
Теоретическая значимость исследования заключается в том, что в нем  
выработана  методика  анализа  одной  семантической  изотопии,  которая  может 
способствовать  формированию  адекватных  научных  представлений  о  различ-
ных  явлениях  культуры.  Семантическая  изотопия  «еда»  выявляется  в  ткани 
текста  и  при  взаимодействии  с  другими  изотопиями  влияет  на  образование 
смысловых  структур,  представленных  в  виде  мельчайших  единиц  (сем),  кото-
рые объединяются и образуют тему (глубинную изотопию). Смыслопостроение 
в структуре текста производится с помощью смыслов-оценок состояния, собы-
тия, перцептивных характеристик, находящихся в прямой зависимости от цен-
ностных  сознаний,  репрезентирующихся  в  тексте  (ближний  контекст)  и  про-
странственно-временного  континуума  (дальний  контекст).  Результатом  пони-
мания становятся смыслы, выявляемые в художественном произведении на по-
верхностном (текстообразование) и глубинном (смыслообразование) уровнях и 
сохраняемые  в  памяти  реципиента.  В  диссертации  устанавливается  соотноше-
ние  между  функциональными  особенностями  изотопии  и  типологией  смысло-
вых  компонентов,  а  также  принципы  создания  целостности  текста  на  основе 
эмоциональных и ценностных компонентов. С помощью определенных лекси-

 
9
ческих единиц и речевых жанров, входящих в СИЕ, реализуется содержатель-
но-тематическое,  композиционное  и  стилистическое  единство  текста,  они  соз-
дают  определенную  тональность,  способствующую  более  эффективному  рас-
крытию замысла автора и адекватному восприятию речевого сообщения  чита-
телем.  
На защиту выносятся следующие положения: 
1.  СИЕ  является  органической  частью  художественного  текста,  способной 
оттенять  и  дополнять  сюжетное  событие  в  тексте  культурно-историческими 
элементами, необходимыми для создания достоверности художественного изо-
бражения.  Основные  формально-структурные  категории  текста,  такие  как  сег-
ментация,  дают  возможность  рассматривать  совокупность  сегментов  разных 
текстов, объединенных одной темой (темой еды), как единый дискурс со свои-
ми социокультурными особенностями, – в этом случае при определении семан-
тики единиц можно говорить о презумпции изотопии. 
2.  СИЕ  выступает  как  объемная  семантическая  категория,  включающая  в 
свой состав большое количество лексических единиц, которые являются частью 
художественного  текста  и  вступают  в  семантические,  синтаксические  и  смы-
словые  связи.  В  текстовом  пространстве  с  помощью  СИЕ  репрезентируются 
речевые  жанры,  эксплицирующие  необходимые  компоненты  для  создания  це-
лостности текста. 
3.  Поскольку  в  современной  науке  наблюдается  взаимодействие  между 
культурой,  семантикой,  историей,  при  анализе  изотопии  «еда»  выделяются 
прототипические элементы: концепт ‘хлеб’ и изотопии ‘вареное’, ‘печеное’, не-
обходимые для описания фрагмента языковой картины мира.  
4. СИЕ в художественном тексте выступает как тема, основная функция ко-
торой состоит в том, чтобы способствовать выявлению глубинных изотопий. В 
художественном тексте СИЕ находится в событийном отношении к ценностно-
му сознанию, т.е. она выступает составной частью сюжетного и речевого собы-
тия  и  участвует  в  образовании  мельчайших  элементов  смысла,  формирующих 
затем тему на глубинном уровне текста. 
5. Устанавливается взаимозависимость функциональных особенностей СИЕ 
и  типологии  смысловых  компонентов.  Этическая  функция  проявляется  в  тех 

 
10
случаях,  когда  СИЕ  является  частью  события  и  выступает  мотивом  поступка, 
формирующим  смыслы-оценки  события,  состояния  героя,  участвующим  в  по-
строении  социальной  и  ценностной  картины  мира.  Гедонистическая  функция 
репрезентируется посредством эмоционально-экспрессивных компонентов, ко-
гда элементы изотопии выступают в роли детали или обрамляют событие, что 
позволяет создать единую тональность текста.  
6.  Художественный  текст  представляет  собой  сложное  переплетение  раз-
личных  сознаний,  что  позволяет  при  определении  структурной  организации 
лексических  единиц  СИЕ  наблюдать  тенденцию  к  слиянию  признаков,  уплот-
нению сознания и восприятию лексических единиц СИЕ как символических. 
7.  СИЕ  может  быть  представлена  как  изображение,  технологический  про-
цесс,  процесс  употребления,  что  находит  отражение  в  соответствующих  рече-
вых жанрах. Изображение репрезентирует речевой жанр словесного натюрмор-
та, технологический процесс – кулинарного рецепта, употребление – застолья. 
Застолье  и  приготовление  рассматриваются  как  сложные  РЖ – ритуализован-
ные речевые действия, имеющие в своем составе ряд простых РЖ и выстроен-
ные по определенной схеме (в исследовании представлены как скрипты). Сло-
весный натюрморт и кулинарный рецепт рассматриваются как простые речевые 
жанры.  Все  они  способны  участвовать  в  создании  экспрессивности  текста  как 
основной формы воздействия на читателя.   
8.  Взаимодействие  разных  семиотических  систем  наблюдается  при  сопос-
тавлении  речевых  жанров:  рецепта  в  художественном  произведении  и  словес-
ного натюрморта – с кулинарным рецептом и живописным натюрмортом, кото-
рые имеют общие черты и различия. 
9.  СИЕ  участвует  в  создании  целостности  текста  за  счет  репрезентации  
оценочных и эмоционально-экспрессивных признаков. 
Практическая  значимость  работы  заключается  в  том,  что  ее  результаты 
могут  быть  использованы  в  вузовских  курсах  по  изучению  лексикологии,  се-
мантики и стилистики  русского языка, курсах культурологии, психолингвисти-
ки,  на  уроках  литературы  в  общеобразовательной  школе,  посвященных  про-
блемам анализа художественного текста.   

 
11
Структура  работы  вытекает  из  решаемых  задач.  Диссертация  состоит  из 
«Введения», трех глав, «Заключения». Объем –  201 страница машинописного 
текста, в том числе списки источников, словарей, использованной литературы  
Апробация диссертационного исследования проводилась в форме докла-
дов и выступлений на Международных конференциях: «Проблемы концептуа-
лизации  действительности  и  моделирования  языковой  картины  мира»,  ПГУ, 
2002; «Актуальные проблемы методики преподавания русского языка как ино-
странного»,  РГПУ, 2002; «Антропологическая  парадигма  в  филологии»,  СГУ, 
2003;  Региональной  научно-практической  конференции  г.  Ставрополь,  СГУ, 
2002; Ежегодных научных конференциях «Наука – региону», СГУ, 2000 – 2003. 
По теме диссертации опубликованы шесть статей.  
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

 
 
 
 
 


 
12
I. ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ СЕМАНТИЧЕСКОЙ ИЗОТОПИИ 
«ЕДА» 
1.1. Семантическая изотопия: определение понятия, 
основные точки зрения 
  Проблема  семантической  изотопии  связана  с  современным  изучением 
текстовых категорий. Исследования в области текста на современном этапе не 
имеют единой концепции и терминологии, но все они направлены на то, чтобы 
изучить то, как выстроен текст и как текстовые элементы подчиняются единому 
замыслу автора. 
  Само  понятие  изотопии  ассоциируется  с  естественнонаучными  исследо-
ваниями. «Согласно  Д.  Делу  слово  изотопия  возникает  в  физике  в 1922 году, 
изотопия смешивается здесь с изотопом, т.к. появляется только в 1933 году. По 
его мнению, А.-Ж. Греймас переносит понятие изотопия из физики и химии в 
область  семантики.  Ф.  Растье  считает,  что  изотопия  А.-Ж.  Греймаса  никак  не 
связана с аналогичным понятием в других областях науки. Ее появление вызва-
но необходимостью отразить еще расплывчатые, но вместе с тем нужные пред-
ставления  о  постулируемой  в  отношении  целостности  сообщения  значения» 
(Растье 2001, с.110). 
  В основе понятия изотопии лежит повторяемость элементов, относящих-
ся  к  одной  и  той  же  категории.  В  работе  А. –Ж.  Греймаса  «К  интерпретации 
мифологического  нарратива»  читаем: «Под  изотопией  мы  понимаем  избыточ-
ную совокупность семантических категорий, которая позволяет единообразное 
прочтение нарратива путем разрешения многозначности отдельно прочитанных 
высказываний  на  основе  поисков  единообразного  прочтения  нарратива  путем 
разрешения  многозначности  отдельно  прочитанных  высказываний  на  основе 
поисков  единого  прочтения»  или  более  позднее  определение: «Под  изотопией 
обычно понимают пучок избыточных семантических категорий, содержащихся 
в изучаемом дискурсе» (цит. по Растье 2001, с. 95). То есть изотопия определя-
ется,  исходя  из  повторяемости  элементов,  принадлежащих  одной  категории.  
«Текст  предстает  в  виде  знака,  дискурсивное  членение  которого  на  многочис-
ленные фигуративные изотопии есть ничто иное как означающее, взывающее к 
разгадке своего означаемого» (Греймас 1985, с.132). 

 
13
  Ученик  А. –Ж.  Греймаса  Ф.  Растье  определяет  изотопию  как  итерацию 
(повторение) любой лингвистической единицы в составе выражения. Что каса-
ется  плана  содержания,  то  изотопия  образуется,  по  его  мнению,  повторением 
всех  видов  сем,  а  не  только  категориальной  семы,  как  у  А. – Ж.  Греймаса.       
Ф.  Растье  подчеркивал,  что  изотопия  может  быть  установлена  только  между 
единицами одного и того же уровня, принадлежащими к одному и тому же ти-
пу. Он выделяет родовую и видовую изотопии. Родовая изотопия соответствует 
изотопии категориальных сем А. –Ж. Греймаса.  
Термин  изотопия  мы  встречаем  также  и  в  работах  лингвистов  немецкой 
школы. Э.Агрикола, рассматривая данную проблему, вводит понятие «топик», 
под  которым  понимает  «минимум  пару  семантических  единиц,  способных  за-
менять  друг  друга.  Несколько  топиков  образуют  топикальную  цепочку,  кото-
рая, проходя через весь текст, обеспечивает его единство. Топикальные цепоч-
ки складываются в пучки и создают изотопию текста, то есть развивают его со-
держание» (Габ 1988, с.32). 
Этот же лингвистический феномен упоминает в своей работе З.И. Шмидт, 
подчеркивая, что с семантической точки зрения текст можно рассматривать как 
«самостоятельный уровень изотопии» (Шмидт 1977, с. 95). Смысловое единст-
во достигается только в том случае, когда существует преобладающий уровень 
изотопии,  которому  подчинен  ряд  других  изотопий,  не  нарушающий  общего 
замысла. Об установлении иерархических отношений в области изотопий гово-
рят  и  другие,  называя  доминирующую  изотопию  «базовой» (Клинкерберг), 
«основной» (А. – Ж. Греймас), центральной (Ван Дейк).  
О  семантической  изотопии  можно  говорить  на  уровне  фразы,  сверхфразо-
вого единства, абзаца и целого текста. «Семантическая изотопия вбирает в себя 
такие лингвистические явления, как субституция (В. Дресслер), номинационная 
цепочка  (В.Г.  Гак),  кросс-референция  (В.  Палек),  анафора  (Халлидей),  проно-
минальная деривация (Т. Ван Дейк), семантический повтор (С.И. Гиндин), на-
низывание (И.П. Севбо)» (Габ 1988, с. 35). 
В  отечественной  лингвистике    изотопия  ассоциировалась  с  такими  поня-
тиями как тема, связность, когезия, когерентность, целостность, при определе-
нии которых  не ограничивались только лингвистическими знаниями, посколь-

 
14
ку  их  недостаточно  для  рассмотрения  такого  многоаспектного  явления  как 
текст.  Поэтому  привлекаются  знания  из  психолингвистики,  философии,  куль-
турологии,  семиотики,  психологии  и  других  областей  гуманитарного  знания, 
объясняющих многие текстовые аспекты.  
Категории  цельности  и  связности  были  и  остаются  одними  из  самых  дис-
куссионных в лингвистике текста. Речевая природа текста определяется ритма-
ми человеческого сознания и характеризуется расчлененностью содержания.   
С  точки  зрения  грамматического  подхода  текст  понимается  как  совокуп-
ность связанных между собой предложений. Традиционное понимание связно-
сти  ассоциируется  с  синтаксической  связностью,  выделяется  цепная  и  парал-
лельная связи (Солганик 1973).  В работах З.И. Хованской семантическая изо-
топия ассоциируется с «воспроизведением идентичных или близких смысловых 
компонентов, составляющих основу смысловой связности» и обозначается как 
«семантическая  итеративность» (Хованская 1980). Т.М.  Николаева  же  вводит 
понятие  семантической  изотопии  для  семантически  близких  элементов  у  чле-
нов цепочки связного текста. Изотопичными могут быть все структуры сосед-
них элементов (Николаева 1983). 
  И.В. Арнольд использует при описании связности понятие избыточности, 
введенное Греймасом. Она считает, что избыточность основана на том, что ка-
ждый  последующий  элемент  текста  может  быть  предсказан  на  основе  преды-
дущих  благодаря  взаимосвязи  с  ними,  а  также  благодаря  наложенным  на  них 
ограничениям  и  тому,  что  сообщение  помимо  новых  данных,  передает  и  мно-
гое, адресату уже известное. Избыточность задерживает внимание читателя на 
той или иной части сообщения и тем самым способствует более полному вос-
приятию (Арнольд 1990). 
К.Э. Штайн отождествляет целостность поэтического текста с его гармони-
ческой организацией, понятие изотопии связывает с изотопической симметри-
ей. «Изотопия – система  непрерывного  отображения  семантических  блоков 
(топосов)  в  тексте,  разные  части  которого  характеризуются  наличием  инвари-
антного значения» (Штайн 1996, с. 116). Формирование целостности осуществ-
ляется  в  двух  направлениях:  временном  и  пространственном. «Временные  ко-
ординаты  соответствуют  последовательно  развертываемому  тексту,  реализую-

 
15
щемуся через линейно связанные синтаксические единицы. Пространственные 
координаты  фиксируют  вертикальные  связи,  образующиеся  за  счет  элементов 
расслоения поэтического текста» и основанные на отношении эквивалентности 
(повторе  семантических  блоков)  и  дополнительности  (отношения  взаимоис-
ключения, контраста, противопоставления)» (Штайн 2001, с.16). Помимо гори-
зонтали и вертикали выделяет глубину текста, зависящую от «культурных язы-
ковых  слоев,  которые  активизируются  языковыми  слоями».  Эти  три  уровня  в 
принципе и организуют глобальную изотопию текста, его гармонию, связность 
В  результате  связей  частей  текста  создается  его  целостность,  являющаяся 
одной из его характеристик. Такую связь, приводящую к целостности текста, И. 
Р. Гальперин назвал интеграцией. Он считает, что она нейтрализует автосеман-
тию частей и подчиняет их общему содержанию произведения. Интеграцию он 
соотносит с понятием когезии. «Когезия — это категория логического плана, а 
интеграция — скорее психологического. Углубляя данное противопоставление, 
он отмечает, что если когезия регулируется в синтагматическом разрезе, то ин-
теграция — в парадигматическом. Поэтому можно считать, что когезия — ли-
нейна, интеграция — вертикальна» (Гальперин 1983, с. 512). Процесс интегра-
ции, обеспечивая целостность текста, тем самым стремится к его завершенно-
сти. 
Целостность  как  фундаментальное  свойство  текста  рассматривается         
А. А. Леонтьевым. Он считает, что в отличие от связности, которая реализуется 
на  отдельных  участках  текста,  цельность — это  свойство  текста  в  целом. «В 
противоположность связности, цельность есть характеристика текста как смы-
слового  единства,  как  единой  структуры,  и  определяется  на  всем  тексте.  Суть 
феномена целостности… в иерархической организации планов речевого выска-
зывания,  используемых  реципиентом  при  его  восприятии» (Леонтьев 1971, с. 
29).  В  качестве  плана  речевого  высказывания  выступает  тема  как  коммуника-
тивная единица, отображающая воплощенные содержания текста, необходимые 
для адекватного понимания текста.  
Связность,  целостность  рассматривается  как  особый  вид  смыслопострое-
ния, представляющие собой единство расчлененных компонентов смысла, стре-
мящихся  к  единству.  Соответственно  сам  текст  можно  рассматривать  как 

 
16
«фиксированный  результат,  продукт,  который  самодостаточен  и  может  рабо-
тать как «генератор смыслов» (Лотман 1970). 
Г.И.  Богин  рассматривал  целостность  с  позиций  феноменолого-
герменевтического подхода. Целостность – это «сотворение мира», важнейший 
момент субстанциальности, она осуществляется с помощью рефлексии, которая 
выделяет каждый раз тот или иной фрагмент целостности, соединяя его с дру-
гим фрагментом, приводит к усмотрению общности в этих фрагментах. Рефлек-
сия  очень  тесно  связана  со  смыслом  и  пониманием  текста.  В  результате  взаи-
модействия частных и сущностных смыслов формируется феноменологический 
«жизненный мир», или целостность текста. (Богин 1993). С позиций семантиче-
ского описания текста о том же говорит М.Я. Дымарский. Целостность текста 
он  обозначает  как  концептуально  значимый  смысл,  который  «включает  пред-
метно-фактическую  информацию  о  некоторой  ситуации,  объединенную  не 
только  единством  ситуации,  но  и  общностью  приписываемого  ей  модального 
значения,  модальное  значение  образует  оболочку  предметно-фактической  ин-
формации» (Дымарский 2002, с. 63). Концептуально значимый смысл возникает 
в  результате  соотнесения  содержания  и  речевых  смыслов  высказывания  фраг-
мента с актуальной текстовой ситуацией и со всем текстом. 
Феноменологическое  понимание  смыслового  единства  дополняется  когни-
тивными  исследованиями  в  монографии  Н.И.  Колодиной.  Единая  структура 
текста  состоит  из  структур  текстопостроения  и  смыслообразования,  находя-
щихся  в  тесном  единстве  и  взаимодействии.  Когнитивные  структуры  «мнемо-
паттерны» участвуют в образовании единого смысла, который рассматривается 
как интеграция мыследействия и мыследействования, т. е. включает субъектив-
ный опыт реципиента и объективные свойства предмета (Колодина 2001).  
Исследование  Н.И.  Колодиной  органически  входит  в  череду  психолингви-
стических  исследований  текста,  направленных  на  изучение  его  восприятия  и 
понимания и базирующихся на концепции специфики индивидуального лекси-
кона. Особое внимание пониманию текста уделяется в работах Ю.А. Сорокина. 
Он  подчеркивает,  что  понятие  связности  эксплицируется  лингвистическими 
знаниями, а понятие целостности и эмотивности могут быть выявлены только 
через  взаимодействие  текста  и  реципиента  в  психолингвистике.  Особую  роль 

 
17
при ориентировке текста обычно играют структурные опоры, функциональная 
значимость  которых  формируется  у  носителей  языка  по  мере  переработки  его 
речевого  опыта.  Например,  Сорокин  говорит  о  «совокупности  психических  и 
когнитивных образов», «наборов когнитем и эмоционем», на которые ориенти-
руется реципиент текста. (Сорокин 1988, с.2). В качестве таких опор могут вы-
ступать  ключевые  слова,  заглавия,  сценарии,  схемы,  фреймы,  гештальты.  Ас-
пектами когнитивного понимания текстов занимались А.А. Залевская, А.А. Ле-
онтьев, Н.А. Рубакин, А.С. Штерн, Н.В. Рафикова, Филлмор, ван Дейк и др.   
Кроме того, в исследованиях  учитываются авторская интенция – субъек-
тивная  сторона  текста  и  экстралингвистические  данные,  позволяющие  учесть 
знания, имеющиеся у читателя-реципиента. Такие исследования отличаются от 
предыдущих  тем,  что  имеют  направленность  на  читателя,  на  его  познаватель-
ную активность, эксплицирующуюся в когнитивной лингвистике и психологии.  
Т.В.  Матвеева,  анализируя  стилистическое  разнообразие  различных  тек-
стов, выделяет «линейные тематические цепочки текста», где происходит фор-
мирование  тематического  каркаса  текста,  через  понятие  темы  осмысливается 
связь текста не только с его денотатом, но и с его субъектом (автором). Он пе-
реплетается с «цепочкой хода мысли», которая устанавливает тематическую и 
смысловую  иерархию  в  тексте  и  получает  название  информации. Автор  выде-
ляет следующие ее типы: «основная, типичная, дополнительная, детализирую-
щая» (Матвеева 1990, с.25). Следовательно, текст состоит из расчлененных од-
нородных элементов (тем), подчиненных авторскому замыслу. В тексте оказы-
вается  значимой  каждая деталь,  стиль, композиция. «Здесь все взаимосвязано, 
сцементировано,  как  говорил  Л.Н.  Толстой, «единством  самобытного  нравст-
венного  отношения  автора  к  предмету»,  т.е.  его  собственным  неповторимым 
взглядом на мир, который вносит порядок в хаос. Иначе говоря, художествен-
ный текст образует систему, где функция каждого элемента, его значимость оп-
ределяется всеми остальными» (Долинин 1985, с. 93). 
Определение  семантической  изотопии  производится  в  рамках  концепции 
целостности текста, основывается на знаниях из разных научных областей. Под 
текстом в работе понимается «единая речевая целостность, взятая в комму-
никативном процессе
» (Баранов 2002), т.е. текст имеет многослойную и мно-

 
18
гоуровневую  организацию.  Текст  представляет  собой  особую  речемыслитель-
ную форму, которая всегда ориентирована на репрезентацию темы под опреде-
ленным углом зрения. 
 
В узком понимании изотопия (отдельной конкретной области) рассматри-
вается  как  семантическая  категория,  имеющая  в  своем  составе  лексические 
единицы,  участвующие  в  организации  текста.  В  широком  понимании,  как  со-
держательная  единица  (тема),  отображающая  соответствующие  смыслы  с  це-
лью  воздействия  на  реципиента  и  конструирующая  интеллигибельное  про-
странство.  Семантическая  изотопия  строится  на  принципах  избыточности,  ко-
торая  обеспечивает  распределение  смыслов  в  речевой  цепи  за  счет  наличия 
итеративных  (повторяющихся)  сем.  Изотопия,  репрезентирующая  какое-либо 
языковое  явление,  является  меняющимся  моментом  свершающегося  события, 
т.е.  выступает  частью  диалогического  пространства  текста,  когда  в  динамиче-
ском взаимодействии находятся сознания персонажей, повествователя, автора и 
читателя.  
Итак,  изотопия  формируется  на  основе  совокупности  семантических  еди-
ниц, способных образовывать соответствующие смыслы и находиться в посто-
янном гармоническом единстве с соседними единицами текста. Понятие изото-
пии  тесно  связано  с  развертыванием  его  тематического  пространства, «читать 
текст, значит, идентифицировать его изотопии, внимательно следить за разви-
тием тем или изотопий.  
 
1.2. Гносеологическая и онтологическая сущность изотопии «еда» 
 
  Семантическая изотопия текста представляет собой семантическую цело-
стность, которая состоит из элементов, находящихся в единстве и взаимодейст-
вии. Каждый из них представляет собой определенный фрагмент действитель-
ности, определенную картину мира, без которой не возможно понять и осмыс-
лить  общее. «Текст  устроен  так,  что  любой  его  значимый  сегмент  неизбежно 
подчиняет свою структуру авторскому замыслу – то есть принимает участие в 
процессе  символизации  знаков  и  знаковых  структур,  из  которых  он  состоит  в 

 
19
процессе образования особого художественного кода» (Лотман 1970, с. 45). Со-
ответственно  каждый  сегмент  текста  подчинен  выражению  соответствующего 
сегмента смысловой структуры. 
  Вопросы части и целого входят в круг вопросов, связанных с континуаль-
ностью / дискретностью языковых единиц, находящихся в тесном взаимодейст-
вии  с  прикладной  математикой,  физикой,  в  частности  последними  исследова-
ниями в области оптики, рассматривающей проблемы образования голограмм. 
Подобный подход разрабатывается, исходя из «столкновения континуальности 
реального мира и дискретности индивида, его дискретных действий в этом ми-
ре  и  континуального  плана  содержания» (Кашкин 1999, с. 141). Континуаль-
ность,  или  целостность,  основаны  на  понятии  сходства,  которое  «интерпрети-
руется через отношение толерантности, для которого свойственны симметрич-
ность или взаимозаменяемость и рефлексивность или самоидентичность», при-
чем  бесконечность  множеств  «приводит  к  нечеткости,  размытости  их  границ» 
(Кашкин 1999, с. 141). Это обусловливает бесконечное варьирование и взаимо-
действие  дискретных  единиц,  не  ограничивающихся  рамками  текста,  а  выхо-
дящих в действительность, создавая, таким образом, весь образ того целого, к 
которому такая единица принадлежит. «Подобно тому как по одному предмету 
интерьера  можно  представить  себе  в  общих  чертах  весь  облик  соответствую-
щей среды обитания – включая представление о психологии, поведении, харак-
тере  взаимоотношений,  внешнем  облике  людей,  являющихся  обитателями  и 
создателями  такого  интерьера, – точно  так  же  в  каждой  отдельной  языковой 
частице, присутствующей в памяти говорящего, проглядывают очертания всей 
потенциальной коммуникации, частью которой эта частица может являться: це-
лый спектр возможных тем, тон общения или повествования, жанровый модус, 
социальные  и  психологические  портреты  потенциальных  участников,  различ-
ные сопутствующие обстоятельства» (Гаспаров 1996, с.106). 
  К таким дискретным единицам относится СИЕ, которая представляет со-
бой  замкнутую  семантическую  систему,  включающую  большое  количество 
лексических единиц, имеющих повторяющиеся, или тождественные денотатив-
ные семы. В семантической системе все лексические единицы представлены в 
виде знаков, означаемое которых связано с технологическим процессом по из-

 
20
готовлению того или иного кушанья. Но семантическая система еды не может 
существовать  изолированно,  она  раскрывается,  когда  входит  в  текстовое  про-
странство (письменного или устного текста) и приобретает ранее скрытые кон-
нотативные признаки, выступая в качестве ценности, образа, цели. Р. Барт, ис-
следуя систему моды, пишет о том, что «анализ, дойдя до уровня риторики, во-
влекаясь  в этот процесс, вынужден оставить  свои формальные предпосылки и 
сделаться сам идеологическим, признавая те пределы, что ставят ему, с одной 
стороны, исторический мир, где он высказывается, а с другой стороны, собст-
венная жизнь того, кто его высказывает» (Барт 2003, с. 266). СИЕ осмысляется 
только в каком-либо событии, где  получает новые компоненты в соответствии 
с контекстом и способность отражать состояния, обстоятельства, историческую 
действительность, т.е. пониматься идеологически. 
  Осмысление  предметного  мира  осуществляется  в  рамках  феноменологи-
ческих  исследований.  Труды  Гуссерля,  Шпета,  Лосева,  Мерло-Понти  возвра-
щают сознание человека к вещественному миру, – «Назад, – к вещам!», – писал 
в  одной  из  своих  работ  Гуссерль.  Феноменология  движется  к  первоистокам 
проявления данности вещей в сознании, причем движение идет «не от привыч-
ного нам мира к сознанию, а от сознания к миру» (Штайн 1996а, с. 75). Будучи 
составной  частью  текста, «предмет  переживается  в  авторском  сознании  и 
передается в сознание читателя, учитывая моменты предшествующего опыта и 
«творчество» нового, с помощью которого производится переход к чистому со-
зерцанию,  устанавливая  его  совмещение  со  значением» (Штайн 1996а,  с. 75). 
Понять предмет, по мнению феноменологов – это значит эстетически пережить 
его  в  своем  сознании,  осознать  всю  красоту  и  мощь  этого  предмета  для  того, 
чтобы затем ответить на него, т.е. засвидетельствовать свое понимание.   
  Феноменология ставит только одну задачу – дать смысловую картину са-
мого предмета, описывая его таким методом, как этого требует сам предмет. По 
мнению ранних феноменологов, предмет должен восприниматься «очищенным 
от  проявлении какого-либо сознания, он сам осознает себя и может влиять на 
инобытие, так же как и инобытие может влиять на него», т. е предмет рассмат-
ривается в его эйдосе. (Лосев 1982, с. 57). 

 
21
Выделяя основные концептуальные свойства предмета, мы не можем оста-
навливаться  только  на  объективных  свойствах  «очищенного  предмета»,  мы 
должны учитывать и субъективный аспект, т.е. «познание самого высказываю-
щего  то  слово» (Шпет 1989, с. 137). Феноменологи  придавали  субъективному 
фактору  побочную  функцию,  Мейер  и  затем  М.М.  Бахтин  пересмотрели  «ие-
рархию»  слоев  смысла.  По  их  мнению,  эти  категории  «диалогичны»,  так  как 
они звучат в человеке в качестве голоса самой реальности, только в бахтинской 
позиции,  такой  императивно  звучащий  «голос  сохраняет  в  себе  отчуждение  и 
безличные истины» (Бочкарев 2001, с. 395). Итак, гносеологическая структура 
имени  имеет  право  на  диалогичное  существование  субъективных  и  объектив-
ных  смыслов,  т.е.  в  слове  и  в  имени  происходит  встреча  «всех  мыслимых  и 
возможных слоев бытия», что определяет интенциональность предмета. В про-
цессе интенциональных актов происходит конструирование интенционального 
предмета,  учитывающего  воспоминания,  восприятие,  оценку,  воображение. 
Особую  роль  при  этом  играет  рефлексия,  направленная  на  «предметно-
объектные структуры сознания, на собственное Я и в то же время выявляет ак-
ты сознания» (Штайн 1996, с.78). 
Подобные  рассуждения  соотносятся  с  гипотезой  П.А.  Флоренского, 
выдвинутой  в  работе  «Напластования  эгейской  культуры»  о  двухслойном 
строении  реальности,  при  которой  предмет  входит  во  Всеединство  бытия  как 
его  неотъемлемая  часть,  поскольку  «Бог  мыслит  вещами»,  поэтому  ноумен 
может  просвечиваться  сквозь  феномен,  следствием  чего  может  быть 
историчность  вещи  и  формирование  событийных  исторических  связей 
(Флоренский 1917), т.е. «вещь в своем эстетическом воплощении выступает как 
со-бытие  с  другими  вещами,  с  эпохами,  пространствами,  со-бытие  с  мыслью, 
со-бытие с самим бытием» (Неретина 2002). 
Таким образом, происходит перенос феноменов из сферы сознания в сферу 
бытия,  которую  осуществил  неортодоксальный  представитель  феноменологи-
ческой  школы  М.  Хайдеггер.  По  его  мнению,  феномен  «есть  та  сущность,  то 
последнее, что существует само по себе. Феномен может быть открыт человеку, 
а может быть сокрыт от него. В «Пролегоменах» он пишет о том, что феномены 
лишаются  корней,  отрываются  от  своей  почвы  и  остаются  непонятыми  в  их 

 
22
вещном происхождении» (Пржеленский 2001, с. 89). Хайдеггер видит главную 
причину сокрытия в теоретическом освоении и повседневной рационализации. 
Значительную  роль  в  сокрытии  играет  феномен  повседневности,  как  «особый 
нетематизируемый экспликат реальности. Ведь повседневность является непро-
стой  темой  как  раз  в  силу  своей  принципиальной  нетеоретичности.  Человек 
привык  формировать  свое  теоретическое  мышление  на  определенной  дистан-
ции от чувства обыденного, т.е. привычного и наглядного» (Пржеленский 2001, 
с. 89).  
Такое бытовое понятие как еда, обозначающее практические действия, ока-
зывается  на  задворках  семантической  теории,  т.к.  оно  никогда  никем  не  было 
спланировано  и  представляло  собой  определенную  систему  только  в  действи-
тельности, но в семантической теории оно «превратилось в лабиринт, который 
не был спланирован какой-либо центральной инстанцией и не был задан по ка-
кому-то  образцу». (Вальденфельс 1991, с. 41). Можно  предполагать,  что  обы-
денные и не до конца осознаваемые нами определения семантических единиц и 
действий,  связанных  с  едой,  были  сокрыты  от  нас  как  раз  феноменом  повсе-
дневности,  что  не  давало  возможности  вводить  его  в  научную  парадигму  зна-
ния.  Но еда всегда оставалась одной из основных форм бытовой жизни челове-
ка, которая всегда получала свою реализацию в художественных текстах (эсте-
тизировалась),  о  чем  свидетельствуют  анализируемые  тексты,  поэтому  такие 
единицы могут подвергаться анализу. 
Анализ единиц СИЕ проводится исходя из ситуативного контекста, в кото-
ром они приобретают коннотативное значение. Р. Барт назвал знаки подобного 
рода коннотативными вследствие того, что они не читаются, а воспринимаются, 
поскольку  интерпретация  находится  в  прямой  зависимости  от  образованности 
читателя. Так как означаемое воспринимается, оно не может быть доказанным, 
но всего лишь «вероятным». Однако вероятность может быть подвергнута кон-
тролю. СИЕ насыщена большим количеством означаемых, между которыми ус-
танавливается взаимосвязь. Взаимосвязь означаемых находится в основе конст-
рукции, которая должна быть когерентной. Таким образом, экспликация значе-
ний в ситуации производится «пропорционально его когерентности». «Словом, 
в современной эпистемологии происходит, судя по всему, некий «сдвиг» дока-

 
23
зательств – сдвиг неизбежный, когда мы переходим от проблематики детерми-
низма  к  проблематике  смысла,  или,  иначе  говоря,  когда  общественная  наука 
имеет  дело  с  реальностью,  частично  преобразованной  самим  же  обществом  в 
язык; собственно, именно поэтому любая социология мотиваций, символов или 
коммуникаций,  которая  может  постигать  свой  предмет  только  через  речь  лю-
дей, по всей видимости призвана сотрудничать с семиологическим анализом; и 
более того – будучи сама речью, она и сама не может в конечном счете укло-
ниться от такого анализа» (Барт 2003, с. 267).  
Идентификация  значения  единиц  СИЕ  производится  в  исследовании,  учи-
тывая знания, полученные в различных областях науки. Это позволяет нарисо-
вать адекватную картину того исторического периода, в рамках которого про-
изводится  анализ.  Таким  образом,  СИЕ  становится  «средством  выражения  об-
щественного  мироощущения,  обладающего  отчетливым  культурным  содержа-
нием». Еда представляет собой особый язык – «язык культуры: не только пото-
му что здесь находят себе выражение в материальных формах духовное содер-
жание, но и потому еще, что текст на этом языке читается лишь на основе 
культурно-исторических ассоциаций
» (Кнабе 1989, с. 36)    
Принимая  во  внимание  тот  факт,  что  все  науки  определенного  периода 
взаимодополняют друг друга, т.е. с помощью одной из них можно определить 
содержание другой, то многие явления, происходящие в литературе находят от-
ражение  в  различных  видах  искусства.  СИЕ  относится  к  описанию  бытовой 
жизни человека, к  описанию окружающей  его жизненной среды, которая «по-
степенно  сама  становится  формой  существования  искусства» (Кнабе 1989, 
с.28).  Знаковый  язык  повседневно-бытовой  среды  используется  в  живописи, 
графике,  скульптуре,  потому  что  наиболее  достоверно  отображает  человече-
скую индивидуальность, на изучение которой было направлено искусство.  Об 
особой роли бытовой жизни говорит возникшее в 60-70 годы ХХ века направ-
ление  промышленного  дизайна,  получившее  впоследствии  широкое  распро-
странение в жизни. 
В этот период в старых видах искусства наблюдается ломка традиционных 
композиционных  форм,  разрушается  самая  устойчивая  условность – понятие 
стиля как стерильно чистого явления. Произведения строятся на основе колла-

 
24
жа, например, в музыке за счет введения цитат из сочинений старых компози-
торов, в живописи, графике – за счет свободного использования перспективы. В 
песнях Б. Окуджавы, кинематографе А. Тарковского, В. Шукшина, мозаике Л. 
Полищука, С. Щербининой, повестях и романах В. Астафьева, В. Можаева, В. 
Распутина,  живописи      статичные  монументальные  формы 20-50 годов  отсту-
пают  на  второй  план  и  заменяются  динамическими  формами,  приобщающего 
читателя и зрителя к диалогу. Ломка старых условностей отражается и на при-
роде бытовых явлений, они получают символическую природу, поскольку  но-
вая  культура, возникающая  в период 60-80- годов стремилась к символизации 
культуры и истории. 
 Наряду  с  другими  бытовыми  явлениями,  окружающими  человека,  СИЕ 
способна  отображать  все  социальные  исторические  процессы  определенного 
периода и воспроизводить это в искусстве, т.к. все ее означаемые имеют конно-
тативную природу, которая находится в зависимости от социально-культурных 
знаний  интерпретатора.  Следовательно,  СИЕ  может  отражать  явления  окру-
жающей действительности и вступать с ними в ассоциативные связи.   
 
1.2.1. Синхронный срез изучения изотопии «еда» 
 
Являясь  частью  художественного  произведения,  СИЕ  соответственно  со-
вместно  с  литературным  источником  отражает  особенности  литературного 
процесса 60-80-х годов, который впоследствии станет тем фоном, согласно ко-
торому  будут  формироваться  смыслы. «Литературный  процесс – это  сложное 
изменчивое явление, всегда находившееся на стыке личной воли и обществен-
ных нужд, на перекрестке многих наук: истории, философии, теории литерату-
ры. <…> В  литературном  процессе  есть  перспективы  и  ретроспективы.  В  нем 
всегда присутствует определенная целостность, системность, сложная совокуп-
ность  взаимосвязей» (Рогощенков 1988, с. 59). Литературный  процесс 60-80-х 
годов,  выдвинувший  множество  ярких  индивидуальностей:  Ф.  Абрамова,  В. 
Шукшина, В. Распутина, В. Астафьева, С. Залыгина, С. Проскурина, В. Гросс-
мана, Ю. Трифонова, «объективно поломавших схему светлого будущего – итог 
множества субъективных и объективных событий. Он свидетельство «неустра-

 
25
шимости» культуры, ее внеплановости и воли к самоочищению. Этот прямой и 
страшный путь к полной правде, к предельной самоотдаче, чуждой беллетриз-
му,  развлекательности,  прокладывался  в 60-80-е  годы  в  сложной  идеологиче-
ской атмосфере» (Рогощенков 1988, с. 71).  
Пространство  советского  дискурса  находилось  в  рамках  постановлений 
съездов ЦК КПСС (ХХ – ХХIII съезды ЦК КПСС) и Союза писателей (IV – VI 
съезды). Несмотря на то, что все 60-80 годы еще механически исполнялся риту-
ал  старого  литературного  процесса – с  периодическими  плановыми  съездами 
писателей СССР, награждений и возведений в Герои Социалистического труда 
«за  актуальность  темы» – но  по  существу  возник  новый  тип  литературного 
процесса, в котором главной фигурой стал не план на шедевры, не «социальный 
заказ», не очередной литвождь, а яркая независимая творческая личность писа-
теля. В это время наблюдается обновление персонажного ряда, рождение поли-
фонизма,  новых  жанрово-стилистических  структур.  Основными  формами  вы-
ражения стали новые литературные течения: деревенская проза, новая военная 
проза, научно-фантастическая проза. Их возникновение привело к глубочайшей 
перемене  в  нравственном  художественном  сознании,  к  обновлению  образно-
повествовательных, аналитических структур прозы.  
Литература 60-80-х  годов  обращается  к  классическому  литературному  на-
следию,  неотъемлемой  чертой  которого  было  отражение  бытовой  жизни,  спо-
собной просвечивать социальные и этические стороны жизни общества. Пово-
рот советской литературы к обыденному, незаметному отмечается Я. Эльсбер-
гом  в  статье  «Изменение  действительности  и  развитие  стилей  советской  про-
зы»: «Давно миновало то время, когда литература двадцатых участвовала в раз-
рушении старого быта. Ныне писателей привлекает вопрос: как же в будничном 
обиходе отражается характер и своеобразие духовной жизни человека социали-
стического общества, как протекает массовое изменение людей. К тому же быт 
сегодня крайне сложен и многослоен» (цит. по Этов 1983, с. 30). «Проза осуще-
ствляет решительный поворот в сторону исследования самой этой среды, жизни 
человека массы, внешне ничем вроде не примечательного, погруженного в по-
вседневный  быт.  Индивидуализм,  бездуховность,  синдром  «вещизма»,  потре-
бительство,  которые  совсем  недавно  представлялись  легко  преодолимыми  пе-

 
26
реживаниями  прошлого,  ныне  стали  восприниматься  как  нетерпимое  зло» 
(Этов 1983, с.33). Поднимаются проблемы нравственности, раскрываемые через 
бытовую,  повседневную  жизнь.  Трифонов  в  одном  из  своих  очерков  пишет: 
«Быт – это  испытание  жизнью,  где  проверяется  сегодняшняя  нравственность. 
Но далее определяется нечто новое – быт определяется как некое препятствие, 
которое приходится преодолевать» (цит. по Этов 1983, с. 29).  
Поэтому  в  советской  литературе  очень  ощутимо  «стремление  к  поиску  и 
установлению  связей  между  единичными  явлениями  духовной  жизни,  между 
частным событием и общей картиной мира» (Шубин 1974, с.124). «Под маской 
обыденности  еще  ярче  проступают  внутренняя  сложность  и  значимая  взаимо-
связь  каждодневных  явлений  жизни.  В  случайно  оброненной  фразе,  в  интуи-
тивном,  часто  подсознательном  жесте,  поступке  автор  стремится  разглядеть 
возможность  истинных  отношений,  построенных  на  добре…  Стремление  ви-
деть в каждом отдельном факте не частную ситуацию, а явление многозначное, 
имеющее  разносторонние  связи  со  всей  действительностью,  желание  тем  или 
иным образом обозначить эти связи и сделать широкий этический вывод» (Шу-
бин 1974, с.124).  «Научиться понимать и беречь вечные, непреходящие ценно-
сти жизни – вот в чем мудрость и достоинство человека» (Пудожгорский 1985, 
с.50). 
«Все внутренние процессы, совершающиеся в литературе, можно понять и 
объяснить лишь в  свете эстетической концепции личности. Концепция лично-
сти  порождает  состояние  мира  теми  общественно-историческими  обстоятель-
ствами,  в  которых  живет  человек  и  которые  влияют  на  него.  И  одновременно 
она выражает собою «состояние духа» – представление о человеке и его сущно-
сти, сложившиеся в определенную историческую эпоху. В искусстве она стано-
вится  познавательно-ценностным  ядром  и  конечной  целью  творческого  акта. 
Искусство осваивает  мир как «человеческую действительность», «вочеловечи-
вает»,  т.е.  поворачивает  к  человеку,  к  личности,  к  ее  духовной  судьбе» (Лей-
дерман 1982, с.66).   
На смену цельным характерам, присущим литературе 50-60 годов, приходит 
личность, проникнутая острейшим внутренним драматизмом. В рассказах и по-
вестях «герой сам поставил себя перед мирозданием, сам требовательно спро-

 
27
сил с себя ответственного знания смысла своей жизни, ее ценностей. <…> Он 
ведет  философский  спор  (со  своим  оппонентом  или  с  самим  собой)  о  смысле 
жизни,  а  вокруг  него  само  мироздание, «построенное  по  своему  смыслу,  во-
площающее  ту  самую  истину  бытия,  которую  так  мучительно  ищет  герой» 
(Лейдерман 1982, с. 62). За  внутренними  противоречиями  «стоит  понимание 
жизни  человека  как  беспокойного  поиска  покоя,  как  жажды  гармонии,  нару-
шаемой  осознанием  дисгармонии  и  неистовым  желанием  победить  ее,  как  не-
утомимого порыва к светлым горизонтам, за которыми открываются новые да-
ли и заражают новой тоской по ним» (Лейдерман 1982, с. 71).   
Новая концепция личности, новые цели литературы породили изменения и 
в  композиционной  структуре  текста: 1) ограничивается  число  действующих 
лиц, что дает возможность сосредоточить внимание на отдельном поступке и на 
существенных чертах характера персонажей; 2) достоверность и точность в пе-
редаче  событий  пересекается  с  условно-обобщенными,  символическими  сред-
ствами психологического анализа, в результате чего получают выражение «раз-
личные  формы  синтезирования:  сопряжение  разных  сторон  действительности, 
концептуальность, расширение временных границ» (Апухтина 1984, с. 75). 
В рассказах и повестях уделяется большое внимание детали, «именно ими 
фрагментарно «оконтурено» пространство и время в произведении и воплоща-
ется то же противоречие, которое эстетически осваивается всем произведением. 
Эти  детали  и  подробности  стягиваются  подтекстными  связями,  сквозными 
лейтмотивами,  собираются  вокруг  образов-символов.  Но  одновременно  под-
текст  создает  глубину  изображения,  лейтмотивы  и  образы-символы  заряжены 
огромным  ассоциативным  смыслом,  выводящим  далеко  за  пределы  малого 
«фрагмента»  действительности,  непосредственно  изображенного  в  рассказе» 
(Лейдерман 1982, с. 67). Так, собирая весь мир в единое целое, система повест-
вовательной прозы оказывается открытой во внешний мир, связанный различ-
ными средствами с основными ее проблемами.  
Изменения возникают и в речевой структуре произведения: диалогические 
формы повествования приходят на смену монологическим, поэтому преоблада-
ет  речь  персонажей.  Особое  внимание  уделяется  внутренней  речи,  как  основ-
ному способу передачи психологического состояния героя. Авторская речь вы-

 
28
полняет  контекстуальную  и  интеграционную  функции,  концентрирует  внима-
ние на последовательности событий. 
М.М. Бахтин определяет автора как нравственного субъекта с определенной 
структурой, «на которого приходится положиться: он будет знать, что и когда 
окажется  нравственно  должным,  точнее  говоря,  вообще  должным» (Бахтин 
1994,  с.14).  Автор  создает  вымышленный  мир»,  который  выдается  как  бы  за 
«фрагмент  реального»,  при  этом  автор  должен  скрывать  свое  существование, 
«противное  приведет  к  разрушению  иллюзии  реальности» (Падучева 1996, с. 
201).  Повествование  в  исследуемых  текстах  осуществляется  от  первого  лица, 
такого повествователя Е. Падучева называет диегетическим, когда он «входит в 
мир  текста,  совершает  какие-то  поступки»  и  экзегетический  повествователь
не  входящий  во  внутренний  мир  текста,  описывающий  все  происходящее  со 
стороны.  В советской литературе образуется еще один вид повествования, ко-
гда «персонаж вытесняет повествователя, захватывая эгоцентрические элемен-
ты  языка  в  свое  распоряжение»,  формируя  «свободный  косвенный  дискурс» 
(Падучева 1996, с. 206). Он  предусматривает  прямое  воспроизведение  голоса 
персонажа,  когда  повествователь  дистанцируется  от  повествования. «Полное 
подчинение сюжета точке зрения персонажа приводит к тому, что сознание по-
следнего целиком вбирает в себя фабулу, так что развертывающееся во времени 
содержание этого сознания – «внутреннее кино», по выражению французского 
философа и психолога Бергсона, становится по существу, единственным пред-
метом,  о  котором  рассказывает  текст.  Возникновению  такого  типа  дискурса 
способствовало углубление психологизма, зародившийся и возросший интерес 
к скрытым импульсам поведения. Примерами могут служить такие тексты как 
М.  Усцелемова  «Картошка»,  Л.  Конорев  «Шмелиный  мед»,  Р.  Киреев  «Кар-
тошка» и др.  
При  всем  многообразии  задач,  которые  решала  литература  того  периода, 
весьма  ограничен  был  круг  тем,  функционирующих  в  произведении  (деревня, 
война, природа, трудовая деятельность, детство, быт, народные традиции), одна 
и та же тематика проникала в различные произведения. Поэтому для этого пе-
риода характерны четко выраженные смыслы.  Поскольку событийное и тема-
тическое  варьирование  в  текстах,  содержащих  СИЕ,  приводит  к  реккуренции 

 
29
тем, событий, персонажей (но смысл у каждого произведения остается индиви-
дуальным), то создаются условия для типологии литературы, в рамках которой 
она функционирует:   
1. Детская литература (А. Давыдов «На камбузе», В. Драгунский «Рыцари», 
«Далекая Шура», Н. Носов «Мишкина каша»)  имеет ряд признаков: преимуще-
ственно  диалогическая  форма  повествования  с  минимальным  количеством  не-
собственно-прямой и внутренней речи; простой синтаксис, разговорная лекси-
ка.  События  непосредственно  связаны  с  темой  еды,  поскольку  для  детей  это 
наиболее знакомая область знаний, на основе которой можно выстроить целый 
ряд ситуаций этического характера. Выделяются следующие события: ребенок 
остается один дома или на улице и нарушает какие-то нормы, совместные дей-
ствия  ребят:  совместное  сочинение  песни  о  еде,  совместная  рыбалка  и  приго-
товление различных блюд. Соответственно выделяются речевые события, кото-
рые распределяются между двумя ценностными сознаниями – совершающего и 
поучающего: родительский наказ, поступок ребенка (может выражаться прямой 
речью, посредством внутренней речи), расплата, ответный поступок родителей 
(форма поучения).  
2. Литература воспоминаний (В. Комлев «Лепешка», М. Коробейников «За 
молоком для Саньки», И. Лавров «Вишневый пирог») органически входит в че-
реду мировой литературы, связанной с эффектом возникновения воспоминаний 
на  базе  какого-то  испытанного  перцептивного  ощущения:  зрительного,  так-
тильного,  вкусового,  обонятельного.  Воспоминание  представляет  собой  субъ-
ективированное повествование, которое ведется от лица главного героя. Худо-
жественная  речь    включает  в  себя  разговорную,  просторечную,  диалектную 
лексику, простые и сложные конструкции с большим количеством глагольных 
форм для передачи быстрой смены действий. В качестве воспоминаний высту-
пают темы детства, войны. 
3. Военная литература полностью посвящена теме войны, когда еда наделя-
ется статусом хранителя, источника жизни (М. Голуб «Шляхом неведомым», В. 
Астафьев «Макаронина», Д. Гусаров «Банка консервов»). СИЕ является частью 
событий, связанных с употреблением и приготовлением пищи. В этой литера-
туре акцент делается на личностных качествах героя – трудолюбии, заботе. По-

 
30
этому используется аукториальный повествователь, который акцентирует вни-
мание на отдельных важных событиях. 
4. Литература о современности 60-80-х годов (С. Залыгин «Блины», К. Аба-
туров  «Липовый  мед»,  Ф.  Абрамов  «Пелагея», «Алька»,  В.  Егоров  «Марино-
ванное  мясо  «ке»).  Здесь  поднимаются  темы,  присущие  социальной  действи-
тельности того периода – спекуляция, растраты, вещизм. Преобладает диалоги-
ческая форма повествования, местами чередующаяся с монологическими (пси-
хологические переживания героев), репрезентирующимися во внутренней речи. 
СИЕ  выступает  в  качестве  мотива,  ценности;  ритуализованное  действие – за-
столье  образует  композиционную  рамку  произведения.  К  этой  же  литературе 
относятся  описания  бытовой  жизни  (Ф.  Абрамов  «Золотые  руки», «Валенки»; 
В.  Астафьев  «Гимн  огороду», «Руки  жены»,  М.  Рощин  «Золото  на  заставе»,  
«Тренер»). Основной темой этой прозы является бытовая традиционная жизнь 
обычного деревенского или городского жителя. Выделяют следующие события: 
семейные ссоры, семейные праздники – совместные обеды, ужины, дружеские 
беседы и т.д. Особое внимание уделяется лирической прозе (В. Солоухин «Мед 
на хлебе», «Третья охота»;  Ф. Абрамов «Трава-Мурава»), посвященной описа-
нию целебных свойств еды и методов приготовления блюд из различных про-
дуктов, герой в этих произведениях отсутствует. 
Понимание текста и его адекватная интерпретация связана с репрезентаци-
ей его доминирующей темы, образующейся путем обобщения текстовых ситуа-
ций,  которые  участвуют  в  формировании  социального  знания.  В  этом  случае 
мы  говорим  не  об  отдельных  семантических  единицах,  а  о  более  крупных от-
резках текста, в которые входит СИЕ и с помощью которых она получает опре-
деленное содержание. Для извлечения тематического содержания СИЕ из тек-
ста используют ряд стратегий, а именно специальные средства, к которым от-
носится  заголовок.  В  заголовке  концентрируется  весь  концептуальный  смысл 
текста,  он  представляет  собой  свертку,  развертывание  которой  происходит  на 
протяжении всего текста, заголовок «выражает авторский вариант интерпрета-
ции текста, в то время как у читателя может быть свой собственный вариант» 
(Дейк 1989, с. 241), но  в  любом  случае  заголовок  участвует  в  создании  чита-
тельского ожидания и в формировании категории проспекции. 

 
31
В  заглавии  активизируются  элементы  СИЕ,  с  помощью  которых  СИЕ  вы-
полняет интеграционную функцию. В состав заглавия входят:  
1) Номинативные единицы, характеризующие естественный класс (К. Аба-
туров «Липовый мед», В. Кантор «Наливное яблоко», Л. Карелин «Пучок реди-
ски»,  Р.  Киреев  «Картошка»),  класс  ‘кушанья’  (В.  Комлев  «Лепешка»,  Г.  Ко-
робков «Котлеты», «Кулинарные пирожки»,  И. Лавров «Вишневый пирог», С. 
Ласкин  «Гороховый  суп»,  Б.  Машук  «Рыбный  суп»),  кушанья,  оформляющие 
основное событие текста
 (Б. Екимов «Пирожки на прощание»); кушанья, взя-
тые в определенном количестве
, т.е. ощущается имплицитная связь с героями 
произведения (Д. Гусаров «Банка консервов», М. Красавицкая «Горшочек с ме-
дом» ); перцептивные характеристики еды ( Г. Немченко «Запах горячего хле-
ба», В. Тельпугов «Вкус арбуза»,  Ю. Казаков «Запах хлеба»).  
Употребление пищи репрезентируется через участие СИЕ в ситуациях, опи-
сывающих  употребление  пищи,  обусловленное  временными  рамками:  обед, 
ужин и связанное с основным событием в тексте (Н. Струдзюмов «Обед для 
взвода»,  А.  Агамов  «Последний  обед»,  А.  Суржко  «Ужин  в  день  отъезда»), 
описывающих  ритуализованное  речевое  действие: (Ф.  Искандер  «Чаепитие  и 
любовь  к  морю»,  Е.  Богданов  «Чаепитие  у  Секлеты»),  употребление  пищи, 
осуществляемое в определенном месте
 (В. Мусаханов «Шашлычная у дороги», 
А. Ткаченко «Горькое пиво на пристани», В. Елисеев «Буфет у вокзала»). 
Технологический процесс приготовления пищи находит свое отражение в за-
главиях, в этом случае оно непосредственно связано с деятельностью главного 
героя  в  домашней  семейной  обстановке
  (Б.  Каченовский  «Мамины  щи»),  и  с 
именами собственными героев, которые участвуют в приготовлении блюд, час-
то имена носят иронический оттенок (И. Торопов «Шуркин бульон», Н. Носов. 
«Мишкина каша»). Обобщающий характер носят метафорические выражения
в которых объединяются перцептивные и технологические характеристики (Ф. 
Васильев «Ананасный арбуз»,   А. Яковлев «Жареные ананасы»), им же прису-
ща особая целевая направленность (Е. Носов «Красное вино победы», В. Ярош 
«Яблоки особого назначения»). 
2)  Тематика  заголовков  не  ограничивается  включением  лексики  СИЕ,  по-
скольку  существует  большое  количество  текстов,  в  которых    СИЕ  выполняет 

 
32
второстепенную роль. Наибольшее распространение СИЕ находит отражение в 
малой прозе, имеющей заголовки, связанные с темами: народной жизни (В. Бе-
лов. «Лад»), путешествий (В. Белов «За тремя волоками», В. Колесников «По-
ля, полные перепелов», «Испорченная охота», Ю. Нагибин «Эх, дороги!»), от-
ражающими психологические состояния человека
 (В. Богомолов «Сердца мое-
го боль», В. Солоухин «Тоска по чужбине»). 
В  заглавиях  повышается  ценность  слов  различных  субъектов  повествова-
ния, в связи с чем некоторые смыслообразующие реплики переносятся в заго-
ловок. Например, речь героев (Н. Сорокина «Скажите, пожалуйста, можно у вас 
лаять», И. Торопов «Где ты, город») и повествователя (Е. Носов «И уплывают 
пароходы,  и  остаются  берега»,  К.  Балков  «А  поезда  идут  куда-то»,  А.  Яшин 
«Угощаю рябиной»). 
В  названиях  рассказов  отражается  отношение  к  чужим  высказываниям  в 
рамках художественной сферы общения. В  состав заглавия могут входить мо-
дифицированные пословицы, поговорки, слова из песен: А. Цветнов «Каша из 
одного котелка», В. Астафьев «Бери да помни»; «Курица – не птица», Е. Носов 
«Во субботу, день ненастный», В. Распутин «Век живи - век люби», А. Стерли-
ков «Рыбка мала да уха сладка». 
Тематика заголовков исследуемых текстов отражает не только состав СИЕ, 
но связывается с другими темами, репрезентирует доминирующие события. 
Таким образом, СИЕ является неотъемлемой частью художественных про-
изведений, занимая доминирующую и вспомогательную позиции, и свидетель-
ствует о том, что тема еды взаимодействует буквально с каждой сферой чело-
веческой деятельности или, по выражению Р. Барта, со всем миром. Такое все-
стороннее взаимодействие получает отражение и в построении концептуально-
го смысла текста.    
 
1.3. Принципы анализа семантической изотопии «еда» 
   
  СИЕ  представляет  дискретную  единицу  семантического  пространства 
текста, образованную на основе повторяющихся компонентов, при взаимодей-
ствии которых с другими элементами формируются новые смыслы не только в 

 
33
одном,  но  и  в  группе  текстов.  Функционирование  в  различных  типах  текстов 
дает основания рассматривать ее как «единый феномен, данный нам в целост-
ности, и говорить о том, что смыслы актуализуются по презумпции изотопии. 
Действие  презумпции  изотопии  состоит  в  том,  что  все  тексты  определенного 
периода  осознаются  как  единое  целое  и  какими  бы  разнообразными  ни  были 
смыслы,  возникшие  в  нашей  мысли,  они  все  понимаются  нами  как  органиче-
ская  часть  единого  дискурса  (под  дискурсом  понимается  группа  текстов).  То 
есть мы можем предполагать, что СИЕ, представляя собой единое целое, сфор-
мированное  в  рамках  человеческой  культуры,  может  задавать  целый  пучок 
дальнейших  значений,  а  его  собственный  глубинный  смысл  откроется  только 
после осмысления всего произведения.  
  В  этом  случае  мы  действуем  от  текста  к  элементам,  т.е.  презумпция 
изотопии позволяет актуализировать некоторые конкретные семы, полученные 
на основе анализа контекста. Все это основывается на общем принципе, заклю-
чающемся в том, что всякий смысл следует из «операции интерпретации и за-
висит  от  стратегии»,  поскольку  интерпретация  является  главным  предметом 
осмысления речи. 
  Интерпретация «означает одновременно определенную деятельность и ее 
результат,  причем  сложная  процедура,  в  результате  которой  возникает  интер-
претация-объект, «растворяется в воздухе», как только процесс интерпретации 
завершен» (цит. по Демьянков 2002, с. 90). Интерпретация всегда ассоциирова-
лась  с  установлением  гармонии  текста,  задача  интерпретации  в  том,  чтобы 
«вывести из жизненного мира автора и адресатов те характеристики ситуации, 
которые  предполагаются  самим  текстом» (цит.  по  Демьянков 2002, с.90).  Ин-
терпретация тесно связана с процессом понимания, который «управляется тре-
мя  факторами: 1) ожиданиями («экспектациями»,  сопровождающими  понима-
ние с самого начала) того или иного жанра, компетентности в языке и того или 
иного метода общения с внешним миром; 2) условиями понимания, ограничи-
вающими свободу в построении текстов (не любой речевой объект может быть 
понят  как  текст)  в  отношении  связности  (логичности),  недвусмысленности, 
употреблении  энциклопедических  сведений  и  т.д.; 3) задачами  понимания,  та-
кими,  как  установление  буквального  значения  текста,  выявление  смены  тем, 

 
34
коммуникативных  эффектов  (того,  в  чем  состоит  намерение  автора  в  каждом 
эпизоде изложения), результирующих эффектов воздействия на читателя (ожи-
даемых автором – скажем, слезы умиления), релевантности сообщения (того, к 
чему можно приложить получаемые сведения), отношений данного произведе-
ния к более широкому литературному контексту (например, отнесение текста к 
существующим типам литературных произведений). Этот процесс, таким обра-
зом,  неоднороден,  а  когда  воспринимается  художественный  текст,  названные 
факторы, взаимодействуя, дают представление о средствах изобразительности» 
(Демьянков 2002, с. 89). 
  Процесс интерпретации состоит в вычленении дискретных единиц СИЕ и 
включении их в систему текста, культурных и социальных связей с целью по-
лучения смысловых вариантов. Происходит образование смыслов, в результате 
которого «каждый отдельный компонент вступает в такие связи, поворачивает-
ся  такими  сторонами,  обнаруживает  такие  потенциалы  значения  и  смысловых 
ассоциаций,  которых  он  не  имел  вне  и  до  этого  процесса» (Гаспаров 1996). 
Единицей  анализа  является  изотопия  конкретного  языкового  явления – еды. 
Она  реализуется  посредством  семантических  единиц,  имеющих  одноименную 
денотативную сему, входящую в состав более объемного образования, которое 
выступает контекстом и определяет некоторые элементы изотопии. В качестве 
семантических  единиц  могут  выступать  минимальная  синтагма,  высказывание 
и текст. Такое деление необходимо, поскольку контекстуальные отношения на 
одном уровне могут быть несовместимыми с контекстуальными отношениями 
на другом уровне.   
  Являясь органической частью художественного текста,  СИЕ вступает во 
взаимодействие  с  иными  изотопическими  компонентами  и  определяет:  само 
событие, образ еды, образ героя. 
  Лексические  единицы  СИЕ  и  речевые  жанры,  репрезентируемые  изото-
пией  «еда»,  являются  частью  текстового  события  либо  «моментом  кругозора 
действующего, поступающего сознания человека», формирующегося на основе 
взаимоналожения и пересечения различных сознаний, различных точек зрения, 
эксплицирующихся в речи героя и повествователя. При их взаимодействии изо-
топия вступает в определенные взаимоотношения и определяет свою позицию в 

 
35
тексте и событии. В рамках внутритекстовой интерпретации наблюдается пере-
плетение поверхностной и глубинной изотопий.  
  Поверхностная  изотопия  репрезентируется  посредством  вычленения  из 
единого  коммуникативного  пространства  событий,  в  которых  необходимым 
моментом  выступает  изотопия  еды,  эксплицирующаяся  в  соответствующих 
лексических  единицах,  участвующая  в  формировании  линейной  последова-
тельности. 
  Внутритекстовая  интерпретация  выявляет  актуализованные  в  тексте  се-
мы, которые зависят от социальных и идиолектных норм. Для внутритекстовой 
интерпретации семем характерны следующие преобразования: анализ (выявле-
ние  всех  сем  исходной  лексемы),  сохранение  (итоговая  семема  идентична  ис-
ходной  семеме),  конденсация  (несколько  исходных  семем  записывают  в  виде 
одной  итоговой  семемы  (которую  иногда  называют  метасемой).  Глубинная 
структура  также  выявляется  на  основе  пересечения  различных  точек  зрения, 
различных  сознаний  для  определения  концептуального  смысла  и  создания  не-
обходимых условий для читательского восприятия. 
  Следующий  этап  связан  с  выявлением  неактуализованных  в  тексте  со-
держаний – затекстовой интерпретацией, которая выявляет неактуализованные 
в тексте содержания с привлечением экстралингвистической информации. Ос-
новными операциями при интерпретации являются: Символизация, Метафори-
зация, Стилистические приемы. 
  При анализе СИЕ используются принципы избыточности, релевантности, 
непротиворечивости, имманентности. 
  Принцип избыточности для СИ является основным и регулирующим фак-
тором, который свойственен всем уровням языка, служащий необходимым ус-
ловием  общения  между  людьми  (Балли 1961). Избыточность  обеспечивается 
распределением элементов смысла в речевой цепи при наличии реккурентных 
сем. Она создает  смысловой инвариант, позволяющий одной теме сменять дру-
гую  тему  текста  и  определяет  его  концептуальный  смысл.  Далее,  выходя  за 
рамки  текста  вводить  его  в  историческую  парадигму,  устанавливая  более  об-
ширные семантические и смысловые связи. Избыточность создается при автор-
ском видении предмета, когда в одном авторском сознании сливаются несколь-

 
36
ко  сознаний,  точек  зрения  героя  и  повествователя, «они  создают  смысловую 
целостность  героя  и  относящегося  к  нему  события,  которому  должны  быть 
подчинены все этические и познавательные ценности», в то же время они фор-
мируют  отношения  напряженной  вненаходимости  автора,  когда  он  способен 
дополнить  всего  героя  до  целого  теми  моментами,  которые  ему  самому  в  нем 
самом  не  доступны»,  т.е  сознание  автора  есть  сознание  сознания,  формирую-
щего образ» (Бахтин 1986, с.14)   
  Согласно  принципу  непротиворечивости  «семемы  одной  изотопии  не 
должны  друг другу  противоречить.  Этот  принцип  находится  во  взаимосвязи  с 
другим – принципом  релевантности,  который  тождественен  грайсовскому 
принципу кооперативного речевого мышления, соблюдение которого ожидает-
ся от участников диалога: «Твой коммуникативный вклад на данном шаге диа-
лога должен быть таким, какого требует совместная цель этого диалога». Дру-
гими словами, все элементы текста находятся в гармоническом единстве и при 
вычленении  какой-либо отдельной единицы мы руководствуемся сначала этой 
целостностью.     
  Во всяком тексте всегда есть доля имплицитного, т.е. не все единицы, не-
обходимые для понимания, эксплицированы в тексте. Сущность принципа им-
манентности состоит в том, что для интерпретации текста недостаточно знаний 
функциональной  системы  языка, «надо  владеть  и  всеми  другими  кодами».  В 
этом случае в модели интерпретирующей компетенции необходимо учитывать 
прагматическое окружение. «Под этим понимаются знания об авторах, общест-
ве того времени, энциклопедических знаниях, которыми располагало то обще-
ство». Поэтому можно сказать, что весь текст связан с языковой системой, со-
циолектом и идиолектными нормами и эти прагматические условия подключа-
ются на каждом этапе порождения предложения и текста. 
  В избранном исследовании  основным уровнем анализа будет художест-
венный  текст,  из  пространства  которого  будут  идентифицироваться  эквива-
лентные элементы, участвующие в заполнении исходной изотопии еда. Основ-
ным  методом  анализа  будем  считать  семный  или  изотопный  анализ,  т.к.  пре-
имущества семы перед другими семантическими элементами заключается в ее 
динамичности, способности видоизменяться при определенных условиях. 

 
37
  СИЕ рассматривается в двух аспектах: семантическом и прагматическом. 
Семантический  аспект  способствует  определению  объема  изотопии:  рассмот-
рению динамических и статических составляющих. Текстовая реализация рас-
ширяет  смысловые  границы  многих  семантических  единиц,  дает  возможность 
взаимодействовать  с  множеством  других  изотопий,  активизировать  их  потен-
циальные возможности. 
  Прагматический аспект изотопии  позволяет раскрыть пути взаимодейст-
вия  изотопии  и  событийной  канвы  литературных  текстов,  позволяет  показать 
возможности реализации авторского замысла путем создания особых лингвис-
тических условий функционирования СИЕ. Она оказывается окружена такими 
семантическими  элементами,  которые  могли  оказаться  рядом  с  ней  только  в 
рамках  текста  на  основе  ассоциативных  связей,  в  ином  положении  они  пред-
ставляли бы только две разрозненные области бытия из человеческого опыта. 
 
Выводы 
1. Исследование явления СИЕ – конкретной языковой области обусловлено 
рядом причин как лингвистического так и культурологического характера, по-
этому нельзя говорить о том, что семантическая изотопия сугубо лингвистиче-
ское явление, полная его реализация возможна только при взаимодействии раз-
личных  наук:  когнитивной  психологии,  философии,  культурологии,  языкозна-
ния, литературоведения. Изучение феномена семантической изотопии связано с 
анализом дискурса, с категориями целостности, членимости, когезии. 
2. В первой главе были воспроизведены точки зрения зарубежных и отече-
ственных  лингвистов,  обосновывающих  понятие  семантической  изотопии.  , 
рассматривает текст как целостность, состоящую из ряда блоков, тем. Темати-
ческое единство устанавливается за счет тематического варьирования на ассо-
циативном  уровне.  Связность  устанавливается  на  синтагматической  оси,  и  на 
парадигматической,  т.е. «текст  представляет  собой  что-то  наподобие  слоеного 
пирога,  состоящее  из  некоторого  количества  уровней,  расположенных  на  раз-
ной глубине, и из которых только последний – поверхностный может получить 
семантическую  репрезентацию» (Греймас 1983, с.513).  С  помощью  линейных 
категорий и на смысловом уровне, который тесным образом связан с культур-

 
38
ными, социальными составляющими устанавливаются логические связи, в свя-
зи  с  чем  можно  говорить  об  объемности  текста,  устанавливающемся  на  гори-
зонтальной  оси  (семантические  линейные  связи)  и  на  вертикальной  оси  (смы-
словые).  
Смысловая организация текстов связана с когнитивными процессами, про-
исходящими в сознании реципиента, разворачивающимися в виде картин, сце-
нариев, фреймов, которые помогают установить связь с прошлым опытом чело-
века. Психические единицы, такие как концепты, гештальты, понятия участву-
ют  в  формировании  единого  смыслового  пространства  текста.  Семантическая 
изотопия является органической частью целостного текста. 
В узком понимании изотопия (отдельной конкретной области) рассматрива-
ется  как семантическая категория, имеющая  в своем составе  лексические  еди-
ницы, участвующие в организации текста. В широком понимании, как содержа-
тельная единица (тема),  отображающая соответствующие смыслы с целью воз-
действия на реципиента и конструирующая интеллигибельное пространство 
3. Философское обоснование темы осуществляется в тесной связи изотопии 
«еда»  с  феноменологией,  с  понятиями  вещи,  переживания,  сознания,  рефлек-
сии. Предмет может быть понят только тогда, когда он становится частью соз-
нания человека, когда человек пережил предмет и может осуществить ответную 
реакцию. Другое понятие поздней феноменологии – «жизненный мир» обеспе-
чивает  вхождение  повседневных,  бытовых  явлений  в  научную  парадигму  и 
обусловливает изучение такого феномена как еда в ряду  концептов духовного 
плана. О правомерности такого изучения говорили в своих трудах такие фило-
софы, как П.А. Флоренский, М. Хайдеггер, Э. Гуссерль, Мерло-Понти.  
4.  Синхронный  срез  изучения  СИЕ  репрезентирует  культурные  и  литера-
турные явления, которые существовали в исследуемый период, они объясняют 
многие процессы в текстовом смыслопостроении и в построении смысла СИЕ.  
С  их  помощью  выделяется  определенная  тематика,  получающая  отражение  в 
художественном тексте, за счет чего создается рекурренция одних и тех же тем, 
обогащенных  разным  содержанием.  Таким  образом,  формируется  единая  кар-
тина мира, которая лежит  в  основе презумпции изотопии и сущность  которой 
сводится к «отображению, когда семантическую изотопию одного типа можно 

 
39
представить  как  образ  пространственно-временной  изотопии  другого  типа» 
(Штайн 2001, с. 14). Т.е. СИЕ выступает как смысл и способна на основе пре-
зумпции  изотопии  отображать  окружающую  действительность,  в  частности, 
поведение людей.  
5. В этой же главе были обоснованы принципы анализа. В основу анализа 
были  положены  принципы  наглядности,  относительности,  релевантности,  из-
быточности, которые используются для репрезентации концептуального смыс-
ла текста.                                                                                                                  
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


 
40
II. ЛИНГВОКУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ 
ИЗОТОПИИ «ЕДА» 
  Развитие  когнитивной  лингвистики,  лингвокультурологии,  антропоцен-
тризм современного гуманитарного знания выдвинули в ряд особенно актуаль-
ных вопросы языковой картины мира, модели мира, вызвали интерес к концеп-
туальной структуре художественного текста. Художественный текст аккумули-
рует  в  своей  структуре  все  социально-экономические,  культурные  изменения, 
происходящие в стране, что находит отражение и в лексическом составе языка. 
Частью  культуры  является  также  языковая  область,  связанная  с  лексическими 
единицами СИЕ. СИЕ в системе языка может быть представлена с двух сторон: 
1) еда как процесс, включающий «принятие, поглощение пищи» (СРЯ, I, с. 467), 
2)  еда  как  «собирательное  понятие,  которое  соотносится  с  разнородной  сово-
купностью  предметов  различного  типа» (Вежбицкая 1996, с. 123), обозначаю-
щих «то, что едят и пьют, что служит питанием» (СРЯ, III, с. 129). А. Вежбиц-
кая  называет  такие  понятия  «размытыми»,  включающими  в  себя  следующие 
компоненты:  человеческая  потребность,  время  (обед,  ужин,  завтрак),  назначе-
ние  (семейный,  дружеский,  деловой),  приготовление,  особенности  употребле-
ния, качество подаваемых блюд (Вежбицкая 1996). 
  Иерархическая смысловая структура единиц, входящих в изотопию «еда», 
проявляется в различных типах отношений, связанных с денотативным и кон-
нотативным значениями. В первом случае объединение единиц осуществляется 
на  основе  понимания  питания  как  жизненного  явления;  во  втором – как  жиз-
ненного  явления,  преобразованного  в  авторском  сознании  (как  особого  куль-
турного феномена, получающего смысловые репрезентации в текстах). Следо-
вательно, лексические единицы в этой главе будут рассматриваться с этих двух 
позиций. 
 
2.1. Изотопия «еда» как семантическая категория. 
 
  СИЕ  представляет  собой  строго  выстроенную  категорию,  под  которой 
понимается «совокупность понятий, выражающих наиболее общие законы раз-
вития бытия и их отражение в мышлении человека» (Туленов 1986, с. 26). В ус-

 
41
ловиях текстового пространства категория предоставляет в распоряжение авто-
ра слово, более или менее удовлетворительно передающее то, что соответству-
ет его замыслу. Необходимость  категоризации обусловлено тем, что мы посто-
янно  интерпретируем  конкретные  ситуации  и  включаем  их  в  более  обширные 
смысловые  классы.  Категоризация  лексической  структуры  производилась  в 
лингвистике  с  помощью  лексико-семантических  полей  (А.  Трирр,  Ю.  Карау-
лов),  ассоциативных  полей  (А.  Залевская,  Ю.  Караулов),  тематических  групп, 
лексико-семантических  групп,  вербальных  сетей  (Ч.  Кофер,  Дж.  Фоли),  мен-
тальный лексикон (Ч.Осгуд). 
  Описание  картины  мира  может  быть  осуществлено  с  помощью  анализа, 
выявляющего  основные  номинативные  лексические  единицы,  составляющие 
СИЕ. В текстах художественной литературы с использованием ассоциативного 
принципа  были  выделены  опорные  слова,  составляющие  тезаурус  отдельной 
конкретной  области – «еда».  Эти  лексические  единицы  объединены  одной  се-
мой ‘то, что употребляется в пищу’ и составляют особую группу имен сущест-
вительных, рассматриваемую в лингвистической науке по-разному. Р.М. Фрум-
кина,  Ю.Д.  Апресян  относят  ее  к  конкретным  именам  существительным,  т.е. 
«существительным не задающим ситуацию» (Семантика и категоризация 1991, 
с.7). Н.Д. Арутюнова называет ее идентифицирующей и отмечает, что эти слова 
«указывают на предмет, идентифицируя его, и, как следствие, отражает своего 
рода уникальность предмета» (Арутюнова 1999, с. 34). Л.О. Чернейко относит 
«слова  из  области  «пища»  к  первой  ступени  конкретности / абстрактности» 
(Чернейко 1997),  О.А. Михайлова при построении наивной картины мира вы-
деляет предметы материальной и духовной культур, причем пища оказывается 
на низшем ярусе материальной культуры (Михайлова 1998). Разногласия в оп-
ределении  такой  лексики  связаны  с  тем,  что  «современная  семантика  уделяет 
лексемам,  обозначающим  конкретные  явления  меньше  внимания,  чем  лексике 
«абстрактной», словам-предикатам, связкам и кванторам». Одной из причин та-
кого явления выдвигается непригодность  самого сильного инструмента совре-
менной семантики – аппарата синонимических и антонимических преобразова-
ний для анализа конкретной лексики» (Семантика и категоризация 1991, с.7). 

 
42
  Конкретная  лексика,  однако,  является  частью  лексического  состава  рус-
ского языка и культуры нации и непосредственно связана с человеком, следова-
тельно,  вся  категоризация  объектов  и  явлений  мира  отражает  человеческую 
жизнь.  Поэтому  основным  методом  описания  объектов  конкретной  лексики 
становится  антропоцентрический  (Вежбицкая 1996), то  есть,  чтобы  описать 
концепты, входящие в состав изотопии «еда», надо исходить из ситуаций, в ко-
торых  соответствующие  объекты  входят  в  соприкосновение  с  человеческой 
деятельностью.  Таким  образом,  можно  установить,  как  знания  о  разных  кон-
цептах соотносятся с культурными реалиями данного социума, знаниями науч-
ными и житейскими. Эти единицы отражают особенности духовной и матери-
альной  культуры  определенного  периода  развития  нации,  в  них  зафиксирован 
некоторый  фрагмент  картины  мира – «специфическая  для  данного  языкового 
коллектива  схема  восприятия  действительности» (Яковлева 1994, с.9).  Анализ 
лексической  системы  определенной  области  позволит  выявить  релевантные 
лексические  единицы,  необходимые  для  показа  бытовой  повседневной  жизни 
народа  в 60-80 годы  ХХ  века  и  составить  словарь-тезаурус,  в  котором  пред-
ставлен анропо- и этноцентрический взгляд на мир.   
  Лексический  тезаурус  включает  в  себя  лексику  на  основе  семантико-
тематического сходства в тематические или семантико-тематические пары, ря-
ды,  группы  и  классы  слов,  которые  являются  реализацией  изотопии  «еда». 
Функциональный  тезаурус  представляет  собой  перечень  предметов  и  понятий 
(существительные), признаков (прилагательные) и действий (глаголы). По сути, 
это  минимальный  «набор»  реалий,  с  помощью  которых  авторы  строили  свой 
художественный мир.  Сама процедура структурирования тезауруса построена 
на создании принципиально новых связей между словами: они соотносятся по 
частотности,  общей  теме,  разносятся  по  оппозиционным  парам  и  т.  д.  Иными 
словами,  теперь  не  семантика  связей  (как  в  художественном  тексте)  диктует 
семантику  единиц,  а  наоборот,  семантика  единиц  определяет  характер  новых 
связей.  Из  этого  следует,  что,  структурируя  словарь,  мы  эксплицируем  не 
структуру художественного мира и не структурные отношения между реалиями 
действительности, в которой ощущал себя автор, но те или иные группы, “на-
боры” реалий. 

 
43
СИЕ может быть представлена как категория, построение которой облегча-
ется тем, что всякое обозначающее узел содержание может наследовать при оп-
ределенных  условиях  свойства  включающих  его  классов.  Родовидовые  отно-
шения необходимы для установления объема и содержания понятия, которое, к 
сожалению, не выражается в грамматической форме слова. Важным фактором 
при  классификации  выступает  интегральная  сема,  активизирующаяся  между 
концептами.  
  Следовательно, изотопия как иерархическая структура включает родовые 
и видовые изотопии. Родовые изотопии определяются по рекурренции родовой 
семы, т.е. семы, позволяющей установить сходство двух близких семем относи-
тельно более общего класса. Видовые изотопии устанавливаются по рекуррен-
ции видовой изотопии, т.е. семы, позволяющей противопоставить по собствен-
ной характеристике две очень близкие семемы. Категория «еда» представлена в 
тезаурусе следующим образом:  
   
 
ЕДА 
 
 
   
съестное
напитки
 
 
алко-
без-
  естественное
кушанья 
голь-
алко-
ные 
голь-
 
ные 
   
   
м
п
с
в
ж
к
ов
ф
я 
о
е
о
а
а
в
ч
ч
л
р
р
а
 о
ру
г 
е
е
е
е
е
ш
щ
кт
о 
д 
н
н
н
н
н
е
 и 
ы 
о
о
о
о
о
н
ы 
е
е
е
е
е
о
 
 
 
е
   
Каждая лексема, входящая в изотопию «еда», идентифицируется по призна-
ку  ‘способ  приготовления’  и  входит  в  одну  из  видовых  изотопий  ‘вареное’ / 
‘жареное’ / ‘печеное’ / ‘моченое’ / ‘соленое’ / ‘квашеное’;  по  общей  семе  ‘со-
став’: ‘алкогольное’ / ‘безалкогольное’;  ‘форма,  вид’: ‘овощи’ / ‘фрукты’ / 
‘ягоды’.  Затем производится переход на высшую ступень обобщения к макро-
родовой изотопии ‘СЪЕСТНОЕ’ / ‘НАПИТКИ’, в которых рекуррентным при-

 
44
знаком  является  ‘способ  употребления’.  Чем  выше  степень  обобщения,  тем 
дальше  понятие  отходит  от  конкретной  лексики  и  стремится  к  абстрактной. 
Этим можно объяснить появление у обобщенных понятий синонимов.  
  Синонимы, «реализуя  тенденцию  знака  к  асимметрии  его  сторон - озна-
чаемого и означающего, связывают слова одной и той же части речи, которые 
обладают  тождественным  лексическим  значением  или  же  близкими  лексиче-
скими значениями. Синонимы относятся к одному и тому же денотату (и к од-
ному и тому же сигнификату или же к близким по денотативной основе сигни-
фикатам)» (Сусов 2002, с.45).  На  основе  художественных  текстов  нами  были 
выделены следующие синонимы к понятию ‘СЪЕСТНОЕ’: харчи, пища, яства, 
снедь.
 Синонимы различаются по следующим смысловым признакам: 1) вид и 
качество  того,  что  едят; 2) определенный  вид  ситуации.  Яствами  можно  на-
звать  очень  большое  количество  поданных  блюд,  предполагает  разнообразие. 
Снедью называют простую будничную еду, которая не требует замысловатого 
приготовления, употребляется в  ситуациях, когда речь  идет о знаменательных 
событиях или о ситуации дороги. Я впервые управлялся так ловко, так быстро, 
так аккуратно с посудой, с керосинкой, с нехитрой снедью – пусть она видит, 
что со мной не пропадешь
 (Окуджава. Девушка моей мечты). «Стилистическое 
отличие имеет лексема «харчи» - это просторечное обозначение еды, так же как 
и снедь используется в ситуации дороги и не предполагает специальной серви-
ровки. 
Макрородовая  изотопия  ‘НАПИТКИ’  имеет  следующие  синонимы 
к родовому имени: питье, пойло. Они различаются по следующим смысловым 
признакам: «характер предназначенности жидкости; функции жидкости». «Бу-
дучи по преимуществу родовым словом, напиток указывает на назначение того 
или иного класса, к которым принадлежит данная жидкость. Напиток не пере-
стает быть напитком, если его используют не для питья. Каждый напиток обла-
дает своим вкусом и собственным способом приготовления. Поэтому напитком 
обычно не называют простую воду» (НОСС I, с. 203). 
Самый  низкий  уровень  изотопии  получает  наполнение  конкретными  еди-
ницами, извлеченными из текстового пространства 60-70 годов. Поскольку лю-
бая категория строится на основе бинарной оппозиции, то выделяем микроро-
довые  изотопии  ‘естественное  и  ‘кушанья’. ‘Естественное’  включает  следую-

 
45
щие лексические единицы: огурцы, помидоры, репа, петрушка, арбузы, вишни, 
персики, малина, смородина, черника, рябина, брусника, голубика, мед, молоко, 
сыворотка
. ‘Кушанья’  имеют  в  своем  составе  эквиполентную  оппозицию,  ор-
ганизующуюся  на  основе  противопоставления  по  способу  приготовления: ‘ва-
реное’:  суп,  борщ,  окрошка,  солянка,  щи,  уха,  каша,  пельмени,  вареники,  холо-
дец,  шкварки; ‘
жареное’:  котлеты,  жареные  грибы,  жареное  мясо,  жареная 
курица;
  ‘печеное’:  хлеб,  ватрушка,  пирог  (налитушки,  посыпушки,  губник,  са-
ламатник, луковик, ягодник, подорожники, жаворонки), булочка, бублик, пече-
нье, блины; ‘
соленое’: соленые огурцы, помидоры, капуста; ‘моченое’: моченые 
яблоки
; ‘квашеное’: квашеная капуста; ‘маринованное’: маринованные огурцы, 
грибы
.  Оппозиция  ‘алкогольное – безалкогольное’  включает: ‘алкогольное’: 
спирт, водка, вино, самогон, первач, пиво;  ‘безалкогольное’: квас, компот, ки-
сель, чай, кофе.    

  Итак,  в  нашем  исследовании  выделяются  вышеперечисленные  лексиче-
ские  единицы,  образующие  изотопию  еда  и  репрезентирующие  «особенности 
познавательного опыта конкретного этноса и черты его материальной и духов-
ной  культуры.  Вместе  с  тем  лексические  единицы  отражают  не  только  совре-
менную  культуру  общества,  но,  накапливая  и  сохраняя  достижения  познава-
тельной деятельности людей, фиксируют и предшествующее состояние культу-
ры» (Михайлова 1998, с. 107). 
 
2.2. Предметно-логическое содержание изотопии «еда» 
 
  Все концепты, входящие в СИЕ и образующие родовые и видовые изото-
пии, объединяются на основе денотативных сем, которые находятся в ведении 
функциональной  системы  языка,  связаны  с  предметно-логическим  содержани-
ем и постоянно воспроизводятся в сознании реципиента. В эпистемологическом 
отношении мы могли бы сказать «что субстанция содержания образует из ма-
лого  числа  категорий  человеческого  разума  фон,  на  который  накладываются 
для выражения значения элементы внешнего мира» (цит. по Растье 2001, с. 91). 
Денотативное  значение  представляет  тот  костяк  значения,  который  постоянно 

 
46
находится в памяти человека и способен воспроизводиться в любой ситуации. 
И.А. Стернин называл этот компонент эмпирическим (Стернин 1985). 
Любой  концепт,  входящий  в  родовую  изотопию,  требует  идентификации, 
т.е.  установления  денотативного  значения,  которое  охватывает  только  знания, 
связанные  с  изучаемыми  объектами,  характеризует  только  их.  В  этом  случае 
денотативное  значение  находится  в  соприкосновении  с  фоновыми  знаниями, 
для актуализации которых необходимы некоторые  методы анализа из области 
когнитивной  лингвистики.  Пафос  когнитивного  подхода,  по  мнению  Р.И. 
Фрумкиной,  – в том, чтобы «предложить содержательную интерпретацию как 
можно  большему  количеству  языковых  форм» (Фрумкина 2001, с.265).  Это 
требует  обращения  не  только  к  значениям,  содержащимся  непосредственно  в 
тексте, но и к памяти, знаниям и чувственному опыту интерпретатора. По вы-
ражению Аткинса и Филлмора, значение слова понимает только тот, кто пони-
мает лежащие за словом фреймы, мотивирующие понятие, которое кодируется 
словом. С позиций этого подхода «слова или смыслы слов связаны друг с дру-
гом не прямо, т.е. слово со словом, а только через их связи с общими фреймами 
при наличии указания на способ, которым их значения освещают определенные 
элементы таких фреймов» (Залевская 1999, с. 150).  Такими фоновыми знания-
ми,  представленными  в  виде  пропозиции,  для  номинативных  единиц,  обозна-
чающих  еду,  выступают  три  сферы:  способ  приготовления,  способ  употреб-
ления,  перцептивные  характеристики
,  посредством  которых  объясняются 
концепты.  В  фреймовой  характеристике  они  выступают  как  слоты  единого 
фрейма. 
При определении значения концепта используют эту фреймовую структуру, 
т.к.  по  мнению  многих  ученых,  любой  концепт  может  быть  представлен  как 
фрейм.  Каждый  выделенный  слот  будет  представлен  рядом  предикативных 
единиц, имеющих в своем составе лимитирующую сему ‘еда’.  
  В ХТ репрезентируются глаголы, имеющие в своем составе денотативную 
сему ‘способ приготовления’, и образуют одноименный слот. Эти же семы по-
лучают и номинативные единицы, обозначающие названия блюд, но они носят 
имплицитный  характер  и  всегда  присутствуют  в  памяти  и  сознании  человека, 
потому что с помощью этих компонентов производится классификация лексем 

 
47
в соответствующие категории. Лексемы, входящие во фрейм способ приготов-
ления,
 участвуют в толковании номинативных единиц. 
  Экспликация  признака  производится  с  помощью  объектных  глаголов, 
отображающих своим лексическим значением связь семантического субъекта с 
семантическим объектом и обладают, по утверждению А.А. Уфимцевой, обще-
категориальной    семантикой  «действия»,  которая  вбирает  в  себя  понятие  воз-
действия  на  объект  с  изменением  или  без  изменения  последнего  и  создание 
объекта в результате данного действия» (Уфимцева 2002, с. 184).  В нашей ра-
боте  важно  эксплицировать,  т.е.  показать  круг  лексем,  использующихся  при 
описании  ситуации  еды.  Большая  часть  лексем  имеет  прямое  номинативное 
значение, участвующее в формировании их знакового значения. 
  Способ приготовления  – самый объемный слот концепта. Доминирую-
щим  или родовым глаголом выступает глагол приготовить, который входит в 
состав толкования любого концепта. Глагол приготовить является доминантой 
синонимического  ряда.  Предикаты  легче  вступают  в  синонимические  отноше-
ния,  чем  номинативные  единицы  «синонимия  среди  предикатных  слов  иного 
свойства.  Именно  о  синонимах-предикатах  утверждают,  что  они  различаются 
между собой оттенками значения, то есть небольшим сдвигом в семантике. Си-
нонимия предикатов основывается на сигнификативном, а не на денотативном 
содержании,  на  их  значении,  а  не  способности  к  референции» (Арутюнова 
1999, с. 38). Синонимами к слову приготовить выступают готовить, сделать, 
стряпать
,  заварганить.  Стилистическое  отличие  имеют  две  последние  лексе-
мы  стряпать  и  заварганить.  Стряпать  употребляется  в  разговорной  речи, 
преимущественно  в  ситуации  приготовления  кушаний  в  домашних  условиях, 
особенно  тех,  которые  делают  из  теста.  Если  оно  сочетается  с  номинативной 
единицей, обозначающей изделие не из теста, то получает эмоциональный от-
тенок, причем как положительный, так и отрицательный в зависимости от кон-
текста:  Вот  это  мужики!  И  мясо  добыли,  и  суп  хороший  состряпали!  Попро-
буй!
  (В.  Колесников.  Поля,  полные  перепелов).  Просторечное  слово  заварга-
нить
 обозначает ‘быстро приготовить одно какое-либо блюдо’, имеет эмоцио-
нально положительный оттенок: Давай кашу заварганим.  

 
48
Этот  слот  может  быть  представлен  в  виде  двух  подслотов,  которые  отра-
жают цель и функции приготовления:  
1. Глаголы приготовления чего-либо. Глаголы классифицируются в зависи-
мости от способа обработки продуктов, выделяются следующие: печь, жарить, 
варить.  
Способность  крупяных  продуктов  при  варке  увеличиваться  в  объеме 
отражается  в  значении  слова  вылазить,  употребляющееся  с  именами,  обозна-
чающими  живых  существ,  способных  к  движению.  В  тексте  оно  выполняет 
стилистическую функцию, отображая особенности детской речи. Дети воспро-
изводят  в  своей  речи  только  конкретные  сущности  и  конкретные  действия. 
Действия из неживой природы они заменяют действиями из живой: Варили, ва-
рили – смотрим, опять каша наружу лезет. – Ах, чтоб тебя! – говорит Миш-
ка. – Куда же ты лезешь?... Варим дальше. Что за комедия! Опять вылезает 
каша.
 (Н. Носов. Мишкина каша).   
 2. Глаголы приготовления впрок: сушить, квасить, солить, мочить.  
Так как приготовление представляет собой ряд сменяющих друг друга дей-
ствий, каждое из которых маркировано каким-либо глаголом, поэтому помимо 
групп глаголов, которые обозначают целое, выделяются глаголы части: почис-
тить, выпотрошить, порезать
Развел костер побольше и пока он горел, вы-
потрошил  и  вычистил  щуку
  (Б.Федоров  Рыбный  пирог).  Среди  этих  глаголов 
выделяются такие, сочетаемость которых ограничена, т.е. сочетаются с наиме-
нованием какого-то одного блюда. В этом случае каждый из компонентов соче-
тания  содержит  селективный  компонент,  или  компонент,  присущий  только 
этим  лексемам.  Глагольные  семемы,  имеющие  особый  способ  приготовления: 
закоптиться  (о  рыбе,  мясе),  шинковать  (о  капусте,  моркови).  Глагольные  се-
мемы, представляющие специфические свойства продуктов: засахариться – за-
густеть,
 выделив сахар (о варенье, меде), подняться, взойти, подойти – уве-
личиваться в объеме, став более рыхлым (о тесте). В текстах встречаются лек-
сические  элементы,  которые  стали  переходить  в  разряд  устаревших,  в  связи  с 
тем, что стали исчезать ручные формы труда и заменяться механическими, что 
находит свое отражение в языке. Так, изготовление хлеба в деревнях всегда бы-
ло трудоемким процессом. Сначала изготовлялось тесто и ставилось на опреде-
ленное  время  для  того,  чтобы  стало  рыхлым,  увеличилось  в  объеме – «подо-

 
49
шло». Это самый ответственный этап в выпечке хлеба, так как от него зависел 
внешний вид и вкусовые качества хлеба, поэтому его называли «затеять хлеб»: 
… Дав квашне остыть, пустила их в жидкое тесто. Квашню завязала скатер-
кой, плотно прижала крышкой, поставила на печь и укутала. Затевался хлеб, и 
в доме стояла тишина. По таким дням у всех было тихо
. (И.Кириенко. Как ис-
печь  хлеб).  Хлебные  изделия  называются  еще  сдобой,  поэтому  хлеба  прихо-
дится  сдабривать,  то  есть  добавлять  в  них  что-то  для  создания  особого  вкуса: 
Сдабривать хлебы пришлось отваром из листьев мятлика лесного, кашки кле-
верной и медуницы… Смесь трав, душистый букет зелья в хлебе был фамиль-
ным секретом Шерстобитовых
 (Н.Родичев. Теплый хлеб). 
Таким  образом,  приготовление  связано  с  изменением  качеств  продуктов, 
которые при соединении приобретают иной вид и вкус. Способы, позволяющие 
достигнуть  этого,  отражаются  в  семантической  структуре  предиката,  который 
получает соответствующую денотативную сему.  
Фреймовая  структура – ‘способ  употребления’  не  получает  отражения  в 
словарных  дефинициях  номинативной  единицы.  Информация,  извлекаемая  из 
этого фрейма, относится к экстралингвистической, то есть связывается с куль-
турой  и  этническими  особенностями  нации.  Ситуация  принятия  пищи  пред-
ставляет  собой  процесс,  в  котором  выделяются  участники,  и  действия,  совер-
шаемые ими, маркированные глаголами кормить и кушать. Актуализация лю-
бого из двух глаголов зависит от роли субъекта в предложении. 
 Понятие  семантического  субъекта  связано  с  понятием  семантических  ро-
лей Филлмора. С некоторыми ролями в его теории (адресат, инструмент, сред-
ство)  сопоставляются  компоненты  толкования. « – Это  набор  компонентов, 
объясняющих роль в ситуации каждого из его участников» (Падучева 2000, с. 
188).  В ситуации еды выделяются три роли: угощающий (тот, кто приготовил 
пищу) (Х), тот, кто ест (Y) и еда (Z), которые являются основными при толко-
вании слов кормить и кушать. Кормить = Х каузирует Y. Кушать = Y каузиру-
ет Z. Два  глагола    описывают  два  разных  действия,  но  одно  и  то  же  событие 
принятия пищи. Заключается оно в том, что кто-то подает приготовленную пи-
щу тому, кто будет ее употреблять, при этом тот, кто подает еду наблюдает за 
тем, кто ест. На языке лингвистики это выглядит так: участник-объект перехо-

 
50
дит  в  ранг  субъекта,  а  субъект  уходит  на  периферию,  участник-объект  стано-
вится субъектом, а что касается ушедшего на периферию субъекта, он оказыва-
ется за кадром, иными словами он переходит в ранг наблюдателя. Наблюдатель 
же  может  констатировать  о  законченности  процесса  еды,  например, «она  на-
кормила  меня
»,  в  то  время  как  глагол  кушать  не  может  констатировать  того 
факта, что кто-то накормил его. В связи с этим, возникают два синонимических 
ряда с доминантой есть и с доминантой кормить
Первая  ситуация  связывается  непосредственно  с  самим  действием  погло-
щения пищи. Она имеет в своем составе обязательный предикат есть или пить 
и представлена как совокупность трех действий: помещает в рот, прожевывает 
и  проглатывает.  Рассмотрим  все  ее  составляющие:  действие  предполагает  на-
личие субъекта, т. е. того, кто ест и в то же время объекта: то, что едят.  
Подобные  валентностные  свойства  проявляются  у  синонимичных  слов.  
Синонимический  ряд,  описывающий  этот  же  процесс,  включает  лексемы:  ку-
шать,
 уплетать,  закусывать, жрать. При выделении синонимов учитывается 
основной критерий – тип ситуации уплетать, значит, есть жадно, получая удо-
вольствие от еды: Колька уплетал хлеб с такой жадностью, с какой дома не ел 
даже торта
 (В. Ярош. Особый вкус хлеба). Лексема кушать употребляется в 
ситуациях,  где  предусматривается  более  уважительное  отношение  к  людям: 
Скажи, ты знаешь, в Москве кушают нашу икру? – и ткнула пальцами, испач-
канными рыбьей кровью, в бочонок с икрой
 (А. Ткаченко. Икра).  Стилистиче-
ски  негативный  оттенок  имеет  глагол  жрать,  употребляется  в  тех  ситуациях, 
когда описывается нежелательное переедание, когда человек употребляет пищу 
не от того, что он хочет есть, а от того, что еды очень много. А потому и воева-
ли трудно, что не всегда сытые были, а немец нажрется сала да колбас и по-
шел  гвоздить
  (В.  Климушкин.  Чай  с  малиновым  вареньем).  Вышеперечислен-
ные  глаголы  составляют  ядро  слота,  эти  глаголы  могут  сочетаться  с  любыми 
номинативными единицами. 
  Глаголы  с  семантическим  компонентом  'еда’  могут  классифицироваться 
по признаку ‘качество пищи’. В этом случае проявляется наиболее тесная связь 
с семантическими полями, с особенностями приготовления еды и собственны-
ми свойствами. Выбор того или иного предиката обусловлен топологическими 

 
51
характеристиками. Понятие топологического типа предложил Л. Талми. Топо-
логические  типы  как  бы  «вбирают  в  себя  сложные  наборы  признаков  эталон-
ных форм, причем каждый топологический тип характеризуется некоторым оп-
ределенным, свойственным лишь данному типу, набором измерений» (Рахили-
на 2001, с. 67).  
  Употребление  вареных  жидких  блюд,  т.е.  содержащих  в  своем  составе 
сему  ‘жидкий’,  маркируется  глаголом  хлебать,  и  получают  дополнительную 
сему ‘есть с удовольствием’ и стилистический разговорный оттенок. Чаще  все-
го используется при описании жизни жителей села, в языке употребляется де-
риват, обозначающий часть действия – отхлебнул: – Эх ты! Горе, горе. Ну, бери 
ложку,  хлебай.  Чего  уж  там!  Гришка  стал  хлебать.  И  такой  вкусный  был 
этот немецкий суп
 (А. Яшин. Вражий суп). Глагол обглодать используется в 
ситуации поедания мясных блюд, содержащих кость, чаще всего ею оказывает-
ся птица: обглодал крылышко «табака» (А. Егоров. Маринованное мясо «ке»); 
Тут  я  попробовал  на  ужин  вкуснейших  копченых  бараньих  ребрышек.  Выре-
жешь  ножом  ленту  между  двумя  ребрышками,  съешь  ее  и  ребрышки,  моло-
дые, гибкие, не окрепшие, обгложешь
 (Б.Федоров. Рыбный пирог).  
  Блюда, имеющие в своем составе признак ‘твердый’ вступают в отноше-
ния  целое – часть:  кусочек  хлеба,  булки,  мяса – и  имеются  соответствующие 
предикаты, обозначающие части такого действия: отломил, надкусил, откусил
 
Процесс еды может быть представлен расчлененно, т.е. каждый этап экс-
плицируется в высказывании: Николай, наконец, облюбовал помидор, (1) ухва-
тил его и 
(2) смачно втянул в рот прохладную ароматную влагу. (В. Кравченко. 
Без видимых причин). Компоненты ‘есть, не ощущая вкуса еды’, ‘есть невкус-
ную пищу’, обычно используется при описании ситуации ощущения голода, та-
кое  значение  эксплицируется  в  лексеме  жевать,  сокрушать  или  в  связанном 
сочетании:  Длинноногие,  лобастые,  как  волчата,  они  могли  сокрушать 
ненасытными  челюстями  окаменелости  жмыха,  корни  репейника,  все,  что 
можно было бы без прямой угрозы здоровью положить на зуб
 (М. Усцелемова. 
Картошка).  Расчленение  действия  на  составные  части  подчинено  авторскому 
замыслу  и  связано  с  акцентуацией  внимания  на  каком-то  явлении.  В  фокусе 
внимания  читателя  и  автора  могут  быть:  а)  оценочный  компонент, 
характеризующий то или иное блюдо, б) состояние героя, обычно это состояние 

 
52
щий то или иное блюдо, б) состояние героя, обычно это состояние голода, при 
описании военного и послевоенного времени, когда каждый кусочек хлеба был 
на вес золота. 
  Другое  действие,  связано  с  употреблением  напитков.  Употребление  на-
питков маркируется глаголом пить, имеющим значение «принимать, проглаты-
вать  какое-либо  питье» (Ожегов 1994, с. 510). Синонимом  выступает  лексема 
хлебать. Дополнительные семы ‘немного’, ‘небольшими глотками’ появляются 
у слова прихлебывать. «Женщина радушно угощает нас и сама прихлебывает 
чай из деревянной ложки. У всех в руках широкогорлые кружки. Обжигаясь с 
непривычки, мы пьем или, вернее, хлебаем чай ложками, набиваем рот вкусным 
белым хлебом
» (И. Усов. Запах хлеба).  
  Синонимический  ряд,  с  доминантой  кормить  включает  предикаты  уго-
щать, потчевать, отличающиеся эмоциональным компонентом. Особо нужно 
отметить глагол  потчевать, который тесно связан с речевыми актами и с гла-
голами говорения. Он заключает в себе две семы: ‘говорить’ и ‘угощать’: «Да 
вы  пейте, - потчевала  меня  Верушка-сорожка.
  (Е.  Носов.  За  долами,  за  леса-
ми). Соединение этих сем находит отражение и в словаре В. Даля: «потчевать – 
просить  покушать  и  попить,  хлебосольно  предлагать  пить  и  есть,  настойчиво 
требовать или упрашивать гостя, чтобы он пил и ел» (Даль, III, с. 456).  
  СИЕ  представляет  собой  иерархию  значений,  входящих  в  нее  лексиче-
ских единиц. При определении значения учитывается, то, что может быть вос-
принято,  или  то,  что  может  обеспечить  сенсорную  информацию,  способные 
сформировать зрительный образ. Характеристика способа употребления и спо-
соба приготовления дополняется перцептивной характеристикой, т.к. именно 
она участвует в формировании словесного образа. В сознании человека всегда 
находятся определенные схемы образов, и поэтому при воспроизведении какой-
то части восстанавливается весь образ или все модусы перцепции. Хотя в тол-
ковых словарях перцептивная характеристика дается только для естественного 
класса  и  печеных  изделий,  художественный  текст  воспроизводит  все  состав-
ляющие,  относящиеся  к  восприятию  окружающего  мира:  зрение,  слух,  обоня-
ние, осязание, вкус.  

 
53
   В художественном тексте происходит переосмысление признаков объек-
та. Как вторичная моделирующия система он накладывает свои особенности на 
восприятие и создает эстетический образ обычного бытового предмета. Т. к. в 
ХТ подчинено все единому замыслу автора, то объем понятия расширяется, и в 
него  включаются  аспекты,  связанные  с  оценкой.  Оценка  характеризуется  осо-
бой  структурой,  содержащей  ряд  элементов. «Эту  структуру  можно  предста-
вить как  модальную рамку,  которая накладывается на высказывание и не сов-
падает  ни  с  его  логико-семантическим  построением,  ни  с  синтаксическим» 
(Вольф 1985, с. 12) 
  Они относятся к признакам, которые не всегда воспроизводятся в толко-
вых  словарях,  но  эксплицируются  в  ХП  для  создания  эмоционально-
экспрессивной атмосферы и национальной специфики концептов.      
  Только  положительную  оценку  имеют  характеристики  цвета,  размера, 
вида, консистенции, звука.  
  Цвет – самое ярко выраженное визуальное качество, воспринимаемое че-
ловеком и имеющее для него первостепенное значение. В.Виноградов говорил, 
что расширение этой группы слов было обусловлено стремительным процессом 
национализации языка и сближением с западно-европейским языком, для каж-
дой эпохи были характерны свои прилагательные цвета, например, для древне-
русского  языка  были  характерны  такие  прилагательные  цвета,  как  жаркий, 
крапивный, маковый, осиновый, смородиновый
, то есть эталонными объектами 
в  то  время  выступали  названия  растений  (Виноградов 1972). В  эпоху 60-80-х 
годов ХХ века акцент делался на объектах, обозначающих название металлов, 
растений, камней: поверх мяса золотисто переливался и шипел только что вы-
нутый из масла лук; янтарно-желтый суп из кабана; шашлык с нежной медно-
го  цвета  корочкой;  отодрал  со  спинки  коричневую  полоску  с  редкими  янтар-
ными капельками жира и с аппетитом начал есть; цвет у блинов золотистый; 
пирог был на погляд так хорош: пышный, золотистый на белом.  

  В  художественном  тексте  обе  группы  переплетаются  и  расширяются  на 
основе  уподобления  другим  тематическим  группам.  Чаще  всего  ею  является 
группа,  обозначающая  явления  природы:  Блины  будут,  что  твое  солнце; 
…Цвет у блинов золотистый, тоже солнечный и совершенно съедобный. Все, 


 
54
что имеет такой золотистый цвет, – все должно обязательно таять во рту 
(С. Залыгин. Блины). 
  В  отличие  от  цвета  форма  представляет  собой  менее  однородное  целое. 
Лингвистическая категория формы расплывчата и неопределенна. Большинство 
атрибутов, обозначающих твердые вещества, эталонны и определяются посред-
ством геометрической формы предмета. Они реализуются на основе подобия и 
всегда ориентированы на какой-либо предмет, определяются через него. Форма 
предмета вводит читателя в круг социальных преобразований в стране посред-
ством  репрезентации  социолектной  семы:  Пряник  заслуживает  восторгов. 
Это был солдат в мундире, в шапке, с ружьем, с саблей. Глаза, пуговицы, пет-
лицы, нашивки – все было сделано из цветного теста, и вид у солдата был са-
мый геройский 
(Д. Шашурин. Разломанный пряник). Таким образом, если «цвет 
обладает  экспрессивным  воздействием,  то  форма – коммуникативным.  Форма 
дает широкое разнообразие ясно различимых моделей» (Арнхейм 1999, с. 313). 
Размер относится к градуальным атрибутам. Для их природы важны два ас-
пекта:  антонимичность  и  ориентация  на  медиум.  Эти  признаки  определяются 
Ю.Д. Апресяном как третий случай антонимов (Апресян 1995, с. 23), а Дж Лай-
онзом  как  собственно  антонимы.  Основную  группу  градуальных  параметров 
составляют  антонимичные  прилагательные  большой – маленький  с  эмоцио-
нально-экспрессивным оттенком. В рассказах преобладает признак ‘большой’: 
Большие куски лежали тесно, в стынущем сливочном масле, покрытые пахучей 
золотисто-бурой коркой; теплая большая, тяжелая лепешка.  

  Следующий  модус – тактильность  представляется  языковому  сознанию 
еще более размытым, его атрибуты определяют как относящиеся к восприятию 
качества  поверхности  и  консистенции:  Вздрагивающий  в  белесых  нашлепках 
жира  петушиный  холодец;  дрожал  в  разнокалиберных  тарелках  студень  
(Е. 
Карпов. Мои родственники). 
  Слух, как и зрение, традиционно считается одной из основных перцепций 
в  жизнедеятельности  человека.  Специфика  звуковых  атрибутов  отличается  от 
предыдущих тем, что эталоном являются не именования предметов, а именова-
ние самих звуков. «Специфика природных звуков и звуков человеческого языка 
имеют однопорядковую структуру» (Рузин 1994, с. 88), поэтому могут взаимо-

 
55
определяться.  Этими  вопросами  занимается  наука  фоносемантика.  Основные 
принципы  номинации  рассматривались  в  работах  С.В.  Воронина,  И.Г.  Рузина. 
На  основе  проведенных  исследований  было  установлено,  что  «различные  зву-
чания соотносятся с их конкретными обозначениями в языке не непосредствен-
но,  а  через  систему  звукоподражательных  моделей» (Рузин 1994, с. 88):  хру-
стел, скрипел,
 шипел.  Еда получает звуковое оформление в процессе приготов-
ления, и во время употребления еды: Картошка обжигала пальцы, лупилась с 
трудом,  даже  похрустывала  на  зубах;  жадно  хрумкал  макароны;  картошка 
звонко  кипела;  мясо  потрескивало  и  распространяло  густой  аромат;  перели-
вался и шипел только что вынутый из масла
 лук. Таким образом, способность 
издавать звуки переводит неодушевленную вещь на иной уровень, в иное про-
странство, где голос вещи превосходит голос человека. С другой стороны, зву-
кам, издающим едой, находится аналогия из живой природы, в частности такие 
же  звуки  издают  домашние  животные,  что  и  репрезентируется  с  помощью 
сравнения: На слух блин тоже давал о себе знать – снятый со сковородки, он 
долго еще вздыхал, но только уже не громко и сердито, а тихо и ласково как 
зажмурившийся кот перед сном 
(С. Залыгин. Блины).  
  Следующий модус перцепции описывает вкусовые качества еды, т.к. они  
являются  одной  из  самых  неразработанных  и  в  лингвистике  и  в  психологии. 
Достаточно небольшое количество языковых единиц, участвующих в формиро-
вании  вкусовой  оценки,  не  поддается  четкому  разграничению  по  шкале.  Это 
может  объясняться  и  неясным  характером  самой  перцепции.  Так,  до  сих  пор 
физиологам и психологам «неизвестно, как именно химическая стимуляция ор-
ганов вкуса преобразуется в электрические сигналы, поступающие в мозг. Не-
ясна  также  локализация  центров  восприятия  вкуса  в  коре  головного  мозга» 
(цит. по Рузин 1994, с. 89). 
  Основными  вкусовыми  атрибутами  являются  сладкий,  соленый,  горький
кислый (их выделял еще Аристотель, добавляя вяжущий, резкий, острый). Ино-
гда  к  четырем  основным  вкусам  прибавляют  вкус  пресной  воды  (А.  Голд-
штейн).  Разнообразие  вкусовых  ощущений  передается  также  с  помощью  «ро-
дительного качества». Как указывает В.В. Виноградов, «в широком употребле-
нии  этого  родительного  качества  рельефно  выступает  тенденция  заменить  оп-

 
56
ределение  указанием  отношения  определяемого  к  тому  отвлеченному  пред-
ставлению,  с  которым  связывается  представление  о  тех  или  иных  качествах 
(Виноградов 1972, c. 159). Например, вкус шоколада, вкус незрелых яблок, или 
предикативное  сочетание  с  родительным  качества:  кефир  по  вкусу  напоминал 
кефир нашего детства. 
В ХТ вкусовой модус входит в состав речевого собы-
тия и отражает его тональность.   Все  перечисленные  модусы  перцепции  не 
употребляются  раздельно,  они  взаимосвязаны  и  носят  «обобщенно-
перцептивный характер» (Найссер 1981, с. 51).  
Предметность образа – не некая внутренняя организация хаоса, а органиче-
ская  связь  отраженных  в  нем  пространственно-временных  и  интенсивных  ха-
рактеристик. 
Каждый из вышеперечисленных слотов фреймовой структуры 
участвует в определении номинативной единицы. Обязательными компонента-
ми,  которые  получают  отражение  в  лексикографических  словарях,  для  естест-
венного класса являются перцептивные характеристики; для съестного – способ 
приготовления + перцептивные  характеристики;  для  напитков – способ 
приготовления.  Как  видно,  способ  употребления  эксплицируется  только  в 
тексте, т.к. отражает особенности менталитета того или иного народа, а также 
выполняет функции, связанные с замыслом автора. 
 
2.3. Фрагмент языковой картины мира, репрезентируемый семанти-
ческой изотопией «еда» 
 
 
 
Рассмотрев  основные  лексические  единицы  и  их  составляющие,  мы  мо-
жем очертить границы некоторого фрагмента действительности, который полу-
чает  свое  выражение  в  текстах  соответствующего  периода.  Развивая  мысль 
Лейбница, который писал, что наличие какого-либо слова  в языке «показывает, 
что данная идея заслуживает быть отмеченной» (Лейбниц 1983, с. 432), мы мо-
жем отметить, что значимость какой-либо идеи для этноса велика, если эта идея 
воплощается в языке в виде определенных лексических средств. С их помощью 
можно  реконструировать  языковую  картину  мира,  поскольку  семантика  «кор-

 
57
релирует со структурой мышления и способом познания внешнего мира у того 
или иного народа» (Михайлова 1998, с. 180). 
 
Семантические  единицы,  связанные  с  кухней  также  могут  отражать  су-
щественные моменты картины мира. Мы используем денотативные признаки и 
частотность употребления в текстах, поскольку именно они являют собой базо-
вое  знание,  и  относят  их  к  «базовому  опыту  носителей  русского  языка» (Ми-
хайлова 1998, с. 181).  
 
Выделим  две  родовые  изотопии,  которые  наиболее  часто  встречаются  в 
текстах. Это изотопии вареное и печеное с системой номинативных единиц. Их 
доминирование устанавливается на основе сопоставления или отношения меж-
ду  количеством  номинативных  единиц  и  структурой  (наполняемостью 
фреймов),  а  также  некоторых  экстралингвистических  социальных  составляю-
щих:  
а) географическое положение страны: плодородные почвы и мягкий климат оп-
ределили земледельческий вид деятельности; 
б) особенности русской печи, которые определили приемы тепловой обработки.  
 
Изотопия вареное включает в себя разветвленную систему номинативных 
единиц,  которые  имеют  дифференциальный  признак  ‘ингредиенты’.  К  ней  от-
носятся следующие лексические единицы: суп, уха, щи, окрошка, борщ, солян-
какаша, пельмени, вареники. Большая их часть имеет прототипические свойст-
ва для нашей культуры. В.И.Карасиком отмечена такая тенденция, что «чем бо-
лее значимой для общества является та или иная ценность, тем более вероятна 
вариативная детализация норм, связанных с этой ценностью ...» (Карасик 2002, 
с.123). «Это  то  конкретное  разнообразие,  которое  дается  природой  и  которое 
культура, завладевая им посредством видового утверждения, делает интеллиги-
бельным» (Барт 2003, с.130). 
 
Каждая из перечисленных лексических единиц имеет какой-то альтерна-
тивный компонент, который отличает его от других единиц, они подразделяют-
ся  по  принципу  наличия / отсутствия.  Наличие  альтернативных  компонентов 
находится в прямой зависимости от социального фактора (от условий, которые 

 
58
определяют компонентный состав блюда).  Например, выделяют суп с макаро-
нами, лапшой, тушенкой, со свининой, с корейкой (преимущественно для мир-
ного времени) и суп с сараной, с крапивой, с лещиками и др. (преимущественно 
для голодного или военного времени)   
Детализация охватывает не только номинации, но и то, что их определяет 
и является органической частью фреймовых характеристик. Разветвленная но-
минативная  система  коррелирует  со  сложной    структурой,  заключающейся  в  
сложном способе приготовления, эксплицирующемся в лексемах со значением 
части:  почистить,  нашинковать,  порезать,  сварить,  кипеть,  закипать  и  т.д. 
Глаголы кипеть, закипать в переносном значении могут обозначать и чувства 
людей, т.е. с помощью единиц, обозначающих еду, расширяются границы дру-
гих изотопий, а изотопия «еда» расширяет свои рамки посредством взаимодей-
ствия с разными областями действительности. О национальном характере изо-
топии  ‘вареное’  свидетельствует  наличие  во  фрейме  ‘способ  употребления’ 
особой лексемы хлебатьотхлебнуть, и соответствующей единицы – похлебка
которые  имеют  лимитирующую  сему  ‘вареное’.  Эти    лексемы  стилистически 
маркированы  и  относятся  к  сфере  просторечия,  благодаря  чему  «со  всей  оче-
видностью проявляется исконно русское мировосприятие». 
 
Наиболее разветвленную номинативную структуру имеет изотопия ‘пече-
ное’. Огромное количество названий маркируется этнографическими данными. 
Названия многих лексических единиц находится в прямой зависимости от тер-
риториальных  составляющих.  Такие  лексемы,  как  шаньги,  пряглы,  пирог  рыб-
ник,  ржаной  хлеб  были  характерны  для  северных  областей  и  Сибири.  На  юге 
были ватрушки, пироги с вишней, белый хлеб из пшеничной муки. Еще сложнее 
система приготовления, эксплицируемая на основе оппозиции: маркированное / 
немаркированное.  Каждое  действие  маркировалось  не  только  предикативной 
единицей: заквасить, замесить, раскатать, лепить, делать, потолочь, размо-
лоть и др., но и номинативной: тесто, опара, квашня. Процесс приготовления 
получает метафорическую реализацию в результате взаимодействия с другими 
изотопиями.  О  сложности  и  длительности  процесса  свидетельствует  лексема 

 
59
затеять.  Все  печеные  изделия  выступают  символом  жизни,  добра,  поэтому  в 
языковой  и  текстовой  структуре  репрезентируется  предикат  сдабривать.  Сам 
хлеб в отличие от всех остальных имеет своего рода конструкцию: он состоит 
из корки, корочки и мякиша, по этим основным составляющим определяли ка-
чество выпеченных изделий. 
 
Преобладание вареного и печеного обусловливает и некоторые признако-
вые характеристики, связанные с перцептивными модусами. В оппозиции горя-
чее/холодное доминирует признак ‘горячее’ (из 1200 единиц горячему отводит-
ся 789 единиц), т.к. в горячем виде вареная еда сохраняет свои лучшие качест-
ва.  При  выделении  этих  составляющих  мы  руководствуемся  только  данными 
ХТ. Другая оппозиция репрезентируется не на основе эксплицитных свойств, а 
исходит  из  структуры,  способа  приготовления  блюда.  В  оппозиции  кислое 
/сладкое преобладало кислое, т.к. основными ингредиентами для щей, солянки, 
служили квашеные кислые продукты. Любовь к кислому может быть обуслов-
лено и некоторыми факторами географического порядка.   На  территории  Рос-
сии  произрастали  ягоды  и  фрукты  с  кислинкой:  рябина,  калина,  самый  люби-
мый сорт яблок – антоновка. Исходя из анализа основных составляющих, мож-
но сделать вывод о том, что русская кухня была эндогенная, т.е. для приготов-
ления использовались местные продукты. 
 
Если  сравнить  полученные  результаты  и  традиционную  русскую  кухню 
дореволюционного времени, то можно согласиться со словами Н.И. Костомаро-
ва: «Русская кухня вполне была национальна, то есть основывалась на обычае, 
а не на искусстве» (Костомаров 1993, с. 149).  
Как уже было сказано ранее, видовые единицы или видовые изотопии на-
ходятся  у  истоков  интеллигибельности,  культуры.  Для  этого  еще  необходимо 
превратить видовую материю в видовую функцию, о чем также писал К. Леви – 
Стросс: «Фактически  существуют  две  истинных  модели  конкретного  разнооб-
разия:  одна – в  плане  природы,  модель  разнообразия  видов;  другая – в  плане 
культуры, представленная разнообразием функций» (Леви-Стросс 2001, с. 210). 
Основной функцией и той и другой изотопии в плане природы является жизне-

 
60
обеспечивающая,  в  то  время  как  функции  в  плане  культуры  формируется  в 
процессе установления коммуникативной функции, возникающей в ходе пере-
работки и потребления. Предмет питания вбирает в себя и транслирует некото-
рые ситуации, образует некоторую информацию, обладает значимостью, функ-
циональной единицей некоторой коммуникативной структуры, «можно сказать, 
что  в  пище  присутствует  как  означаемое  «весь  мир» (Р.  Барт).  Единицы  СИЕ 
являются  опорой  коммуникативной  системы,  с  помощью  которой  устанавли-
ваются некоторые соответствия между едой и социальными процессами. Изме-
нение  социальной  обстановки  ведет  за  собой  изменение  в  потребляемых  про-
дуктах:  например,  белый  хлеб  заменяется  черным  и  наоборот.  Еда  выступает 
опосредствующим  звеном  между  людьми,  во  время  застолья  люди  лучше  по-
нимают  друг  друга,  между  ними  налаживаются  контакты.  Застолье  является 
также  транслятором  культурных  традиций  гостеприимства,  передаваемых  из 
поколения в поколение. Различные ситуации  становятся источниками темати-
ческой наполненности изотопии еды. Выступая в роли ценности, еда включает-
ся  в  состав  событий,  основной  тематикой  которых  являются  долг  и  совесть, 
добро и зло, ответственность за совершенный поступок, забота о ближнем и др. 
Определение компонентного состава СИЕ находится в сфере коннотации, спо-
собствующей созданию интеллигибельности системы СИЕ. 
 
Таким образом, на основе количественных данных относительно номина-
тивных,  предикативных  и  признаковых  единиц  с  семантикой  «пища»  и  их  со-
поставления  и  включения  в  состав  определенных  событий  можно  выделить 
наиболее релевантные для данной культуры единицы, способствующие объяс-
нению  особенностей  исторической  эпохи.  Включаясь  в  состав  коммуникатив-
ного  события,  СИЕ  приобретает  этические  функции,  т.е.  способствует  регуля-
ции поведения человека. 
 
 
 
 


 
61
2.4. Концепт ‘хлеб’ как прототипический образ семантической  
изотопии «еда» 
 
  Все  выявленные  нами  семы  нужно  рассматривать  не  последовательно,  а 
как  части  целого, «охватывать  их  целиком».  Когда  мы  будем  читать  эти  при-
знаки по одной оси диахронно, а по другой синхронно, сверху вниз, мы полу-
чим  смысловое  содержание  (Леви-Стросс 2001). Каждая  единица,  входящая  в 
ту или иную изотопию, обладает не только теми усредненными свойствами, ко-
торые были нами представлены, но и большим количеством элементов, описы-
вающих сугубо индивидуальные культурные свойства концепта, т.е. те элемен-
ты, которые остались в работе невоспроизведенными.  
  Проблема  концепта  и  концептуального  анализа  в  современной  лингвис-
тике занимает одно из первых мест, поскольку возрастает интерес к исследова-
ниям феномена культуры, включающего в себя все многообразие человеческой 
деятельности    и  ее  опредмеченных  результатов.  Концептологический  подход 
направлен на обобщение достижений культурологии, лингвистики, страноведе-
ния, этнологии и ряда других дисциплин. Наряду с концептами выступают ряд 
таких  терминов,  как  лингвокультурема  (Воробьев 1995), логоэпистема  (Вере-
щагин, Костомаров 1983), которые также осуществляют связь между языком и 
культурой. Разработкой теории концептов занимались А. Вежбицкая, Д.С. Ли-
хачев, Н. Д. Арутюнова, Ю.С. Степанов, А. Аскольдов, В.И. Карасик, Л.О. Чер-
нейко  и  др.  Концепт  в  нашем  исследовании  понимается  как  «единица,  при-
званная  связать  воедино  научные  изыскания  в  области  культуры,  сознания  и 
языка,  т.к.  он  принадлежит  сознанию,  детерминируется  культурой  и  опредме-
чивается в языке» (Слышкин 2001, с. 9).  
Концепт характеризуется  комплексом значений, которые приобретает язы-
ковой знак, выражая национально значимый смысл. Они включают в себя, по-
мимо предметной отнесенности, всю коммуникативно значимую информацию. 
Прежде  всего,  это  указания  на  место,  занимаемое  этим  знаком  в  лексической 
системе языка: его парадигматические, синтагматические и словообразователь-
ные связи - то, что Ф.Соссюр называет ‘значимостыо’ и что, в конечном итоге, 
отражает «лингвистическую ценность внеязыкового объекта» (Карасик 1996, с. 

 
62
4),  проявляющуюся  «в  соответствии  с  законом  синонимической  аттракции,  в 
семантической  плотности  той  или  иной  тематической  группы,  соотносимой  с 
концептом» (Карасик 1996, с. 4). В  качестве  примера  рассмотрим  функциони-
рование самого распространенного концепта ‘хлеб’ в дискурсе 60-80-х годов. 
В  русской  языковой  картине  мира  границы  концепта  ‘хлеб’  очерчены,  на 
первый взгляд, довольно четко. Это концепт, тесно связанный с национальным 
самосознанием.  Как  известно,  в  процессе  национального  развития  в  сознании 
индивидов  образуются  определенные  лакуны,  при  множестве  которых  проис-
ходит изменение сознания этноса, так как национальный характер всецело со-
ткан  из  истории  и  традиции.  Понятие  «хлеб»  является  сегментом  не  только 
языка, но и культуры. Его значение в различных мировых культурах обуслов-
лено  тем,  что  для  многих  стран  хлеб  является  основным  продуктом  питания. 
Несмотря  на  определенную  универсальность,  это  понятие  национально  окра-
шено, в связи с чем в нем «очень трудно провести границу между общечелове-
ческим и национально-культурным компонентом значения» ( Томахин 1988, с. 
80). 
Рассказы периода 60-80 годов посвящены событиям недавно закончившей-
ся войны,  когда люди во всей полноте ощутили цену хлеба. В обществе утвер-
ждается понимание хлеба как ценности, отношением к которой начинают изме-
рять качества личности. Этот процесс сопровождается изменением статуса хле-
ба  в  литературе  того  времени.  Одним  из  основных  способов  изображения  от-
ношений между людьми становится демонстрация их отношения к еде, в пер-
вую очередь к хлебу. 
Экспликация  основных  предметных  характеристик  лексемы  «хлеб»  воз-
можна  на  основе  анализа  ее  сочетаемости  с  признаковыми  именами:  круглый, 
розовато-коричневый с аппетитными рубцами от огня, темный, горячий, осо-
бый,  ржаной,  целебный,  пахучий,  партизанский  хлеб
.  Пожалуй,  это  один  из 
продуктов, который имеет в своем составе номинативные обозначения частей: 
«корка, корочка, горбушка, краюшка, мякиш, ломтик, кусочек». Особым отно-
шением к хлебу обусловлено большое количество наименований, бытовавших в 
народе. Признаком для их различения служила форма, размеры, начинка: кара-
вай, кулабушки, буханки, пирожки, шанежки, пироги, ватрушки, лепешки, кули-


 
63
чи.  Такое  разнообразие  дает  возможность  сделать  вывод  о  том,  что  хлеб  был 
самым распространенным продуктом в 30-80 годы. Каждая номинативная еди-
ница  получает  свою  семантику  исходя  из  бинарных  оппозиций:  празднич-
ная/повседневная, причем праздники делились на религиозные, общественные, 
семейные. 
  Семиотизация  концепта ‘хлеб’  в  культуре  связана  с  переживанием  субъ-
ектом его внешнего вида и состава, которое находится во взаимодействии с со-
циокультурными изменениями в стране. Описание военного хлеба:  хлеб этот 
хлебом лишь назывался. Муки в него клали ровно столько, сколько требовалось 
тяжелой  фиолетово-зеленой  массе  древесной  коры  и  гнилой  картошки  при-
дать форму каравая
 (В. Шкаев. Ломтик хлеба), оказывает влияние на сознание 
реципиента  и  вырабатывает  у  него  негативное  оценочное  отношение  но  не  к 
хлебу а ко времени, которое исходя из описания маркируется как ‘голодное во-
енное’. Репрезентация разветвленной системы наименований хлебных изделий 
в текстах выступает означаемым для социального фактора – ‘миграция в горо-
да’,  а  посредством  перечисления  наименований  разновидностей  хлеба,  авторы 
стараются привлечь внимание к патриархальной сельской жизни с ее буйством 
еды.  
Репрезентация глубинных, подсознательных связей, связанных с рассматривае-
мым концептом, осуществляется в составе фразеологических единиц и художе-
ственного дискурса.  Концепт ‘хлеб’ находится в центре большого числа посло-
виц, определяющих его редуцированное содержание. Развертывание и насыще-
ние  образа  производится  в  речевой  деятельности  людей:  Хлеб  всему  голова; 
Хлеб  хлебу  брат;  Хлеб  на  стол,  так  и  стол  престол:  а  хлеба  ни  кусочка – и 
стол – доска; Не будет хлеба, не будет и обеда
. Когнитивное  содержание кон-
цепта включает следующие признаки: ‘главный’, ‘живой’, ‘жизнь’. Другие со-
ставляющие активизируются в тексте и дополняют перечисленные компоненты, 
расширяя, таким образом, границы понятия. 
Традиционное осмысление концепта как ритуальной пищи, символизирую-
щей «тяжелый жизненный период, связанный с голодом» эксплицируется  в си-
туации разрезания хлеба в тексте: Он резал хлеб. При этом занятии у него было 
важное  и  напряженное  лицо,  будто  делил  буханку  на  одинаковые  пайки
  (И. 

 
64
Шаров.  Хлеб  на  краю  стола).  Такое  поведение  генерирует  этические  состав-
ляющие  национальной  личности: ‘ответственность’, ‘честность’:  А  вот  живу, 
свой хлеб ем, сынок, прямо стою, никто не пригнет
 (И. Шаров. Хлеб на краю 
стола). Разрезание хлеба на части имеет также архаический характер и связыва-
ется с человеческой судьбой: «Бог наделяет ХЛЕБОМ человека, причем вместе 
с «долей» — куском ХЛЕБА — человек получает и свою «долю», вместе с «ча-
стью» ХЛЕБА и свое «счастье» (Славянская мифология 1995, с.226).  
Поскольку  хлеб  как  повседневная  бытовая  еда  начинает  связываться  с  по-
верьями,  традициями, т.е. с  сакральным пространством, концепт  получает  ми-
фолого-магическое  расширение,  а  сам  хлеб  становится  активным  участником 
различных  мифов.  Хлеб  выступает  как  граница  между  этим  и  потусторонним 
миром, инобытием, в нем содержится вся суть жизни, что выявляется в одноко-
ренной  конструкции  «хлеб  наш  насущный».  В  нем  содержится  сила,  энергия, 
т.к. «под видом этого хлеба вкушается плоть всего мира вообще. Ибо в истории 
этого  хлеба,  как  и  всякой  частицы  вещества,  заключена  история  всей  вселен-
ной. Для того, чтобы он мог вырасти и получить теперешнюю форму, необхо-
димо совокупное действие всего мирового механизма в его прошлом и настоя-
щем» (Булгаков 1982, с.85).  В высказывании: – Дед, из чего хлеб делают? / – 
Да как сказать? Сколько живу, по зернышку, по горстке его нам земля дарила. 
Значит, хлеб из земли. / – Дед, а я из чего? / – Из хлеба
 (И. Кириенко «Как ис-
печь хлеб») сопоставляются земля и человек, т.е. хлеб – это то вещество, кото-
рое дает человеку земную силу. Здоровье, т.е. земная сила необходима для ра-
боты,  хлеб в этом случае   получает интенциональную природу и переосмысля-
ется  как  заработок,  средство  к  существованию  в  пословицах:  свой  хлеб  есть; 
хлеб отбить
. Поэтому с этим концептом связывают такие человеческие качест-
ва  как  трудолюбие,  мастерство:  И  я  спрашиваю,  как  это  удается  ей:  хлеб  ее 
каждый раз будто из одного замеса
 (И. Кириенко. Как испечь хлеб).   
Грамматические особенности сочетаний с лексемой хлеб «хлеб дышал, хлеб 
хрустел» состоят в том, что исходный концепт выполняет субъектную роль, а 
не объектную, что дает право говорить о признаке ‘одушевленный’. Отсюда со-
четание «живой хлеб» отражает традиционное отношение к хлебу как к источ-

 
65
нику жизни и «одновременно осмысляется как самостоятельное живое сущест-
во» (Славянская мифология 1995, с. 235).   
Отнесение  хлеба  к  одушевленному  миру  создает  эквивалентное  соотноше-
ние между человеком и продуктом питания, поэтому хлеб получает свое место в 
социальной  иерархии  и  занимает  главенствующее  положение:  уважать  хлеб 
научилась
 (Н. Родичев «Теплый хлеб»); хлебушек  люди считают  не от бедно-
сти или скупости — уважение  к нему имеют (
И. Шаров «Хлеб на краю сто-
ла»). Отождествляясь с человеком, хлеб получает душу и тело, и одновременно 
устанавливаются  запреты  на  обращение  с  едой  как  с  обычным  неодушевлен-
ным  предметом:  Я  не  могу  без  гнева  смотреть  на  шалопаев,  коим  ничего  не 
стоит выбросить не ломтик — каравай хлеба
 (В.В. Шкаев. Ломтик хлеба). В 
хлебе, как и в человеке, душа имеется, поэтому “хлебный дух” обладает еще и 
целебными свойствами, т. е. способен исцелять, выступать в качестве оберега: 
Подержи,  сынок,  хлебушко  на  груди,  нюхай  крепче! — говорит  Карповна 
знающе — Дух от хлеба пользительный… бодрость от такого хлеба в теле и 
дыханию способнее
 (Н. Родичев. Теплый хлеб). Апотропеическая функция по-
лучает  свое  семантическое  выражение  посредством  признаков  ‘целебный’, 
‘оружие’:  Не видел генерал ничего плохого в том, что раненые бойцы верят в 
целебный хлеб, чтят Карповну; в то верят, что на войне, в нелегкой сшибке с 
осатаневшим врагом все важно: и новое оружие и былой опыт, и  новое ору-
жие, и былой опыт, и древнее искусство врачевания, когда смерть рядом; Не 
выиграют немцы войны на своем хлебе, а наш им поперек горла уже стал 
(Н. 
Родичев.  Теплый  хлеб).  Материальное  выражение  оберега  обусловлено  уста-
новками общества 60-80 годов, когда культивировалось атеистическое воспри-
ятие мира и все формы духовной культуры получали материальную оболочку. 
  В сочетание хлеб-соль концепт выражает черты национального характера 
– гостеприимство и хлебосольство, тесно связанные с широтой русской души.  
Оборот  хлеб  да  соль  долго  являлся  приветствием,  эту  формулу  гость  обычно 
произносил, входя в избу, где сидела обедающая семья. Такое поведение пред-
ставляло собой строго регламентированный народный этикет. В советское вре-
мя,  когда  в  языке  было  много  заимствований,  из  французского  пришло  к  нам 
сочетание «Bonn appetite» приятного аппетита, а выражение хлеб-соль превра-

 
66
тилось  в  архетипический  образ  доброжелательности,  гостеприимства.  Совет-
ская  культура  переняла  и  преобразовала  дореволюционные  обычаи,  языковое 
преобразование происходит на основе  модификации семантики фразеологиче-
ской  единицы,  объясняющаяся  тем,  что  новая  эпоха  вкладывала  свое  понима-
ние выражения. На  свадьбах, бракосочетаниях, молодоженам подносили кара-
вай хлеба и соль, желая тем самым семье благополучия и достатка. На целине 
такой каравай – атрибут тяжелого человеческого труда – подносился во многих 
совхозах  водителям  колонны  с  хлебом  нового  урожая.  Высокопоставленным 
гостям  из  других  стран  также  подносили  хлеб,  и  в  этом случае  он  становился 
символом русской державы. 
  Таким  образом,  концепт  получает  предметное  и  прагматическое  значе-
ния,  составляющими  ядро  культурного  опыта  нации.  Причем  выявляется  апо-
фатическая  функция  концепта,  заключенная  в  установлении  эквивалентных 
признаков  ‘земля’ – ‘хлеб’ – ‘человек’,  которые  получили  свое  выражение  в 
эпоху 40-60 годов.  Репрезентация  различных  граней  концепта  «хлеб»  в  совет-
ских рассказах 60-80-х годов преследовала также цель показать характер чело-
века 30-60-х  годов,  которые  сохранили  любовь  и  уважение  к  обыкновенному 
хлебу. 
 
Выводы  
В  этой  главе  были  рассмотрены  основные  лексические  единицы,  запол-
няющие пространство СИЕ. 
1. Номинативные единицы оформлены в категорию «еда», в которой каждая 
лексема вступает в соответствующий класс на основе дифференциальных и ин-
тегральных  компонентов.  В  результате,  в  сознании  воспринимающего  форми-
руется  определенная  форма  мысли,  которая  ориентирует  на  выявление  себя  в 
текстовом  пространстве. «Эта  ориентация  обусловливается  единством  строя 
логического мышления всех индивидов» (Колодина 2001, с. 72). 
2.  Слова  или  смыслы  слов  связаны  друг  с  другом  только  через  их  связи  с 
общими фреймами, содержащими в своей структуре базовые знания индивида, 
необходимые для построения смыслов в ХП. Такими базовыми или фоновыми 
знаниями, представленными в виде пропозиции, для номинативных единиц вы-

 
67
ступают три слота: способ приготовления, способ употребления, перцептивные 
характеристики,  посредством  которых  объясняются  концепты.  Каждый  выде-
ленный слот представлен рядом предикативных единиц, имеющих в своем со-
ставе лимитирующую сему ‘еда’. В своей совокупности все три слота участву-
ют  в  в  определении  номинативной  единицы  и  создании  предметного  образа. 
Обязательными  компонентами  для  естественного  класса  являются  перцептив-
ные  характеристики;  для  съестного – совокупность  способа  приготовления  и 
перцептивных  характеристик;  для  напитков – способ  приготовления.  Особен-
ности способа  употребления эксплицируется только в тексте, т.к. отражает ин-
дивидуальные особенности человека, особенности менталитета того или иного 
народа, а также выполняет функции, связанные с замыслом автора. 
3.  На  основе  сопоставления  или  отношения  между  количеством  номина-
тивных  единиц  и  структурой  (наполняемостью  фреймов),  относительно  номи-
нативных,  предикативных  и  признаковых  единиц  с  семантикой  «пища»  и  их 
сопоставления  и  включения  в  состав  определенных  событий  можно  выделить 
наиболее релевантные для данной культуры изотопии ‘вареное’ и ‘печеное’. ЛЕ 
не только значат то, что заключено в словаре, но и способны образовывать дру-
гие структуры, находящиеся в сфере социологии и культуры, в частности ‘ва-
реное’ 
и ‘печеное’ отражают социальные процессы напрямую связанные с жиз-
нью человека (черный хлеб – каравай), с культурными традициями народа (ка-
равай,  куличи,  веснянки),  этническими  особенностями  (ватрушки,  шаньги, 
пряглы).  Большая  часть  признаков  репрезентируется  в  концепте  хлеб,  на  при-
мере  которого  показана  лингвокультурологическая  сущность  понятия.  Путем 
анализа  были  выделены  три  эквивалентных  компонента  при  репрезентации 
концепта хлеб – ‘земля’, ‘человек’, ‘дух’. 
При  рассмотрении  семантического  аспекта  изотопии  «еда»  определяется 
объем категории, выделяются признаки, благодаря которым возможно установ-
ление когерентности текстового пространства. 
 
 
 
 


 
68
ГЛАВА 3  ТЕКСТОВЫЕ СОСТАВЛЯЮЩИЕ СЕМАНТИЧЕСКОЙ 
ИЗОТОПИИ «ЕДА» 
3.1. Полевые элементы семантической изотопии «еда» 
  Денотативные  семы  не  отражают  всего  многообразия  жизненных  явле-
ний,  связанных  с  деятельностью  человека,  они  находят  отражение  в  коннота-
тивном компоненте значения. Это факультативная часть значения, вбирающая в 
себя информацию эмоционального, экспрессивного, оценочного и стилистиче-
ского  планов  (Арнольд 1990, Лукьянова 1979, Матвеева 1986, Стернин 1985, 
Телия 1996). Но  более  широкое  определение  коннотации  связывается  с  ассо-
циациями и представлениями, с прагматикой. Так, Ю.Д. Апресян считает кон-
нотацией  те  элементы  прагматики,  которые  отражают  связанные  со  словом 
культурные  представления  и  традиции,  господствующие  в  данном  обществе 
практику использования соответствующей вещи и многие другие внеязыковые 
факторы» (Апресян 1995, с. 67-68). Поэтому многие ученые отказываются счи-
тать  такой  компонент  коннотативным,  так  как  он  обозначает  внеязыковые  яв-
ления,  а  в  значительной  степени    коллективные,  социальные    явления.         
Г.А. Скляревская называет такой компонент прагматическим, составной частью 
которого  является  коннотация:  стилистическая  и  историко-языковая  информа-
ция.  Ф. Растье называет такой компонент афферентным и выносит его за рам-
ки  лексического  значения.  Прагматический  компонент  является  основным  в 
интерпретации высказываний, т.к. систему языка нельзя изолировать от многих 
социальных норм. Следовательно, сема в этом случае определяется через отно-
шение  между  семемами,  а  эти  отношения  детерминируются,  в  свою  очередь, 
лингвистическим  и  социальным  контекстом.  Так  что  прагматические  данные 
могут вполне становиться условиями наличия и идентификации семы. 
  Природа и количество сем варьируются сообразно употреблению: любая 
сема может быть и виртуализована контекстом и актуализована контекстом, так 
что состав сем одной лексемы в разных употреблениях может очень сильно от-
личаться. Представление семемы опосредовано тремя типами преобразований:  
1) сохранение – семема тождественна сама себе; 
2)  погашение – денотативный  признак  виртуализуется  (нейтрализуется)  в 
контексте под влиянием социальных и идиолектных норм; 

 
69
3) добавление – коннотативный признак актуализуется под влиянием тех же 
норм. Основные операции, позволяющие виртуализовать и актуализовать семы, 
связаны с операциями согласования и рассогласования (Гак 1998), или с прави-
лами зачеркивания (Апресян 1995). Все они имеют прямое отношение к изото-
пии,  ибо  семы  актуализуются  по  презумпции  изотопии,  исходя  из  контекста. 
Контекст  предусматривает  наличие  двух  взаимодействующих  между  собой 
изотопий,  одна  из  которых выполняет  доминирующую  функцию,  именно  бла-
годаря  ей  происходит  идентификация  смысла.  Для  этого  воспользуемся  поле-
вым методом. 
Языковыми  единицами  выступают  лексемы,  все  смыслы  которых  может 
опосредовать  только  смысловая  модель  поля  как  способ  системной  организа-
ции  и  одновременно  модель  исследования.  Семиотическое  поле – принципи-
ально  открытая  модель,  ибо  количество  его  элементов  определяется  интегра-
тивным  признаком,  в  рамках  которого  объект  можно  представить  «функцио-
нально  в  виде  особой  коммуникации,  которая  объединяется  через  соответст-
вующие метаязыки и конструируется посредством их единиц» (Воробьев 1995, 
с. 197). Поле представляет  собой систему, включающую компоненты, объеди-
ненные  интегративным  смысловым  признаком – доминантным  личностным 
смыслом. Целостность семиотической модели достигается за счет сведения раз-
личных сторон уровней исследования объектов в единую сущность во всех ее 
измерениях и опосредованиях, так как одна из важнейших проблем семиотики 
состоит в выяснении того, в какой мере эти уровни исследования взаимосводи-
мы друг к другу.  
Преимущества полевого подхода к изучению объектов в области культуры 
вытекают  из  общей  природы  поля  как  комплексной  единицы.  Об  этом  убеди-
тельно писал Г. Кандлер, подчеркивая, что содержательная значимость каждой 
из единиц поля зависит от всего состава поля, который в своем единстве цело-
стности «вырисовывает некоторое плотное без пропусков покрытие, благодаря 
этому, явления внешнего мира упорядочены в понятийной системе. Таким об-
разом, понятие поля как метода можно свести к следующим принципам:  
– целостности 
– упорядоченности 

 
70
– взаимоопределяемости 
– полноты 
– произвольности границ» (цитата по Воробьев 1995, с. 67). 
  Семиотическая модель поля имеет с семантическим полем методологиче-
ские точки соприкосновения. Во-первых, говоря о семантическом поле, имеют 
в виду не просто набор слов, но и семантические отношения между ними. Зна-
чит, называя ту или иную группировку полем, мы тем самым постулируем, что 
она  имеет  полевую  организацию,  то  есть  характеризуется  основными  призна-
ками поля: «1) поле представляет собой инвентарь элементов, связанных между 
собой  структурными  отношениями»; 2) поле  выделяется  на  основе  дифферен-
циальных  и  интегральных  признаков; 3) «элементы,  образующие  поле,  имеют 
семантическую  общность  и  выполняют  в  языке  единую  функцию» (Стернин 
1985,  с. 56). В  структуре  поля  выделяются  микрополя,  внутри  которых  также 
возникают семантические отношения. 
   В  текстовом пространстве семантические  отношения находятся в тесном 
контакте с семиотическими и когнитивными (т.е. одна изотопия может отобра-
жать другую изотопию благодаря смысловым связям в тексте, возникающим в 
сознании  реципиента).   Поэтому  в  структуре  и  строении  поля  получает  отра-
жение соответствующий фрагмент действительности. Такое поле представляет 
сложную многомерную структуру, так как отражаемые в нем элементы являют-
ся принадлежностью не только языка, но и культуры. Такое макрополе включа-
ет в себя семантическое и культурологическое поля, то есть может быть отра-
жением, характеристикой действительности во всех ее аспектах.   
  Рассмотрим все коннотативные и денотативные семы для всех встречаю-
щихся  концептов,  затем  выделим  повторяющиеся  признаки  и  отнесем  их  к 
микрородовым изотопиям, образованиям большей степени обобщенности, чем 
сами концепты и видовые изотопии. Имена 3 родовых изотопий (классов)будут 
выступать именами трех полей. В каждом из полей будут находиться в положе-
нии  эквиполентной  оппозиции  соответствующие  микрополя,  заполненные  се-
мантическими компонентами, активизированными на основе  контекстов худо-
жественных произведений. 

 
71
 Лексемы, вступая во взаимодействие с различными видами контекстов, об-
разуют  денотативные  и  коннотативные  семы.  Контекстом  для  построения  по-
лей будет являться «совокупность семем, входящих в данном тексте – незави-
симо от позиции обозначающих их выражений – в отношении взаимодействия с 
этой  семемой.  Устанавливается  два  типа  контекстов:  пассивный  и  активный» 
(Растье 2001, с.78). При пассивном контексте семема пересекается и воздейст-
вует на совокупность семем, при этом определяет эти семемы,  получает  нор-
мы,  находящиеся  в  ведении  социальных  норм.  Если  же  совокупность  семем 
воздействует на исходную семему, то говорят об активном контексте и о кон-
нотативной семе, актуализирующейся в контексте. Между двумя группами се-
мем  образуются  ассоциативные  связи,  которые,  по  мнению  А.Н.  Лука,  пред-
ставляют основу упорядоченного хранения информации в мышлении человека, 
обеспечивающего быстрый поиск нужных сведений, произвольно обращаться к 
нужному  материалу.  В  мышлении  человека  закодированы  элементы  знания  в 
виде единиц, которые выявляют устойчивые связи между собой в процессе по-
нимания» (Лук 1976, с.54).  Построение  смысла  в  высказывании  производится 
на основе лексических элементов, входящих в это высказывание и знаний, при-
сущих воспринимающему.  
В  процессе  анализа  смыслового  разнообразия  концептов  были  выделены 
семы,  которые  можно  распределить  в  две  группы:  определяющие  свойства 
блюда  и  определяющие  сущность  человеческой  природы  в  тексте.  Такое  раз-
граничение  обусловлено  антропоцентрическим  подходом  к  определению  кон-
кретных имен существительных, так как «место любой реалии в системе куль-
турных  ценностей  может  быть  определена  только  через  ту  роль,  которую  она 
играет в жизни человека. Именно на  этом основании мы говорим об антропо-
центричности  словаря,  именно  потому  можем  выявить  важные  для  человека 
сферы» (Михайлова 1998, с. 108). В концептуальном анализе для нас важно как 
система лексем организует языковую картину миру и новые изотопии, которые 
будут участвовать в организации связности текста.  
  Итак, суммируя все компоненты, характеризующие отдельные концепты, 
приходим к общему знаменателю, т.е. к тем компонентам, которые встречаются 
у большей части лексем и в соответствии с этим выделяем два макрополя . Пер-

 
72
вое будет касаться признаков самих блюд, второе – языковой личности персо-
нажа 
Рассмотрим поле ‘КУШАНЬЯ’, синонимом к имени в языке и в текстах вы-
ступает лексема блюдо. Если рассматривая синонимический ряд у глаголов, мы 
можем  говорить  об  оттенках  значения,  то  у  идентифицирующих  имен  мы 
должны говорить о «прагматических элементах или семантических ассоциаци-
ях» (Апресян 1995), возникающих в речи и текстах. В связи с тем, что лексема 
вошла в употребление позже той, которая выполняет роль имени поля, поэтому 
и  сочетаемостные  возможности  первой  выше,  например,  нельзя  сказать:  Нам 
принесли  новое  блюдо – варенье,  но  нам  принесли  новое  кушанье – варенье
.  В 
ХТ эксплицируются аналоги имени поля: лакомство, лекарство, богатство мира. 
Выбор той или иной лексемы обусловлен типом ситуации. Синтаксическое вы-
ражение получает в предложении, где занимает позицию ремы. «Хлеб был для 
меня лакомством, мать весь его отдавала мне
» (И. Комлев. Лепешка). В шка-
фу хранилась начатая банка малинового варенья, но мать строго настрого за-
претила прикасаться к нему: это было лекарство на случай простуды»
 (Р. Ки-
реев. Картошка). 
Макрополе ‘свойства кушаний’ – выделяются следующие семы: 
– ‘сытный’, т.е. питательный, полезный, способный утолить голод, образу-
ется  при  пересечении  с  полем  /свойства  веществ/:  Легко  на  сердце  от  каши 
перловой…. Да потому что сыт. А если ты сыт, то не пропадешь
 (А. Якубов-
ский. Песня о каше); 
– ‘целебный’,  образуется  в  результате  пересечения  с  полем  /состояние  че-
ловека/: Набегаешься, придешь домой – а на столе щи! Они даже от простуды 
помогали
 (Б. Каченовский. Мамины щи);  
– ‘придающий  силы’,  т.  е.  придающий  силы  для  деятельности,  образуется 
при пересечении с полем /состояние человека/ Поел картошки солдат, без хле-
ба поел, иной раз без соли, но все равно готов и может вперед двигаться, врагу 
урон наносить
 (В. Астафьев. Ода русскому огороду); 
– ‘редкостный, небывалый’, т. е. небывалый для той или иной области, при 
пересечении  с  полем  /пространство/.  Эта  сема  дает  возможность  констатиро-
вать тот факт, что разновидности кушаний ограничивались территориальными 

 
73
признаками.  Вот второй-то и заворожил меня. Это был пирог с вишней. Виш-
ня тогда была в наших сибирских краях редкостью
 (И. Лавров. Вишневый пи-
рог);  
– ‘важный, значительный’, т. е. достойный уважения, пересекается с полем 
/состояние человека/: хлебушек  люди считают  не от бедности или скупости 
— уважение  к нему имеют
 (И. Шаров «Хлеб на краю стола»); уважать хлеб 
научилась
 (Н. Родичев «Теплый хлеб); 
– ‘хранитель домашнего тепла’, т. е. хранящий добрые воспоминания о до-
ме, семье, пересечение с полем /дом/:  Пирожки как-то по-домашнему и празд-
нично. Будто бабушка жива и воскресенье
 (Б. Екимов. Пирожки на прощание). 
 2. Макрополе  ‘человек’  включает  в  себя  качества  человека.  Так  как  эта 
область обширна выделяются подтемы или поля, с которыми пересекается ис-
ходное поле. 
        а) Микрополе труд, в котором выделяются традиционные представле-
ния о труде: 
– ‘трудолюбие’,  т.  е.  любящий  трудиться  человек:  Когда  зерно  своими  ру-
ками  понянчишь,  он,  любой  хлеб,  особый  вкус  имеет  (В.  Ярош.  Особый  вкус 
хлеба); 
– ‘мастерство’,  т.  е.  прекрасное  владение  кулинарным  искусством:  Среди 
наших знакомых она славилась умением стряпать необыкновенно вкусные пи-
роги
 (И. Лавров. Вишневый пирог). Умение хорошо готовить ассоциировалось 
с колдовским искусством, волшебством:  Тетя Паша не кухарничала – колдова-
ла.  Варит,  скажем,  она  суп.  Сельдерея,  петрушки,  укропчика,  еще  какой-то 
травки положит – это само собой. Но зачерпнет ложкой суп, попробует – не 
то.  Думает,  хмурится,  пожимает  плечами:  не  хватает  чего-то. … Бросила, 
опять попробовала и разъехалась в широченной улыбке: вот теперь что надо. 
И так  с любым блюдом – всегда что-нибудь сотворит неожиданное, найдет 
никем не предусмотренную приправу, подлив
у (Ф. Абрамов. Трава-Мурава); 
– ‘хозяйственность’,  т.  е.  умение  экономно  вести  домашние  дела: … была 
самостоятельная, работала, варила щи и укладывала спать подвыпившего от-
ца
 (М. Юфит. Бифштекс по-деревенски); 

 
74
– ‘терпение’, т. е. проявление выдержки и настойчивости в деле: Терпения 
требовал от мальчика этот сложный непривычный процесс: почистить, наре-
зать,  вымыть  и  затем  бдительно  следить,  чтобы  не  подгорело
  (Р.  Киреев. 
Картошка); 
б) Микрополе этического поведения человека:   
– ‘ответственность’,  т.  е.  имеющий  высоко  развитое  чувство  долга  пред 
людьми и пред собой за бережное отношение к еде, потому что еда – это источ-
ник человеческой жизни: Он резал хлеб. При этом занятии у него было важное 
и  напряженное  лицо,  будто  делил  буханку  на  одинаковые  пайки
  (И.  Шаров. 
Хлеб на краю стола); 
– ‘честность’, т. е.  добросовестно работающий, получающий деньги на ко-
торые покупает свой хлеб и за которые не стыдно перед людьми: А вот живу, 
свой хлеб ем, сынок
прямо стою, никто не пригнет (И. Шаров. Хлеб на краю 
стола); 
– ‘единение’: Каша из одного котелка слаще (А. Цветнов. Каша из одного 
котелка);  … одному  и  у  каши  не  споро,  один  у  каши  сирота;    Она  разливала 
дымящийся суп и
 говорила: Вместе ходили, вместе и есть будете (Б. Машук. 
Рыбный суп);  
– ‘заботливость’, т. е. внимательное отношение к человеку: Ну что, сынок, 
может перекусишьПирожки у меня из свежей земляники, душисты как мед 
(В. Янгаузов. Ванюшкин хлеб); Нащупал вдруг … краюшку еще теплого хлеба и 
кусок  проржавевшего  сала.  Но  когда  старуха  успела  тайком  положить  ему 
это, когда успела испечь хлеб
 (В. Лидин. Краюшка); 
– ‘гостеприимство’ – готовность  принять  и  накормить  человека:  Приходи, 
тетка Фенья на блины! Угощу (С. Залыгин. Блины). 
в) Микрополе традиций, старины перед которыми русский человек прекло-
нялся: 
–‘семейные устои’, т. е. в каждой семье были свои традиции, которые нуж-
но было соблюдать: И когда я, почувствовав свободу, потянулся за щами пер-
вым,  он  влепил  мне  ложкой  по  лбу
  (М.  Коробейников.  Молоко  для  Саньки). 
Право первым пробовать еду принадлежало старшему мужчине в семье; 

 
75
– ‘поверья’, т. е. существующие в народе приметы: Но в чемоданчике оста-
лась недоеденная булка, и он достал ее и накрошил на могиле (В. Лидин. Кра-
юшка). 
г) Микрополе психологических состояний человека: 
– ‘ностальгия’, т. е. любая еда может напомнить о прошлом: Обыкновенная 
банка  с  грибами  смогла  напомнить  о  родине,  позвать  в  дорогу  (И.  Липатов. 
Банка соленых огурцов). 
  Поле ‘ЕСТЕСТВЕННОЕ’ включает три видовых поля, относящихся к еде: 
‘фрукты’, ‘овощи’, ‘ягоды’. «Имена естественных реалий, входящих в мир го-
ворящих на данном языке, представляет собой «образ мира в слове явленный» 
(Арутюнова 1999, с. 23). «Идентифицирующая лексика в значительной степени 
отвечает созерцательному отношению к миру, воспринимаемому как «бытие в 
покое» (Арутюнова 1999, с. 23). Поэтому для них важна внешняя сторона вещи, 
которая соответствует определенному образу предмета или стереотипу класса. 
Когда мы слышим такие имена, как яблоко, апельсин, смородина, калина перед 
нашим  мысленным  взором  встает  «внешний  облик,  картинка,  изображающая 
очень  обобщенный  образчик  соответствующего  класса  естественных  или  дру-
гих объектов» (Арутюнова 1999, с. 23). Для этого класса важна внешняя сторо-
на, внешние и чувственно-воспринимаемые признаки предмета. В тексте полу-
чают следующие модификации.  
  Аналогами к естественному классу выступают следующие лексемы: тро-
феи: Потом делили трофеи (яблоки). Ели где-нибудь за околицей. Морщились, 
но  нахваливали
  (О.  Тихомиров.  Вкус  незрелых  яблок);  лекарство:  Лекарство 
могучее  ты раздобыл. Кавуны самый первый сорт, первей некуда
 (И.  Тельпу-
гов. Вкус арбуза); лакомство: Дня не проходило, чтобы мы не отведали люби-
мого лакомства
 (Л. Конорев. Шмелиный мед) 
  Макрополе ‘свойства естественного’ 
– ‘целебные’:  Муж  тяжело  болен,  и  врач  сказал,  что  ему  срочно  нужны 
апельсины (Б. Федоров. Апельсины в апреле); … поставив на тумбочку банку 
меда, сказал: Ты его, Феня, с молоком горячим мешай и пей. Грудь облегчает 
сразу
 (И. Ирошникова. Тетя Феня);  

 
76
– ‘зрелые’, т. е. полностью  созревшие: Ишь, – сказала, – даже звенят (О. 
Тихомиров. Вкус незрелых яблок); 
– ‘волшебные’, т. е. способные изменить действительность, оказывая влия-
ние  на  эмоциональное  состояние:  Я  набрал  этих  яблок  полную  шапку  и  побе-
жал в дом, почувствовав, что и я могу делать чудеса
 (В. Грузин. Зимние ябло-
ки); 
– ‘редкостный’,  т.  е.  имеющийся  в  небольших  количествах,  поэтому  тре-
бующий  умеренности  в  употреблении:  «Сладко  вишенье  да  барско  кушанье» 
(И. Лавров. Волшебный пирог). 
Макрополе ‘человек’ активизирует следующие семы: 
а) Микрополе ‘характеристика внешности человека’:  
– ‘красивая’, т. е. обладающая приятным внешним видом: … расцвела как 
яблоцько налитое (М. Коробейников. Я тогда тебя забуду); 
– ‘румяный’: щеки словно персики; 
– ‘загорелый’: плечи и те сквозь тонкий маркизет начинают просвечивать 
смуглыми персиками (В. Катаев. Ножи); 
– ‘неподвижность,  старость’,  отсутствие  жизни  в  движениях,  поведении: 
Старыми, несъедобными обабками выглядели дочери перед матерью, и только 
руки выдавали ее возраст
» (Ф. Абрамов.  Золотые руки). 
б) Микрополе ‘этическое поведение человека’: 
– ‘отзывчивость’: Алеша-хулиган, Алеша, устроивший несколько дней назад 
«велосипед»  отдает  ей  свой  апельсин,  отдает  только  подержав  его  в  своих 
маленьких ладонях
 (Б. Федоров. Апельсины в апреле); 
– ‘солидарность’,  т.  е.  осуществляющий  единодушие  с  кем-нибудь:  И  вот 
ради  Михаила  Михайловича  в  эти  разгрузочные  дни  ели  только  яблоки  (А. 
Яшин. Яблочная диета). 
в) Микрополе традиций, устоев, перед которыми человек преклонялся: 
– ‘приворотное средство’: Раньше у нас девки рябиной милых приворажива-
ли (А.Яшин. Угощаю рябиной). 
Поле ‘НАПИТКИ’ имеет два видовых поля: ‘безалкогольные’ и ‘алкоголь-
ные’.  В тексте репрезентируются следующие смыслы для видового поля алко-
гольные. Аналогами являются: лекарство: А ты через не хочу. Средство верное. 

 
77
Это мы на фронте так лечились (Ф. Абрамов. Безотцовщина); валюта: Роза в 
столовке  работает,  от  конторы  через  один  дом.  У  нее  водка  есть….
  Теперь 
это валюта
 (А. Борщаговский. Не чужие). 
   1. Свойства напитка определяются тем, что спиртные напитки оказывают 
воздействие  на  эмоциональную  сферу  человеческого  организма  и  заставляют 
иногда воспринимать мир не так как всегда. 
Макрополе ‘свойства напитка’
–‘стимулирующий воспоминания’, т. е. после принятия напитка человек на-
чинает  воспроизводить  прошлое:  И  он  выпил  полстакана  водки,  и  сказал  еще 
что-то  и  заплакал
  (А.  Коныхов.  Мама  варила  картошку);  Так  тут  все  по-
другому было, – выплеснул он в себя первую рюмку, и терзая воблу, стал мед-
ленно рассказывать
 (Нилин. В Самаре); 
– ‘смягчающий’, т. е. позволяющий влиять на другого человека/: Да. Выпей. 
А  потом  к  нему  потихоньку  в  душу:  Сократись,  сынок! (В.  Шукшин.  Непро-
тивленец, Макар Жеребцов); 
– ‘расслабляющий’, т. е. позволяющий человеку забыться, уйти от действи-
тельности: Но Арсений выпил и второй стакан, чтобы оглушить себя, забыть-
ся.  Однако  хмель  не  брал  его  и  забыться  никак  не  удавалось  
(В.  Мазаев.  Та-
нюшка). Здесь описано действие водки на человека после ее употребления. 
– ‘священный’ возникает в том же ритуале прощания с погибшим: Остав-
шееся в стакане вино он разнес по койкам, и мы выпили по глотку. Теперь оно 
казалось таинственно темным как кровь
 (Е. Носов. Вино победы); 
– ‘фальсифицированный’:  Я  уже  в  одном  месте  писал,  но  повторю  и  те-
перь,  как  пришлось  столкнуться  с  фальсификацией  вина  «Изабелла». … дела-
ют еще проще: сольют чистый сок, а в выжимки нальют воды и добавят са-
хара. Получается так называемая «вторичная Изабелла
 (В. Солоухин. Мед на 
хлебе). 
 2 
Макрополе ‘человек’
а) Микрополе этического поведения человека: 
– ‘единение’: Потом он достал спирт, достал стакан, и этот стакан по-
шел по кругу. По чуть-чуть в него плескали и разбавляли водой (Н. Струдзюмов. 
Обед для взвода); 

 
78
– ‘гостеприимство’: Мать засуетится, спроводит закуску, вынет из сунду-
ка поллитровку. Феклин будет отнекиваться для приличия, а потом скажет: 
«Ну, уж если по одной!»
 (А. Кузнецова. Ведро камбалы); 
– ‘щедрость’  доминирующая  в  советах  хозяйки  по  поводу  приготовления: 
… – Когда скупиться перестанете, тогда и пиво хорошее будет. / –Как это, – 
не  понял  Егор. / – Сахару  побольше  кладите  в  хмелину-то,  вот  и  будет  пиво 
 
(В. Шукшин. Сельские жители). 
г) Микрополе традиции: 
– ‘уважение  к  хозяевам’:  Днем  Евгений  Данилович  выбежал  из  отделения, 
купил в гастрономе сухого винца – первый раз в чужом доме, неудобно с пус-
тыми руками
 (С. Ласкин. Гороховый суп с корейкой). 
  Итак, в процессе анализа нами были выявлены семантические компонен-
ты,  употребляющиеся  в  рамках  каких-то  ситуаций  и  находящиеся  в  тесном 
взаимодействии с жизнедеятельностью человека. При доминировании поля еда 
описываются свойства еды исходя из ее положительного воздействия на чело-
века: ‘целебный’, ‘укрепляющий’, ‘дающий силы’. 
При  доминировании  поля  ‘человек’  активизируются  некоторые  человече-
ские качества: ‘трудолюбие’, ‘отзывчивость’, ‘гостеприимство’ и другие, сово-
купность всех компонентов, участвующих в формировании образа персонажа в 
произведении.  Кроме  того,  каждое  из  полей  выполняет  только  им  присущие 
доминирующие  функции.  Поле  ‘ЕСТЕСТВЕННОЕ’  характеризует  внешние 
данные  человека,  для  русского  обыденного  самосознания  эти  характеристики 
воспроизводятся  только  для  женского  пола.  Поле  ‘КУШАНЬЯ’  характеризует 
трудовые  качества  человека,  поскольку  качество  продуктов  зависит  от  прило-
женных  человеком  усилий.  Поле  ‘НАПИТКИ’  характеризует  эмоциональное 
состояние человека и его изменение после принятия спиртных напитков. 
Индивидуальные  концепты  намного  разнообразнее,  чем  тот  обобщенный 
опыт, который был нами выведен и который является всего лишь только услов-
ной  производной  и  от  сознаний  и  опытов  отдельных  индивидов.  Производная 
эта образуется путем редукции всего уникального в персональном опыте. Без-
условно,  отдельный  концепт  намного  богаче,  и  у  отдельного  концепта  четче 
проявляются связи с культурой.   

 
79
Выявленные нами коннотативные семы и афферентные семы раскрываются 
на основе синтагматических связей, т.е. на основе ближайшего контекста. Вы-
деление их производилось путем установления избыточной семы, которая уча-
ствовала в формировании изотопии текста и обеспечивала его связность. Син-
тагматические связи находятся в тесном взаимодействии с парадигматикой, по-
скольку  именно  синтагматические  отношения  между  семемами  могут  устано-
вить  ассоциативные  отношения  на  парадигматической  оси. (Растье 2001, с. 
103).  В  этом  случае  последовательность  базируется  не  на  смежности,  а  на  ло-
кальности. Если синтагматика остается для лингвиста эмпирическим объектом, 
то  парадигматика  дает  возможность  определить  и  описать  основные  состав-
ляющие изотопии на уровне дискурса периода 60-80- годов. 
  При  анализе  текстов  на  вертикальном  срезе  можно  обнаружить    целый 
ряд оппозиций, находящихся в ведении социальных норм и раскрывающих из-
менения, происходящие в обществе того периода. Оппозиция ‘военное’ / ‘мир-
ное’  группирует  вокруг  себя  ранее  представленные  компоненты  из  линейного 
ряда  и  выделяет  свои.  Прототипическими  свойствами  обладают  следующие 
лексические единицы. В мирное время преобладали блюда из мясных продук-
тов: рыба, мясо, курица, пироги и хлеб из белой муки, в военное – супы с различ-
ными кореньями, растениями,  хлеб делали из ржаной муки, добавляли полову, 
жмых, овес, гнилую картошку и все то, что вообще только можно было упот-
реблять  в  пищу
.  Противопоставление  производится  по  дифференциальным  и 
интегральным  признакам,  которые  являются  определяющими  в  оппозиции: 
‘питательность’ (в мирное время продукты более калорийны, насыщены боль-
шим числом витаминов, по сравнению с  военным временем); ‘тип продукта, из 
которого изготавливается’ (выращенный на огороде – культурный или собран-
ные в лесу – дикорастущие, первые употреблялись преимущественно в мирное 
время); ‘качество’ (в  военное  время  готовили  из  того,  что  находили  на  земле 
или в земле, например, луковицы сараны, сгнившая картошка, корни репея, по-
лову, кожуру от овса); ‘вкусовые качества’(военная еда была невкусная и ели ее 
только  по  необходимости,  поскольку  есть  было  больше  нечего);  менее  реле-
вантными признаками являются ‘тип обработки’ (во время голода еду, в основ-
ном, запекали и варили); ‘нормированность’ (в связи с нехваткой продуктов во 

 
80
время голода и войны устанавливались нормы или дневной паек, нормы суще-
ствовали в семьях, каждый получал на день свою долю и распоряжался с ней по 
своему усмотрению). 
  Оппозиция ‘деревенский’ / ‘городской’ стала популярна в литературе 70-
80-годов ХХ века, когда начался отток молодежи в города, а в деревнях и селах 
на  жительстве  оставались  одни  старики.  Здесь  поднимается  статус  сельской 
жизни, раскрывающий традиции и обычаи сельской жизни. В качестве примера  
можно  привести  ряд  произведений  В.  Солоухина  и  В.  Белова  (см.  список  ис-
точников), которые воспроизводят много незнакомых, забытых блюд. Прототи-
пическими  продуктами  городской  жизни  являются  колбаса,  магазинный  хлеб, 
яичница,  бутерброд  с  маслом,  борщ,  жареное  мясо,
  для  сельской – молоко, 
хлеб из своей печи, рябчики, курица, жареная свинина, баранина, грибная икра, 
яшники,  пшеничники,  посыпушки,  рыбник,  жаворонки,  уха,  сбитень  
Противо-
поставление  осуществлялось  по  следующим  признакам: ‘количество  блюд’ (в 
деревнях  каждый  двор  имел  свой  огород  и  хозяйство,  что  обнаруживалось  в 
большом количестве еды, заготавливаемых из собственных продуктов); ‘состав 
блюда’ (из  природных  местных  продуктов  готовили  в  сельской  местности,  из 
привозных – в городе); ‘вкусовые качества’ (деревенская еда получает положи-
тельную  маркированность,  городская – отрицательную); ‘определенная  пора 
жизни’ (связывается с лучшим временем, проведенным персонажем в сельской 
местности, обычно связывается с детством); ‘одухотворенность’ (приготовлен-
ная в русской печи еда кормила еще и своим духом); ‘отношение к застолью’ 
(деревенские жители отличались особым радушием и гостеприимство, которое 
в языке маркировано лексемой хлебосольство). 
  Следующая  оппозиция  отражает  социальное  расслоение  в  обществе,  ко-
торое также проявлялось в еде. В этом случае статус еды связан со статусом че-
ловека,  эксплицируется  знаковая  функция  еды,  в  качестве  означающего  будет 
выступать социальный статус человека в обществе. Так как в советском обще-
стве отсутствовали разграничения по денежному достатку на бедных и богатых, 
то существовали разграничения по профессиональной принадлежности рабочий 
/  начальник,  что  и  определяло  статусные  различия. «Индикатором» (Карасик 
2002)  таких  различий  была  пища,  за  определенной  едой  закреплялся  социаль-

 
81
ный  статус  человека:  более  высокий  и  более  низкий.  Основными  признаками, 
участвующими  в  разграничении  являются: ‘трудоемкость’ (она  касается  и  до-
бывания  того  или  иного  продукта  и  самого  процесса  приготовления,  который 
может  состоять  из  большого  количества  операций); ‘питательные  вещества’ 
(обычно элитные продукты содержат в себе все необходимые человеку вещест-
ва); ‘стоимость’ (элитные  продукты  стоят  очень  дорого,  обычно  человек  со 
средним доходом не может позволить себе купить эту еду). К элитным продук-
там  в  советское  время  относились:  осетровая  икра,  пятизвездочный  коньяк, 
растворимый  кофе,
  все  остальные  составляли  обыденные  продукты  питания. 
Необходимо  уточнить,  во-первых,  что  для  языка  не  характерна  дробная 
стратификация общества, важно обозначить верхние рубежи статусной группы, 
во-вторых, коннотации статуса являются нечеткими, расплывчатыми образова-
ниями и, в-третьих, они имеют всегда прототипную структуру» (Карасик 2002,  
с.35). 
  Основные  оппозиции  отражают  происходящие  процессы  в  литературе, 
отражают доминирующие темы во всей литературе, т.е. устанавливаются связи 
со всем дискурсом 60-80-годов. Выделение полей способствует идентификации 
семантических компонентов, которые затем будут выполнять роль избыточных 
и способствовать связности дискурса. 
 
3.1.1. Метафорическое выражение семантической изотопии «еда» 
 
 

 
Соединение  двух  дистантно  расположенных  изотопий  в одном  высказы-
вании  приводит  к  образовании  метафоры – «речевого  шва» (Гаспаров 1996). 
Метафора    в  свою  очередь  имеет  дело  с  феноменом  «семантической  иннова-
ции» (Рикер 1995, с.300), или образованием нового смыслового поля. В совре-
менной  лингвистике  отвергается  понятие  «иносказание»  в  метафоре.  Бирдсли, 
Блэк говорят о столкновении двух слов, одно из которых уподобляется другому 
на  основе  присущих  им  свойств.  П.  Рикер  представляет  метафору  «как  изме-
ненную  изотопию,  как  игру  многочисленных  изотопий,  наслоенных  друг  на 
друга и соперничающих друг с другом» (Рикер 1995, с. 120) .  

 
82
 
Процесс  метафоризации  связывается  не  только  с  образованием  новых 
значений, но и с возможностью «использовать одно высокоструктурированное  
и  четко  выделимое  понятие  для  структурирования  другого» (Лакофф 1998, с. 
129). Т.е. в основе существования метафоры находится деятельностный процес-
суальный  аспект,  который  непосредственно  связан  с  когнитивной  деятельно-
стью сознания, поэтому процесс идиомообразования можно рассматривать как 
метафорический (Телия 1996). В динамическое состояние знание о мире, образ-
но-ассоциативное представление приводит модус фиктивности, с его помощью 
обеспечивается «перескок» с реального на гипотетическое, т.е. принимаемое в 
качестве допущения, отображение действительности (Жоль, Телия 1996). 
 
Поскольку  объектом  нашего  исследования  являются  лексические  едини-
цы СИЕ, то необходимо учитывать особенности культурной компетенции. Лин-
гвокультурологическая компетенция как обобщающая все знания конструкция, 
дает возможность глубже понять природу культурного смысла, закрепляемого 
за  определенным  языковым  знаком  и  учесть  все  культурные  установки  и  тра-
диции  народа.  Фразеологическая  система  (включает  фразеологизмы,  послови-
цы,  поговорки)  является  тем  ядром,  в  котором  воплощено  все  культурно-
национальное мировидение народа, почерпнутое им за всю историю существо-
вания  человечества.  Нами  было  установлено,  что  источником  культурно-
национальной  интерпретации  является  система  образов-эталонов  для  лингво-
культурологической  общности. «Эталон – это  характерологическая  образная 
подмена  свойств  человека  или  предмета  вещью,  в  нашей  работе  названием 
блюда. Наименование съестного, выступающее в функции эталона, становится 
таксоном культуры, поскольку оно говорит не о мире, но об «окультуренном» 
мировидении» (Телия 1996, с. 156). Блюда, овощи, фрукты, напитки становятся 
теми образами, эталонами, которые могут вызывать в нашем сознании нагляд-
ные  представления,  яркие  картины,  на  их  фоне  мы  воспринимаем  предметно-
вещественное и понятийно-логическое содержание фразеологических единиц.  
   
У каждого народа существуют свои эталоны: а) индивидуальные, специ-
фичные только для определенного народа блюда, б) пища, которая встречается 

 
83
у  разных  народов,  причем  у  каждого  складываются  свои  представления,  обу-
словленные культурой и социально-этническим развитием. В русской культуре 
эталонами с давних времен были хлеб, кисель, репа, каша, щи, так как русский 
народ был народом земледельческим. Эти же эталоны были характерны и для 
эпохи 60-80-х, т.к. «в них хранится старая эмоциональность; слегка подновлен-
ная,  она  сильнее  и  глубже,  чем  эмоциональность  нового  образа,  ибо  новизна 
отвлекает от эмоциональности в сторону предметности» (Ю. Тынянов, цит. по 
Телия 1996).  
 
Эталон  может  включаться  в  различные  фреймы  (концептуальную  струк-
туру,  представляющую  собой  способ  структурирования  знания).  Из  этого  сле-
дует, что включение типового образа в концептуальные структуры приводит к 
выводному знанию о свойствах референта. (Телия 1996). СИЕ непосредственно 
связывается с трудовой деятельностью, т.к. продукты питания есть ни что иное 
как результат работы человека на земле. В первую очередь, будут систематизи-
рованы все фразеологизмы и пословицы, имеющие отношение к человеческому 
делу, или «из которых выступает либо некоторая деятельность, либо предпола-
гаемые обстоятельства, в которых она осуществляется» (Барт 2003, с. 282). Но 
т.к. труд всегда представляется в окружении множества психологических сущ-
ностей и личностных моделей, то далее будут систематизированы все единицы, 
имеющие отношение к той или иной сущности человека.  
 
Таким образом, формируются два фрейма: «деятельность» и «сущность», 
состоящие  из  определенных  микрофреймов,  о  которых  писала  в  соей  работе 
Е.Г.  Беляевская,  понимая  под  микрофреймами  «особым  образом  организован-
ный  блок  знаний  об  обозначаемом,  фиксируемый  посредством  языковой  фор-
мы» (цит. по Телия 1996, с. 102). Выделяются следующие микрофреймы в со-
ставе фрейма деятельность: ‘труд, работа’: «Хочешь есть калачи дак не сиди на 
печи», «кто толчет, тот и хлеб печет», «на чужой каравай рот не разевай», «не 
красна изба углами, а красна пирогами», «горька работа да хлеб сладок», «пас-
тушеский  хлеб  не  сладок», «за  семь  верст  киселя  хлебать»; ‘праздник,  госте-
приимство’: «хлеб – соль», «где  блины – там  и  мы», ‘достаток’: «пью  квас  и 

 
84
квас хлебаю», «хлеб с солью да водица голью»;  ‘коллективизм’: «хлебать кашу 
из одного котелка»; ‘сложная ситуация’: «заварилась каша», «расхлебывать ка-
шу», «подавая соль – смейся – не то поссоришься»», «с ним кашу не сваришь»; 
‘искушение’: «где пирог с грибами, там и мы с руками». 
 
Сущность  человека: ‘терпение’: «всякому  овощу  свое  время», «час  при-
дет и квас дойдет»; ‘разговорчивость’ «ешь пироги с грибами, а язык держи за 
зубами», «языку  каши  дай», «в  застолье  скажешь,  что  знаешь; ‘опытность’: 
«тертый калач», «пуд соли съесть»; ‘слабость духовная или физическая’: «мало 
каши ел»; ‘осторожность’: «обжегся на молоке, дует на воду»;  ‘красота внеш-
няя’: кровь с молоком, «словно яблочко наливное». 
 
Иногда лексические единицы СИЕ простым речевым упоминанием неко-
торой черты делает ее означаемым себя самое (занимает место субъекта в вы-
сказывании), таким образом, еда превращается в особую живую материю, спо-
собную  метафорически  существовать  рядом  с  человеком  как  отдельное  живое 
существо, способное создавать единство со всем окружающим миром (метафо-
рически можно представить в виде семьи), заботиться о человеке, выступать в 
лице  матери  и  отца: «Хлебушка  калачу  дедушка,  кто  голоден,  тот  и  холоден. 
Хлеб греет, не шуба»; «Хлеб– дар Божий, отец, кормилец, хлеб батюшка, води-
ца матушка». «Щи добрые люди, щи всему голова»; «Мать наша-гречневая ка-
ша», «Гречневая  каша-  матушка  наша,  а  хлебец  ржаной – отец  наш  родной». 
С.Н. Булгаков в своей работе «Философия хозяйства» пишет о том, что в пита-
нии  выражается  «изначальное  тождество  живого  и  неживого.  Еда  есть  нату-
ральное причащение, – приобщение плоти мира. Когда я принимаю пищу, я ем 
мировую материю вообще, я приобщаюсь плоти мира» (Булгаков 1982, с. 84). 
Но еда омертвела в результате грехопадения человека, и, съедая пищу, мы воз-
вращаем ей ее естественное состояние, ибо «неживое – лишь обморок жизни». 
Человек  может  воскресить  материю  в  своем  теле  лишь  на  время  и  в  этом  за-
ключается трагизм человечества (Булгаков 1982).  
 
Такое тождество между человеком и едой эксплицируется в метафориче-
ских выражениях в ХТ изучаемого периода, имплицитные составляющие таких 

 
85
метафор отражают состав фрейма ‘социальные отношения’. Таким образом, мы 
видим, что СИЕ отражает изотопию ‘социальные отношения’. Хлеб выступает 
главным  членом  общества,  люди  к  нему  испытывают  уважение:  Ты,  Володя, 
должен понимать, ты от наших корней: хлебушек люди считают не от бедно-
сти или скупости – уважение к нему имеют (И. Шаров. Хлеб на краю стола). 
Признак  ‘почитание’  формирует  ориентационную  метафору,  смысл  которой 
определяет положение продуктов питания в обществе: хлебушек, он должен на 
своем месте находиться. Отец понес блюдо с хлебом к столу и поставил его в 
центре прочих кушаний, потеснив тарелки и бутылки (И. Шаров. Хлеб на краю 
стола).  Признак  ‘помощь’  репрезентирует  животворящую  силу  неживой  мате-
рии: Без доброго хлебушка не управимся за время с полем, ослабнем не к поре 
(Н. Родичев. Теплый хлеб). 
 
СИЕ  отражает  психологическое  состояние  человека  и  поэтому  в  составе 
сочетания  в близком контакте находятся лексемы, относящиеся  к разным изо-
топиям, например, ломтик хлеба мучил меня, злосчастный пирог, злосчастный 
ломтик.  Значение сочетания репрезентируется из смыслового содержания все-
го  текста.  Надо  отметить,  что  подобные  метафоры  появляются  чаще  всего  в 
субъективированном повествовании, в исповедальной прозе. В тексте тема еды 
становится  частью  события,  в  котором  еда  приобретает  ценностный  аспект, 
становится  мотивом  поступка,  нарушающего  этические  нормы,  например,  во-
ровство еды у друзей во время войны и т.д. Но судьей для героя становится сам 
же герой, который испытывает муки совести – психологические переживания. 
С  их  помощью  появляются  имплицитные  семы: ‘несчастье’, ‘страдание’, 
'тревога', ‘беспокойство’ вызванные поступками героя. Эти признаки находятся 
в  состоянии  антиномии  к  состоянию  спокойствия,  уравновешенности,  к  кото-
рому стремится герой и не может его достичь. Это состояние уравновешенно-
сти должно появиться в сознании читателя и отразиться на его поступках. Такая 
метафора может выступать речевым швом, смысловым пиком, заключающим в 
себе концептуальный смысл ХТ, суть которого сводится к тому, чтобы воздей-

 
86
ствовать на читателя, способствовать назидательности, дидактизму произведе-
ния.  
 
В ХТ обобщается в одном сочетании основное событие текста – поступок 
героя,  который  понимается  в  единстве  своей  ответственности.  Специфика  ме-
тафорических  выражений  не  ограничивается  только  смысловыми  компонента-
ми, необходима эмоционально-экспрессивная составляющая, которая позволяла 
бы  не  столько  называть  обозначаемое,  сколько  его  характеризовать.  Поэтому 
метафорические  выражения  дополняют  и  обобщают  номинативный  инвентарь 
языка недостающими в нем оценочно-экспрессивными свойствами, а кроме то-
го – еще и средствами, способными описать подробности, которые не уклады-
ваются в рамки лексической номинации. Высказывания с ЛЕ СИЕ входят в со-
став фрейма ‘психологическое состояние’, ‘деятельность и обстоятельства’. Но 
ЛЕ  сами  себя  же  и  определяют:  в  пословице  облекаются  в  иронико-
эмфатическую  форму,  в  ХТ  обладают  интенциональностью,  преобразуются  в  
события, еда приобретает статус живого существа, и ее уподобляют справедли-
вому  судье («мучителю»),  могущественному  властителю,  обладающему  боль-
шим количеством достоинств и т.д.   
 
Таким  образом,  метафорические  выражения,  в  состав  которых  входят 
лексические элементы СИЕ участвуют в идентификации ситуации, в определе-
нии  ее  психологических,  нравственных  составляющих  через  телесные,  кон-
кретные  формы  выражения.  И  пословицы  и  метафоры  позволяют  наглядно 
представить  этическое  поведение  человека,  а  СИЕ  представить  как  сложноор-
ганизованную структуру человеческого опыта, которая есть поле знаковых сис-
тем со специфическими принципами конфигурации.    
 
3.2. Реализация семантической изотопии «еда» в событийном  
пространстве текста 
   
Прагматические  аспекты  изотопии  связываются  с  отношением  между  зна-
ком, значением и говорящим или читателем, т.е. рассматриваются те объекты, 

 
87
которые  оказывают  воздействие  на  читателя,  влияют  на  процесс  понимания. 
Понять  произведение – «значит,  строить  систему  смыслов  в  его  рамках»,  ис-
пользуя  экстралингвистическую  информацию.  В  этом  случае  «совокупность 
смыслов,  возникающих  при  обращении  рефлексии  на  онтологические  конст-
рукции, образует то, что Э. Гуссерль назвал «жизненным миром», имея в виду 
горизонт  смыслов,  охватывающий  все,  что  мы  можем  знать  о  переживаниях, 
мыслях  и  воображении  людей,  причем  все  это  опредмечено  в  текстовых  фор-
мах» (Богин 1993, с.9).  
  Семантическая  изотопия  «еда»  состоит  из  ряда  элементов  (лексических 
единиц, сочетаний, типов текстов), входящих в состав художественного целого 
и репрезентирующих определенные смыслы, которые находятся во взаимодей-
ствии  и  позволяют  достичь  единого  прочтения  текста.  Текст  представляет  со-
бой сложное взаимодействие между автором и героями, при этом «автор инто-
нирует каждую подробность своего героя» и объединяет их в «единое и единст-
венное конкретно-воззрительное и смысловое целое» (Бахтин. 1975, с. 7). Эле-
менты СИЕ непосредственно связаны с жизнью человека и выступают как «ме-
няющийся момент свершающегося события переживания – мышления его, т.е. 
обретают заданность» (Бахтин 1994, с.7).  
СИЕ  является  частью  текста,  поэтому  должна  быть  представлена  опреде-
ленными  языковыми  единицами  (лексическими  единицами,  типами  текстов), 
образующими в составе высказывания соответствующие смыслы, т.е. СИЕ рас-
сматривается как тема. Проблема определения темы находилась в центре мно-
гих работ, посвященных лингвистике текста. В работах Дж. Смита и Ф. Растье 
тема  «отображает  воплощенные  содержания,  т.е.  претворенный  в  тексте  уча-
сток семантического универсума» (Растье 2001, с. 286) или по аналогии –  «ка-
тегорию  слов,  встречающихся  в  тексте  и  организованных  подобно  тезаурусу» 
(Смит 1980, с. 334). Ван Дейк, А. Лорд, П. Гринцер, М.Бахтин, А. Новиков, Л. 
Майданова рассматривают ее и как содержательную единицу, представляющую 
основу  анализа  композиции  эпического  текста.  Выступая  предметом  вербаль-
ной коммуникации, понятие темы располагается в рамках текстового прагмати-
кона.  Связь  темы  с  предметом  речи  предполагает  учет  психической  стороны 
явления. Ван Дейк исследуя структуру новостей, относит темы и топики к ког-

 
88
нитивным  единицам,  которые  «отражают  понимание  текста,  того,  что  было 
признано важным, и то, как эта важная информация организуется в памяти. Это 
означает, что знания, убеждения, установки и идеологические принципы могут 
работать в когнитивном построении и репрезентации макроструктур. Таким об-
разом,  чтобы  понять  текст,  нужно  располагать  сложными  схемами  или  сцена-
риями, организующими социальные и политические знания» (Дейк 1989, с.240). 
Другое  замечание,  подтверждающее  все  вышесказанное,  касается  емкости  по-
нятия: «Тема – это  свернутое  содержание,  которое  сопоставимо  с  замыслом» 
(Новиков 1983, с.23).  Именно  «темы,  их  последовательность,  выстроенность 
определяют  движение  нарратива,  его  содержание  и  на  отдельных  участках,  и 
полностью на всем пространстве текста. Эпический рассказ движется от темы к 
теме, словно по заранее расставленным вехам» (Путилов 1994, с. 176), и уста-
навливает связь текста с автором и читателем. 
  Понятие темы охватывает относительно цельный и завершенный ряд тес-
но связанных событий, действий, состояний, описаний. Следовательно, понятие 
темы  тесно  связано  с  понятием  события,  что  находит  непосредственное  отра-
жение  при  изучении  нами  СИЕ.  Тема  в  составе  события  обладает  интенцио-
нальностью,  т.е. «направленностью  рефлексии  на  некоторое  место  предмета  в 
онтологической конструкции» (Богин 1993, с.37).  
  Попытки  соотнесения  событий  с  литературным  текстом  принадлежат 
В.Я. Шабесу, М.Я. Дымарскому, Н.Д. Арутюновой, В.П. Рудневу и др. Каждый 
из них выстраивает соотношение между частным и общим. В. Шабес – между 
событием  и  сценой: «отраженная  в  сознании    цельная  динамическая  система 
взаимосвязанных  общих  и  существенных  параметров  некоторого  однородного 
класса сцен, основными содержательными признаками которой являются «дея-
тель»  и  «действие»,  рассматриваемое  как  двуединство» (Шабес 1989, с. 16),  
причем  событие  выступает  и  как  фоновое  понятие,  дискретно-континуальная 
единица фонового знания. Н.Д. Арутюнова  рассматривает отношение события 
и факта. Событие обладает «троякой локализацией»: в пространстве, времени и 
некоторой человеческой сфере, причем оно обладает важным свойством – ока-
зывает  влияние  на  дальнейшую  жизнь  человека  (Арутюнова 1999). М.Я.  Ды-
марский  репрезентирует  сюжетное  и  фабульное  события  и  придает  статус  со-

 
89
бытийности всему текстовому континууму, т.е. «в художественном тексте каче-
ством  событийности  может  наделяться  любой  элемент  художественной  ткани 
произведения…  и  качество  событийности  отличается  его  способом  подачи  в 
тексте» (Дымарский 2002, с.272).     
Учитывая  все  вышесказанное  о  теме  и  событии,  СИЕ  представляет  собой 
тему,  которая  является  «инструментальным  воплощением  события  в  тексте. 
Причем  события  всегда  имеют  свои  цели,  реализующиеся  посредством  этих 
тем (Wilensky 1980, с.347). Нахождение связей между событиями приравнива-
ется к пониманию текста, а тем самым «объяснению именно данного хода со-
бытий с точки зрения замыслов и исполнения» (Демьянков 2002, с.130). Такой 
взгляд соответствует представлению о том, что понимание – это в первую оче-
редь соотнесение, т.е. установление отношений (Franklin 1983, с.321). Сеть от-
ношений – результат  «схематизации»,  помещения  в  «рамку» («фрейм»)  мира 
текста (Fillmore 1984, с.137); дальнейшие размышления над получаемыми схе-
мами приводят интерпретатора к вопросу о причинных связях между события-
ми.     
СИЕ  как  тема,  входит  в  состав  коммуникативного  блока  (речевого  собы-
тия), обладающего смысловой завершенностью и стилистической оформленно-
стью. СИЕ участвует в «опредмечивании смыслов», влияющих на формирова-
ние  целостности  текста.  Поскольку  речевое  событие  представляет  собой  тип 
речевого  взаимодействия  различных  ценностных  сознаний, «ценностных  цен-
тров жизни: себя и другого», вокруг которых «распределяются и размещаются 
все  конкретные  моменты  бытия» (Бахтин 1994, с. 66), СИЕ  занимает  опреде-
ленную  позицию  в  каждом  из  них.  СИЕ  как  тема  представляет  собой  мини-
мальную коммуникативную единицу с функцией установления связи и отноше-
ний между элементами события, которые необходимы для смыслообразования. 
С помощью СИЕ создается определенный «план речевого высказывания» (А.А. 
Леонтьев) в иерархической цепи других высказываний, используемых реципи-
ентом при восприятии текста в его целостности. При активизации СИЕ в соста-
ве речевого взаимодействия в сознании читателя за счет ключевых концептов и 
символов  тематической  природы,  представленных  в  тексте,  репрезентируются  
соответствующие  фреймы  (Мuske 1990, с. 434), принимающие  активное  уча-

 
90
стие в конструировании социальной действительности, отражающую бытовую 
и этическую стороны. Фреймы, планы речевого взаимодействия, темы (отлич-
ные  от  СИЕ)  принадлежат  к  глобальным  (глубинным)  структурам  дискурса. 
Они «являются определяющими как в процессах производства текстов, так и в 
процессе восприятия, накопления, запоминания и дальнейшего воспроизводст-
ва информации» (Дейк 1989, с.130).  
Глобальные структуры состоят из ряда элементарных динамичных (взаимо-
действуют друг с другом) компонентов, которые обозначаются как семы и ак-
тивизируются  в  памяти  индивида  в  процессе  понимания  и  интерпретации  ХТ. 
Мельчайшие  единицы  репрезентируются  на  основе  имеющегося  лексического 
материала и знаний воспринимающего субъекта.  
Поскольку текст является продуктом речевой деятельности, который носит 
«двусторонний  характер:  речевая  деятельность  адресанта  предполагает  более 
или  менее  адекватное  восприятие  ее  адресатом  текста» (Аспекты 1980, с. 11), 
коммуникативное взаимодействие находится в прямой зависимости от замысла 
автора и выбора им определенной области человеческой деятельности. В каж-
дой  области  вырабатываются  относительно  устойчивые  типы  высказываний, 
которые  называются  речевыми  жанрами  (РЖ). «Эти  высказывания  отражают 
специфические  условия  и  цели  каждой  такой  области  не  только  своим  содер-
жанием и языковым стилем, т.е. отбором словарных, фразеологических и грам-
матических средств языка, но прежде всего своим композиционным построени-
ем. Все эти три момента – тематическое содержание, стиль и композиционное 
построение  – неразрывно связаны в целом высказывания и одинаково опреде-
ляются  спецификой  данной  сферы  общения» (Бахтин 1997, с. 159). Речевой 
жанр, являясь частью пространства текста, видоизменяется, подвергается пере-
акцентуации  в  результате  взаимодействия  «чужого»  и  «своего»  слова,  при 
взаимодействии действительности и авторского замысла.  
Интенциональная  деятельность  автора,  эксплицирующаяся  в  замысле,  оп-
ределяет  рамки  коммуникативного  взаимодействия  и  особенности  РЖ.  Рамки 
взаимодействия включают следующие составляющие: 1) участники общения; 2) 
структура речевых форм; 3) тема; 4) тональность. 

 
91
Тематика РЖ различна, т.к. различны области применения СИЕ, так же как 
состав участников, поскольку пища имеет свойство во время употребления из-
менять состояние героя, этим объясняется особая тональность бесед. Особенно-
сти РЖ проявляются в смысловой структуре текста, когда тематика РЖ способ-
ствует образованию минимальных смысловых единиц, участвующих в смысло-
построении, в то время как жанровое своеобразие позволяет установить затек-
стовые связи между читателем и автором, ввести тематическое единство жанра 
в  череду  подобных  жанровых  образований  в  художественной  литературе  изу-
чаемого периода.  
РЖ образуется на границе двух сознаний, между которыми устанавливают-
ся диалогические отношения. Диалогические отношения возникают также меж-
ду речью героя и повествователя, между внутренней и внешней речью героев и 
т.д., создавая, таким образом, многослойную структуру текста, когда одно и то 
же  событие  текста  получает  отражение  в  различных  сознаниях  и  формирует 
определенную цепь смысловых характеристик. 
В  ХТ  реальной  единицей  речи  является  взаимодействие  авторской  (содер-
жание ХТ) и чужой речи. «В формах передачи чужой речи выражено активное 
отношение  одного  высказывания  к  другому,  причем  выражено  не  в  тематиче-
ском плане, а в устойчивых формах самого языка», в то же время чужое выска-
зывание  «является  темой  авторской  речи,  входит  в  тематическое  единство, 
именно как чужое высказывание, его же самостоятельная тема входит как тема 
темы чужой речи» (Бахтин 1991, с. 77). В чужой речи эксплицируются «когни-
тивные  представления  о  ситуативном  контексте»,  которые  участвуют  в  созда-
нии  фона  в  авторской  речи.  Взаимодействие  чужой  и  авторской  речи  преду-
сматривает наличие третьего – читателя. «Эта ориентация на третьего особенно 
важна: она усиливает влияние организованных социальных сил на речевое вос-
приятие», поскольку «в живом диалогическом общении, в самый момент пере-
дачи  воспринятых  слов  собеседника,  слова,  на  которые  мы  отвечаем,  обычно 
отсутствуют» (Бахтин, 1991, с. 78).  
СИЕ, выступая частью действия, события и целого текста стремится к объе-
динению чужой и авторской речи, т.к. «литература превосходно приспособлена 
для  того,  чтобы  писатель  мог  глубоко  вторгаться  своим  творчеством  в  окру-

 
92
жающий его мир, в его проблемы» (Барт 1994, с. 238). Выполняя интегрирую-
щую функцию, СИЕ позволяет «в семиотических понятиях описать тот момент, 
когда система соединяется с социально-исторической практикой» (Барт 2003, с. 
462),  результате чего предстает как зеркало, отражающее поведение человека: 
любая знаковая система, как только ее наполняет внешний мир, неизбежно пе-
регружается,  перерождается,  чтобы  понимать  мир,  нужно  испытать  отчужде-
ние,  нужно  от  него  отдалиться» (Барт 2003, с. 323), вследствие  чего  можно 
ощутить двусмысленность мира: СИЕ как составная часть технологии изготов-
ления или роскошного зрелища и в то же время как отражение поведения. Т.е. 
можно говорить о том, что СИЕ стремится к событийности. 
Подобная двусмысленность проявляется в композиционной структуре про-
изведения: 1) с помощью СИЕ обрамляется сюжетное событие текста, создается 
необходимая тональность, при этом элементы СИЕ (например, РЖ словесного 
натюрморта  или  кулинарного  рецепта)  приобретает  роль  детали  в  текстовом 
пространстве; 2) СИЕ  включается  в  состав  сюжетного  события  (поступка)  и 
участвует в определении его смысловых характеристик, СИЕ выступает в каче-
стве мотива поступка. При изменении позиции СИЕ в композиционной струк-
туре  изменяются  функции  еды  (эйфорическая,  жизнеобеспечивающая,  этиче-
ская) и наоборот.    
СИЕ  может  отражать  особенности  поведения  человека,  т.е.  выступать  как 
ценностная составляющая и входить в состав этической системы. Это объясня-
ется и тем, что во второй половине ХХ века преобладала моралистическая те-
матика  в  литературе  и  философии, «предъявивших  повседневному  сознанию 
упрек в криводушном самообмане», который именуется «спокойной совестью» 
(Зенкин 2003, с. 7).  
СИЕ включается в события и вступает в определенные отношения с его со-
ставляющими.  По  отношению  к  герою  она  выступает  изнутри  его – как  его 
«кругозор», как «кругозор его действующего, поступающего сознания». В этом 
случае поступок необходимо взять изнутри, в его ответственности. «Эта ответ-
ственность поступка есть учет в нем всех факторов: и смысловой значимости, и 
фактического свершения во всей его конкретной историчности и индивидуаль-
ности; ответственность поступка знает единый план, единый контекст, где этот 

 
93
учет возможен, где и теоретическая значимость, и историческая фактичность, и 
эмоционально-волевой  тон  фигурируют  как  моменты  единого  решения» (Бах-
тин 1994, с. 32). Именно в поступке СИЕ приобретает интенциональную задан-
ность,  участвует  в  коммуникативном  взаимодействии.  Поскольку  переживать 
«чистую  данность  нельзя <…> предмет  становится  меняющимся  моментом 
свершающегося события, т.е. обретает заданность, точнее, дан в некотором со-
бытийном единстве» (Бахтин 1994, с. 35). Высказывание, согласно М.М. Бахти-
ну, — поступок,  то  есть  занятие  говорящим  единственного  и  неповторимого 
места  в  событии  бытия.  Элементы  СИЕ  же  выступают  в  коммуникативном 
взаимодействии мотивом поступкастроящим социальную и нравственную 
систему. 

Являясь частью речевого события, СИЕ участвует в формировании ценно-
стных  позиций  говорящих,  т.к. «упорядочивать  предметный  состав  события 
возможно  в  познавательных,  этических  и  практико-технических  категориях 
(добра,  истины,  практической  целесообразности),  этим  обусловливается  его 
эмоционально-волевая  тональность,  ценность  и  значение» (Бахтин 1994, с.87). 
Поэтому  СИЕ  должна  находиться  в  каком-нибудь  событийном  отношении  к 
конкретно  утвержденной  ценности,  чтобы  стать  моментом  действительного 
сознания, хотя бы теоретического» (Бахтин 1994, с. 65) в рамках развертываю-
щихся сюжетных событий: совместное употребление пищи, праздничное засто-
лье, обед в ресторане, судебное разбирательство, разговор сына с отцом после 
возвращения  первого  из  тюрьмы,  еда  во  время  войны,  забота  о  военных  во 
время войны, осуществление незаконной торговли. 
Проблемы ценности могут быть разрешены с помощью рассмотрения кате-
гории оценки. Оценка выступает неотъемлемой частью структурной организа-
ции текста. По мнению Ван Дейка, событие в совокупности с оценкой органи-
зуют  эпизод.  Но  макроструктура  текста  есть  сложный,  сплетенный  с  типом 
оценки конструкт, который контролирует понимание общей нарративной темы. 
Диллон указывает, что оценка обязательна для любых конструкции. (Helen Dry 
1985,  с. 489). Оценочность  в  тексте  связана  со  многими  прагматическими  им-
пликациями, такими как: культурные особенности адресатов и адресанта, соци-
альная  обусловленность  эпохи,  в  которой  происходят  события,  социально-

 
94
психологические  особенности  участников  общения.  Выделяются  следующие 
типы  оценок:  этические,  эстетические,  сенсорные  (гедонистические),  эмоцио-
нальные. 
 «Оценка представляет Человека как цель, на которую обращен мир, оцени-
вается  только  то,  что  нужно  человеку  и  Человечеству.  Из  этого  вытекают  все 
частные  свойства  оценочных  значений:  субъективная  варьируемость,  связь  с 
множеством  иллокутивных  слов,  зависимость  от  конкретных  обстоятельств  и 
т.п. Оценка целеориентирована в широком и узком смысле. Она применима ко 
всему, что устремлено к облагороженной модели малого и большого мира, т.е. 
к тому, что человек считает добром» (Арутюнова 1999, с. 181). 
Процессы  смыслопостроения  тесно  связаны  с  процессами  «оценивания  по 
качественно-категориальным  признакам  и  отнесением  оцененной  таким  обра-
зом группы к одному из типов смысла» (Колодина 2001, с. 73). Процессы оце-
нивания тесно связаны с активизацией смыслов в макрополе ‘человек’ (см. Гл. 
2, п. 2.3.), которые распределяются по ценностным основаниям и позволяют ус-
тановить  ценностную  и  социальную  структуру  времени 60-80-х  годов.  Интер-
претация  производится  исходя  из  презумпции  изотопии  согласно  установлен-
ным  в  данном  обществе,  в  данный  период  моделям  ситуаций  социального  и 
этического плана. 
Модели  ситуации  представляют  собой  ментальную  структуру,  которая  ак-
туализирует уже имеющиеся в сознании человека знания о типичных ситуаци-
ях.  Такие  модели  «образуют  репрезентации  общего  характера  и  используются 
для интерпретации поступающей информации» (Дейк 1989, с. 141). Диалог мо-
жет возникать не только между действующими лицами в составе произведения, 
но и за его пределами – между авторской и чужой речью. Чужая речь включает 
в свой состав ментальные модели ситуаций и отношение к ним различных соз-
наний  
Оценочные  смыслы  представляют  собой  «логические  формы  мысли» (Ко-
лодина 2001, с. 82), активизирующиеся в высказываниях (в сознании героя или 
повествователя), выражающих отношения к событию, состоянию внешней сре-
ды (словесный натюрморт), психологическому состоянию персонажа. Соответ-

 
95
ственно производится оценка речи повествователя и героя самими же героями и 
читателем.  
Оценка внутри произведения производится при помощи прямой речи с на-
личием 1) субъекта  и  объекта  оценки, 2) оценочного  предиката; 3) соответст-
вующего  набора  РЖ.  Такая  оценка  участвует  в  построении  концептуального 
смысла текста так же как и сконструированный в сознании читателя смысл.   
Диапазон оценок варьируется между положительной и отрицательной. Ка-
ждая из них получает этический контекст, находящийся в соответствии с чужой 
речью, или этическими предписаниями. Такое разграничение позволит показать 
различия,  возникающие  в  смыслопостроении  и  установить  коммуникативную 
природу  оценок:  монологическую – для  положительной  оценки  и  диалогиче-
скую – для отрицательной.  
Положительная  оценка  эксплицируется  в  речевых  жанрах  похвалы,  одоб-
рения,  которые  имплицируют  рекомендацию,  совет,  репрезентируют  положи-
тельный образ современника для читателя с доминирующими оценочными при-
знаками ‘трудолюбие’, ‘мастерство’. СИЕ участвует в изображении мира своих 
героев в событиях, раскрывающих трудовую деятельность человека: А его ро-
дителя, Родиона Евстафьича, не застал в живых? Не застал, видать! Стар-
шие-то, кто жив, Родиона за хлеб в деревне почитали. Не пек он, сеял удачли-
во, урожай чуял. И в печеном тоже толк
 ведал! (Н. Родичев. Теплый хлеб). 
Положительная  оценка  репрезентируется  посредством  взаимодействия 
субъекта  и  объекта  высказывания,  а  именно,  перцептивных  модусов:  запаха  и 
вкуса,  которые  являются  не  только  стимуляторами  воспоминаний,  но  и  отно-
шения человека к человеку: А как увидал тебя, опять горячим хлебом запахло! 
Вот,  понимаешь – слышу?  Плывет  от  тебя  хлебный  дух!
  (Г.Немченко.  Запах 
горячего хлеба). 
«Все  существенное  в  оценивающем  восприятии  чужого  высказывания,  все 
могущее  иметь  какое-либо  идеологическое  значение,  выражено  в  материале 
внутренней речи. Ведь воспринимает чужое высказывание не немое бессловес-
ное существо, а человек, полный внутренних слов. Все его переживания – так 
называемый апперцептивный фон – даны на языке его внутренней речи и лишь 
постольку соприкасаются с воспринимаемою внешней речью. В контексте этой 

 
96
внутренней речи и совершается восприятие чужого высказывания, его понима-
ние и оценка, т.е. активная ориентация говорящего» (Бахтин 1991, с. 78). Поло-
жительная  оценка  выявляется  во  внутренней  речи  героя,  которая  играет  роль 
«комментирующего контекста», реализующегося «во внутреннем реплицирова-
нии» персонажа: Милая, милая крестная! Было отрадно от мысли, что в доми-
ке за Канн-перевозом меня всегда ждут. Я видел счастливое лицо Ненилы Анд-
реевны, суету ее движений
 (В. Шалагинов. Овсяные блины). Она же подтвер-
ждается  соответствующей  репликой  героини:  Все  Гошеньку  сыночка  мечтаю 
попотчевать.  Ох  и  любил  же  он  овсяные  блиночки.  Ест,  ест,  бывалыча,  сер-
дешный, да так и заснет за столом. А я возьму его на руки, иду, баюкаю, баю-
каю, и так мне хорошо. 
С помощью положительной оценки выделяется «язы-
ковой  кодекс  морали» (Карасик 2002), позволяющий  установить  взаимодейст-
вие СИЕ и трудовой деятельности и репрезентировать признаки ‘трудолюбие’, 
‘забота’, ‘тепло’,  которые  относятся  к  числу  тех  признаков,  которые  Дж.  Мур 
использовал для определения добра (Мур 1980). СИЕ являясь частью события, 
описывающим трудовую деятельность человека, и с их помощью идентифици-
руются макроструктуры – этические темы трудолюбия, заботы. 
Отрицательная оценка служит для воспроизведения некоторых социальных 
явлений  изучаемого  периода,  возникающих  в  результате  столкновения  двух 
сознаний в рамках авторской речи  и их соотношение с элементами чужой речи.  
«Анализ дискурса направлен на выявление сталкивающихся в тексте мировоз-
зренческих позиций, определение идеологического содержания речевого пове-
дения коммуникантов» (Данилов 2001). Особый аспект речевого взаимодейст-
вия находится в рамках работ М.М. Бахтина, в которых высказывание рассмат-
ривается как арена столкновения живых социальных интересов, и взаимодейст-
вие «чуткой жизненной идеологии» с идеологией господствующей. СИЕ зани-
мает определенную ценностную позицию по отношению к каждому сознанию. 
Необходимым аспектом является мотивация поступков героев, которые на-
ходятся в соответствии с этическими предписаниями и социальными явлениями 
той или иной эпохи, образующие модель ситуации в сознании читателя и собы-
тие в составе ХП. СИЕ выступает в событии средством для приобретения мате-
риальных благ или «индикатором» социального благосостояния (например, по-

 
97
являются представления о еде дорогой и недоступной для покупки). В 60-80-е 
годы  самой  распространенной  моделью  являлись  ситуации,  связанные  с  тор-
говлей, неучтенными доходами и растратой. Поэтому сталкиваются два созна-
ния: одно, находящееся в рамках господствующей идеологии, другое – проти-
воречащее ей. В одном из них активизируется РЖ рассказа, предложения, уча-
ствующий в мотивации оценки и получающий иллокутивную функцию, т.е. на-
правлен на реакцию: 1) собеседников, 2) повествователя, 3) читателя.   
Соответственно  репрезентируются  с  одной  стороны,  РЖ  предложения,  ис-
пользующий грамматическую форму ирреальной модальности: Я тебе что го-
ворю? Этого добра, – указал он на мед, – довольно у меня: не расточитель – 
сберег…  Медовухи знаешь  сколько выйдет? Не знаешь?  А я подсчитал. Сюда 
водку-то  редко  привозят.  Стало  быть  выручка  верная  от  свойской-то…  По-
нял?
 (К.Абатуров. Липовый мед). С другой стороны, РЖ отказа с побуждением 
к  действию,  с  элементами  приказа,  имеющий  интенцию  воспрепятствования 
возникновению ситуации в реальности: Нет, с меня хватит! Хватит! И тебе 
не дам, слышишь! Не дам барышничать
! (К. Абатуров. Липовый мед). Меня не 
радуют  ваши  условия.  Я  считаю  коммерцию  не  состоявшейся
  (Г.  Комраков. 
Запах антоновских яблок). В этом сознании воспроизводятся названия этого со-
бытия – коммерция,  барышничанье – которые  выступают  в  качестве  частной 
оценки, поскольку отражают злободневное социальное явление периода 70-х – 
начала 80-х  годов.    Актуализованные  номинации  выступают  синонимами  к 
слову  спекуляция,  которое  имело  следующее  определение: «скупка  и  продажа 
имущества, ценностей, товаров с целью наживы» или «умышленное использо-
вание чего-нибудь в своих целях» (Ожегов 1994, с. 743) и имеет неодобритель-
ный оттенок. Актуализация этого слова несет в себе иллокутивную функцию и 
направлена на ответную реакцию со стороны обоих сознаний.  
В рассказе К.И. Абатурова «Липовый мед» (цитаты из которого были при-
ведены  выше)  главный  герой  возвращается  из  заключения,  в  котором  он  ока-
зался из-за спекулятивной деятельности. После приезда сына домой, отец пред-
лагает новое «дельце», связанное с перепродажей, но сын наотрез отказывается, 
он решает начать новую жизнь. Эта будущая жизнь, эксплицированная во внут-
ренней  речи,  получает  смысл-оценку  психологического  состояния  героя  ‘сме-

 
98
лость’, ‘желание  жить  честным  трудом’  и  отражает  позицию  автора,  которая 
коррелирует с чужой речью и с общественным сознанием периода 70-80-х го-
дов: Нет, шалишь, батя! – вдруг крикнул он. – Теперь по-твоему не будет… И 
стал думать, как вечером пойдет на собрание, как попросит назначить его на 
любое дело. Его теперь ни чуточки не пугало возможное недоверие. Только бы 
приняли  в  бригаду,  остальное  от  него  самого  зависит.  Врозь  с  колхозом  ему 
никак не с руки. Надо заново делать жизнь. 
СИЕ, взаимодействуя со структу-
рами,  идентифицирующими  явления  социальной  действительности,  реализует 
оппозицию,  относящуюся  к  темам  труд  и  материальные  блага: ‘накопительст-
во’, ‘нажива’ / ‘честный труд’.     
Ценностная позиция СИЕ наиболее рельефно отражается в событиях, огра-
ниченных  временными  рамками  и  социальными  условиями,  когда  еда  стано-
вится  жизнеобеспечивающей  ценностью,  и  СИЕ  выполняет  этическую  функ-
цию. В центре внимания оказываются события  войны, голода, разрухи, когда 
выявляется дилемма между долгом и жизнью. В таких текстах важным является 
поступок, эксплицируемый как высказывание повествователя или героя, полу-
чающее  иллокутивную  функцию,  резонанс  в  ценностных  сознаниях  других 
персонажей, устанавливающих этическую позицию.  
В  рассказе  И.  Шарова  «Печенка»  повествуется  о  том,  как  глава  многодет-
ной семьи во время послевоенного голода  украл тельную корову у своей зна-
комой, которая, по его мнению, его плохо привечала. Пригнав  телку домой, он 
вместе со своими детьми съели полусырое мясо животного, во чреве которого 
зарождалась новая жизнь. Событие, воспроизводимое в сознании повествовате-
ля,  перемежается  с  авторским,  активизирующимся  посредством  сознания  жи-
вотного  (маркируется оценочными лексемами):  Он вывел корову наружу, при-
крыл старательно дверь хлева и зло натянул поводок, так как животное упор-
но выворачивало в последней надежде голову к окну хаты, где в предательском 
сне забылась ее дорогая, несравненная хозяйка. Будь у Пустошина топор, по-
решил бы брызгаловскую корову еще по дороге. Она замучила вора вконец, чув-
ствуя, что поводырь слаб телом, духом, голосом….  
Интенциональность автор-
ской деятельности направлена на осуждение поступка, что отражается: 1) в ре-
чи другого героя: в виде пейоративов, сопровождающих жанр осуждения и со-

 
99
вета, в репликах его жены : Ты в своем уме, ирод проклятый! Щас же выгоняй 
эту корову, нехай она слоняется, куда бог ее пошлет, чтоб не было ее тут. Ты 
што, душа твоя потрошеная?; 
2) в речи повествователя, выполняющего ком-
ментирующую  функцию,  сквозь  эту  речь    просвечивается  сознание  автора  (с 
помощью  стилистически  сниженной  лексики)  и  активизацией  смысла-оценки 
процесса  употребления  ‘невежество’: … там  давилась  пустошинская  поросль 
во главе с отцом-добытчиком. Это был ночной, жуткий пир, скорее, тризна. 
Вторая форма речи используется как реально комментирующая с объединением 
смысла-оценки  процесса  употребления  и  оценки  черт  характера  героев  ‘тру-
сость’, ‘осторожность’: он ел долго и жадно, стараясь скрести ложкой поти-
ше, хлеб кусал широко, торопливо, но осторожно, как бы с оглядкой, и все же 
тело его во время еды было шумным, как большая работающая машина. Каж-
дое его движение, каждый его взгляд над ложкой входили в нее тоской и рас-
терянностью,  и  растерянность  эта,  наслаиваясь  и  уплотняясь  в  душе,  обра-
щалась в печаль. Не зря говорят – человека можно разглядеть по тому, как он 
ест.  

Комментирующую  функцию  может  выполнять  и  само  событие,  воспроиз-
веденное в речи персонажа, когда читатель самостоятельно оценивает эту  си-
туацию,  учитывая  контекстуальную  сему  ‘обман’:  А  на  следующий  день  была 
твоя очередь кормить, так договаривались. У вас в чулане гороховый суп сто-
ял, со свининой. Ты пока у меня ел, обещал дать, а потом – зажилил…
 (С. Лас-
кин.  Гороховый  суп  с  корейкой).  СИЕ  отражает  черты  характера  героя  ‘лжи-
вость’, ‘подлость’ посредством репрезентации поступка,  в котором еда высту-
пает в качестве мотива. 
В  рассказе  С.  Ласкина  «Гороховый  суп» (цитаты  выше)  встречаются  в 
больнице друзья детства, один из них – врач Евгений Данилович, другой – ра-
ботник крайкома Петр. Через некоторое время после выхода из больницы Петр 
вызывает своего друга и просит оказать помощь. Событие встречи двух старых 
друзей воспроизводится путем взаимодействия РЖ просьбы и отказа после не-
удачных РЖ расспросов и советов, что противоречит этическим предписаниям, 
которые предусматривают взаимопомощь.  

 
100
– Значит, все так? – осторожно спросил Петр. – Пять месяцев (беремен-
ности)? 
Евгений Данилович кивнул. 
– И сделать уже ничего нельзя? 
– Можно сделать, – не сразу сказал Евгений Данилович. 
Козлов подался вперед. 
– Сюся, дорогой! Такое не забывается! 
– Не так сделать, как ты думаешь, – сказал он. – В этом я – пас. Поговори 

с парнем, с его отцом… 
– Сюся! Помоги, Христом-богом прошу, есть всего один только выход… 
– Нет, – резко сказал Евгений Данилович, делаясь, как бывало в клинике, хо-

лодно-непреступным. 
Мотивом РЖ отказа служит этическая установка сознания героя, связанная 
с  ценностью  человеческой  жизни,  что  не  может  поколебать  даже  дружба.  По-
средством  репрезентации  тематики  РЖ  формируется  смысл-оценка  характера 
Евгения  Даниловича – ‘заботливость’, ‘доброта’.  Оценка  характера,  активизи-
рованная автором в начале рассказа, отображается автором и через много лет. 
Подтверждением  служит  внутренняя  речь  Евгения  Даниловича,  передающая 
психологическое состояние и выполняющая комментирующую функцию. Пси-
хологическое состояние объединяет смысл-оценку поступка и психологическо-
го  состояния  и  активизирует  признак  ‘растерянность’:  Евгений  Данилович  был 
ошарашен. И хотя глупо было это приглашение на дачу, мелка и отвратитель-
на хитрость Козлова, но требовать логики в подобной ситуации было, навер-
ное,  жестоко…  Что-то  тяжелое  навалилось  на  него  и  Евгений  Данилович 
ощутил  себя  мальчиком,  которого  глупо  и  болезненно  обидели.  Старая  обида 
заныла с новой, удвоенной силой, и Евгению Даниловичу стало казаться, что с 
того  военного  времени  прошло  не  тридцать  пять  лет,  а  было  это  недавно, 
только что, вчера
 (С. Ласкин. Гороховый суп с корейкой). Поскольку еда вы-
полняет жизнеобеспечивающую функцию и выступает частью ситуации, то с ее 
помощью активизируется этическая тематика, связанная с нравственным пове-
дением человека и осуществляющееся в пределах оппозиции: ‘долг’ / ‘дружба’, 
‘забота’ / ‘эгоизм’, ‘лживость’ / ‘честность’.   

 
101
Таким  образом,  коммуникативное  взаимодействие  между  героями  репре-
зентирует  авторскую  интенцию,  которая  всегда  находится  в  соответствии  с 
этическими установками. Но сознание автора может вступать в диалогические 
отношения  с чужим сознанием, с этическими установками в ситуациях, когда 
еда  выступает  ценностью  и  намечается  оппозиция  между  ответственностью 
перед ближним и долгом
долгом и пристрастиями.  
Возникает  диалог  между  двумя  ценностными  позициями,  эксплицирую-
щимися в поступке героя (внутренняя речь самого героя или речь повествова-
теля) и в характеристике героя (речь повествователя). Главный герой рассказа 
В.Егорова  «Маринованное  мясо  «ке»  Витюня  за  бутылку  водки  готов  был  от-
дать на шашлык своего друга – собаку Дружка, что эксплицируется в речи по-
вествователя,  но  вскоре  он  опомнился,  и  в  его  словах  зазвучала  беспощадная 
оценка самому себе, которая эксплицируется в РЖ осуждения: Нет мне проще-
ния! Судить меня, гада, надо! Судить судом беспощадным! Характеризуя героя 
посредством  описания  других  поступков,  эксплицируется  оценка  поступка  ге-
роя  с  помощью  сем  ‘трудолюбие’, ‘забота’:  Прошлым  летом  поехал  он  помо-
гать сибирякам благоустраивать целинные совхозы. В прошлом году заработ-
ка хватило на паевой взнос в кооператив для Светланы с сыном – не вечно же 
им с сыном ютиться. А нынче надумал он купить Эдику пианино – пусть раз-
вивает свои музыкальные способности, ну и Светлане из барахла что-нибудь. 
Оценка психологического состояния с помощью признака ‘сострадание’: Под-
нял Витюня голову и увидел в глазах толсторожего начальника такую злость, 
слезой подернутую, что аж сердце зашлось от жалости. Что же получается? 
И чин человек имеет большой, и каждый уважить его старается, и здоровьем 
бог не обидел – вон сколько коньяку выхлебал, а нет у него покоя на душе. Чу-
жой совсем Витюне человек этот начальник, а все равно тошно стало от его 
речей, хоть вой. За таким контрастом кроется более глубокое понимание героя, 
стремление  разглядеть  его  истинную  суть,  которая  вступает  в  диалогические 
отношения  с  устоявшимися  представлениями  о  нем.  Проявляется  стремление 
авторского сознания выйти на диалог с читателем. 

 
102
Противоречия могут концентрироваться и в одном сознании повествовате-
ля,  обобщающего  и  чужую  и  собственную  оценку  героя,  когда  объединяются 
отрицательный поступок и трудолюбие, забота, сострадание о ближнем: Он из 
тех людей, которые едят до икоты, пьют до дна, дерутся до последнего вздо-
ха. И работать умеют каторжно, если выгода есть. Но чтобы он стал жало-
ваться…  скорее  я  мог  ожидать  внезапного  самоубийства  Кожина
 
(В.Ткаченко. Икра).  
В качестве другой диалогической структуры выступает исповедальный рас-
сказ, где самообъективация героя осуществляется в РЖ исповеди, где произво-
дится  последовательное  воспроизведение  действия-поступка  с  обобщенным 
семантическим блоком, раскрывающим мотивацию поступка: Это были мучи-
тельные дни и часы, яростный поединок между отвращением честного чело-
века и материнской жалостью и мать победила с самым скромным перевесом 
баллов
  (М.  Усцелемова.  Картошка).  В  качестве  антиномии  выступает  мотива-
ция  поступка,  воспроизведенная  в  совмещенной  речи  повествователя  и  внут-
ренней речи героини и эксплицирующая признак ‘забота’: Еще в декабре сорок 
первого  года,  ей  принесли  бумажку,  уже  успевшую  за  половину  военного  года 
получить  краткое  название  «похоронка».  Володе,  старшему,  было  одинна-
дцать.  Двойняшки  Сережка  с  Игорем  ровно  на  год  младше.  Ниночке,  самой 
младшей, – семь. У всех прекрасный аппетит. Она работала в две, в три сме-
ны. К ним, в поселок на Урале эвакуировалась одна из московских школ. И все 
равно  одной  учительской  зарплаты  хватало  на  одну  буханку  хлеба…  Смот-
реть  на  тоненькие  как  стебельки,  фигурки  ребятишек,  в  их  глаза,  всегда  вы-
жидающе распахнутые, было нестерпимо. И только на сонных мать смотрела 
до ломоты в висках, до отчаянного беззвучного крика в груди» 
(М. Усцелемова. 
Картошка).  В  фабульном  событии  эти  герои  наказываются,  они  осуждаются  
судом, но в сознании читателя оправдываются. 
Смыслы-оценки  устанавливают  диалогические  отношения  в  тексте  по  по-
воду того или иного события. СИЕ выступает мотивом в событии (поступке) и 
отражает черты характера героев и особенности социальной действительности. 
При этом наблюдается различная позиция автора на репрезентацию концепту-
ального смысла текста, касающаяся и героев и действительности: 1) СИЕ явля-

 
103
ется частью сюжетного события, где автор самостоятельно формулирует смысл 
посредством речи героев: а) в прямой речи героев (мелиоративы, пейоративы); 
б) в речи повествователя (смысловая значимость процесса употребления); в) в 
сознании животного; 2) СИЕ является частью сюжетного события, где диалоги-
ческое взаимодействие между сознаниями выносится за пределы произведения 
и вступает в диалог с читателем, целостность текстового пространства при этом 
не  нарушается,  но  заставляет  читателя  занять  активную  позицию  по  отноше-
нию к поступку героя, поскольку «субъект противостоит нам в событии бытия 
совершающим  свой  поступок,  который  мы  не  должны  ни  воспроизводить,  ни 
художественно созерцать, но на который должны реагировать своим ответным 
поступком» (Бахтин 1986, с.130). В первом случае тексты носят дидактический 
характер, а во втором – эмпирико-аксиологический. 
Идентификация  оценки  была  предпринята  нами  для  того,  чтобы  показать 
стремление идеологии 60-80-х годов ХХ века к построению ориентиров, идеа-
лов, поэтому весьма условна.  В то же время посредством отрицательной оцен-
ки  устанавливаются  социальные  пороки  времени,  которые  необходимо  было 
преодолевать. Идеальные черты личности проявляются: а) в РЖ похвалы, осу-
ждения  (поступка),  приказа;  б)  в  речи  повествователя,  характеризующих  пер-
цептивные  характеристики  приготовленных  блюд;  в)  во  внутренней  речи, 
связанной  с  передачей  переживаний  героя  с  активизацией  смыслов – оценок:  
‘трудолюбие’, ‘мастерство’, ‘верность’, ‘совесть’, ‘долг’, ‘внутренняя духовная 
красота деревенского человека’, ‘жалость’, ‘сострадание’, ‘милосердие’. Это те 
качества,  о  которых  писал  Ф.Абрамов  в  статье  «О  хлебе  насущном  и  хлебе 
духовном»: «Время  властно  требует  другого  человека,  человека-хозяина, 
человека  с  развитым  самосознанием,  обостренной  гражданской  совестью,  с 
широким  историческим  кругозором,  способного  не  только  мыслить  по-
государственному,  по-хозяйски,  но  и  отвечать  за  все  происходящее  в  стране, 
т.е. поступать по-хозяйски» (Абрамов 1988, с. 123). 
Отрицательная оценка идентифицирует пороки общества с помощью харак-
теристики  отрицательных  качеств  человека: ‘обман’, ‘предательство’, ‘безраз-
личие’, ‘обвинение’, ‘черствость’, ‘духовная  пустота’, ‘труд  ради  выгоды’, 
‘дружба  с  целью  приобретения  социальных  связей’,  реализующихся  во  внеш-

 
104
ней речи одного из героев и связано с прошлым или будущим в жизни героев, в 
форме РЖ предложения, рассказа, б) в речи повествователя и представляет дей-
ствие в настоящий момент речевого события. 
Таким  образом,  СИЕ,  выступая  мотивом  поступка,  с  помощью  оценок-
смыслов поступков, переживаний, перцептивных характеристик блюд отражает 
нравственные и социальные особенности эпохи и выполняет этическую функ-
цию.   
 
3.2.1. Структурная организация смысла семантической  
изотопии «еда» 
 
Художественный  текст  представляет  собой  словесно-художественную 
структуру,  которая  характеризуется  наличием  смыслов.  Осмысление  лексиче-
ских единиц СИЕ производится благодаря контекстуальному использованию в 
определенной  ситуации. «Это  предполагает  «подбор»  необходимых  для  пере-
дачи смыслов, идей, слов не в полном объеме их составляющей полисемии, но 
так,  чтобы  использование  слова  ограничивалось  лишь  частью  его  семантиче-
ского поля, а именно тем спектром значений, который устанавливает его пред-
метную отнесенность к окружающему миру вещей и объекту, тематизируемому 
в тексте» (Колодина 2001, с. 111). Смыслы в ХТ организованы таким образом, 
что сохраняясь в памяти читателя, способствуют пониманию текста как единой 
структуры. «К  средствам  смыслопостроения  относятся  все  импликационные 
средства  (внутренняя  смысловая  сторона),  которые  усматриваются  в  процессе 
понимания» (Колодина 2001, с.10).   
  СИЕ  входит  в  состав  высказывания,  при  этом  слово  отражает  позиции 
разных  субъектов,  между  которыми  устанавливаются  диалогические  отноше-
ния.  Основными  являются  «динамические,  напряженнейшие  связи  между  вы-
сказываниями,  между  самостоятельными  и  полноправными  речевыми  и  смы-
словыми центрами, не подчиненные словесно-смысловой диктатуре монологи-
ческого  единого  стиля» (Бахтин 1979, с.126).  Функционирование  единиц  СИЕ 
связано с опредмечиванием смыслов и метасмыслов в тексте за счет взаимодей-
ствия  различных  ценностных  сознаний.  Структурная  организация  смыслов 

 
105
обеспечивается содержательной формой ХТ, поскольку «художественно значи-
мая форма, действительно, к чему-то относится, на что-то ценностно направле-
на помимо материала, к которому она прикреплена и с которым все же нераз-
рывно связана» (Бахтин 1975, с. 15). Структурно смыслы могут быть построены 
так,  что  в  них  содержатся  как  тождественные,  так  и  нетождественные  компо-
ненты. Выделяются: наращивание смысла и смысловая рамка.   
  Наращивание  смысла – это  процесс  построения  какого-либо  смысла  на 
основе  выделения  нетождественных  признаков  на  протяжении  всего  текста. 
Лексические  и  синтаксические  единицы  СИЕ,  участвующие  в  наращивании 
смысла, тесно взаимодействуют с ценностным восприятием героями и повест-
вователем поступков, ибо «поступок является диалогической точкой соприкос-
новения  или  схождения  двух  или  более  сознаний,  с  позиции,  с  которой  СИЕ 
начинает взаимоопределяться и взаимодействовать с другими изотопиями.  
Построение такого типа смысла возможно проследить на примере рассказа 
А. Юфит «Бифштекс по-деревенски».  В центре действия этого рассказа суд, на 
котором обвиняют и осуждают заведующую ателье, женщину, мать двоих  де-
тей, в растрате, произошедшей в результате возникшей любви героини к моло-
дому закройщику Валерику.  На суде предоставляется слово им обоим, посред-
ством чего автор выводит  два ценностных сознания, каждый из которых несет 
в себе определенные ценностные установки. Восприятие и наделение характер-
ными  чертами  каждого  из  этих  героев  осуществляется  через  сознания  детей, 
следователя, повествователя и соседки. Каждый из них в своей речи воспроиз-
водит  определенную черту характера героя.  Реципиент строит смыслы изнут-
ри своей участности в событии.  М.М. Бахтин писал в своих работах о понима-
нии как об особом ответственном поступке человека, который судит о происхо-
дящем исходя из чувства долга по отношению к другим: «Понять  
предмет – значит, понять мое долженствование по отношению к нему, понять 
его  в  отношении  ко  мне  в  единственном  бытии-событии,  что  предполагает  не 
отвлечение от себя, а мою ответную участность» (Бахтин 1994, с. 127). В тек-
стовом пространстве выделяются смыслы-оценки: 
 
 

 
106
Таблица 1 
Смысловая организация текста 
Валерик 
Нюся 
Оценка поступков героя 
Оценка поступков 
Привередливость’ – повествова-
‘Смелость’ – героиня:  «Нет и нет, 
тель – «современные девушки Валери- я виновата, я и отвечу. Что же, выхо-
ку не по душе – слишком свободно се- дит, я покупала любовь за деньги? Он 
бя держат. Товарищей у него мало: 
честный, он такой наивный, и не 
школьные все разбрелись, кто в шофе- наводите вы на него тень 
ры, кто в институте». 
 ‘Заботливость’ – повествователь 
 ‘Подлость’ – героиня – «Она 
– «была самостоятельная, варила щи и 
дрожащей рукой взяла счет, тупо 
укладывала спать подвыпившего от-
вгляделась. С кем же он это был, кому  ца». 
заказывал, как и она, бифштекс? Она 
 ‘Трудолюбие’ – руководитель ате-
хорошо знала, что не ходили никогда в  лье – «тихая всегда была, исполни-
такой ресторан, все их встречи напе-
тельная… Бригадиром ее еще до меня 
речет знала». 
назначили, потом уже при мне стала 
Предательство’ – герой – «А лю- старшей по смене.. – Справлялась, это 
бовь? Вы же сами понимаете, товари-
точно. – Ну мы и выдвинули ее заве-
щи судьи, настоящей любви тут не 
дующей 
могло быть, увлечение… все-таки, все-
Состояние личности 
таки… – Он мельком, бегло взглянул 
 ‘Совестливость’ – повествова-
на скамью подсудимых, где, съежив-
тель: «Нюся сидела одна в почти пус-
шись, сидела Нюся. – Все-таки мне 
той, тускло окрашенной комнате, она 
только 27, а она… одним словом, все 
бессильно свесила руки. Стыд, боль, 
это уже увядшие цветы» 
отчаяние, ревность и снова стыд с та-
Привередливость’ – герой: «Меня  кой силой жгли ее, что казалось, все 
интересует другой культурный уро-
выгорит в душе, останутся только пе-
вень». 
пел и угли» 
Состояние личности 
Отношение окружающих 
лицемерие’ – повествователь – «И 
‘Любовь и уважение детей’ – сын 
вот он стоит. Стоит прямо, смотрит 
Костик – «В дверях показался Костик: 

 
107
ясно, головы не клонит» 
принес батон. Он молча сел рядом с 
Оценка окружающих 
матерью. / – Да проживем мы, не бой-
Подлость’ – Родственница Нюси 
ся. Я на работу устроюсь. На завод» 
– Ах, подлец! – громко сказала в зале 
Жалость’ – Следователь – «он 
тетя Надя. – Ах, шкура!... 
огорчен, жалеет. Выдвигает и задвига-
 
ет ящики стола, поправляет галстук». 

 
 
  Внимание автора концентрируется на оценке личностных качеств и пси-
хологического  состояния  героев,  причем  личностные  качества  идентифициру-
ются с помощью самоопределения собственных поступков и оценки со стороны 
окружающих.  Анализ  интегральных  компонентов,  воспроизведенных  в  табли-
це, позволяет установить антонимичность ценностных сознаний героев. Теперь 
необходимо рассмотреть, как отражает эти ценностные сознания элемент СИЕ 
– бифштекс по-деревенски, который воспроизведен в заглавии, следовательно, 
выполняет доминирующую роль, занимает сильную позицию в тексте. Это со-
четание  функционирует    в  обоих  событиях  и  актуализирует  денотативное  и 
коннотативное  значения.  Бифштекс  получает  свое  денотативное  значение – 
‘мясное’ и ‘блюдо’ и перцептивную характеристику, эксплицированную в соз-
нании Нюси Козловой (главной героини): Перед Нюсей оказалась большая та-
релка с огромным куском жареного мяса, обложенного салатом и ломтиками 
румяного картофеля, поверх мяса золотисто переливался и шипел только что 
вынутый  из  масла  лук.
  Этот  коммуникативный  фрагмент,  представленный  в 
форме РЖ словесного натюрморта, создает особую тональность – эмоциональ-
но-приподнятого  настроения  (состояние  счастья,  радости)  главной  героини. 
Выступая частью события, посвященного празднованию дня рождения в ресто-
ране, лексема  бифштекс по-деревенски получает коннотативные признаки ‘до-
рогостоящее’, ‘праздничное’, ‘редкое’. Свое ценностное значение  она приобре-
тает во втором событии, на суде, где лексическая единица становится тождест-
венной ценностным качествам личности. Через причастность героини бытию в 
единственном  месте  лексема  бифштекс  по-деревенски  уплотняется  для  нее  в 

 
108
знак  человеческого  предательства  и  подлости:  Нюся  снова  видела  безвольную 
улыбку  Валерика,  вспомнила  готовность,  с  которой  он  предал  ее,  высмеял  их 
отношения.
 И все ужасное, что с ней произошло, – то, что она брала из кассы 
деньги и не могла их выплатить, то, что запустила отчетность и теперь уже 
сама не знала, какие ошибки допустила по халатности, а какие сознательно, – 
все соединилось для нее в одном этом названии из ресторанного счета «биф-
штекс по-деревен.». Слова эти как молоточки, стучали у нее в мозгу
. «Один и 
тот же с точки зрения содержательно-смысловой предмет» становится различ-
ным  «как  событийный  момент  различных  ценностных  контекстов»: ‘теплота’, 
‘любовь’ и одновременно, ‘страшное обвинение в растрате’, ‘подлость’ и ‘пре-
дательство любимого человека’ – совмещаются в сознании одной героини, т.е. 
«продуктивность  смыслопостроения  «состоит  в  обогащении  позиции  каждого 
из  участников  точками  зрения,  лежащими  в  кругозоре  других  участников» 
(Байрамуков 2003, с. 44). В этом же смысле особенности смыслопостроения со-
стоят «в особом авторском избытке видения, в зависимости от которого нахо-
дятся все моменты завершенного целого» (Бахтин 1986, с.14). Такое положение 
дает возможность каждому герою на протяжении текста быть открытым, и од-
новременно  стремиться  к  завершению  в  едином  концептуальном  смысле,  а 
единицам СИЕ отражать моменты эстетического события. 
Соотнесение  психологического  состояния  личности  и  обычного  предмета 
выражается  только  через  символический  аппарат.  План  современного  анализа 
символов,  по  выражению  М.К.  Мамардашвили,  элементарен.  В  тексте  вычле-
няются физические объекты, факты, события, предметы, ситуации и т.д.  <…. > 
материя символа нам является в результате психической проработки и языково-
го  описания  фактов  сознания…  У  вещи,  именуемой  символом,  есть  сторона, 
которую мы видим от психики, но сама эта вещь не меняется, будучи иначе ви-
димой  сознанием,  со  стороны  сознания  символ  ведет  нас  к  содержательным 
структурным образованиям сознания» (Мамардашвили 1999, с. 129). Осущест-
вив анализ функций символического аппарата, М.К. Мамардашвили пришел к 
выводу , что «мир символов служит тем местом, где возможно одновременное 
аналитическое  изучение  самых  различных  идеологических  элементов  данной 
культуры» (Мамардашвили 1999, с. 129). «Символизируемые вещи – это не ве-

 
109
щи, а мнимости ментальной и сознательной жизни. Вещи – это сами символы, а 
не  то,  что  они  символизируют» (Мамардашвили 1999, с. 129). Символы  в  ХП 
образуются  на  основе  уплотнения  сознания,  совмещения  речевых  характери-
стик в одном сознании героя (например, бифштекс по-деревенски как символ). 
  На формирование смысла в тексте оказывает влияние внутренняя форма 
слова. Как ни вспомнить при этом слова С.Эйзенштейна: «Сталкиваясь с опре-
делением какого-либо понятия, мы напрасно пренебрегаем методом чисто лин-
гвистического  анализа  самого  обозначения.  Произносимые  нами  слова  подчас 
значительно умнее нас» (Эйзенштейн 1964, с. 36). Проблемой внутренней фор-
мы  слова  занимались  Потебня,  Шпет,  Г.В.Степанова,  А.М.  Шрам,  Шанский  и 
другие ученые.  «Внутренняя форма направляет развитие мысли. И в художест-
венной  литературе,  и  в  науке  (особенно  в  философии  языка)  восстановление 
внутренней  формы  часто  стимулирует  новые  решения» (Демьянков 2002, 
с.115). 
Значения,  извлекаемые  из  внутренней  формы,  могут  осуществлять  импли-
цитную связь в тексте. Они могут создавать в тексте смысловую рамку, которая 
служит  фоном  для  происходящих  событий.  Рассмотрим  рассказ  Р.  Погодина 
«Черника». Шла война. Деревня была оккупирована немецкими захватчиками. 
В это время домой возвращается солдат, дезертировавший из армии. Жена при-
нимает его, кормит, укладывает спать в сарае. На рассвете в дом врывается фа-
шист  и  издевается  над  женщиной,  муж  в  это  время  находится  за  дверью  и  не 
оказывает никакой помощи. После этого Клавдия заставляет уйти мужа из до-
му,  но  тот  сопротивляется,  она  выводит  его  под  прицелом    пистолета  в  глубь 
леса, где случайно смертельно ранит. Построение смысла лексической единицы 
СИЕ производится на глубинном уровне в два этапа: 1) репрезентация этимоло-
гического  значения  лексемы, 2) отражение  в  значении  слова  пресечения  раз-
личных точек зрения, различных сознаний.  
         Слово черника ассоциируется  со словом черный, имеет  с ним один  и 
тот же корень. Проблеме цветообозначения посвящено много работ Так, Веж-
бицкая пишет: «Я бы предложила, что семантическая структура белого и чер-
ного  отражает  и  их  статус  «основного  цветообозначения,  которое  усваивается 
остенсивно» и их связь с понятием темный и светлый (ср. замечание Леонардо 

 
110
да Винчи, которое он сделал в «Трактате о живописи»: «Мы пользуемся белым 
цветом как представителем  света, без  которого не виден ни один из цветов; и 
черным – для  изображения  кромешной  тьмы»,  и  далее  она  пишет  о  том,  что 
«‘черный’  имеет  в  качестве  прототипа  «кромешно-черную» (очень  темную) 
ночь» (Вежбицкая 1996, с.250).  Черный  также  ассоциируется  с  трауром,  со 
смертью,  покойником,  т.е.  она  связывается  со  всеми  негативными  сторонами 
жизни человека. Такие коннотации распространяются на ценностные сознания 
героев  и  повествователя.  В  начале  рассказа,  когда  основное  событие  еще  не 
произошло  в  несобственно-прямой  речи  героя  репрезентируются  вышеуказан-
ные компоненты:  
Самоопределение героя  
‘Трусость’ – герой : – Сука, сказал он уныло. – Родного мужа прогоняешь. 
Немцы же, Клавдя, немцы кругом. Как я пойду? – Лицо его исказилось, стало 
таким же как в тех лесах и болотах, которые он прошел по дороге к дому, – 
черным и воспаленным, и в глазах его нагноилось слепое отчаяние.
 
Оценка события : 
‘смерть’ – повествователь + герой: Петр провел электричество и ввинтил 
лампочку,  а  когда  полез  на  столб  провода  от  избы  подцеплять,  старик  пове-
сился. Отцовские ноги с разбитыми на длинных дорогах ступнями Петр видел 
сейчас в призрачном полумраке двора;
   
‘опасность’ – повествователь + герой: Вертушка крутилась над избой, по-
скрипывала-попискивала в ночи – в шуме ее слышалась ржавая скулящая нота. 
«Перво надо вертушку смазать, ишь воет, будто к покойнику; 

‘опасность’ – героиня  (внутренняя  речь):  Каждое  его  движение,  каждый 
его  взгляд  над  ложкой  входили  в  нее  тоской  и  растерянностью,  и  растерян-
ность эта, наслаиваясь и уплотняясь в ее душе, превращалась в печаль. 

Оценка состояния : 
‘настороженность’ – героиня  (внутренняя  речь):  Мысли  мучили  ее  до  рас-
света,  их  галочий  крик  нестерпимый  постепенно  переходил  в  ровный  унылый 
голос, смирный и убедительный; 

'боль'  эксплицируется  в  описании  природы:  Ночные  лесные  травы  путали 
ему ноги, ночные лесные ветви хлестали его, драли в кровь его череп.  

 
111
Как  видно,  репрезентация  признаков  производится  на  основе  внутренней 
речи  героев  и  речи  повествователя,  что  создает  особый  эмоционально-
оценочный фон, на котором развернутся дальнейшие трагические события. По-
вествователь как бы подготавливает их, а затем комментирует. После того как 
событие  произошло,  герой  самоопределяет  себя  в  прямой  речи  как  труса.    В 
анализируемом тексте нужно упомянуть о взаимоопределении речи героя и ре-
чи  повествователя,  они  дополняют  друг  друга,  содержат  общий  компонент  и 
участвуют  в  конструировании  целостного  образа  героя. «Субъект  повествова-
ния отмечает особенности интонирования высказывания говорящим, его мане-
ру поведения и паралингвистической деятельности, что говорит о психологиче-
ском состоянии говорящего, детализирует его интенцию».  
Итоговым  моментом  в  текстовом  событии  выступает  внутренняя  речь  ге-
роини, где совмещаются все три сознания: героя, героини, повествователя и все 
текстовые  субъекты:  природа,  герои,  таким  образом,  уплотняется  сознание  и 
репрезентируются имплицитные смыслы, касающиеся определения черт харак-
тера главного героя, в составе одной лексемы черника: ‘трусость’, ‘предатель-
ство’ : Она ждала – он собирал чернику горстями и запихивал ее в рот. И лицо 
и  руки  у  него  были  синими,  губы  черными,  только  в  глазах  не  было  цвета…. 
Черника  в  сыром  лесу  была  серой.  И  зелень  черничная  была  серой.  И  сам  лес 
был серым…. Лес забагрянился, потом почернел – ночь упала, будто закрылись 
перед Клавдей все двери. 
Итак, лексема черника иррадиирует свою этимологию 
на  сознание  героев,  определяя,  таким  образом,  последовательность  смыслов, 
находящихся  в  связи  с  этической  оценкой  поступка  героя.  Такое  совмещение 
переводит лексическую единицу в разряд символических, когда еда становится 
эквивалентна психическому состоянию человека. В интерпретирующем описа-
нии  эти  состояния  «являются  негативными  психическими  состояниями,  кото-
рые приписывают универсальную значимость, так же как и их вещность – сим-
волике, т.е. вся  симвология, начиная  с прошлого столетия и до конца нашего, 
есть  уяснение  того,  как  отрицательные  психические  состояния  человека  обо-
значаются в тексте символами. Этот психологический негативизм неотделим от 
аналитического  направления  европейской  культуры.  Скажем,  не  случайно 
здесь, почти универсальна двойственность психической болезни как необходи-

 
112
мости и относительности блага, где сами отрицательные состояния, продолжая 
называться дефектными, могут рассматриваться как условия духовной жизни» 
(Мамардашвили 1999, с. 128). Все  символы,  которые  связываются  с 
психологическими 
состояниями, 
призваны 
репрезентировать 
только 
отрицательные  черты  характера  человека  и  воспроизводить  нравственную 
тематику в различных ситуациях и событиях жизни.  
Таким  образом,  смысловые  характеристики  лексических  и  синтаксических 
единиц СИЕ  связаны со взаимодействием различных сознаний в структуре ХТ. 
Совмещение различных оценочных смыслов в рамках одной единицы СИЕ по-
зволяет признать символический характер многих единиц СИЕ в составе ХТ.  
 
3.3.  Речевые жанры, активизирующиеся с помощью  
семантической изотопии «еда» 
 
Текст  представляет  собой  особую  речемыслительную  форму,  которая  все-
гда  ориентирована  на  репрезентацию  темы  под  определенным  углом  зрения. 
Текстовая  деятельность  предусматривает  активизацию  различных  предметных 
областей, в том числе и СИЕ. СИЕ используется в этом случае как тема, охва-
тывающая разнообразие частных жизненных ситуаций, одновременно она реа-
лизуется и в группе текстов, представленных в жанровом разнообразии. 
Определение жанра было дано в Гл.3, п. 3.2. Речевой жанр, являясь частью 
художественного текста и определенного сознания в его составе, занимает диа-
логическую позицию по отношению к другим сознаниям, т.е. мы придержива-
емся диалогической теории, эксплицированной в работах М.М. Бахтина и осно-
вываемся  на  его  «внутренне-дифференцированном  направлении,  которое  со-
звучно  современным  социолингвистическим  подходам  к  изучению  текстовой 
деятельности» (Салимовский 2002, с. 55). Этот подход, как известно, составля-
ют «мысли М.М. Бахтина о высказывании как арене столкновения живых соци-
альных  интересов,  об  объективации  в  высказывании  «чуткой,  отзывчивой 
нервной и подвижной» жизненной идеологии, о ее взаимодействии с идеологи-
ей  господствующей» (Салимовский 2002, с. 58). В  русле  этих  идей  осуществ-
ляются  исследования  Л.А.  Капанадзе,  Н.А.  Купиной,  Л.М.  Майдановой,  С.Ю. 

 
113
Данилова,  Р.М.  Байрамукова  и  др. (Капанадзе 1997, Купина 1995, Майданова 
1997, Данилов 2001, Байрамуков 2001). 
Простой  речевой  жанр  репрезентируется  на  границе  двух  сознаний  и  его 
выбор «определяется спецификой данной сферы речевого общения, предметно-
смысловыми соображениями, конкретной ситуацией речевого общения, персо-
нальным составом его участников и т.п.» (Бахтин 1997, с. 180). На формирова-
ние жанра в текстовой ткани оказывает влияние речевой замысел говорящего и 
автора, поэтому РЖ в составе ХТ носит вторичный харьактер. Рамки речевого 
жанра определяются сменой речевых субъектов. Совокупность РЖ, объединен-
ных  авторским  замыслом,  образуют  комплексный  жанр,  который  принимает 
ритуализованные  формы,  поскольку  объединены  одним  речевым  действием – 
употреблением или приготовлением пищи.       
Одна и та же модель имеет разное языковое выражение в виде технологиче-
ского процесса, в виде иконического изображения и в виде процесса употреб-
ления,  поэтому  и  речевые  формы  будут  различны.  Технологический  процесс 
выступает как «исходный язык-код, по отношению к которому основанные на 
ней  реальные  вещи  представляют  собой  лишь  элементы  речи» (Барт 2003, с. 
39). Способ употребления включается в ситуативный контекст и репрезентиру-
ет коммуникативное взаимодействие.  
Каждое  из  них  представляет  собой  вид  ритуализованного  действия  (слож-
ного речевого жанра). «Ритуализованное действие – это особый символически 
нагруженный  поступок,  подтверждающий  соответствие  ритуальной  ситуации 
ее  сакральному  образцу.  Ритуал  сориентирован  на  некоторое  действие  в  его 
сюжетной  целостности,  участники  ритуала  разыгрывают  это  действие  вновь  и 
вновь» (Карасик 2002, с.157). Основными функциями ритуала являются: интег-
рирование и консолидирование участников события в единую группу, мобили-
зация их на выполнение определенных действий или выработку соответствую-
щего отношения  к чему-нибудь. В коммуникативном плане они представлены 
набором повторяющихся РЖ.   
Все ритуализованные действия, извлекаемые из текстов, имеют ряд отличи-
тельных  признаков:  наличие  глаголов  из  предметной  области  «еда»,  наличие 

 
114
участников  действия,  которые  могут  произносить  речь  или  молчать,  наличие 
определенной композиции и тональности. 
СИЕ реализуется не только в составе ритуализованных действий, но и в оп-
ределенном  РЖ,  представляющем  собой  текст-описание.  К  ним  относятся  РЖ 
кулинарного  рецепта  и  РЖ  словесного  натюрморта.  Перечисленные  речевые 
действия  определяются  как  приготовление,  застолье,  чаепитие,  распивание 
спиртных  напитков  и  РЖ – кулинарный  рецепт  и  словесный  натюрморт.  Все 
они являются частью текстового пространства произведения и выполняют тек-
стообразующую функцию. 
 
3.3.1. Словесный натюрморт 
 
В художественном произведении выделяется тип высказывания, в котором 
большая  часть  семантических элементов направлена на  заполнение слота пер-
цептивных  характеристик,  формирующих  визуальный  образ  предмета.  Языко-
вое  оформление  получает  группа  скомпанованных  по  определенным  законам 
предметов,  создающая  единый  образ-знак,  который  органично  входит  в  ткань 
текста.  Формирование  такой  единой  визуальной  картинки  осуществляется  в 
особом типе высказывания – словесном  натюрморте.  
Жанр  натюрморта  (фр. nature morte - мертвая  натура;  англ. still life, нем. 
Stilleben), возникший в шестнадцатом веке в изобразительном искусстве Вене-
ции, показывает неодушевленные предметы,  размещенные в реальной бытовой 
среде и организованные в единую группу. «В натюрморте изображаются пред-
меты обихода, труда, творчества, цветы и плоды, битая дичь, выловленная ры-
ба, входящие в созданный художником контекст. Натюрморт дает разнообраз-
ные  возможности - от  "обманок",  иллюзионистически  точно  воссоздающих 
предметный мир, до свободного истолкования вещей и наделения их сложным 
символическим смыслом» (Беда 1977, с. 5) 
Словесный  натюрморт  имеет  свою  композиционную  структуру,  стилисти-
ческую законченность и тематическую определенность, следовательно, он мо-
жет быть рассмотрен как РЖ или как тип высказывания, который обычно явля-
ется частью ритуализованного действия приготовления или застолья.   И  живо-

 
115
писный  и  словесный  натюрморты  направлены  на  человеческое  восприятие  и 
создают зрительные образы с помощью цвета и слова. Каждый из них образует 
широкий круг смыслов и сложных ассоциаций, поэтому как «средство передачи 
информации, они подчиняются законам семиотических систем» (Лотман 1994, 
с.59), превращающих предметы в знаки. Общность функций и задач создает ус-
ловия для корреляции живописного и словесного натюрмортов, о чем писали в 
трудах,  посвященных  семиотике  искусства,  Б.А.  Успенский,  М.М.  Бахтин, 
Ю.М. Лотман, П.А. Флоренский, Е. Виппер. 
Возрождение  жанра  натюрморта  в  литературе 60-80-х  годов  обусловлено 
культурными  изменениями  в  сознании,  произошедшими  в 60-е  годы,  когда  в 
искусстве царил суровый стиль – монументально-героические полотна. Именно 
в тот период уход в бытовую сферу нередко казался уходом от важнейших про-
блем  современности. «Попытки  сблизить  и  объединить  эти  условно  разделен-
ные  планы  бытия  становятся  центральной  проблемой  искусства,  для  которого 
всякая материя жива, родственна человеческим переживаниям и устремлениям. 
Совершенно  справедливы  замечания  исследователя  о  том,  что  «человек  и  ок-
ружающая его среда нередко слиты в едином внутреннем взаимодействии, при-
чем  среда  почти  равнозначна  образу  самого  героя» (Ягодовская 1985, с. 144). 
Восстанавливая ежедневную будничную обстановку, художник стремится соз-
дать  «достоверную  атмосферу  быта»,  позволяющую  вместе  с  тем  достаточно 
свободно варьировать конкретные формы, искать смелые композиционные по-
строения». «Уже в середине и второй половине 60-х годов откровенно повест-
вовательное начало в пейзажном и натюрмортном жанрах получает вполне за-
конное право на существование наряду с собственно пластическими образными 
средствами.  Литература,  кинематограф,  поэзия  не  остаются  в  долгу:  и  здесь  с 
новой  силой  оживают  живописно-предметное  описательное  слово,  как  бы  со-
перничающее  с  картиной  фотоэффекты  замедленно  укрупненных  кадров  ин-
терьеров и натюрмортов. То есть основная функция натюрморта – эстетическая, 
суть которой состоит в том, чтобы человек обратил внимание на мелкое, обы-
денное и со всей полнотой ощутил красоту окружающего мира. 
  В  художественном  произведении – будь  то  произведение  литературы, 
живописи – «перед нами предстает некий особый мир – со своим пространст-

 
116
вом и временем, со своей системой ценностей, со своими нормами поведения, – 
мир, по отношению к которому мы занимаем внешнюю позицию» (Успенский 
1995, с. 174). Поэтому чрезвычайную важность «приобретает процесс перехода 
от мира реального к миру изображаемого, т.е. проблеме специальной организа-
ции  «рамок»  художественного  изображения» (Успенский 1995, с. 174). Рамки 
выделяются в обоих типах речи и тесно связаны с положением наблюдателя, с 
проблемой точки зрения, о чем писал Петров-Водкин: «Каков есть предмет, где 
он  и  где  я,  воспринимающий  этот  предмет, – в  этом  основное  требование  на-
тюрморта» (Петров-Водкин 1987, с. 15). В  художественном  произведении  это 
один из принципов вычленения типа текста из единого целого. В.З. Демьянков 
замечает, что при смене точки зрения мы «переходим от одного события к дру-
гому  или  к  разрыву  связанности  дискурса  в  результате  его  переориентации» 
(Демьянков 1983, с. 323). 
 Рамки картины принадлежат пространству внешнего зрителя (т.е. зрителя, 
смотрящего на картину и занимающего естественно внешнюю по отношению к 
изображаемому позицию)  и пространству художника посредством внутренней 
точки зрения, которая устанавливается благодаря отсутствию прямой перспек-
тивы, например, у Сезанна, К. Петрова-Водкина, Л. Бажбеук-Меликян. 
В художественном произведении рамками ограничен определенный отрезок 
текста – словесный натюрморт, который вычленяется из событийной структуры 
текста на основе смены тематики и сконцентрированности большого числа се-
мантических единиц, входящих в СИЕ. Словесный натюрморт рассматривается 
как композиционное целое, как РЖ, обладающий завершенностью  и имеющий 
свои формальные показатели:    
а)  Наличие  экспозиции,  участвующей  в  предвосхищении  будущего  описа-
ния  кушаний,  выраженное  синтаксическими  конструкциями  с  семантикой 
обобщения и эмоционально-экспрессивной окрашенностью. И чего тут только 
не  было,  как  в  оные  времена  воскликнули  бы  гоголевские  герои.  Зеленый  лук. 
Копченая колбаса кружочками. Малость примятые помидоры. Картофельное 
пюре. Жареные цыплята. Бутылка коньяку 
(Д. Холендро. Хлеб); 
б) В некоторых случаях конец описания маркируется глагольными формами 
с семантикой восприятия (посмотришь, видел, ощущал) блюда героем, то есть 

 
117
авторы используют фиксацию позиции воспринимающего субъекта для  созда-
ния  эмоционального  ощущения  от  увиденной  картины.  Эффект  рамки  в  этом 
случае  возникает  посредством  смены  внешней  точки  зрения  на  внутреннюю. 
Его  поверхность  украшали  клетки  из  веревочек  теста.  И  перекрещенные  по-
лоски теста, и бортики пирога зарумянились. Они, конечно, будут похрусты-
вать на зубах. Я видел красную каемку внизу на тесте, видел вишневые пятна 
на блюде (В. Лавров. Вишневый пирог).  

Любое произведение имеет свою форму и содержание, которые будем рас-
сматривать  в  соответствии  с  известным  семиотическим  разделением,  приме-
няемым к произведению искусства. «Выделяют семантический уровень, кото-
рый исследует отношение описания к описываемой действительности (отноше-
ние  изображаемого  к  изображению),  синтаксический – исследует  внутренние 
структурные  закономерности  построения  описания,  прагматический  уровень 
исследует отношение описания к человеку, для которого она предназначается» 
(Успенский 1995, с. 165). 
Семантика композиционного построения словесного и живописного произ-
ведения включает в себя  следующую сюжетно-тематическую наполненность: 
1. Изображение бытовой, кухонной утвари в сочетании с различной снедью. 
В этих описаниях и картинах нет ничего сверхъестественного, предметы непри-
тязательны,  строги  и  просты  по  форме.  Эстетическую  выразительность  поста-
новке  придает  разнообразие  предметов  по  материалу,  величине,  цвету,  тону, 
фактуре.  Таковы  натюрморты  П.  Кончаловского,  И.  Машкова,  А.  Петрова-
Водкина, Т. Савченковой, Е. Малеиной, В. Стожарова, А. Никича, Н. Кормашо-
ва. Многонациональность советской живописи дает возможность для сравнения 
быта и жизни разных народов. Обычные бытовые предметы помогают раскрыть 
этническую  культуру  нации,  устанавливая  соотношение  культуры  и  предмета 
(см. Гл. I, п. 1.2.: результаты исследований П. Флоренского).  
Словесные  натюрморты  М.  Рощина,  В.  Белова,  А.  Смирнова,  содержат  не 
только перечисление находящихся на столе блюд, но и  зрительные, тактильные 
и звуковые ощущения, выраженные соответствующими глагольными формами: 
Вздрагивающий в белесых нашлепках жира петушиный холодец. Дрожал в раз-

 
118
нокалиберных  тарелках  студень,  нарезанный  на  квадраты  «фирменный»,  ма-
теринский, туманный, словно раннее утро у мясокомбината. 

2. Натюрморт является частью бытовых сцен, связанных с описанием: 
а) семейных, родственных отношений, когда за обеденным столом собира-
ется  вся  семья,  таким  образом,  художники  без  особого  идеализирования,  воз-
вращают нас к сущности простого человеческого счастья (картины Кугача).  
б)  трудовых будней человека. В 60-70 годы прославляется человек труда, 
непосредственно связанный с землей. Трудовым подъемом пронизаны полотна 
Нечитайло «Хлеб Родине». На первый план выводится личность человека, дея-
теля, труженика, которая воспринималась как персонификация всего достойно-
го  и  прекрасного  в  жизни.  Прозаическое  бытовое  окружение  героя,  обыден-
ность обстановки, в которой протекала его деятельность, не только не снижали 
высокой  обобщенности  героического  образа  труженика,  но  по  контрасту  уси-
ливали  эффект;  чем  реальнее,  грубее  были  детали,  тем  мощнее  и  откровеннее 
становился скрытый в них символический смысл.  В словесных произведениях 
также  наблюдается  совмещение  обыденного  и  героического  посредством  ги-
перболизации образа еды (огромная булка – знак богатырской сильной натуры):   
Василь разбудил сына, и они прошли к столам под навесВ больших алюминие-
вых  чашках  дымился  кипятково-горячий  борщ.  За  столом  уже  орудовал  дед 
Жох, прижимая к груди огромную, с добрый таз величиной, булку хлеба, он на-
резал  крупные  косые  ломти. /  – Здорово,  милок.  Садись  отведай  борща  да  и 
снова запрягай. Хлебушко – он не ждет. / – Запрягаем! Теперь будем погонять, 
пока не вывезем, – сказал Василь и, откусив большой кусок свежего, пахучего 
хлеба,  начал,  обжигаясь  хлебать  наваристый  борщ
  (В.  Ярош.  Особый  вкус 
хлеба). Восприятие словесной картины связано со сменой временных пластов и 
сменой сознаний внутри текстового пространства.  
Синтактика композиционного построения живописного и словесного про-
изведения  рассматривает  принципы  и  систему  художественного  изображения,  
используемую  автором,  с  целью  создания  определенного  смысла.  Нас  интере-
суют уровни, которые касаются пространственно-временных отношений, прин-
ципов  создания  фона-фактуры,  стилистических  особенностей  лексики,  цвето-
вые характеристики.  

 
119
Приемы передачи трех, четырехмерного пространства на двумерную плос-
кость  живописного произведения определяют как бы самый алфавит изобрази-
тельных  средств,  которые  по  условию  заранее  заданы  в  живописном  произве-
дении посредством перспективной системы, непосредственно связанной уже со 
спецификой изображаемых объектов (Успенский 1995). В живописной картине 
важным  является  изображение  предмета,  который  является  частью  мира  и  ча-
стью  картины.  Перспективные  закономерности  служат  для  отождествления 
обоих  миров,  перевода  с  одного  на  другой,  а  изображение  предмета  служит 
указанием на его место в изобразительном пространстве. Тем самым объект да-
ется с определенной точки зрения, в соответствии с чем, определяется перспек-
тивная система.  
При прямой перспективе автор задает нам параметры, с каких зритель дол-
жен воспринимать ту или иную картину, т.е. художник определяет точку, с ко-
торой  должна  восприниматься  картина,  при  смене  точки  искажаются  и  сами 
предметы  (В.  Стожаров,  И.  Машков,  М.  Савченков).  В  системе  обратной  пер-
спективы предмет может восприниматься с любой позиции (К. Петров-Водкин, 
Сарьян,  Л.  Бежбеук-Меликян).  В  этом  случае  уже  не  замечаются  искажения 
предмета,  но  зато  особенно  важным  становится  «передача  впечатления  от 
предмета, который мы рассматриваем с различных сторон» (Успенский 1995, с. 
248).  Это  связано  с  тем,  что  человеческий  глаз  стремится  ощутить  реальный 
размер и форму предмета и всегда сопротивляется какой-либо перспективе, что 
показали «Сезанн и другие художники изображали суповую тарелку, видимой 
сбоку и изнутри одновременно» (Мерло-Понти 1999, с. 47). Подобное подтвер-
ждает  гештальтпсихология,  которая  способствовала  демонстрации  того,  что 
«явленный  размер  удаляющегося  объекта  не  изменяется  пропорционально  об-
разу  на  сетчатке;  точно  так  же  явленный  размер  диска,  вращающегося  вокруг 
одного из своих диаметров, не изменяется», в то же время «искажение накло-
ненной тарелки является результатом компромисса между ее формой, увиден-
ной сверху, и геометрической перспективой, а явленный размер удаляющегося 
объекта - результатом компромисса между его размером, видимым в пределах 
досягаемости, и тем гораздо меньшим размером, который геометрическая пер-
спектива приписывает объекту» (Мерло-Понти 1999, с. 47). Предметы с прямой 

 
120
перспективой  более  статичны,  они  являются  такими,  какими  представляются 
взору художника, в то время как обратная перспектива или ее отсутствие созда-
ет динамику и передает естественные формы предмета.  
Художественное произведение также может дублировать различные формы 
перспективы,  критерием  служит  точка  зрения  автора  и  героя.  Словесный  на-
тюрморт с прямой перспективой воспроизводится в речи повествователя в син-
таксической  конструкции  с  нулевой  связкой:  На  плите  пустая  сковородка  и 
алюминиевая миска с остатками трижды выпаренного чая, на столе пустая 
бутылка,  зачерствелый  хлеб,  селедочные  головы  и  немного  ливерной  колбасы; 
ешь – не хочу
 (В. Полторакин. По стакану сухого). 
  Совмещение  различных  точек  зрения,  характерных  для  живописных  на-
тюрмортов  с  обратной  перспективой,  наиболее  ярко  выражаются  в  словесном 
творчестве, где описание бытовых предметов осуществляется посредством на-
ложения нескольких сознаний: повествователя и героя, таким образом, что на-
тюрморт  воспринимается  извне  и  изнутри.  Лингвистически  это  достигается  с 
помощью  включения  местоимений  первого  лица,  фиксирующих  точку  наблю-
дения. Такое положение позволяет говорить о том, что обратная перспектива в 
изобразительном искусстве является отображением словесного искусства и на-
оборот.  
  А бог кое-что послал на стол. Конечно, дымились в тарелках неизменные 
пельмени. Вкуснейшие, настоящие. Мужчины, выпив за здоровье хозяина, сразу 
же налегли на них. Но мне пельмени были не в новинку, и я отказался от них. Я 
не спускал глаз с пирогов. Вернее с одного пирога. В блюдах лежали пирожки с 
мясом, с картошкой, с груздями. И еще красовались два больших пирога: один с 
красной рыбой кетой, а второй… вот второй-то и заворожил меня. Это был 
пирог  с  вишней.  Вишня  тогда  была  в  наших  сибирских  краях  редкостью.  Ее 
привозили  с  юга  только  сушеную.  Я,  наверное,  и  ел-то  ее,  несушеную,  всего 
лишь два-три раза. Я любил вишневый цвет, любил само слово «вишня». Какое 
чудное слово, южное, теплое, шелковое.
 (И.Лавров. Вишневый пирог).  
  Поскольку «материал слова слишком мало чувственно плотен» (Флорен-
ский 1990, с. 331) в  сознании  читателя  не  всегда  образуется  ощущение  про-
странства,  поэтому  для  словесного  творчества  будут  релевантнее  временные 

 
121
характеристики.  Временные  характеристики  эксплицируются  в  глагольных 
формах,  которые  привносят  в  текстовое  пространство  идею  движения.  Таким 
образом, формируется зрительный образ, создаются ощущения вкуса и запаха, 
читатель ощущает любой оттенок фактуры, ворсистость, глянец, мягкую и по-
датливую упругость, ощущает ароматы, возникающие от только что приготов-
ленных блюд. Все картины отличаются достоверностью, реалистичностью, по-
скольку добавляется информация о месте происхождения, способе приготовле-
ния.  Переплетение  всех  возможных  способов    передачи    изображения  свиде-
тельствует о скрупулезной работе автора над неживыми образами, стремлении 
оживить,  заставить  звучать  каждый  из  них  и,  в  общем,  сформировать  единую 
картину. Стол на Заставе ломился как всегда. Дрожал в разнокалиберных та-
релках студень, нарезанный на квадраты– это, пожалуй, целая поэма о том, 
как булькает холодец до полуночи в самой большой кастрюле, как разделыва-
ется о том, разливается: мы, дети, грызем и выбиваем о чистый стол еще го-
рячие, липкие кости, а мать рассказывает что-нибудь, ради позднего часа, из 
нашей же жизни. 

А  винегрет!  На  пиршественном  нашем  столе  вечно  сияла  миска  (если  не 
таз)с  таким  сверкающим  винегретом,  что  хоть  выставляй  его  в  оружейной 
палате, в Алмазном фонде. 

Еще  непременно  истекала  на  матовом  столе  голова  кочанной  капусты, 
рыночной, с нашего Рогожинского рынка, и пахло от нее владимирскими осен-
ними  огородами,  избой,  погребом  или  сенями,  где  темнеют  старые  бочки,  в 
которых капуста придавлена чистыми липовыми дощечками и утопленными в 
рассоле булыжниками, древними как земля.  

Была и рубленая капуста цвета спелого антоновского яблока, нежная, соч-
ная,  хрусткая,  из  которого  свежо  глядят  красные  глазки  клюквы,  морковные 
лоскутки и поблескивает спинка яблочного моченого ломтика. Еще были огур-
цы, крепкие, ровненькие, тоже с рынка, где вам давали отведать их, отрезая 
мокрым  старым  ножом  чистыми  красными  от  рассола  руками  от  пробного 
огурчика, уже вполовину укоротившегося и обрубленного, словно чурка. 

  А селедка! Мать делает обычно селедку загодя, за сутки вымачивая ее в 
опивках  чая,  затем  отделяет,  не  ленясь,  филе  от  хребта,  выщипывает  кос-

 
122
точки: 2-3 рыбины укладываются в длинную селедочницу, и молоки туда, и ик-
ра, на любителя, но голова распластана одна и хвост один, и плывет селедоч-
ная ладья среди стола, изукрашенная свежим, будто трава, зеленым луком или 
кольцами белого лука, такого сочного, что капельками выступает на кольцах 
луковое молочко, и еще обложена ромашками крутого яйца и шестереночками 
моркови  (
М.Рощин.  Золото  на  заставе).  РЖ  словесного  натюрморта  в  отличие 
от живописного не может представить полностью всей картины как в изобрази-
тельном  искусстве,  он  репрезентирует  только  те  моменты,  которые  наиболее 
существенны для всего художественного произведения. Например, в вышеука-
занном примере автор акцентирует внимание на описании трех доминирующих 
блюд:  капусте,  селедке,  винегрете,  описание  которых  создает  особый  эмоцио-
нальный  фон для развертывания дальнейшего сюжетного события, связанного 
со встречей главного героя с друзьями детства. 
Живописное  произведение  предусматривает  помимо  перспективного  по-
строения изображение светом и цветом, посредством чего создаются закончен-
ные образы. Строго говоря, любой предмет, воспринимаемый зрительно, созда-
ется  цветом  и  светом.  А.  Арнхейм  замечал  о  том,  что  «границы, которые  соз-
дают очертания предмета, определяются способностью глаза отличать различ-
ные  световые  и  цветовые  пространства.  Освещение  и  затемнение – важные 
факторы в создании объемной формы – черпаются из того же самого источни-
ка» (Арнхейм 1999, с.313).   
Все цвета обладают определенной выразительностью. По утверждению Ге-
те, «все цвета находятся между двумя полюсами: желтого (цвет, наиболее близ-
ко приближающийся к дневному свету) и синего (цвет, который всегда облада-
ет  некоторым  оттенком  темного).  Соответственно  он  отличал  положительные 
или  активные  цвета – желтый,  красно-желтый  (оранжевый),  желто-красный 
(свинцовый  сурик,  киноварь),  создающие  активное,  оживленное,  сильное  от-
ношение, от отрицательных или пассивных цветов – синего, красно-синего, ко-
торые  согласуются  с  безмятежным,  спокойным,  мягким  и  тоскливым  настрое-
нием» (Арнхейм 1999, с. 322). Таким образом, цвета несут на себе особый экс-
прессивный оттенок, влияющий на настроение человека. Эрнест Шахтель ука-
зал на тот факт, что опыт цветового восприятия имеет сходство с эмоциональ-

 
123
ным  опытом  или  ощущением  аффекта.  Цвет  стимулирует  эмоциональный  на-
строй,  позволяет  отвлечься  от  декоративности,  функциональности,  вскрыть 
земные условия и законы жизни предмета. В обиходной жизни мы не замечаем 
всех  сил  организующих  предмет,  который  всегда  находится  в  определенных 
отношениях с окружающей действительностью, с фоном   
Яркие, насыщенные золотисто-коричневые тона оттеняют яркость и чисто-
ту  цвета  даров  природы,  придают  всему  изображению  особую  звучность,  не-
разрывно чувствуется связь предметов с щедростью и красотой земли в натюр-
мортах  В.Ф.  Стожарова  «Хлеб», «Хлеб,  соль  и  братина», «Братина  и  чеснок», 
«Квас», Б. Спорыхина «Натюрморт с виноградом и дыней» .  На основе контра-
ста построены изображения Машкова «Снедь московская. Хлебы», «Снедь мо-
сковская.  Мясо,  дичь»,  тем  самым  оттеняется  тяжеловесность,  фактурность 
предмета. Наряду с такими  существуют натюрморты, в которых утверждается 
живописная осязаемость, принцип единства и цельности живописной материи. 
На полотнах Сарьяна, Петрова-Водкина, Фалька, Бажбеук-Меликян соединение 
цвета и рисунка чрезвычайно гармонично, в результате чего достигается обоб-
щенная форма, лишенная мелкой деталировки, образы цельны и монолитны.  
Цветовая гамма преимущественно локальных цветов (т.е. тех которые при-
сущи  самому  предмету  независимо  от  освещения,  воздушного  пространства, 
рефлексов) получает свою репрезентацию и в словесных произведениях. Опи-
сывая застольные яства, художники слова используют лексемы цвета, создаю-
щие эмоционально-волевой характер произведения, «автор технически создает 
предмет  удовольствия,  читатель  пассивно  себе  это  удовольствие  доставляет» 
(Бахтин 1975, с.86). Соответствующее эмоциональное настроение получает со-
ответствующие краски.  Радость, веселье эксплицирует красный и золотистый 
(но не желтый) цвета:  
Лукин в несколько взмахов развалил арбуз, и словно расцвел на сером камне 
алый цветок в черном крапе семян. Правда, на вкус он был не очень хорошо (Б. 
Екимов. Пирожки на прощание).  
Мать разводит румяные ломти. Словно заревые лучи, лежат они, истекая 
соком калины, и сладковато-кислый дух витает в комнате. Алые капли падают 
на синюю скатерть. 


 
124
К завтраку были ленивые вареники, целая гора дымилась на расписном гли-
няном блюде. А блюдо стояло на красной в шотландскую клетку, клинке, кото-
рую Дробышев привез из Эдинбурга, где он выступал на конгрессе электрохи-
миков. 
(Д. Гранин. Кто-то должен) 
Эта зайчатина, темно-красная, мелко крошенная на тарелке, да еще яркие 
рыжики, не потерявшие своего натурального цвета при умелой солке, да еще 
причудливые графинчики, столпившиеся на конце стола, — вот что запомни-
лось больше всего из бродовского застолья 
(В. Солоухин). 
  Воспоминания, ностальгию по прошлому репрезентируют матовые серые, 
зеленые  тона:  Щи  дымятся  медленно,  матово  словно  туман.  Посмотришь 
сверху дымится тарелка. А со стороны глянешь густо-густо чешуйки плавают
 
(В. Каченовский. Мамины щи). 
  Стилистическая контрастность возникает в тексте в результате сопостав-
ления  ярких золотистых цветов и негативных черт характера героев,  выявляе-
мых через их поступки,  в рассказе С. Залыгина «Блины». Главный герой вме-
сте с родными братьями, занимая руководящие должности в сельсовете, осуще-
ствляли  разворовывание  имущества  путем  обмана  сельских  жителей.  В  конце 
рассказа все  братья Лбовы осуждаются соотечественниками во главе с предсе-
дателем. Описание блинов воспроизводится автором через сознание одного из 
обвиняемых братьев Лбовых, уже находящимся под следствием: Вдыхал запах 
блина – ароматный, густо пшеничный. Никогда и нигде на земле не пахнет так 
пшеница, как в блинах. Чувствовал он блин в своей большой когтистой руке – 
жаркий,  будто  полуденное  солнце  в  июле  месяце,  мягкий  и  даже  пушистый, 
как только что вылупившийся из яйца гусенок. На слух тоже блин давал о себе 
знать – снятый со сковородки он долго еще вздыхал, но только уже не громко 
и сердито, а тихо и ласково, как зажмурившийся кот перед сном. Цвет у бли-
нов  золотистый,  тоже  солнечный  и  совершенно  съедобный.  Все,  что  имеет 
такой золотистый цвет, – все должно обязательно таять во рту . На вкус… 
ничего  не  скажешь  о  том,  как  ароматный,  пшеничный,  жаркий,  пушистый, 
вздыхающий и золотистый блин тает под стопку. Ничего не скажешь, пото-
му что нет таких слов, чтобы не только сказать – подумать словами
.   

 
125
В состав размышлений героя проникает сознание автора, который метафо-
рически  определяет  руку  когтистой.  Эта  метафора  активизирует  в  сознании 
читателя  фрейм  зверь  с  соответствующими  признаками  ‘жестокий’, ‘ловкий’, 
‘безжалостный’,  которые  получают  отрицательную  оценку  в  тексте.  Анализи-
руя  сознания  других  героев  текста,  выделяются  дополнительные  компоненты, 
характеризующие  братьев – ‘воровство’, ‘ложь’.  Описание  блинов  создает  не-
который  контраст  по  отношению  к  героям,  т.к.  пороки  не  могут  находиться  в 
эстетическом событии рядом с красотой. Следовательно,  описание блинов, вы-
ступает  в  качестве  метафоры  и  репрезентирует  признаки  ‘добро’, ‘красота’, 
формируя этическую оппозицию: ‘правда’ / ‘воровство’, ‘ложь’, ‘несправедли-
вость’  и  тему  правдивого  и  справедливого  правителя.  РЖ  натюрморта  в  этом 
тексте  выполняет  роль  контрастного  фона  по  отношению  к  модели  характера 
героя.  Можно  сказать,  что  писатели  учатся  приемам  создания  образа  у  своих 
коллег – живописцев.  Словесный  натюрморт  выполняет  функцию  смыслового 
контраста по отношению к другим событиям текста. 
Прагматика  изображения  ярче  проявляется  в  живописном  произведении, 
т.к. у живописных образов есть платоническая сила, она преображает частные 
идеи в общие. Посредством визуальных коммуникаций легче проводить страте-
гию убеждения (У. Эко). Живописное произведение наглядно и поэтому может 
воздействовать на реципиента. Яркие тона, сюжеты из деревенской жизни соз-
дают спокойное, уравновешенное состояние зрителя, порождают уверенность в 
своих корнях и уважение к традиции. Стиль, композиционное построение, цвет  
живописных работ 70-х годов, стремящихся к обобщению, стилизации,  создает 
состояние  перемен,  смятения,  ломки  прежних  устоев,  демократизации  окру-
жающего. Эти работы создают предпосылки для словесного искусства, которые 
произойдут немного позже.  
  Словесные образы более расплывчаты, находятся в зависимости от цело-
го произведения и требуют определенного знания. Для того, чтобы установить 
текстовую  функцию  РЖ  необходимо  совершить  три  последовательных  опера-
ции: 1) вычленить  из  текста, 2) включить  в  смысловую  парадигму  текста, 3) 
идентифицировать основные функции текстового фрагмента, т.е. структуру РЖ 

 
126
необходимо включить в контекст и заставить его участвовать в семантических 
связях. 
Все процессы, происходящие в системе обоих видов искусства, отражены в 
таблице: 
   
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Таблица 2 
Структура словесного и живописного произведений 
 
Живопись 
Проза 
Способ выражения 
Цвет, рисунок 
слово 
Способы построения 
Пространство (пря-
Время 
мая, обратная перспекти-
Движение  
вы, отсутствие перспек-
(предикаты) 
тивы),  
Эмоциональный фон 
Движение (свет/тень, 
тон/полутон, цвет) 
Средства связности 
Пространство, 
Семантические ком-
цвет 
поненты, ассоциативная 
связь 
Интенция 
Эмоциональная, 
Эмоциональная, 
этническая 
перцептивная 
 
Таким образом, жанр словесного натюрморта имеет множество отличий от 
своего дублетного жанра – живописного натюрморта. Выделяются следующие 
функции словесного натюрморта в тексте: эмфатическая функция РЖ позволя-
ет определять наиболее существенные моменты в описании (с помощью лекси-
ческих  средств),  связанные  со  смысловым  единством  текста.  Познавательная 
функция дополняет образ каким-то знанием, репрезентирует скрытые моменты, 
связанные, например, с движением или временем. РЖ позволяет ориентировать 
восприятие зрительного образа, как бы вводя в изображение «фактор упорядо-
ченной длительности» (Р. Барт 2003) с концентрацией внимания на самых зна-
чимых для последующего смыслопостроения предметах.  
 
 

 
127
3.3.2. Кулинарный рецепт 
 
  В  художественном  тексте  выделяется  структурно-семантическое  единст-
во,  объединенное  одной  темой  и  имеющее  композиционную  целостность. 
Большую  часть  лексических  единиц  составляют  глаголы,  организующие  слот 
«способ приготовление», «они образуют переходный язык между делом и бы-
тием вещи, между ее происхождением и формой, между техникой и значением» 
(Барт 2003, с.40). Такое структурное единство образует особый тип текста – ре-
цепт, представляющий собой последовательность операции по технологии при-
готовления определенных блюд. Выделяют классический рецепт, который вхо-
дит в состав кулинарных книг, в ХП репрезентируются рецепт как РЖ, и приго-
товление как ритуализованное речевое действие. 
  Структура классического рецепта представляет собой схему, в соответст-
вии с которой производится приготовление того или иного блюда. Схема вклю-
чает  ряд  последовательно  сменяющих  друг  друга  действий,  сообщающих  при 
каких условиях должен получиться указанный в заголовке продукт, причем для 
достижения наилучшего результата действия должны находиться в строгом по-
рядке. Таким образом, рецепт представляет собой определенные правила, пере-
дача и хранение которых производится в письменной и устной формах. Пись-
менная  форма  зафиксирована  в  кулинарных  книгах  в  виде  текста,  состоящего 
из  трех  структурно-семантических  блоков:  интродуктивного,  основного,  за-
ключительного. 
  Интродуктивный  блок  представляет  собой  совокупность  номинативных 
единиц, участвующих в процессе приготовления, с указанием количественных 
или  массовых  долей.  Основная – является  конкретизацией  и  отражением  пер-
вой  в  событийном,  процессуальном  аспекте,  когда  каждая  номинативная  еди-
ница  сочетается  с  соответствующим  предикатом  по  биолого-химико-
культурным основаниям. С целью обращенности к любому адресату использу-
ется неопределенно-личная  и обобщенно-личная конструкции.  Последняя, за-
ключительная часть посвящена рекомендациям по употреблению готового про-
дукта, т.е. семантически связывается с заголовком. Приведем пример рецепта, 

 
128
взятого  из  «Сборника  рецептур  блюд  и  кулинарных  изделий  для  предприятий 
общественного питания»: 
Грибной гуляш 
  500 г. свежих или 300 г. отваренных грибов, 2-3 луковицы, 2-3 ст. ложки 
растительного масла, 1 стр. зеленого или красного перца, 1 ст. л. муки, 1 ст. л. 
томата-пюре, вода, соль, перец. 

Грибы  и  лук  нарезать  тонкой  лапшой,  слегка  подрумянить  в  масле,  доба-
вить измельченный стручок перца и тушить до готовности. Посыпать мукой, 
прибавить томат-пюре. При желании можно влить немного воды. Заправить 
солью и перцем, тушить еще несколько минут. 

  Подать к горячему картофелю или к салату из свежих овощей. 
  Классический рецепт представляет собой когнитивную схему, карту, ко-
торая получает расширение  в художественном тексте за счет возможности тек-
ста аккумулировать изменения экономической, культурной жизни, а также опе-
рировать  накопленным  опытом  и  все  это  эксплицировать  на  страницах  пись-
менного текста. Расширение происходит за счет: 1) конструкций предпочтения, 
2) конструкций, эксплицирующих сенсорно-вкусовую оценку, 3) конструкций, 
эксплицирующих эмоциональную оценку.  
Изменения экономической ситуации, развитие науки становятся причинной 
появления в дискурсе высказываний с семантикой предпочтения. Предложения 
предпочтения  анализировала  Н.  Арутюнова  в  работе  «Предложения  операци-
онного предпочтения». Высказывания так же как и предложения образовались 
под  давлением  «фактора  выбора»  определенной  альтернативы.  Альтернативы 
вполне реальны и не противоречат друг другу и в принципе могут быть совме-
щены» (Арутюнова 1999, с. 227). Например,  отсутствие  необходимых  средств 
для  приготовления  порождает  фактор  выбора  средств  из  того,  что  в  данный 
момент имеется: вместо печи гильза или костер. Появление в содержании ста-
рого рецепта новых лексем, например, газовая печка (используется для сушки 
грибов), свидетельствуют о развитии техники и появлении новых приспособле-
ний. В этом случае реципиент обладает свободой выбора, т.к. ни на одно дейст-
вие не наложено вето. Выбор всегда требует мотивировки и его находят в прак-
тической целесообразности, экономичности, в улучшении вкусовых ощущений 

 
129
от съедаемой пищи. Языковое выражение осуществляется с помощью лексиче-
ских единиц секрет, проще, удобнеевышла из положения, нашла способ с се-
мантикой ‘лучше’, ‘проще’, ‘легче’, ‘целесообразнее’: 
  …но главный секрет, Лисынман сам мне объяснял, в рассоле. Уксус он бе-
рет непременно винный, перец какой-то особый и травы разные – у нас такие 
и не растут. Да это еще чего1 – Он перешел на шепот. – Лисынман говорил, 
если в рассоле таком собачину как следует подержать, то на вкус получится 
почище шашлыка. По-азиатски называемое маринованное мясо «ке». Что ко-
рейцы,  что  китайцы  за  собаку  что  хошь  отдадут  (В.  Егоров.  Маринованное 
мясо «ке»). 

Рецепт  в  ХП  дополняется  конструкциями,  эксплицирующими  сенсорно-
вкусовую  оценку.  Они  включают  лексемы  (прилагательные  и  существитель-
ные),  которые  выражают  субъективные  (авторские)  признаки  предметов:  ла-
комство,  объеденье,  деликатес,  нежный,  сочный,  жирный,  особый  на  первый 
план выдвигаются субъективные признаки: Он был неповторимо вкусен. Нико-
гда  в  жизни  ни  до  ни  после  этого,  я  не  ел  ничего  подобного.  Сочный,  в  меру 
жирный. Да что там говорить, деликатес, объедение.   Так как слов, обозна-
чающих  дескриптивные  признаки  вкуса,  мало,  для  определения  вкусовых  ка-
честв  еды  используют  объединенные  признаки  обонятельных,  осязательных, 
тактильных ощущений. Например, … и такой вкусный был этот немецкий суп! 
Такое  мягкое  и  сытное  распаренное  пшено.  А  запах  у  чуть  румяного  поджа-
ренного  лука!  Даже  мелкие  кусочки  сала  попадались  (А.  Ярош.  Вражий  суп). 
Тут  я  попробовал  на  ужин  вкуснейших  копченых  бараньих  ребрышек.  Выре-
жешь  ножом  ленту  между  двумя  ребрышками,  съешь  ее  и  ребрышки,  моло-
дые, гибкие, не окрепшие, хрящевидные еще, обгложешь (Б. Федоров. Рыбный 
пирог). «Мы  не  воспринимаем  в  одно  время  несколько  вкусов  или  запахов  не 
потому,  что  различные  впечатления  смешиваются  в  душе,  а  потому  что  душа 
получает уже извне один их итог» (Потебня 1892, c. 45). Современные исследо-
вания в физиологии свидетельствуют о сопряженности многих сенсорных сис-
тем — о целостности сенсорного развития человека, благодаря чему создается 
образ предмета, включающий субъективные и объективные признаки кушаний 

 
130
и  проявляющихся  чаще  всего  при  описании  запахов,  тактильных  ощущений  и 
визуальных характеристик.  
Экспликация  перцептивных  и  визуальных  характеристик  воздействует  на 
читателя, позволяет ему виртуально ощутить вкус еды, испытать вместе с геро-
ем удовольствие. 
Феноменологические  ощущения вызывают эмоциональную реакцию, о та-
ком  соотношении  писал  в  своей  монографии  Якоб  Беме: «Горькое  качество 
есть сердце всякой жизни», оно источник радости, «сладкое качество есть при-
ятное качество, укрощение яростности», «кислое качество есть утоление и уте-
шение», «соленое качество основа всех основ делает все приятным» (Беме 2000, 
с.112), и все эти качества необходимы для ощущения радости жизни, но чрез-
мерное употребление становится злом и погибелью для человека. Интерпрета-
ция  удовольствия  как  реакции  на  хорошую  пищу  находит  свое  выражение  в 
концепте  радость,  который  используется  для  обозначения  эмоционально-
психического  состояния  героя.  А.  Вежбицкая  связывает  эмоциональные  кон-
цепты  с  ситуациями,  типичными  для  известных  переживаний,  и  эти  ситуации 
могут  быть  описаны  посредством  ментальных  сценариев  (Вежбицкая 1996). 
Ситуацию  радости  можно  описать  следующим  образом:  человек  испытывает 
радость от того, что он съел то, чего больше всего хотел и его ощущения совпа-
ли  с  представлениями  о  вкусной  пище.  Семантическими  показателями  высту-
пают общеаксиологические предикаты сенсорных оценок, обозначающими от-
ношения  между  объектами  внешнего  мира  и  вызываемыми  ими  состояниями 
человека:  вкусный,  ароматный,  очаровательный,  волнующий.  Эмоциональная 
оценка может содержаться имплицитно. В любом случае фрагмент, описываю-
щий  приготовление,  оказывает  воздействие  на  читателя,  не  позволяя  пропус-
тить  этот  эпизод  незамеченным.  Эмоционально-экспрессивная  оценка  напря-
мую  связана  с  коммуникативными  особенностями  этого  жанра.  РЖ  рецепта  в 
некоторых  ситуациях  синонимичен  РЖ  совета,  на  что  указывают  грамматиче-
ские признаки повелительного наклонения: … находчивость проявляй. – в ведра 
картошки навали, засыпь песочком, либо землею, чтоб не просвистывал воздух, 
и через минуты какие-нибудь кушайте продукт первой важности. В собствен-
ном пару! А то еще проще способ есть: насыпь полную артиллерийскую гильзу 


 
131
картох,  опрокидывай  ее  рылом  в  землю,  пистоном  вверх,  разводи  на  гильзе 
огонь. А сам дрыхни без опаски. Сколько бы ты ни спал, сколько бы ни прохло-
ждался – картофель в гильзе изготовится так, что и шкурку и скоблить но-
жом  не надо – сама отлупится 
(В. Астафьев. Ода русскому огороду).  
Художники  слова  выводят  на  страницы  своих  произведений  последова-
тельность  приготовления  блюд,  тем  самым  придавая  им  эстетическую  цен-
ность и красоту, превращая низменное в возвышенное.  «Искусство  обладает  
еще  одним   замечательным свойством.  То  душевное состояние, в котором 
находится художник, передается впоследствии  читателю, хотя бы  ничего об 
этом    душевном  состоянии  не    было  сказано» (В.Солоухин).  Примером  тому 
может служить выдержка из произведения Солоухина «Третья охота»:     
  В  детстве  набирали  букетики земляники, которые, право,  не  уступа-
ют  букетикам  самых  ярких  цветов.  Чтобы    ягода  не  скатывалась  с    куска 
мягкого и тоже  по-своему  душистого хлеба,  мы немного  вдавливали  каж-
дую  ягодку  в хлебную мякоть и съедали, прихлебывая молоком. Но лучше всего 
есть  землянику  так:  налить    в  тарелку  холодного  молока,  крепко    подсла-
стить  его  сахарным  песком, терпеливо  размешивая,  пока  не растает,  а 
потом  уж    и  сыпать  в  молоко  землянику,  по  желанию  или  исходя    из  того, 
сколько    собрано.  Некоторые  предпочитают    при  этом  давить  землянику  в 
молоке ложкой. Этого делать ни в коем случае не нужно, потому что  молоко 
от земляничной кислоты хотя и порозовеет, но свернется хлопьями. 

Блюдо - это  иероглиф  отечественной  культуры – оно  не  менее  ценно,  чем 
отстроенная церковь или спасенная икона (Генис 2000). Поэтому процесс при-
готовления  должен  быть  достоянием  культурной  памяти  народа,  достоянием 
искусства, которое выступает как транслятор идей в историческом процессе:   
  Овсяный кисель — любимейшая русская еда. Это о нем сложена послови-
ца: “Царю да киселю места всегда хватит”. В обычные дни его варили в чугу-
нах. Большуха квасила овсяные высевки, заранее пускала в ход сулой, утром его 
процеживали и начинали варить у огня. На праздники в некоторых местах, на-
пример в Тигине нынешнего Вожегодского района Вологодской области, варили 
кисель в специальных кадушках, опуская в него раскаленные камни. Киселя по-
лучалось так много, что про жителей Тигина ходила анекдотического свойст-


 
132
ва молва.Горячий кисель густел на глазах, его надо есть — не зевать. Хлебали 
вприкуску  с  ржаным  хлебом,  заправляя  сметаной  или  постным  маслом.  Ос-
тывший  кисель  застывал,  и  его  можно  было  резать  ножом.  Из  разлевистой 
крынки его кувыркали в большое блюдо и заливали молоком либо суслом. Такая 
еда  подавалась  в  конце  трапезы,  как  говорили, “наверхосытку”.  Даже  самые 
сытые обязаны были хотя бы хлебнуть
 (В.Белов. Лад). 
РЖ рецепт литературно-художественного произведения отличается от клас-
сического тем, что он является частью литературного текста и подчиняется его 
законам. Классический рецепт предназначен только для виртуального реципи-
ента,  а  в  литературном  произведении  РЖ  рецепт    включается  в  диалог  персо-
нажей, т.е. в тексте моделируется ситуация, характерная для действительности. 
Соответственно простой РЖ рецепт в произведении перерастает свои границы 
и превращается в сложный РЖ – ритуализованное речевое действие приготов-
ления. Процесс приготовления – это сознательное, планомерное создания блю-
да на основе правил и приемов и по своей трудоемкости ничем не отличается от 
рисования,  конструирования,  только  кулинарный  продукт  обречен  на  скорое 
исчезновение. Ритуализованное речевое действие представлено в виде скрипта 
(строится  по  определенной  схеме)  и  состоит  из  ряда  речевых  действий:  пред-
ложение, процесс, приговоры (текст-оберег), оценка вкусовых качеств.  может 
иметь монологическую и диалогическую форму, но и в одном и в другом слу-
чае можно воспроизвести последовательность действий. Поскольку РЖ рецепт 
включается  в  фабульное  событие,  то  предикаты,  отражающие  процесс,  упот-
ребляются в форме третьего лица, и мы способны наблюдать за процессом.    
  В  художественном  тексте  приготовление  представлено  как  особое  риту-
альное  действие,  которое  включает  в  себя  приготовление  и  сопровождающий 
его текст-оберега. Текст-оберег  получает сакральный статус и магическую си-
лу,  отличается  от  обыденной  речи.  В  качестве  оберега  может  выступать  в  се-
миотическом пространстве и молчание и особый вид жестов – перекрещивание, 
которые получают статус текста и получают собственную семантику. 
  Молчание, как вид ритуального действия, еще раз подтверждает, что «на 
всякий  звук  есть  эхо  на  земле» (А.  Тарковский).  Молчание  можно  рассматри-
вать  не  как  отсутствие  речевого  поведения,  а  как  «разновидность  поведения, 

 
133
своего  рода  уклонение  от  опасности;  это  своеобразная  не-встреча  на  вербаль-
ном уровне. Поскольку по народным воззрениям голос так же материален, как 
взгляд  и  слово,  он  разрушает  границу  между  человеческим  и  потусторонним 
миром, при этом граница может быть разрушена только в том случае, если че-
ловек откликнется на на провоцирующий его «иномирный» голос. Но вместе со 
звуками человек может отдать и свое благосостояние и в этом случае оберегом 
выступает  молчание  и  его  синонимическая  составляющая – тишина» (Цивьян 
1999,  с. 58). Молчание  и  тишина  не  позволяют  силам  потустороннего  мира 
проникнуть  в  человеческий  мир  и  помешать  приготовлению  хлеба,  хороший 
хлеб впоследствии должен вобрать в себя весь окружающий мир и путем вку-
шения  соединиться  с  человеком,  стать  частью  человеческого  существа  и  сим-
волизировать жизнь. Потусторонние силы мешают этому объединению, стара-
ясь сделать так, чтобы еда была непригодна к употреблению. Молчание высту-
пает в этом случае оберегом, его семантика соответствует смыслу ритуала в це-
лом:  истощение  жизненных  и  материальных  ресурсов,  уничтожение  пути  в 
сферу смерти, упорядочивание хаоса путем регламентации действия. 
  В тексте состояние тишины создается за счет нагнетания синонимичных 
конструкций, имеющих рекуррентную сему ‘тишина’:  
 Затевался хлеб, и в доме стояла тишина. По таким дням у них всегда ти-
хо.  
… 
  Как раз ко времени! Пора было тесто месить. 
В это утро Дарья Ивановна была еще тише вчерашнего. Теперь она даже 

не  решается  ходить  на  всю  ступню.  Квашню  ставит  на  табурет  без  звука. 
Дрова перекладывает из печи на пол и обратно с предельной осторожностью. 
И временами вскидывает глаза на темный дверной проем – ей мерещится, что 
оттуда,  из  другой  комнаты,  за  нею  следят  чьи-то  глаза,  затем  на  окно
 – ее 
беспокоит колыхание занавески.
 (И. Кириенко. Как испечь хлеб). 
  Те же самые функции оберега выполнял жест перекрещивания:  
Дед Родион, царствие ему небесное, в точности  помог бы определить те-
бе, Федька, где машины маху дают. То, бывалыча, на язык возьмет хлебушка, с 

 
134
боку на бок во рту перевалит, и брови в шнурок: «Что-то ныне хлебец не тот? 
Ай дежу не перекрестили?
 (Н. Родичев. Теплый хлеб). 
  Таким образом, вербальное оформление получает ритуализованное рече-
вое  действие  приготовление  вследствие  воздействия  на  него  законов  литера-
турного  произведения,  эксплицирующего  и  второстепенные  действия,  связан-
ные с действительностью. 
  Структура текста зависит от того, какую функцию он выполняет в самом 
тексте. В результате исследования текстов было выделено две функции: 1) эс-
тетическая; 2) структурно-смысловая. 
В художественном тексте может активизироваться не все ритуализованное 
действие,  а  только  его  часть – некоторая  сцена,  описывающая  приготовление. 
Выведение той или иной сцены зависит от замысла автора и направлено на экс-
пликацию  концептуального  смысла.  Подобная  система  смыслообразования  
была  рассмотрена  Рифатером,  согласно  которому  писатель  контролирует  про-
цесс декодирования самим кодированием, стараясь привлечь внимание читате-
ля к тем элементам речевой цепи, которые кажутся ему важными и сделать так, 
чтобы  они  не  ускользали  даже  при  самом  поверхностном  чтении  (Рифатер 
1980). Таким образом, эксплицитная информация участвует в образовании глу-
бинной изотопии текста, имплицитная, которая является частью опыта и легко 
воспроизводится,  участвует  в  образовании  линейной  последовательности  или 
поверхностной изотопии. 
  Кулинарный рецепт как элемент целого текста, как сегмент текста мо-
жет  выполнять  текстообразующую  функцию,  приобретать  статус  сюжетного 
события.  В  противоположность  постоянной  равномерности  в  развитии  основ-
ной смысловой линии связи могут возникнуть смысловые и стилистические пи-
ки, которые передают наиболее важное в развитии темы произведения. В этом 
эпизоде  скапливается  та  лексика,  которая  помогает  раскрыть  концептуальный 
смысл произведения. Эти пики – явления монологической речи и свойственны 
обычно речи повествователя и внутренней речи героя.  
1)  Стилистически сниженная лексика: 
–  при описании приготовления: месил, нюхнул, швырнул; 
– при антропологическом описании: пятерня как лопата, лапы. 

 
135
  В  объемном  баке  только  что  перекрученная  масса:  красные  прослойки, 
мясо – чуть-чуть, а остальное – белое-белое. Он громадными лапами, как ма-
шина поднимал со дна и месил все это. Рядом ведерная кастрюля, в ней разма-
чивались куски хлеба. Наверно, про запас. Но он вдруг пятерней как лопатой, 
загреб целую гору хлебной массы и швырнул в бак. Потом еще.  

  Продолжал ловко и сильно месить…. 
  Стас  взял  с  цементного  подоконника  какой-то  темный  кусочек,  похо-

жий на котлету, быстро понюхал и швырнул в бак…. 
  Он подвинул бак к мясорубке, начал подкручивать какой-то винт. Стас 
ушел на кухню, быстро вернулся с кастрюлькой, приблизил к ней лицо, вглядел-
ся,  нюхнул  и  стал  сливать  что-то  в  бак,  коричневое,  густое
. (Г.Коробков. 
Котлеты) 
2) Отрицательная сенсорно-вкусовая оценка: гнилая картофелина, подгора-
лаобожгло, отвратительный картофельный дух
3) Психологическое состояние персонажа во время приготовления с семой 
‘страх’, ’острожность’:  испуганно  замер;  почудилось;  подцепил,  наспех  обдул, 
сунул в рот. 

Бережно  счищал  он  тупым  ножом  кожуру  с  оставшихся  картофелин. 
Вчера  и  позавчера  он  жарил  чуть  больше,  чем  позволяли  запасы  (не  то,  что 
рассчитывал  на  них,  но  предчувствовал:  придут  ведь,  придут!),  и  теперь  ос-
талось лишь на полсковороды. А тут еще одна картофелина, с виду крепкая, 
оказалась  гнилая  внутри – отошла  почти  целиком.  Резал  мелко-мельче,  чем 
всегда. Когда сыпанул, мокрую на сковородку, зашипело так громко, что он ис-
пуганно замер. На весь двор слыхать, почудилось ему. Беря очередную жменю, 
тщательно стряхивал над миской воду. Вот, вот, ждал он, в дверь забараба-
нят и, не дожидаясь ответа, распахнут дверь. 

Масло из скользкой бутылки лил аккуратно: вдруг не все уйдет, останет-
ся?  Вероятно,  слишком  аккуратно – картошка  подгорала,  и  этот  запах  был 
приятен ему…. 

Он  бесшумно  помешал  картошку.  Подрумянились  или,  вернее,  подгорели 
лишь отдельные кусочки, но он не вытерпел и, убеждая себя, что необходимо 
попробовать, подцепил один ножом. Наспех обдув, сунул в рот. Обожгло. 


 
136
…… 
Он  посолил,  затем  вылил  остатки  масла,  подержал  некоторое  время  бу-

тылку над сковородкой и накрыл крышкой. От масла руки были скользкими. Он 
тщательно вытирал их полотенцем….. 

…. 
Сковорода была плотно закрыта, но запах картошки успел разрастись на 

всю  квартиру….  Как  нестерпимо  пахло  картошкой!  В  дверь  толкнулись,  пы-
таясь открыть ее, затем снова забарабанили, снова толкнули, и все замерло. 
Но они не уходили. Он различал их слабые голоса. А вдруг, мелькнуло у него в го-
лове,  они  сообразят,  что  заперто  изнутри  и  останутся  ждать?  Но  теперь 
открывать было  уже поздно – они все поймут. Он не  шевелился. Его плотно 
обступал густой отвратительный картофельный дух.
 (И. Киреев. Картошка). 
Стилистически сниженная лексика и лексическая маркированность некаче-
ственной  эксплицируют  отрицательную  оценку,  которая  является  «сигналом 
включения автора в повествование и эксплицитное указание на распределение 
симпатий  и  антипатий» (Кухаренко 1979, с. 42). Отрицательная  оценка  при 
описании приготовления участвует в оценке поступка героя, получающего от-
ражение  в  сюжетном  событии,  поскольку  отрицательный  поступок  нагляднее 
воздействует на обыденное сознание носителей языка и позволяет сделать соб-
ственные выводы. Так, в рассказе Киреева «Картошка» главный герой во время 
голода не поделился жареной картошкой с двумя сиротами-инвалидами и этот 
поступок мучил его всю жизнь. Но герой осознает свой поступок, что отража-
ется в композиции произведения, в синтаксических повторах одного и того же 
семантического блока на протяжении всего текста: «Сколько лет прошло. Сем-
надцать? Восемнадцать? Но картина эта не померкла в его памяти
». В рас-
сказе  «Котлеты»  главный  герой-повар  работает  в  столовой  и  зарабатывает  на 
жизнь  воровством  и  нарушением  технологии приготовления  блюд,  добавляя  в 
них различные отходы, что осуждается повествователем и другими героями, но 
игнорируется самим героем. Автором воспроизводится процесс приготовления 
с нагнетанием глагольной стилистически сниженной лексики (см. выше). При-
готовление принимает статус сюжетного события, а именно поступка героя, ко-
торый осуждается либо самим героем, либо другими героями. Повторы и сти-

 
137
листически сниженная лексика выступают в качестве необходимого компонен-
та  в  формировании  повествовательного  субъекта.  В  рассказе  «Картошка»,  ис-
ходя  из  ранее  выделенных  лексем,  доминирует  признаки  ‘страх’, ‘трусость’, 
характерные  для  воспоминаний;  другой  компонент,  как  следствие  первого, – 
‘раскаяние’, оно вычленяется из повторяющегося несколько раз одного и того 
же  высказывания.  Во  втором  рассказе  эксплицируются  только  отрицательные 
компоненты личности героя ‘расчетливость’, ‘корысть’, которые отражают со-
циальные  пороки  общества  и  должны  быть  осуждены  читателем.  Читатель-
скую  программу  при  интерпретации  литературы  можно  сформулировать,  сло-
вами М.М.Бахтина: «Искусство и жизнь не одно, но должно стать во мне еди-
ным, в единстве моей ответственности» (Бахтин 1994, с. 8). 
Итак, классический рецепт, эксплицируемый в кулинарных книгах, расши-
ряется  за  счет  эмоциональной  и  эстетической  оценки  в  ХТ.  В  составе  ХТ  он 
превращается в ритуализованное речевое действие – приготовление, состоящее 
из ряда речевых действий, к которому относится молчание. Фрагменты ритуа-
лизованного речевого действия выполняют текстообразующую функцию, обес-
печивая оценочность ХТ. Оценка героя осуществляется в речи повествователя и 
героев  с  помощью  стилистически  маркированной  лексики,  синтаксических  и 
семантических повторов. РЖ рецепта и ритуализованное действие приготовле-
ния  выполняют  жизнеобеспечивающую  функцию,  историческую  и  антрополо-
го-психологическую (формируют модель героя, отражают психологическое со-
стояние).  СИЕ,  активизируя  сюжетное  событие  приготовление  и  РЖ  рецепта, 
отражает этические и социальные особенности эпохи.  
 
3.3.3. Застолье, чаепитие, распивание спиртных напитков 
 
  Ритуальное  действие  принятия  пищи  представляет  собой  единое 
композиционное  целое,  которое  входит  в  состав  текста  и  является  его 
органической  частью.  В  его  основе  лежит  фреймовая  составляющая – способ 
употребления, взаимодействующая с речевой сферой персонажей. В результате 
их  соединения  формируется    единая  смысловая  единица,  которая  получает  в 
составе  текста  диалогический  характер.  По  сравнению  с  ранее 
рассматриваемыми типами текстов это самый объемный тип текста, т.к. может 

 
138
стов это самый объемный тип текста, т.к. может включать в себя и словесный 
натюрморт  и  рецепт.  С  начала  и  до  конца  действия  участники  находятся  на 
сцене, естественно, что в этом случае «повышается семиотичность поведения», 
значимыми  становятся  все  речи  и  жесты  участвующих  в  застолье.  Рассматри-
ваемое ритуальное действие восходит к обычаю жертвоприношения. С его по-
мощью первобытные люди выражали единение перед богами, а также «коллек-
тив решал жизненно важные задачи по сохранению, воспроизводству и контро-
лю своих основных ценностей» (Байбурин 1993, с. 109). 
  Процесс  принятия  пищи  имеет  в  своем  составе  следующие  составляю-
щие:  вид  еды,  участники  действия,  место  употребления,  благодаря  которым 
можно выделить следующие типы ритуализованных действий: застолье, чаепи-
тие, распитие спиртных напитков. Для их описания будем использовать прин-
ципы  и  методы  когнитивной  лингвистики,  с  помощью  которых  ситуация  при-
обретает  более  схематичный  вид.  Одним  из  них  является  «ситуативный  прин-
цип» (Монич 1998), раскрывающий общность некоей реальной ситуации, в со-
ставе которой активизируются некоторые ментальные структуры – «скрипты», 
«позволяющие понимать не только реальную или описываемую ситуацию, но и 
детальный  план  поведения» (Гинзбург 1979, с. 90). Скрипт  состоит  из  дейст-
вующих лиц и сюжета. Каждый скрипт связан с серией других скриптов и име-
ет  в  своем  составе  сцены:  основные  и  периферийные: 1) еда, 2) разговор, 3) 
танцы, 4) песни, 5) тосты. Причем еда и разговор здесь получают весьма услов-
ное  разделение,  так  как  не  могут  существовать  отдельно  друг  от  друга,  они 
стимулируют друг друга: во время употребления вкусных и хорошо оформлен-
ных  блюд  человек  меняется,  становится  более  открытым  для  общества,  более 
общительным, легче и проще выражает свои мысли. Обратимся к основным ти-
пам ритуального действия. 
Застолье выступает как тип текста, имеющий свои границы и предусматри-
вающий  смену  субъекта  повествования  и  сконцентрированность  лексических 
единиц  фрейма – способ  употребления.  В  качестве  формальных  показателей 
может выступать смена монологического повествования на диалогическое, по-
скольку застолье понимается как  собрание и общение  между собой близких и 
дальних родственников, знакомых за общим столом, накрытым разнообразны-

 
139
ми яствами. В памятниках письменности это слово появляется не ранее XVI в. 
Более древним является слово «лир», зафиксированное уже в первых летописях 
и эпических жанрах фольклора. В XX в. название «застолье» закрепляется ис-
ключительно за праздничным столом и угощением. Долгая история существо-
вания застолий способствовала разграничению видов и типов застолий в зави-
симости от того, по какому поводу собирались люди. Топика застолий опреде-
ляется  оппозицией  праздничное/будничное.  Будничные  застолья  являются  ат-
рибутом  повседневной  жизни:  семейные  обеды,  ужины.  Праздничные  подраз-
деляются  на  поминальные  и  собственно  праздничные.  Основное  предназначе-
ние  поминального  застолья – накормить  душу  усопшего,  установить  связь  с 
умершими родственниками, то есть снять границы между «этим» и «тем» ми-
ром, символически объединить всех в единый род.  
  Но  застолье  понималось  всегда  как  проявление  веселой,  разгульной 
праздничной стихии. В  России оно всегда имело общинный характер, выделя-
лись общинные, семейные, мужские, детские праздники. Они были обусловле-
ны социальными и географическими принципами – посев, сбор урожая. Тради-
ции русского застолья были унаследованы эпохой 60-80-х годов, возрождавшей 
национальную обыденную жизнь человека. Принцип проведения большей час-
ти праздников восходит к братчине-пиру, когда жители села, деревни несли на 
праздненство  продукты,  имеющиеся  в  доме,  т.е.  устраивали  застолье  в  склад-
чину: Мать и немая тем временем протопили баню на скорую руку, отец сбе-
гал  в  лавочку.  Кто  принес  сальца  в  тряпочке,  кто  пирожков,  оставшихся  со 
дня, кто пивца-медовухи в туеске – праздник случился нечаянно, хозяева не ус-
пели подготовиться. Сели к столу затемно 
(В. Шукшин. Степка). Застолье как 
ритуальное действие, как скрипт имеет следующую схему или состоит из ряда 
сменяющих  друг  друга  событий:  приглашение,  еда,  танцы,  разговоры,  песни, 
благодарность, уход.  
  Застолье  всегда  связывалось  с  пляской,  которая  получает  свое  языковое 
выражение в текстах литературы. Праздник позволяет человеку раскрепостить-
ся  уйти  от  бытовой  жизни  и  самовыразиться  в  пляске,  танце.  Семиотическая 
природа танца рассматривает жесты, движения по половому признаку, и наде-
ляет их идеальными свойствами, проявляющимися в натуре человека. В танце 

 
140
мужчины  проявляется  физическая  сила,  удаль,  крепость,  сноровка:  Ермолай, 
недолго думая, пошел вколачивать одной ногой, а второй только каблуком при-
стукивал…  И  приговаривал: «Оп-па...,  ат-та,  оп-па,  ат-та».  И  вколачивал  и 
вколачивал ногой так, что посуда в шкафу вздрагивала
 (В. Шукшин. Степан). 
Семантика женского танца символизирует представления о настоящей женщи-
не,  нежной,  красивой,  изящной: … выпрямилась,  сделала  руки  в  бока  и  с  дро-
жащей  улыбкой  на  лице,  которая  однако  все  укреплялась  и  светлела,  мелко-
мелко перебирая ногами, плавно пошла по кругу
 (В. Проскурин. Далекая звезда).   
В художественном тексте получает еще одно застольное событие – чаепи-
тие.  Чаепитие  представляет  собой  такое  же  ритуализованное  действие  как  и 
застолье. Собраться за столом в этом случае означает собраться за чайным сто-
лом, за питьем чая. Традиция пить чай пришла из Китая так же как застолье из 
Древнего Рима. Чаепитие имеет ряд отличий. Если для застолья характерно ве-
селье, песни, танцы, то для чаепития – покой, погруженность в собственные пе-
реживания.  Ябуноути  Тикусина  в  своем  трактате  «Беседы    об  исконном  тече-
нии в чайном действе» (яп. «Гэнрю Тява») писал: «Сущность чайного собрания 
заключается в том, чтобы на нем царили глубокая гармония, глубокое почита-
ние,  глубокая  чистота,  глубокий  покой» (Игнатович 1997, с. 10). Гармония 
предполагает внутренний консонанс между участниками чаепития, когда пере-
стают  ощущаться  различия  между  «гостями».  Почитание  заключается  в  том, 
чтобы участник с почитанием относился к собравшимся за столом. Участвовать 
в чайной церемонии можно только с чистыми помыслами, без корыстных наме-
рений. Во время чаепития должен царить покой, не должно быть раздражения и 
волнения  (там  же).  Чаепитие  также  может  быть  представлено  в  виде  скрипта, 
состоящего из слотов: процесс чаепития, рассказ.  Во время современного чае-
пития, которое находит отражение в литературе, данные принципы сохраняют-
ся. 
Если застолье и чаепитие – это древние формы ритуализованного действия, 
то  явление,  появившееся  намного  позже  и  получившее  распространение  в  ХХ 
веке, связано с распиванием спиртных напитков. Такое действие обрело статус 
ритуализованного благодаря своей распространенности, наличию структурных 
канонов, возникшей позже знаковой природе и существовавших речевых опре-

 
141
делений  описанного  явления,  которое  репрезентировали  как  «выпивку», «на 
троих», «на  двоих».  Его  возникновение  было  обусловлено  рядом  социально-
экономических причин. Отъединившись от застолья, вновь возникшее действие 
приняло более упрощенные формы, не требовалось большого количества блюд, 
стола,  все  ограничивалось  наличием  соленых  огурцов  и  спиртного  напитка  в 
виде водки, пива или самогона, которые могли употребляться в любом месте на 
подоконнике, сидя на земле, на бочке в пивном баре. Существенно отличались 
от предыдущих действий мужским составом по сравнению с смешанным, в ко-
тором  могли  принимать  участие  и  мужчины  и  женщины.  Участниками  стано-
вились  даже  незнакомые  люди,  дружественный,  доброжелательный  настрой 
сплачивали их. По выражению П. Вайля и А. Гениса «все эти подворотные «на 
троих»  были  как  бы  вариантом  традиционных  неорганизованных  форм  обще-
ния, которые Н.И. Бердяев считал проявлением «коммюнотарности», противо-
поставляя  их  социальности  и  семейственности  Запада» (Вайль,  Генис 1998). 
Коммюнотарность,  в  понимании  Бердяева, «есть  духовное  качество  людей, 
общность и братство в отношениях  людей, и она совсем не означает  какой-то 
реальности,  стоящей  над  людьми  и  ими  командующей.  Коммюнотарность  ос-
тавляет  совесть  и  оценку  в  глубине  человеческой  личности.  Совесть  одновре-
менно может быть личной и коммюнотарной. Коммюнотарность обозначает ка-
чество  личной  совести».  То  есть  здесь  царит  «чувство  локтя»,  артельности, 
коллективной  близости,  соединение  личного  и  общего  в  преодолении  трудно-
стей, взаимной помощи. 
Воспроизведение элементов бытовой жизни (еды) и влияние его на челове-
ка, на его жизнь в обществе становится центральной проблемой искусства 70-
80-х годов, для которого «всякая материя жива, родственна человеческими пе-
реживаниями и устремлениями», бытовая жизнь наглядна, а значит, легче вос-
принимается  сознанием  и  через  наглядность  можно  познавать  действитель-
ность. То есть элементы повседневной жизни дают возможность провести ана-
лиз эпохи и живущего в нем человека. В  этом  случае  все виды ритуализован-
ных действий выступают в виде законченного целого, имеющего свою компо-
зиционную структуру, замысел и предметное содержание. Т.е рассматривается 
как совокупность универсальных отношений, как инвариант, способный произ-

 
142
водить  значения  по  созданию  и  преобразованию  объектов,  или  создавать,  то, 
что Леви-Стросс и Эко назвали кодом культуры. 
Необходимой  составляющей  становится  речевая  коммуникация  во  время 
застолья, которая связывает всех участников воедино. При этом говорящие об-
лекают свои мысли  в соответствующие жанровые формы, «иногда штампован-
ные и шаблонные, иногда более гибкие, пластичные и творческие. «В каждую 
эпоху  развития  литературного  языка  задают  тон  определенные  речевые  жан-
ры»,  они  «чутко  и  гибко  отражают  все  происходящие  в  жизни  изменения», 
причем «каждый жанр обладает своими способами, своими средствами видения 
и понимания действительности» (Бахтин 1979, с. 237). Кроме того, «важной ха-
рактеристикой речевых жанров является присущая всем культурным образцам 
функция интеграции индивидов в социум» (Долинин 1999, с. 11). «Жанры речи 
являются относительно устойчивыми формами духовной социокультурной дея-
тельности на ступени ее объективации посредством системы речевых действий 
в тексте как единице общения. Репертуар организации жанров речи определя-
ются сложившимися идеологическими системами» (Бахтин 1997, с. 361). Жан-
ровые  формы  допускают  разную  степень  свободы  в  развертывании  содержа-
тельно-смысловой стороны сообщения. «Большая или меньшая стереотипность 
жанров  речи  зависит  от  типа  организации  познавательно-речевых  действий» 
(Салимовский 2000, с. 163). Речевые  жанры  детерминируются  в  художествен-
ном тексте замыслом автора и социальной действительностью  (континуумом). 
 
3.3.3.1. Типы диалога 
 
Неотъемлемой частью любого застолья является беседа. В нашем исследо-
вании она реализуется в художественных произведениях, т.е. «входит в реаль-
ную действительность только через художественный текст и становится собы-
тием литературно-художественной жизни» (Бахтин 1997, с. 58). Она представ-
ляет  собой  композиционное  целое,  функционирующее  в  рамках  какого-то  оп-
ределенного авторского замысла. «Замысел относится к явлениям упреждения 
предстоящего текста, характерным для письменной речи. Упреждение характе-
ризуется как положительная сила, способствующая формированию связности и 

 
143
целостности  текста» (Жинкин 1998, с. 34). Замысел  свойствен  не  отдельному 
предложению, а целому тексту. М. Бахтин отмечал, что замысел определяет це-
лое высказывание, его объем и границы. Беседа, входящая в текст, полиинтен-
циональна, то есть имеет более одной цели, первая (макроинтенция) возникает 
в сознании автора и влияет на выбор типа диалога, вторая – выбирается самим 
героем и обусловлена ситуацией, следовательно, в текст попадают явления дис-
курсивного порядка, связанные с передачей разговорной специфики. 
Замысел автора находится в рамках той культуры, о которой ведется пове-
ствование, по высказыванию Бахтина, он сочетается в неразрывное единство с 
объективной  предметно-смысловой  конкретной  ситуацией  общения,  ориенти-
рующиеся в ситуации и в предшествующих высказываниях ». Оно действует в 
рамках своей эпохи 
И.Н.  Борисова  разработала  модель  замысла  разговорного  диалога,  которая 
«отражает явление полиинтенциональности и включает в себя осознаваемые и 
подсознательные цели коммуникантов в ситуации общения. Типовые коммуни-
кативные  интенции  сгруппированы    в  блоки:  а)  модально-фатический,  интен-
ция которого «направлена на поддержание контакта в определенной тонально-
сти»;  б)  содержательно-тематический  выражается  «в  выборе  темы»;  в)  интен-
ционально-коммуникативный  формирует  «интенции,  обеспечивающие  развер-
тывание диалога»; г) акционально-практический, содержит установку на рече-
вую координацию практических действий в процессе совместной деятельности 
для достижения перлокутивного эффекта» (Борисова 2000, с. 248) 
Учитывая информацию, заключенную в блоках: особые внутренние грани-
цы  диалога,  предметно-смысловую  исчерпанность  темы  высказывания,  автор-
ский стиль, персональный состав участников беседы формируются типы диало-
гов: непринужденный диалог, информационный, акционально-практический.  
«Предметно-смысловая исчерпанность может быть различной – она может 
быть предельно полной, в тех случаях, когда речевые жанры носят максималь-
но стандартный характер и где творческий момент почти вовсе отсутствует. В 
отдельном художественном  произведении тема  «раскрывает определенный ас-
пект основного предмета описания, содержащегося в замысле, представляет со-
бой  понятый  и  эксплицированный  замысел  автора,  реализованный  в  словах  и 

 
144
декодированный  на  основе  смысла.  Это  означает,  что  текстовые  и  языковые 
элементы  образуют  целостную  структуру  содержания,  с  помощью  которого 
становится ясной роль и функция каждого элемента текста, в том числе и лек-
сического» (Новиков 1983, с. 52). 
Авторский стиль определяет экспрессивный момент, т.е. субъективное эмо-
ционально-оценивающее  отношение  говорящего  к  предметно-смысловому  со-
держанию  своего  сообщения. «Экспрессивная  интонация – конститутивный 
признак высказывания, поскольку, выбирая слова, мы исходим из замышляемо-
го  целого  высказывания,  а  это  замышляемое  и  созидаемое  нами  целое  всегда 
экспрессивно, и оно-то излучает свою экспрессию на каждое замышляемое на-
ми слово». Отбирая слова, мы заключаем их в определенные формы – речевые 
жанры, при этом мы не нанизываем слова, не идем от слова к слову, а как бы 
заполняем  нужными  словами  целое. «В  каждую  эпоху  есть  авторитетные  вы-
сказывания, на которые опираются и ссылаются, есть какие-то словесно выра-
женные ведущие идеи «властителей дум данной эпохи» (Бахтин 1997), которые 
раскрывают  особенности  эпохи.  Особое  внимание  необходимо  уделить  взаи-
моотношениям  адресата  и  адресанта:  различные  жизненные  установки,  соци-
альный статус говорящих влияет на выбор темы и речевого жанра. «Отбор всех 
языковых  средств  производится  говорящим  под  большим  или  меньшим  влия-
нием  адресата  и  его  предвосхищаемого  ответа» (Бахтин 1997). Адресатом  мо-
жет быть и сам читатель, выступающий таким же собеседником только не ге-
роя, а автора. Таким образом, устанавливается диалогичность высказывания не 
только внутри текста, но и за его пределами.      
Художественный текст имеет своего автора и репрезентирует ту или иную 
эпоху, соответственно с помощью соответствующей комбинации речевых жан-
ров и их стилистических особенностей гибко отражаются все происходящие в 
общественной  жизни  изменения. «Высказывания  и  их  типы – это  приводные 
ремни от истории общества к истории языка» (Бахтин 1997, с. 256). Итак, тип 
диалога  устанавливается  на  основе  прагматического  содержания  доминирую-
щего  блока  замысла  в  структуре  данного  коммуниктивного  акта:  участники 
общения,  намерения,  настрой  участников,  социальное  положение  и  авторская 
интенция..  

 
145
В 
информативном 
типе 
диалога 
преобладает 
содержательно-
тематический блок, а тональность беседы определяет модальный блок. Тональ-
ность создается повествователем через описание окружающей обстановки, ми-
мику и жесты героев: Если заглянуть в чистенький дворик», присесть к столи-
ку  за  чаек  (он  непременно  будет  заварен  вишневыми  или  смородиновыми  ве-
точками  с  листьями)
 – употребление  уменьшительно-ласкательных  суффик-
сов,  и  синтаксических  конструкций  с  союзом  «да»  создает  особую  атмосферу 
сказочности: Подперла щеку рукой, пригорюнилась и стала рассказывать – со-
стояние задумчивости, грусти создает почву для длительного рассказа. Обста-
новка  настраивает героев на созерцание всего того, что будет сказано, на дол-
гое обдумывание, поэтому для художественного воплощения данного события 
писатели  чаще  всего  используют  субъективированное  повествование. «Ц.  То-
доров связывал субъективированное повествование с «рассказом о себе», в ко-
тором рассказчик выступает в роли одного из действующих лиц и для которого 
характерно «отождествление я персонажа-рассказчика с настоящим субъектом 
повествования», и рассказ о других, который может принимать сказовую форму 
с точным воспроизведением  речи рассказчика» (Тодоров 2001, с. 180). Актив-
ную речевую позицию в диалоге занимает персонаж, который излагает какую-
либо информацию. Этот тип диалога может быть свернут путем исключения из 
него вопросов и установления логических и временных связей между реплика-
ми. Ведущей жанровой формой этого типа является рассказ. 
Участниками  таких  бесед  являются  люди  преклонного  возраста,  которые 
многое видели в жизни, любят рассказывать и любят, чтобы их слушали. Ретро-
спективное воспроизведение касается военного времени, тяжелой жизни в ты-
лу,  стойкости  простого  русского  человека,  потерявшего  в  войну  многое  и  не 
отчаявшегося. Эти темы шли в ногу с обширной литературой, посвященной Ве-
ликой Отечественной войне, на страницах которой ветераны свидетельствовали 
об ужасах войны. Множество рассказов посвящено человеку труда. «Гуманизм 
советского общества – общества людей труда проявляется в отношениях между 
людьми,  складывающимися  прежде  всего  в  трудовых  процессах,  ибо  честное 
сознательное отношение к труду – первооснова социалистического образа жиз-
ни» (Мир. 1983). 

 
146
«Рассказ рассказчика может развиваться в формах литературного слова и в 
формах устной речи» (Бахтин 1994, с.405). Но в обоих случаях чужая речь ис-
пользуется автором в определенных целях. Герои рассказывают о тружениках, 
в их речи слышен не только их собственный голос, но и голоса народа, руково-
дства, т.е. описываемый герой с позиции одного рассказчика получает характе-
ристику всех окружающих людей и в результате создается объемный полифо-
ничный  речевой  образ  героя-труженика,  смоделированный  путем  повторения 
одной и той же семы, одного и того же смысла в разных сознаниях и сконцен-
трированный в сознании одного персонажа: Тут разный народ работал, но хо-
рошего  хлеба  всегда  ждали  как  праздника,  а  теперь  праздник  стал  каждый 
день!  Афанасия  Петровича  люди  любовно  называли  «нонвай»,  что  значит  пе-
карь, ну, как бы лучше сказать, с большой буквы, а в особых, официальных слу-
чаях – нонустаси» – мастер хлеба. Все привыкли к пышным караваям в пусты-
не.  Сгоряча  он  даже  пожалел  об  этом.  Полусырые  лепешки  забыли,  вспоми-
нать не хотели. А караваи скоро
 не забудут! (Д. Холендро. Хлеб). Такое нало-
жение сознаний имеет отражение и в жанровой сфере: рассказ можно рассмат-
ривать как субжанр, который содержит в себе ряд поджанров – просьба, похва-
ла и др. 
Одной  из  основных  функций  информативного  диалога  является  стилисти-
ческая функция, направленная на устную речь, о ней очень точно сказал Е. Бо-
гданов в рассказе «Чаепитие у Секлеты»: Язык – живой организм. В последнее 
время  он  заметно  сдал,  занемог  под  натиском  массовой, (а  следовательно, 
обезличенной) информации и, конечно же, нуждается в притоке свежей крови. 
Свидетельством тому, изобретение неологизмов как самодельного, так и зем-
ного производства. Лично я против неологизмов. Я считаю изобретение неоло-
гизмов признаком несведущности литератора или же его спешки. В самом де-
ле,  кладовые  народных  говоров  ломятся  от  словарного  изобилия:  зачем  же 
кричать,  придумывать какие-то кривые слова?. 
Поэтому темой таких расска-
зов являются неповседневные события и «действия, отличающиеся некоторыми 
аномалиями, отклонениями от нормы» (Борисова 2002). Они обладают высокой 
степенью  занимательности,  при  этом  ощущается  стилевое  разнообразие  форм 
языка:  авторами  эксплицируются  просторечные  формы,  наиболее  органично 

 
147
сочетающиеся  с  с  легендами,  историями,   в  которых  присутствуют  элементы 
фантастики.  Тематика  сменяющих  друг  друга  рассказов  обозначается  самим 
повествователем: Николин урок или сказ про великую любовь мастера Николы 
Никитича к Настасье кружевнице и обратно, Ермак или сказ про семь испы-
таний, смертельная экзекуция, или сказ про то как одноногий двухголового об-
манил; про Фросю, как я гадалкой сделалась
 (Е. Богданов. Чаепитие у Секлеты). 
Но видеть в этой речи только установку на устную речь было бы неверным, по-
скольку  слово  обладает  «двуголосостью» (Бахтин 1994). Поэтому  интенцио-
нальная направленность этих рассказов характеризуется не только репрезента-
цией особенностей языка, но и традиций, связанных с особенностями характера 
человека.   
В акционально-предметном типе диалога доминируеют интенционально-
коммуникативный и акционально-предметный блок. Микроинтенции связаны с 
практической  деятельностью  участников,  причем  собеседники  социально  дис-
танцированы.  Поэтому  при  анализе  диалога  необходимо  учитывать  позиции 
адресата  и  адресанта.  Динамика  этих  отношений  представляет  собой  «особую 
линию  общения,  которая  накладывается  на  линию  развития  темы» (Карасик 
2002, с. 162).  В связи с чем выделяется большое количество речевых жанров и 
соответствующих  им  стилей,  находящихся    в  зависимости  от  общественного 
статуса. Тематика бесед касается бытовой и производственной жизни персона-
жей. 
 Процитируем  разговор  председателя  колхоза  и  Пелагеи  из  рассказа  Абра-
мова: 
Ну и удозорила – и о сене напомнила, и об Альке словцо закинула. С сеном 
вот уж не думала – оказалось просто. «Подведем Павла под инвалидность, как 
на колхозной работе пострадавши. Дадим участок». 

А насчет Альки, как и весной о первом мае, начал крутить: 
– Не обещаю, не обещаю, Пелагея. Пущай поробит годик-другой на скот-

ном дворе. Труд-основа…   
–  Да  ведь  одна  она  у  меня,  Василий  Игнатьевич, – взмолилась  Пелагея. – 
Хочется выучить. Отец малограмотный, я, Василий Игнатьевич, как тетера 
темная… 


 
148
– Ну ты-то не тетера. 
– Тетера-тетера, Вася (тут можно и не Василий Игнатьевич), голова-то 

смалу мохом поросла (наговаривай на себя больше: себя роняешь – его подыма-
ешь. 

– Ладно, подумаем, – проворчал сквозь зубы председатель. 
Целеустановка диалога появляется в результате возникновения бытовой по-
требности  и  желания  ее  удовлетворить.  Ведущим  речевым  жанром  является 
просьба,  которая  представляет  собой  вежливое  побуждение  адресата  к  дейст-
вию. Поскольку адресат не обязан выполнять действие, о котором просят, гово-
рящий стремится построить свое высказывание так, чтобы оно как можно более 
эффективно  воздействовало  на  собеседника.  В  этом  случае  говорящий  приме-
няет  различные  виды  тактик.  РЖ  просьба  может  сопровождаться  обещанием. 
Но коммуникативная ситуация с лицами разного социального статуса устанав-
ливает  определенные  ограничения  на  свободный  выбор  тактик,  в  этом  случае 
РЖ просьба сопровождается РЖ объяснением или самоуничижением.  
По мнению А.А. Пушкина, «стиль доминирования включает следующие ре-
чевые  акты:  категорические  директивы  без  права  свободы  выбора  со  стороны 
адресата, акты положительной самооценки, включая акты хвастовства, акты от-
рицательной оценки партнера, его деятельности и компетенции, акты унижения 
и оскорбления». В случае, когда микроинтенция исходит от вышестоящего ли-
ца, структура и тональность разговора полностью меняются. Обладание стату-
сом позволяет человеку ожидать и требовать определенного отношения со сто-
роны других людей и им же принадлежит право выбора темы и соответствую-
щей лексики, что создает особую тональность, проявляющуюся в эмоциональ-
но-экспрессивном  настрое собеседников. Приоритеты остаются за людьми  бо-
лее высокого социального статуса даже в выборе еды и напитков: Мы коньячку 
выпьем, а рабочему классу тому водочки подавай
Правильно я говорю (В. Его-
ров. Маринованное мясо «ке»).  
Основным РЖ при беседе начальника и подчиненного является упрек, пре-
достережение. Человек с более высоким социальным статусом может открыто 
выносить оценки, воспроизводя все плюсы и минусы оцениваемого объекта и в 
любом случае оправдывать себя. Он пытается контролировать поведение  под-

 
149
чиненного и оказывать воздействие на его эмоциональную и психологическую 
сферу. Подчиненный же для того, чтобы не прервать гармоничную беседу вы-
нужден соглашаться или молчать, например: 
Должности  моей  завидуете?  А  я,  между  прочим,  за  кресло  свое  не  дер-
жусь. Кто хочет, занимай! Да, вот хоть ты, рабочий класс. Только учти не-
которые обстоятельства. Ты сейчас сколько работаешь? Восемь часов – и гу-
ляй. А у меня рабочий день полные сутки. Случись где ЧП, ночь не ночь – будят, 
разбирайся,  принимай  решение.  Ты  вот  строитель,  строй  хорошо – и  весь 
спрос с тебя. А с меня и за тебя спросят, если объект вовремя не сдашь, и за 
него – если он поставки не выполнит, и за дороги – почему плохие?
 (В. Егоров. 
Маринованное мясо «ке»). 
Ситуации  упрека  контрастируют  с  ситуацией  похвалы,  одобрения.  Давая 
оценку, говорящий присваивает себе право представлять общество и таким об-
разом  утверждать  более  высокое  социальное  положение.  РЖ  похвалы  создает 
эмоциональный фон, является частью модально-фатического блока, участвует в 
формировании  контакта:  Хорошая  у  нас  растет  молодежь,  боевая,  а,  Андрей 
Павлович
?. Как человек обличенный властью, он имеет право советовать, ука-
зывать. «Тот,  кто  советует,  ситуативно  наделен  статусом  вышестоящего;  тот, 
кому  дается  совет,  находится  в  затруднительном  положении;  советующий  вы-
ражает положительное отношение к тому, кто нуждается в совете. Тот, к кому 
обращен  совет,  вынужден  примириться  со  статусом  нижестоящего,  обязан  со-
гласиться  с  констатирующей  частью  совета» (Карасик 2002, с. 125): Да плюнь 
ты на товарищей! – неожиданно зло сказал районный начальник. – Где это ты 
видел их, товарищей-то? Кто тебе налил – тот и товарищ! 
(В. Егоров. Мари-
нованное мясо «ке»). Обычно содержание этого РЖ эксплицирует нормы пове-
дения и морали в обществе, противоположное вскоре ведет к постепенной де-
градации межличностных отношений. Последствия такого наказа репрезенти-
руются во внутренней речи рабочего: Сегодня товарища на что хочешь проме-
няют – за жратву, за выпивку, за машину, за бабу, за дачу, за должность 
(В. 
Егоров. Маринованное мясо «ке»). 
Раскрыть  особенности  человеческих  взаимоотношений  в  современном  об-
ществе может человек более высокого социального статуса. Ему дана возмож-

 
150
ность свободно и открыто вести себя, заставляя окружающих прислушиваться к 
своему  мнению.  Макроинтенция  таких  диалогов  состоит  в  том,  что  автор  по-
средством чужого сознания пытается высветить современные пороки общества, 
в то же время авторская точка зрения может быть зафиксирована во внутренней 
речи или в прямой речи героя с низким социальным статусом. 
Таким образом, в этом типе диалога наблюдается два вида «ходов: «основ-
ные – выражают  сущность  конкретного  речевого  жанра,  а  дополнительные – 
представляют  собой  выражение  мотивировки,  демонстрацию  уважительного 
отношения, дополнительные ходы реализуются на определенной дистанции». 
Самым  распространенным  типом  диалогов  в  литературе 60-80-х  является 
фатическая беседа или непренужденный разговорный диалог. В нем доми-
нирует модально-фатический блок, отражающий особую значимость для участ-
ников  коммуникативного  акта  корпоративной  этики,  которая  определяет  об-
щую  этическую  тональность  дискурса.  Для  непринужденного  разговорного 
диалога  основной  целью,  формирующей  макроинтенцию  модально-
фатического замысла, является общение в целях поддержания контакта и отно-
шений,  социального  самоутверждения  ценности  личности,  ради  удовольствия 
от  общения.  В  то  же  время  нельзя  говорить  о  бесцельности  такого  общения, 
Т.Г. Винокур отмечала, что «явная или неявная цель всегда присутствует в лю-
бой деятельностно-квалифицируемой категории» (Винокур 1993, с. 71). Непри-
нужденный диалог членится на ряд содержательно-тематических блоков (тем), 
обусловленных  полиинтециональностью  разговора.  На  жанровом  уровне  на-
блюдается также частая смена жанровых образований. Такое разделение  И.Н. 
Борисова  назвала  диверсификацией  макроинтенции,  которая  играет  интегри-
рующую роль, макроинтенция выступает в тексте в качестве инварианта (Бори-
сова 2000). Говоря о жанровом своеобразии бесед нельзя обойти проблемы сти-
листической маркированности дискурса, которые проявляются в использовании 
особой лексики. Так как все три типа диалогических дискурсов относятся к бы-
товому  разговору,  соответственно  и  лексика,  оформляющая  речь  персонажей, 
разнообразна: начиная от книжной и заканчивая грубой просторечной. В языке 
второй  половины  двадцатого  века  было  принято  поминать  речевую  грубость 
большевиков и заложенную в тоталитарном языке агрессивность. 

 
151
Инициальная  часть  содержательно-тематического  блока  беседы  отражает 
текущие  события  из  жизни  говорящих,  что  реализуется  в  РЖ  расспрос:  рас-
скажи…;  как  вы  там  жили…и  т.д
.  Здесь  формируется  контактоустанавли-
вающая функция и проспективная, т.е. собеседники удостоверяются, что у них 
есть общие знания, общие намерения, которые могут быть репрезентированы в 
дальнейшем гармоническом общении. Речевой реакцией на визуальное воспри-
ятие  различной  еды  на  столе  становится  РЖ  рассказа.  Он  строится  на  основе 
смыслового подхвата, когда один говорящий начинает, а другой продолжает: 
–  У меня дома тоже орехи растут, – сказал Лукин. – могучие деревья. Все 
же юг это хорошо. Хотя бы наш. Тепло, виноград, абрикосы, яблоки. У вас – 
скуднее. 

– Зато у нас – ягоды. И яблоки тоже. А у вас, наверное, дача, сад, огород? 
– спросила Катерина. 
– Все у меня есть, – ответил Лукин. (Б. Екимов. Пирожки на прощание). 
Непринужденное  общение  во  время  застолья  включает  в  себя  отдельные 
реплики,  касающиеся  прошлого,  настоящего  говорящих,  которые  репрезенти-
руются в РЖ похвалы, оценки, упрека, испуга, комплимента, шутки, иронии – 
их  количество  велико,  т.к.  темой  может  стать  любая  информация,  известная 
обоим говорящим. Такой РЖ можно назвать комплексным и определить его как 
болтовня, треп:  
– Любил ты потрепаться? 
– Неправда, я был очень скромным.  
– Ну, да. 
– Никто ж не знает, каким я был наедине. 
–  Знают, разведка работала. 
– Что, например? 
 – О, как ты любишь о себе слушать! 
– Не скрываю: люблю комплименты. 
– Грех на нас. Разбаловали мы тебя. Слишком много внимания уделяли…
 (В. 
Лихоносов. Тоска-кручина) 
Предметно-смысловое  содержание  бесед  может  развиваться  вокруг  одной 
темы таким образом, что каждое сознание излагает свою позицию. Взаимодей-

 
152
ствие таких точек зрения носит диалогический характер, поскольку диалогиче-
ский подход, по мнению М.М. Бахтина, возможен к любой части высказывания, 
даже  к  отдельному  слову,  если  оно  воспринимается  не  как  безличное  слово 
языка, а как знак чужой смысловой позиции, как представитель чужого выска-
зывания».  
Тема молодежи поднимается многими героями в связи с тем, что новое по-
коление, рожденное уже в новой стране многое приобрело, но и многое потеря-
ло.  У старшего поколения вызывает уважение образованность молодежи, что и 
отмечается в используемом ими РЖ похвалы, который моделируется на основе 
сравнения прошлой и современной жизни: А мне они нравятся, честное слово, 
знают много. Ведь мы как учились? Ну прямо в те же годы учились, знаете как 
это  было:  тоже – давай,  давай!  Двигатель  внутреннего  сгорания? – изучай 
быстрей и не прыгай больше. Пока хватит – некогда. Теперешние – это совсем 
другое. Я чувствую, старшей со мной уже скучно
 (В. Шукшин. Мастер).  
Противоположное  отношение  к  молодому  поколению  выражается  в  РЖ 
осуждения.  Неодобрение  и  критику  вызывают  лень  и  апатия  молодежи,  что 
эксплицируется  в  оценочных  предикатах:  лодыри,  черти,  эх,  и  работнички!  В 
речевых  тактиках  героев  используются  воспоминания,  с  помощью  которых 
осуществляется сравнение жизни старого и нового поколения, в этих сравнени-
ях  ощущается  скрытый  упрек  ко  всему  поколению,  сопровождающийся  эмо-
ционально-экспрессивным  оттенком  раздражения:  Ему,  подлецу,  за  ездку  рупь 
двадцать кладут – можно четыре рубля за ездку заробить, а он две ездки сде-
лает  и  коней  выпрягает.  А  сам,  хоть  об  лоб  поросят  бей – здоровый.  А  мне 
двадцать пять соток за ездку начисляли, и я по пять ездок делал, да на трех, 
на  четырех  подводах.  трудодень  заробишь,  да  год  ждешь  сколь  тебе  на  его 
отвалят, а отвалили шиш с маслом. Тебе полторы тыщи в месяц неохота за-
робить, а я за такие денежки все лето горбатился
 (В. Шукшин. В профиль и 
анфас). 
Тема труда продолжает развиваться в других беседах. «В обществе после-
военных лет сложился стереотип трудовой деятельности, считалось, что труд – 
основа жизни, мера человека социалистического общества, труд – это борьба, а 
любая  борьба  требует  мужества».  Неоднозначный  подход  к  этой  теме  свиде-

 
153
тельствует  о  разрушении  идеала  трудовой  деятельности  на  благо  отечества, 
созданный ранее. До сих пор у простого человека вызывают восхищение люди 
умеющие работать, отдающие все силы и энергию работе. Речевую реализацию 
такая позиция получает в РЖ похвалы: А его родителя, Родиона Евстафьича, 
не застал в живых? Не застал, выходит… Старшие-то, кто жив, Родиона за 
хлеб почитали. Не пек он, сеял удачливо, урожай чуял. И в печеном тоже толк 
ведал. В Бога не ругался, а по верхним этажам крепким словом прохаживался, 
коли хлебом не угодишь. Мог и по хребтине съездить, если неуважение к пище 
замечал
 (Н. Родионов. Теплый хлеб).   
В 60-70 годах ХХ века произошли изменения в жизни, результаты труда те-
перь измерялись в количестве приобретенных на заработанные деньги матери-
альных  благ.  Поэтому  эксплицируется  речевой  РЖ  хвастовства,  когда  говоря-
щий перечисляет все предметы, вещи, которые он смог заработать для жизни: 
Работаю завгаром, сотня машин в подчинении. Хозяин. Жена кассиром в гас-
трономе. Дочка замужем, сын десятилетку одолевает, он у меня припоздалый, 
зато талант, между прочим: математику как семечки щелкает. Для нынеш-
него  века  инженером  быть.  Первым  человеком.  Дальше  пойдем.  Квартира  – 
три  комнаты – в  полный  габарит.  Оклад  кругленький,  да  жинка  сотняшку 
приносит. Премиальные, профсоюзные блага. Как видишь, опять отдохнул, си-
ленок в тело накачал. Всем польза: производству, жене, детишкам
 (А. Ткачен-
ко. Горькое пиво на пристани).   
Ценностные ориентиры меняются, теперь главным в жизни человека стано-
вится  вещь,  способствующая  самоутверждению  в  обществе,  самовнушению 
собственного  достоинства.  Преклонение  пред  материальными  ценностями  и 
обожествление вещей, стремление любой ценой обладать атрибутами так назы-
ваемой престижности, комфортности, новейшей моды, когда это противоречит 
здравому  смыслу  становятся  необходимыми  составляющими  вновь  появивше-
гося концепта вещизм (Фомин 1989). Вещи определяют социальное положение 
в обществе, цель жизни сводится к приобретению престижных вещей. Обесце-
ниваются такие понятия как труд, труженик, самоудовлетворение от проделан-
ной работы, исчезает соответствие между затратами на труд и полученными ре-
зультатами.  Такое  положение  объясняет  причину  безразличного  отношения  к 

 
154
труду, причину появления РЖ обиды, имеющего в своем составе вопроситель-
ные  и  восклицательные  конструкции:  Нам  же  вечно  больше  других  надо… – 
Моторы, кузова, задние мосты,  хедеры, захеры. По мне  лучше лечь на дно.  С 
отстающих какой спрос? За коровий десант слышал? Конечно, об этом в га-
зетах не пишут. И в телевизоре не показывают. Совхоз «Заря», знаешь, вечно в 
хвосте плетется, так их чуть не из соски поят. Коров французских выдали как 
отстающим  по  животноводству.  Породы  «шароле».
  (Ю.  Нагибин.  Эх,  доро-
ги).   
Игнорирование  личности  настоящего  труженика  и  запоздалая  оценка  его 
трудовых качеств приводят к возникновению РЖ упрека, и синонимичных си-
туаций самообвинения, угрызений совести. В художественном тексте он полу-
чает свое отражение во внутренней речи героя, поскольку гармоническая бесе-
да  предусматривает  равенство  между  сидящими  за  столом  и  дружественную 
тональность  без  оказания  какого-либо  давления  на  окружающих:  Пелагея  слу-
шала-слушала эти слова и вдруг подумала, а ведь это правда, святая правда. 
Безотказно как лошадь, как машина работал Павел в колхозе. А кто ценил его 
работу при жизни? Кто сказал ему хоть раз спасибо? Правленье? Она, Пела-
гея? Нет, надо правду говорить: она ни во что не ставила работу мужа. Да и 
как  можно  было  во  что-то  ставить  работу,  за  которую  ничего  не  платили
 
(В.Абрамов. Пелагея).  
Материальная сторона не интересует большую часть героев, поэтому они не 
понимают зачем работают, душа их стремится к свободе и воле, но вскоре об-
наруживается собственное неволие и ничего не остается герою, кроме как вы-
ражать неудовольствие судьбой и эксплицировать его в речевом РЖ жалобы:  А 
я не знаю для чего работаю. Ты понял? Вроде нанялся, работаю. Но спроси, для 
чего?» – не знаю. Неужели только нажраться? Ну, нажрался, а дальше что? –  
Что дальше-то? Душа все одно вялая какая-то
 (В. Шукшин. В профиль и ан-
фас). Далее герой воспроизводит все признаки современного счастья в утверди-
тельных  конструкциях  и,  в  конце  концов,  завершает  рассуждения    выводом  о 
перевернутости  сознания  современного  человека, – все  это  находит  воплоще-
ние в РЖ испуга: «Боюсь очага, в очаге потонет все. Жить будешь с оглядкой 
на  него.  Я  все  больше  поражаюсь:  как  мало,  оказывается  надо  человеку  для 


 
155
счастья.  Достанется  ему  в  очереди  свежая  рыба – счастлив.  Вступил  в  жи-
лищный кооператив – счастлив, съездил в отпуск на юг – вообще будто в Ита-
лии побывал. Муж ради семьи не заступился за честного человека и тем сберег 
свое место – жена счастлива! Ужас!»
 (В. Лихоносов. Тоска-кручина). И тогда 
начинает человек пить, «жизнь для него становится как  сон, как утренний ту-
ман», и пьет «русский человек обыкновенно больше с горя, чем ради веселья. 
Даже  его  кутеж,  его  веселье  как-то  незаметно  переходит  предел  и  становится 
источником  расточения  материальных  и  духовных  сил,  источником  «горя» 
(Вышеславцев 1995, с. 56).  
Выпивка,  распивание  спиртных  напитков  осмысляется  как  почва,  фунда-
мент интимного, доверительного стиля, это «порождает специфическую откро-
венность речи», которая «выражается  в стремлении как бы к полному слиянию 
говорящего с адресатом речи» (Бахтин 1997, с. 293). Тревога, обида, жалоба – 
такие РЖ, которые требуют более тесного общения, в кругу двух, трех человек 
и от собеседников требуется понимание, согласие, чтобы ни одно слово не уш-
ло в пустоту. Такое желание могла удовлетворить только беседа на двоих или 
троих, поэтому в 60-80-х годах получает распространение ритуализованное ре-
чевое действие распивание спиртных напитков, где речь сопровождает выпив-
ку. Но всеобщему пониманию помогает не только чуткость воспринимающего, 
но  и  действие  спиртных  напитков,  размягчающих  сердце,  затуманивающих 
сознание, способствующих более интимному общению. 
Действие спиртных напитков меняет отношение человека к жизни, перево-
рачивает сознание и воображаемое представляет за действительное, это состоя-
ние герои называют «настроиться на подкорковые импульсы» (В. Полторакин. 
По стакану сухого). Человек начинает ощущать себя героем, исключительной, 
сильной личностью, чья воля, желания и поступки не подчиняются никаким ог-
раничениям.  Экспликация  этих  качеств  и  ситуация  долженствования  лежат    в 
основе речевого жанра «мечта», когда говорящий воспроизводит в речи то, что 
создано его воображением:  
Но ты не знаешь как горят огни в большом городе. Они манят. Такие ми-
лые, хорошие люди, у них тепло, мягко играет музыка. Они вежливые и очень 
боятся смерти. А я иду по городу и он весь мой. Я должен быть там, потому 


 
156
что я никого не боюсь. Я не боюсь смерти. Значит жизнь–  моя (В. Шукшин. 
Охота жить). 
Мечтали герои о далеких странах, об освоении новых земель, путешестви-
ях, об открытиях, о том, что было значимо в эпоху 60-80 годов. Другой жанр – 
предупреждение  реализуется  вследствие  возникновения  эсхатологических  мо-
тивов: Намедни Григорию моему сон приснился. будто среди лета в одну ночь 
повсюду вода замерзла: и в реках, и в озерах, и в морях – до самого дна. И нигде 
не осталось ни единой капли, окромя святых источников
 (Е. Носов. Шуруп).  
Причины многих жизненных неурядиц герои видят в особенностях русской 
жизни, русского склада характера, который они противопоставляют иностран-
ному,  в  частности  немецкому,  поскольку  многие  из  фронтовиков  побывали  за 
границей во время войны. В результате антиномии возникает РЖ сожаления: 
Там, у них, особенно у немцев, кладбище как музей. Скульптуры, каменные гро-
бы,  идешь – ну  точь-в-точь  по  музею.  И  цветы,  цветы,  деревья.  Не  жалко  и 
лежать. У нас такого нет. Матушка-Россия закопала, фотокарточку приле-
пили, как дождь пошел – смыло, крест опустится, бурьян, ограду из труб сва-
рят: лежи, Никита Иванович! А дороги какие! Ну, правда, и земли-то там ма-
ло,  у  нас  до  Колывани  сколько – область,  а  до  востока  еще  сколько!  Широка 
Россия, отступать
 некуда! (В. Лихоносов. На долгую память).  
РЖ  восхищения  русским  характером  образуется  путем  вовлечения  чужой 
речи знаменитой личности в реплику героя: Вон, знаешь, в ту войну еще, сто 
лет назад один адмирал писал, в Севастополе, говорят, его слова висят: пре-
клоняюсь, дескать, перед мужеством русского солдата, пусть поищут такого 
в других нациях со свечой! И верно. А куда денешься? Так. Я не видел, чтоб сол-
дат болел! У меня язва желудка была ни хрена не чувствовал! Не, Демьянович, 
не бойся, еще попьем водочки!
 (В. Лихоносов. На долгую память).  
 Надо  сказать,  что  при  рассуждениях  о  русской  жизни  используются  побуди-
тельные, восклицательные предложения, которые создают особую эмоциональ-
ность, надежду на будущее, и настоящее. 
Национальный  характер – самый  неуловимый  этнический  феномен,  обла-
дающий устойчивостью к внешним воздействиям, историческим потрясениям. 
Чтобы подойти к разгадке тайны русской души, необходимо подметить те чер-

 
157
ты русского народа, национального характера, которые неподвластны времени, 
поэтому его составляющие носят гипотетический характер, полученный путем 
обобщения  многих  фактов  действительности.  Активизируются  все  признаки 
национальной личности в речевом жанре умозаключения: 
Вся беда наша в том, что мужик наш середки в жизни не знает… И вот я 
какой вывод для себя сделал: немца, его как с малолетства на середку нацели-
ли, так он и живет всю жизнь _ посередке. Ни он тебе не напьется, хотя вы-
пьет и песню даже затянут. Но до края он никогда не дойдет. Нет. И рабо-
тать по-нашенски – чертомелить – он тоже не будет: с такого-то часа и до 
такого  и  все
  (В.  Шукшин.  Наказ).  Это  высказывание  воспроизводит  идею  Н. 
Бердяева  о  «тайне  русского  духа»: «Слишком  ясно,  что  Россия  не  призвана  к 
благополучию, к телесному и духовному благоустройству. В ней нет дара соз-
дания средней культуры, и этим она действительно отличается от  стран Запа-
да» (Бердяев). В  литературе 60-80-х исчезает концепт «советский» и заменяет-
ся на «русский», возникает конфликт между этими понятиями. «В основе кон-
фликта  лежало  довольно  внятное  представление  о  том,  что  советский  человек 
суетлив, озабочен посторонними делами. Русский – степенен, хотя и склонен к 
бурной, но безобидной удали, главное же его занятие – обустройство собствен-
ного дома» (Вайль 1998, с. 238).  
в ХТ функционирует 3 типа ритуализованных действий: застолье, чаепитие, 
распитие напитков, которые включают в себя три типа диалогических структур: 
информативный,  акционально-предметный,  непринужденный.  В  каждом  из 
этих  типов  используют  отдельные  РЖ,  необходимые  для  раскрытия  замысла 
автора. Тип диалога детерминирует структуру РЖ . В информативном диалоге в 
рамках  одного  сознания  функционирует  несколько  видов  РЖ.  В  акционально-
предметном –  жанры находятся в прямой зависимости от статуса и интерпре-
тируются в два приема. Непринужденный диалог обладает самой большой сте-
пенью свободы. Их выбор обусловлен текстовой ситуацией и содержанием об-
щественного  сознания    в  ту  или  иную  эпоху.  Во  время  застолья  тематика  РЖ 
отражает проблемы повседневности, которые получают двоякое 
Тип  диалога  детерминирует  смыслы-оценки  характера  человека:  в  акцио-
нально-предметном – ‘властность’, ‘практичность’.  В  непринужденном – ‘жа-

 
158
лость’, ‘внимательность’, ‘терпение’, критерием выступает интенциональность 
беседы.  Тематика  воспроизводит  полярные  смыслы-оценки  и  концепты: ‘тру-
долюбие’, ‘лень’,  когда  поднимается  тема  молодежи,  тема  работы  в  колхозе: 
‘труд ради удовольствия’, ‘труд ради материального благополучия’; тема близ-
ких  отношений  между  людьми: ‘дружба’, ‘товарищество’  и  ‘отношения  ради 
поддержания  престижа’;  тема  национального  характера  репрезентирует  кон-
цепт русский, тема труд – концепт вещизм. Застолье, чаепитие, распитие спирт-
ных  напитков  дает  возможность  авторам  показать  через  сознание  героев  все 
положительные  и  отрицательные  стороны  взаимоотношений  между  людьми  в 
повседневной,  бытовой  жизни,  поскольку  бытовая  жизнь  определяет  отноше-
ние  человека  к  разным  аспектам  действительности.  Ритуализованные  речевые 
действия  создают  сюжетное  событие,  в  котором  с  помощью  элементов  СИЕ, 
РЖ  кулинарного  рецепт  и  словесный  натюрморт  формируется  особая  тональ-
ность, способная установить доверительные отношения между собеседниками.  
 
3.3.3.2. Ритуализованные речевые жанровые формы 
 
В  разговорном  дискурсе  достаточно  частотны  случаи  функционирования 
отдельных речевых жанров,  которые имеют постоянную природу и могут вхо-
дить  в  любой  тип  диалога.  Они  «настолько  стандартны,  что  индивидуальная 
речевая воля говорящего проявляется только в выборе определенного жанра, и  
в  ее  экспрессивном  интонировании» (Бахтин 1997, с. 181). Такие  жанровые 
формы  обычно  имеют  одну  прагматическую  направленность,  являются  ситуа-
тивно  прикрепленными,  конституируют  актуальную  коммуникацию  (Китайго-
родская, Розанова 1999) и побуждают слушающего к действию. Для ритуализо-
ванного действия – процесс принятия пищи – характерна доброжелательная ат-
мосфера,  которая  предусматривает  возникновение  особой  эмоциональной  ок-
рашенности речевого сообщения.  В связи с этим доминирующую и связующую 
функцию  выполняет  модально-фатический  блок,  создающий  особую  тональ-
ность теплоты и заботы, поэтому можно выделить ряд РЖ: тост, песня, похвала, 
просьба, совет.  

 
159
РЖ  просьбы,  совета  во  время  застолья  имеют  размытую  семантическую 
природу, свободно перетекают друг в друга, их можно определить как вежли-
вое побуждение к действию. Так как этот РЖ имеет синтезированную природу, 
то в процессе своей реализации он будет получать оттенки значения.    
Оттенок РЖ просьбы возникает в результате повтора одного и того же сло-
ва: Кушайте, кушайте, – мнется в стороне Савоня, – я тут за теплинкой по-
слежу 
(Е.Носов. И уплывают пароходы и остаются берега); Пей, Офонасьевич, 
пей, вода
 дырочку найдет… (В. Белов. Прежние годы). Обращаясь с просьбой, 
говорящий  использует  тактики  похвалы  своего  собственного  блюда,  предвос-
хищая, таким образом,  отказ: Да ты не ершись, покушай, покушай холодного, 
оно у меня ноне духовитое, Возьми, возьми, Алеша, холодчику с хреном
 (С. Про-
скурин. Далекая звезда); Милок, отведай борща да и снова запрягай; Угощай-
тесь, – выложил Лукин из пакета жареные, еще горячие пирожки 
(Б. Екимов. 
Пирожки на прощание). Иногда под просьбой завуалирован жанр приказа: Вы-
пей! – сказал он, – Прямо черт ее знает, до чего башка трещит.
 (Казаков. За-
пах  хлеба).  Оттенок  совета  высказывание  получает  в  условной  конструкции, 
когда говорящий упоминает о целебных свойствах блюда и о его воздействии 
на организм человека: Выпей кофейку, заниматься легче станет, – просила по 
утрам  Антонина»
  (Н.  Петрунина.  Божественный  напиток).  Репрезентация  та-
ких жанров является составной частью концепта гостеприимство, которое все-
гда связывало хорошую еду и доброе слово. 
Разнообразие  кушаний  сочетается  со  словесным  мастерством  хозяев,  это 
находит  свое  отражение  в  национально-культурных  особенностях  русского 
менталитета: Э, милый, побывал бы ты у нас раньше – ты бы, действительно 
понял, что такое сибирское гостеприимство, узнал бы, каким сладким может 
быть  каждый  кусок,  когда  его  напутствуют  ласковым  уместным  словом! 
Натрескаться, как Бурыга, можно в любой столовке, а настоящее застолье – 
тонкое искусство, которым мало кто владеет. Была у нас одна, что владела и 
заставляла всех плясать под свою веселую дудочку. Люди брюхо набивали, а за 
плечами  у  них  крылышки  отрастали,  каждый  вставал  из-за  стола  обласкан-
ный,  уваженный,  подобревший  и  даже  тяжести  от  наших  сытных  блюд  не 
чувствовал. И все были как с одного корабля
 (Ю. Нагибин. Чужая). Доброжела-

 
160
тельность, гостеприимство, отзывчивость передавались из поколения в поколе-
ние и никогда не находились в зависимости от политических и социальных ре-
волюций.    
 Другой автономный РЖ, относящийся ко всем диалогическим типам, явля-
ется тост. Тост представляет собой инициальный речевой жанр, сущность кото-
рого состоит в том, что говорящий произносит хвалебную речь в честь кого-то 
и побуждает собравшихся разделить с ним акт причащения к миру через упот-
ребление  спиртного  напитка.  Здесь  надо  сказать  о  существующей  философии 
еды, когда люди, употребляя еду, как бы принимают в себя окружающий мир, в 
результате чего  стирается граница между миром телесным и духовным. При-
глашая выпить за определенного человека, говорящий и все сидящие за столом 
помогают поздравляемому приобщиться к тайнам бытия.  
В речевой практике тост представляет собой очень емкое высказывание, по-
зволяющее  сосредоточить  внимание  собравшихся  за  столом  людей,  на  основ-
ной цели празднества, дает возможность автору в художественном тексте пре-
вратить его в конкретизатор основного смысла текста. Тост отвлекает людей от 
постоянного  приема  пищи,  создает  разнообразие.  Выделяют  два  типа  тостов: 
здравицы, поминовения, в которых внимание концентрируется на одном чело-
веке, обычно являющемся виновником торжества: – Ну ты молодой – выпьем 
за  тебя,  чтоб  ты  был  здоровый  и  счастливый  
(В.  Мусаханов.  Шашлычная  у 
дороги»); – За ваше здоровье, – сказал хозяин (В. Емельянов. Пельмени). Ком-
муникативная  ситуация  тоста  не  предусматривает  вербальной  ответной  реак-
ции, дальнейшие действия сопровождаются нормами культурной компетенции, 
нарушение  которых  вызывает  ответную  реакцию  в  шутливом  тоне,  эксплици-
рующуюся в речевом жанре просьбы или совета:  – За здоровье когда пьют в 
стакане зла не оставляют, до дна надо пить.
 В другой раз можно и не допи-
вать, а сейчас допить надо
 (В. Емельянов. Пельмени). Поминовения имеет та-
кую  же  структуру  как  и  здравицы:  Выпьем  за  упокой  бедной  Фединой  души» 
(М.  Красавицкая.  Горшочек  с  медом); – За  Афанасия  Петровича.  Его  добрую 
память» 
(Д. Холендро. Хлеб); За упокой души. В тексте тост может принимать 
формы речевого жанра прощения, с целью раскрытия основного концептуаль-
ного смысла рассказа: За нашу встречу. Пусть она радость принесет и утеше-

 
161
ние (В.Шкаев. Ломтик хлеба), где тост выполняет внутритекстовую функцию и 
затекстовую, то есть влияет на сознание читателя. 
Последним РЖ  во времы застолья является похвала блюд, относящаяся к 
языковой  оценке  блюд.  В  ХТ  вкусовая  оценка  эксплицируется  в  речевом  акте 
похвалы  в  речи  героя  и  в  речи  повествователя.  Непосредственно  прагматиче-
скую функцию выполняет речь автора, «изображающая речь». Повествователь 
воспроизводит  свое  видение  определенного  кушанья  в  соответствии  с  общей 
тональностью  ситуации,  которая  получает  языковое  воплощение  в  перцептив-
ных  характеристиках:  его  обонятельной,  тактильной,  осязательной  характери-
стике и экспликацией признака ‘вкусный’: и такой вкусный был этот немецкий 
суп! Такое мягкое и сытное распаренное пшено. А запах у чуть румяного под-
жаренного лука! Даже мелкие кусочки сала попадались 
(А. Ярош. Вражий суп); 
Шмелиный мед не походил на пчелиный. Был он намного жиже и почти совсем 
не  тянулся,  и  аромат  у  него  оказался  другой,  пожалуй,  более  терпкий,  даже 
чуть-чуть с горчинкой, но вкусноты был необыкновенной 
(Л. Конорев. Шмели-
ный мед).  
«Оценочные речевые акты, как и любые другие имеют особые прагматиче-
ские характеристики. Виды оценочных речевых актов почти не исследованы, и 
отнесение того или иного высказывания к классу оценочных или неоценочных 
часто бывает спорным» (Вольф 1985, c. 164). «Структура и семантика оценоч-
ных  речевых  актов  определяются  прагматической  ситуацией,  в  которой  они 
реализуются.  Основной  для  них  является  ситуация  диалога» (Вольф 1985, c. 
164).  В  такой  ситуации  имеются  два  актанта:  говорящий  и  адресат,  причем  в 
качестве адресата может выступать как один из героев, так и читатель, а в роли 
говорящего  —герой.  Оценка  может  выражаться  эксплицитно — при  помощи 
оценочных слов, например, Вкуснота — меры нет! (Л. Ф. Конорев. Шмелиный 
мед); Обалденный шашлык! (В. Егоров. Маринованное мясо «ке»); Очень вкус-
ное варенье!
 (Г. Снегирев. Черничное варенье); Вкуснотища! (Шоколадный за-
яц) или имплицитно, при этом выражения «не содержат эксплицитных оценоч-
ных элементов ни в виде слов, ни в виде сем в отдельных словах» (Вольф 1985, 
c. 164). Такие речевые акты чаще всего представляют собой устойчивые выра-
жения: Это же язык можно проглотить. (И. Лавров. Вишневый пирог); Таким 

 
162
шашлыком  Бога  угощать  можно  (В.  Егоров.  Маринованное  мясо  «ке»);  Вот 
это да
! (Б. Каченовский. Мамины щи); Все ананасы мира бледнеют перед на-
шей антоновкой
 (Г. Комраков. Запах антоновских яблок). Оценка блюда пове-
ствователем отличается от оценки героев, последняя, лаконична, кратка и эмо-
ционально насыщена. 
Наряду с похвалой блюда герои выражают признательность хозяйке, приго-
товившей эти блюда, таким образом, в составе одного выражения могут взаи-
модействовать два типа иллокутивных сил: одна направлена на оценку блюда, 
другая — на оценку мастерства хозяйки, на похвалу: Ну, сватья, ты и масте-
рица печь пироги!
 (И. Лавров. Вишневый пирог); Какие она пирожки пекла. Ни 
рассказать,  ни  представить
. (Б.  Екимов.  Пирожки  на  прощание).  Каждое  из 
приведенных  высказываний  является  эмоциональной  реакцией  на  употребляе-
мую пищу и вызывает ответную реакцию со стороны угощающего человека. 
Другим  речевым  жанром,  оформляющим  застолье  и  распивание  спиртных 
напитков является песня,  которая берет начало в русском фольклоре и продол-
жает развитие в советской действительности. В них отражены все исторические 
процессы, происходившие в стране: революция, война, разруха, голод. Поэтому 
и полны они тоски, грусти, печали. Т.А. Булыгина, Д.Н. Шмелев, Ю.С. Степа-
нов считают тоску, волю, судьбу, добро, правду «ключевыми словами русской 
культуры, которые выражают ее ценностные доминанты и особенности мента-
литета» (Булыгина 1997, с. 45): Лишь  тихо  ведется  беседа,  и,  яростно  сжав 
кулаки, о тех, кто их продал и предал всю ночь говорят моряки»
 (В.Белов. За 
тремя волоками). Злодей пустил злодейку пулю, убил красавицу сестру. Взошел 
я на гору крутую,  село родное посмотреть; горит, горит село родное, горит 
вся родина моя
!» (В. Шукшин. Степан). Эмоциональный настрой застолья резко 
меняется  на  противоположный,  то  есть  создаются  пограничные  состояния-
переживания страдания, боли посредством передачи жестов, интонации, выра-
жения  лица:  Старик  опускает  локоть  на  стол,  подпирает  голову,  начинает 
сиплым голосом. Видится мне поле, и по нему, по далекому полюшку, три роз-
ные  дорожки.  Идет  парень  к  девчрнке,  ой,  и  зачем  он  ходит  так  поздно  
(В. 
Лихоносов.  Брянские).  Такое  совмещение  радости  и  печали  обусловлено  тем, 
что  во  время  восприятия  песни  смысл  уходит  на  второй  план,  и  эстетическое 

 
163
наслаждение  достигается  не  столько  благодаря  активной  работе  сознания, 
сколько, наоборот, благодаря его «дремоте». Таким образом, человек отдыхает 
во  время  песни  после  бурной  пляски  и  поглощения  большого  количества  раз-
нообразных блюд.  
Перечисленные типы речевых жанров непосредственно входят в любую бе-
седу, придают действию особую эмоциональную наполненность и участвуют в 
«сглаживании социальных различий» между участниками застолья. 
 
Выводы  
СИЕ  является  частью  художественного  текста  и  участвует  в  организации 
его пространства.  
1.  СИЕ,  вступая  в  пространство  художественного  текста,  приобретают  из-
быточный  компонент,  на  основе  которого  выстраиваются  два  лексико-
семантических поля: ‘человек’ и ‘еда’ с соответствующими признаками. В вы-
сказываниях  актуализируются  такие  семы,  которые  затем  участвуют  в  связно-
сти  текста  на  основе  итерации  семантических  компонентов.  При  доминирова-
нии  поля  ‘еда’  описываются  свойства  еды,  исходя  из  ее  положительного  воз-
действия  на  человека: ‘целебные’, ‘апотропеические  (оберегающие)  свойства’. 
Если репрезентируется поле ‘человек’, то активизируются некоторые человече-
ские  качества: ‘трудолюбие’, ‘отзывчивость’, ‘гостеприимство’.  Кроме  того,  в 
каждом классе преобладают определенные признаки, характеризующие челове-
ка. Класс ‘естественное’ характеризует внешние данные человека, для русского 
обыденного  самосознания  эти  характеристики  воспроизводятся  только  для 
женского пола. Класс ‘кушанья’ характеризует трудовые качества человека, по-
скольку качество продуктов зависит от приложенных человеком усилий. Класс 
‘напитки’ характеризует эмоциональное состояние человека. 
2.  Особую  роль  играют  метафорические  выражения,  выступающие  в  роли 
речевого шва и представленных в виде игры многочисленных изотопий, насло-
енных друг на друга и соперничающих друг с другом (Рикер 1995). Высказыва-
ния с ЛЕ СИЕ входят в состав фрейма ‘психологическое состояние’, ‘деятель-
ность и обстоятельства’. Но СИЕ сама себя же и определяет: в пословице обле-
кается  в  иронико-эмфатическую  форму,  в  ХТ  обладает  интенциональностью, 

 
164
становятся частью события, еда приобретает статус живого существа, и ее упо-
добляют  справедливому  судье («мучителю»),  могущественному  властителю, 
обладающему большим количеством достоинств и т.д. 
3.  СИЕ  находится  в  событийном  отношении  к  конкретно  утвержденной 
ценности и становится моментом действительного сознания в рамках разверты-
вающихся сюжетных событий. По отношению к герою она выступает изнутри 
его – как его «кругозор», как «кругозор его действующего, поступающего соз-
нания». СИЕ позволяет «в семиотических понятиях описать тот момент, когда 
система  соединяется  с  социально-исторической  практикой» (Барт 2003), в  ре-
зультате  чего  СИЕ  стремится  к  событийности.  СИЕ  рассматривается  как  со-
ставная часть технологии изготовления или роскошного зрелища и в то же вре-
мя как отражение поведения человека.  
4. СИЕ занимает определенную ценностную позицию по отношению к каж-
дому сознанию. При изменении позиции СИЕ в композиционной структуре из-
меняются  функции  еды  (эйфорическая,  жизнеобеспечивающая,  этическая)  и 
наоборот. Это проявляется в композиционной структуре произведения: 1) с по-
мощью СИЕ обрамляется событие текста и создается тональность согласно ав-
торскому замыслу. При этом элементы СИЕ (например, РЖ словесного натюр-
морта  или  кулинарного  рецепта)  приобретают  роль  детали  в  текстовом  про-
странстве; 2) СИЕ включается в состав сюжетного события (поступка) и участ-
вует  в  определении  его  смысловых  характеристик,  СИЕ  выступает  в  качестве 
мотива поступка и определяет ценностные ориентиры персонажей.  
5.  Процессы  смыслопостроения  связаны  с  отражением  СИЕ  самой  себя  и 
изотопии «человек» с помощью мельчайших единиц – сем, участвующих в по-
строении более объемных образований – тем на глубинном уровне текста. Се-
мы,  активизирующиеся  в  высказываниях  (в  сознании  героя  или  повествовате-
ля), выражающие отношения к событию, состоянию внешней среды (словесный 
натюрморт),  психологическому  состоянию  персонажа  представляют  собой  ло-
гические формы мысли – смыслы-оценки.  
 6. 
 
Смыслы-оценки устанавливают диалогические отношения в тексте по 
поводу того или иного события. СИЕ выступает мотивом в событии (поступке) 

 
165
и  отражает  черты  характера  героев  и  особенности  социальной  действительно-
сти.  При  этом  наблюдается  различная  позиция  автора  на  репрезентацию  кон-
цептуального смысла текста, касающаяся и героев и действительности. 1) СИЕ 
является  частью  сюжетного  события,  где  автор  самостоятельно  формулирует 
смысл; 2) СИЕ является частью сюжетного события, где диалогическое взаимо-
действие  между  сознаниями  выносится  за  пределы  произведения  и  вступает  в 
диалог с читателем, целостность текстового пространства при этом не наруша-
ется,  но  заставляет  читателя  занять  активную  позицию  по  отношению  к  по-
ступку героя. 
 7. 
Все смыслы-оценки распределяются на две условные группы: отрица-
тельные оценки и положительные. Положительная оценка формирует идеал для 
советского  общества,  человека-героя,  для  которого  подвиг  становится  не  ред-
костью, а повседневностью. Взаимодействие между героями носит гармониче-
ский  характер,  сопровождаемый  РЖ  похвалы,  восхищения.  Активизируются 
такие семы как ‘трудолюбие’, ‘забота’, лежащие в основе концепта ‘добро’ От-
рицательная  оценка    выступает  универсальным  конструктом  представлений  о 
действительности:  социальной  и  нравственной.  Эта  тематика  формирует  кон-
цепты:  труд,  вещизм,  взаимоотношения  между  людьми,  вокруг  которых  акти-
визируются следующие смыслы: ‘трудолюбие’ / ‘лень’, ‘честный труд’ / ‘труд 
ради  выгоды’; ‘любовь’ / ‘безразличие’, ‘предательство’ / ‘верность’; ‘послу-
шание’ / ‘самовольство’; ‘дружба’ / ‘дружба с целью приобретения социальных 
связей’,  ‘долг перед обществом’ / ‘долг перед близкими’, ‘алкоголизм’ / ‘трез-
вость’. 
8. Процессы смыслопостроения тесно связаны с взаимодействием сознаний 
в составе ХТ.   Продуктивность смыслопостроения состоит в совмещении в од-
ном  ценностном  сознании  нескольких  или  в  обогащении  позиции  каждого  из 
участников точками зрения, лежащими в кругозоре других участников. Это  по-
зволяет признать символический характер многих единиц СИЕ в составе ХТ и 
их  способностью  репрезентировать  смыслы  отрицательной  оценки,  т.е.  терять 
свою  внутреннюю  сущность  (денотативные  признаки)  и  приобретать  статус 

 
166
психологической  сущности  (способной  отражать  психологические  пережива-
ния). 
 9. 
СИЕ реализуется в тексте в составе ритуализованных речевых действий 
(сложных речевых жанров) и простых речевых жанров. Ритуализованные дей-
ствия приготовления, застолья, чаепития, распивания спиртных напитков. Они 
выступают в виде скриптов и строятся по определенной схеме: приготовление: 
предложение, процесс, приговоры (текст-оберег), оценка вкусовых качеств; три 
последних: 1) еда, 2) разговор, 3) танцы, 4) песни, 5) тосты, тональность и  спо-
собны организовывать сюжетное событие. РЖ имеют определенную схему по-
строения. Схема кулинарного рецепта включает ряд последовательно сменяю-
щих друг друга действий, сообщающих при каких условиях должен получиться 
указанный в заголовке продукт, причем для достижения наилучшего результата 
действия должны находиться в строгом порядке. С помощью простых и слож-
ных РЖ создается тональность текста, соответствующая авторскому замыслу.  
   
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


 
167
Заключение 
 
Понятие  семантической  изотопии  было  введено  в  лингвистику    А. – Ж. 
Греймасом  и  использовалось  для  исследования  нарратива.  Понимание  этого 
термина в лингвистике неоднозначное, оно объединяет различные определения 
и толкования. Оно использовалось в зарубежной лингвистике в трудах Э. Агри-
колы, М.  Арриве,  В. Дресслера,  Ф. Растье, З.И. Шмидт  и других исследовате-
лей.  В  отечественном  языкознании  под  семантической  изотопией  понимается 
непрерывное  отображение  семантических  блоков,  разные  части  которого  ха-
рактеризуются  наличием  инвариантного  значения  (Штайн 1996). Семантиче-
ская изотопия строится на принципах избыточности, которая обеспечивает рас-
пределение  смыслов  в  речевой  цепи  за  счет  наличия  итеративных 
(повторяющихся) сем. 
  
СИЕ  представляет  собой  отдельную  область  «пространственно-
временного континуума» и служит необходимым звеном в процессе интерпре-
тации  текстов.  СИЕ  состоит  из  ряда  элементов,  входящих  в  состав  художест-
венного целого и репрезентирующих определенные смыслы, которые находятся 
во  взаимодействии  и  позволяют  достичь  единого  прочтения  текста.  Т.е.  СИЕ 
выступает как закрытая объемная семантическая (состоящая из номинативных 
и предикативных единиц) система, раскрывающаяся в художественном тексте и 
получающая определенные смыслы, способные сконструировать представления 
о современности. 
 
В текстовом пространстве СИЕ выступает в роли темы, которая наряду с 
другими структурами включается в эпистему определенного исторического пе-
риода. Тема еды органично входит в череду решаемых искусством 60-80 годов 
проблем. Она становится частью описания бытовой сферы общества того вре-
мени,  которая  со  временем  сама  становится  формой  существования  искусства 
(Кнабе 1989). На  фоне  бытовой  жизни  общества  разворачиваются  этические 
конфликты,  находящие  отражение  в  художественном  творчестве  писателей:  в 
рассказах, повестях, публицистике, письмах.  
  Функционирование  в  различных  типах  текстов  дает  основания  рассмат-
ривать ее как «единый феномен, данный нам в целостности, и говорить о том, 

 
168
что  смыслы  актуализуются  по  презумпции  изотопии.  Действие  презумпции 
изотопии состоит в том, что все тексты определенного периода осознаются как 
единое целое и какими бы разнообразными ни были смыслы, возникшие в на-
шей мысли, они все понимаются нами как органическая часть единого дискурса 
(под дискурсом понимается  группа текстов). То есть  мы можем предполагать, 
что СИЕ, представляя собой единое целое, сформированное в рамках человече-
ской культуры, может задавать целый пучок дальнейших значений, а его собст-
венный  глубинный  смысл  откроется  только  после  осмысления  всего  произве-
дения. По презумпции изотопии устанавливается круг текстов в которых СИЕ 
функционально значима, т.е. способна участвовать в образовании единого про-
чтения  текста  и  устанавливать  смыслы:  детская  литература  (А.  Давыдов  «На 
камбузе», В. Драгунский «Рыцари», «Далекая Шура», Н. Носов «Мишкина ка-
ша»);  литература воспоминаний (В. Комлев «Лепешка», М. Коробейников «За 
молоком для Саньки», И. Лавров «Вишневый пирог»); военная литература пол-
ностью  посвящена  теме  войны,  когда  еда  наделяется  статусом  хранителя,  ис-
точника  жизни  (М.  Голуб  «Шляхом  неведомым»,  В.  Астафьев  «Макаронина», 
Д. Гусаров «Банка консервов»); литература о современности 60-80-х годов (С. 
Залыгин «Блины», К. Абатуров «Липовый мед», Ф. Абрамов «Пелагея», «Аль-
ка», В. Егоров «Маринованное мясо «ке»). 
  Лексические  единицы,  входящие  в  СИЕ  имеют  двойственную  природу, 
они что-то значат и для чего-то служат, у вещи всегда есть смысл, который не 
покрывается  ее  применением  (Барт 2003). Поэтому  любая  номинативная  еди-
ница  представлена  как  имеющая  денотативное  и  коннотативное  значение.  Де-
нотативное значение  тесно связано с фреймовой реализацией способ приготов-
ления (а) глаголы приготовления чего-либо, б) глаголы приготовления впрок), 
визуальные  характеристики  (форма,  цвет,  размер,  запах,  вкус,  слух),  способ 
употребления (а) отнесенность к определенному классу, б) количество еды, в) 
ролевые  функции).  Все  вышеперечисленные  единицы,  образующие  СИЕ  и  ре-
презентирующие  особенности  познавательного  опыта  конкретного  этноса  и 
черты  его  материальной  и  духовной  культуры.  Вместе  с  тем  ЛЕ  отражают  не 

 
169
только  современную  культуру  общества,  но  накапливают  и  сохраняют  дости-
жения познавательной деятельности людей. 
 
Благодаря  этим  составляющим  СИЕ  рассматривается  как  семантическая 
категория, которая имеет родовые изотопии: естественное, кушанья, напитки и 
видовые изотопии: овощи, фрукты, ягоды, моченое, печеное, соленое, вареное, 
жареное,  квашеное,  алкогольные,  безалкогольные.  Каждая  видовая  изотопия 
представлена рядом концептов. Категория СИЕ со всем ее лексическим напол-
нением  (понятия,  признаки,  действия),  сконструированная  на  основе  семанти-
ко-тематического  сходства  представляет  собой  тезаурус,  который  выражает 
сущность еды как жизнеобеспечивающего и жизненно необходимого явления. 
Категория, отражающая денотативные признаки, инертна, замкнута в себе, ин-
дифферентна, но именно это «конкретное разнообразие, которое дается приро-
дой и которое культура, завладевая им посредством видового утверждения, де-
лает интеллигибельным» (Барт 2003, с. 65).   
Коннотативное значение устанавливается исходя из контекста, из способ-
ности СИЕ быть частью ситуации, т.е. человеческой коммуникации, а эта ком-
муникация  представляет  некоторую  систему  значений,  выявляемую  на  основе 
синтагматических  и  парадигматических  связей.  На  основе  первого  типа  отно-
шений репрезентируются два семиотических поля: ‘еда’ и ‘человек’, критерия-
ми  вычленения  которых  является  избыточный  компонент  и  ментальный  опыт 
человека.  
При доминировании поля ‘еда’ описываются свойства еды, исходя из ее по-
ложительного воздействия на человека: ‘целебные’, ‘апотропеические’ свойст-
ва. Если репрезентируется поле ‘человек’, то активизируются некоторые чело-
веческие качества: ‘трудолюбие’, ‘отзывчивость’, ‘гостеприимство’. Кроме то-
го,  в  каждом  классе  преобладают  определенные  признаки,  характеризующие 
человека.  Класс  ‘естественное’  характеризует  внешние  данные  человека,  для 
русского обыденного самосознания эти характеристики воспроизводятся толь-
ко для женского пола. Класс ‘кушанья’ характеризует трудовые качества чело-
века,  поскольку  качество  продуктов  зависят  от  приложенных  человеком  уси-

 
170
лий.  Класс  ‘напитки’  характеризует  эмоциональное  состояние  человека  и  его 
изменение после принятия спиртных напитков.  
 
Особую  роль  играют  метафорические  выражения,  выступающие  в  роли 
речевого  шва  и  представленных  в  виде  «игры  многочисленных  изотопий,  на-
слоенных друг на друга и соперничающих друг с другом» (Рикер 1995, с. 120). 
Высказывания с элементами СИЕ входят в состав фрейма ‘психологическое со-
стояние’, ‘деятельность  и  обстоятельства’.  Но  СИЕ  сама  себя  и  определяет:  в 
пословице  облекается  в  иронико-эмфатическую  форму,  в  ХТ  обладает  интен-
циональностью,  является  частью  события,  где  приобретает  статус  живого  су-
щества, и ее уподобляют  справедливому судье («мучителю»),  могущественно-
му властителю, обладающему большим количеством достоинств и т.д.  
  На основе сопоставления или установления отношений между количест-
вом номинативных единиц и структурой (наполняемостью фреймов), с учетом 
некоторых  этнографических  составляющих:  а)  географического  положения 
страны (плодородные почвы и мягкий климат определили земледельческий вид 
деятельности);  б)  особенностей  русской  печи  (определили  приемы  тепловой 
обработки),  относительно  номинативных,  предикативных  и  признаковых  еди-
ниц  с  семантикой  «пища»  и  включения  их  в  состав  определенных  событий 
можно  выделить  наиболее  релевантные  для  данной  культуры  изотопии  ‘варе-
ное’ и ‘печеное’, поскольку «семантика коррелирует со структурой мышления 
и  способом  познания  внешнего  мира  у  того  или  иного  народа» (Михайлова 
1998, с. 135). ЛЕ не только значат то, что заключено в словаре, но и способны 
образовывать другие структуры, находящиеся в сфере социологии и культуры, 
в  частности  изотопии  ‘вареное’  и  ‘печеное’  отражают  социальные  процессы 
напрямую связанные с жизнью человека (черный хлеб – каравай), с культурны-
ми традициями народа (каравай, куличи, веснянки), этническими особенностя-
ми (ватрушки, шаньги, пряглы). 
Описание осуществляется в трех направлениях: СИЕ рассматривается как  
составляющая словесного натюрморта, кулинарного рецепта, ритуализованных 
действий: приготовления и застолья (застолье, чаепитие, распивание спиртных 

 
171
напитков), последнее в тексте получает статус сюжетного события. Ритуализо-
ванные действия застолья, чаепития, распивание спиртных напитков являются 
органической  частью  текста,  часто  выполняя  роль  смысловой  рамки.  Они  вы-
ступают в виде скриптов и строятся по определенной схеме: 1) еда, 2) разговор, 
3)  танцы, 4) песни, 5) тосты.  Перечень  этих  признаков  может  не  полностью 
присутствовать при описании действий. Особое внимание уделяется тонально-
сти беседы, так как для застолья характерны веселье, песни, танцы, для чаепи-
тия – покой, погруженность в собственные переживания. Интонации, присущие 
этим ритуализованным действиям «проникают во все содержательные моменты 
мысли, эмоционально- волевой тон обтекает все смысловое содержание мысли» 
(М. Бахтин). С начала и до конца действия участники находятся на сцене, есте-
ственно, что в этом случае «повышается семиотичность поведения», значимы-
ми  становятся  все  речи  и  жесты  участвующих  в  застолье.  Исходя  из  замысла 
автора  и  целостности  ХТ  выделяются  следующие  критерии: 1) участники, 2) 
кушанья и напитки, находящиеся на столе, 3) речевой жанр. Участники разгра-
ничиваются  по  следующим  признакам: 1) возрастные, 2) социальное  положе-
ние, 3) половые. Идентификация темы производится в процессе коммуникатив-
ного  взаимодействия,  необходимой  составляющей  которого  является  тип  диа-
лога,  учитывающего  тональность  разговора,  предметно-смысловую  исчерпан-
ность темы, состав участников. Выделяются следующие типы диалогов: непри-
нужденный, информационный, акционально-практический. Тип диалога детер-
минирует структуру РЖ и темы. 
 В информативном диалоге (в рассказах Е. Богданова «Чаепитие у Секлеты, 
В. Зорина Шматок сала, За вечерним чаем) в рамках одного сознания функцио-
нирует несколько видов РЖ: рассказ о прошлом, рассказ выдуманных историй 
(их основная функция состоит в фиксации стилистических особенностей гово-
рящих),  которые  чаще  всего  активизируется  в  ритуализованном  действии  чае-
пития. В акционально-предметном  типе (Ф. Абрамов «Алька», В. Егоров «Ма-
ринованное  мясо  «ке»,  В.Шарыпов  «Грибы  в  сметане»)  жанры  находятся  в 
прямой зависимости от статуса и интерпретируются в два приема. В этом типе 

 
172
диалога наблюдается два вида ходов: основные – выражают сущность конкрет-
ного  РЖ,  а  дополнительные – представляют  собой  выражение  мотивировки, 
демонстрацию  уважительного  отношения,  дополнительные  ходы  реализуются 
на определенной дистанции (Карасик 2002). Например, РЖ просьба может со-
провождаться обещанием, объяснением или самоуничижением. 
В  непринужденном  диалоге  доминирует  модально-фатический  блок,  отра-
жающий  особую  значимость  для  участников  коммуникативного  акта  корпора-
тивной этики, которая определяет общую этическую тональность дискурса. Ос-
новной его целью является общение в целях поддержания контакта и отноше-
ний,  социального  самоутверждения  ценности  личности,  ради  удовольствия  от 
общения.  В  ХТ  особое  внимание  уделяется  непринужденному  разговору    (Е. 
Носов.  Пятый  день  осенней  выставки,  Ю.  Нагибин.  Эх,  дороги,  А.  Ткаченко. 
Горькое пиво на пристани и др.), возникающему в ситуации распивания спирт-
ных напитков, когда создается мифически-идеальная атмосфера для беседы, ко-
торая выражается в стремлении как бы к полному слиянию говорящего с адре-
сатом речи (Бахтин 1997) (рассказы и повести В. Шукшина, Б. Лихоносова, Ф. 
Абрамова, С. Проскурина и др.). Такая ситуация дает возможность создать диа-
лог не только между сознаниями в рамках текста, но и с самим читателем, экс-
плицировать  проблемы  действительности,  получающие  оформление  в  составе 
ХТ в форме определенного РЖ, поскольку темы и образы таких бесед это на-
сущные  глубокие  вопросы,  отвечающей  самому  существу  истины – истины 
серьезной, свободной, бесстрашной.   Выделяются жанры тревоги, жалобы, со-
жаления, восхищения, умозаключения, совета, разворачивающихся вокруг тем: 
работа, национальный характер, будущее, быт и т.д.  
Эмоциональную окраску придают сюжетному событию РЖ словесного на-
тюрморта,  тоста,  приглашения  к  столу,  похвалы.  Словесный  натюрморт  и  ре-
цепт выступают в виде коммуникативных фрагментов, воспроизведенных в ре-
чи  повествователя  или  героев,  и  выполняющих  познавательную,  комменти-
рующую и диалогическую функции. С помощью познавательной функции до-
полняется  образ  каким-то  знанием,  связанным  с  бытовой  жизнью  героя.  Две  

 
173
другие  функции  находятся  в  зависимости  от  эмоционально-экспрессивных 
компонентов,  активизирующихся  в  коммуникативном  фрагменте.  И  находя-
щихся в позициях: а) поддерживающей  смысловое единство текста, б) диалога 
с  другими  смысловыми  компонентами  текста.  В  словесном  натюрморте  эмо-
циональность  создается  за  счет  цветообозначений  (Большая  тарелка  с  огром-
ным  куском  жареного  мяса,  обложенного  салатом  и  ломтиками  румяного 
картофеля, поверх мяса золотисто переливался и шипел только что вынутый 
из масла лук
), в РЖ рецепт сопровождается перцептивными характеристиками, 
которые  выполняют  эмоционально-экспрессивную  функцию  (Сверху  румяная, 
будто  яблоко,  в  середине  как  масло;  борщ  наваристый,  душистый  прямо  на 
удивление
).  Диалогическая форма взаимодействия между РЖ  и сюжетным со-
бытием репрезентируется, когда критерием для двух смысловых сфер выступа-
ет оценочный компонент. Фрагменты ритуализованного речевого действия вы-
полняют  текстообразующую  функцию,  обеспечивая  оценочность  ХТ.  Оценка 
героя  осуществляется  в  речи  повествователя  и  героев  с  помощью  стилистиче-
ски маркированной лексики. Отрицательная оценка при описании приготовле-
ния  участвует  в  оценке  поступка  героя,  получающего  отражение  в  сюжетном 
событии,  и выделения макроструктур. 
СИЕ выступает как содержательная единица, которая отражает понимание 
текста, «того,  что  признано  важным».  Поскольку  текст  представляет  собой 
сложное переплетение сознаний героев и автора, то СИЕ выступает по отноше-
нию  к  сознанию  героя  изнутри, «как  кругозор  действующего,  поступающего 
сознания.  СИЕ  включается  в  состав  речевого  и  сюжетного  события,  первое 
представляет  собой  тип  речевого  взаимодействия  различных  ценностных  соз-
наний.  При  этом  СИЕ  занимает  определенную  позицию  в  каждом  из  них,  т.к. 
предмет становится меняющимся моментом свершающегося события, т.е. обре-
тает заданность (М. Бахтин). СИЕ как тема представляет собой коммуникатив-
ную единицу с функцией установления связи и отношений между элементами 
события,  которые  необходимы  для  смыслообразования.  Процесс  понимания  и 
интерпретации  текста  предусматривает  взаимодействие  трех  составляющих: 
автор – текст – читатель. Актуализация СИЕ в составе речевого взаимодействия 

 
174
приводит  к  образованию  глубинных  структур –  смысла-оценки,  лежащего  в 
основе  бинарной  оппозиции.  Смысл-оценка – это  «логическая  форма  мысли» 
(Колодина 2001, с. 71), минимальная единица понимания, возникающая в рам-
ках одного сознания, отражающего поступок (событие) героя, психологическое 
состояние героя, внешность персонажа, тональность текста (эмоциональная се-
ма).  Эти  смыслы  открывают  путь  к  нравственной  тематике  литературы 60-80 
годов,  формирующейся  на  глубинном  уровне.  Формирование  разных  типов 
оценочности  в  разных  сознаниях  приводит  к  возникновению  диалога  между 
сознаниями в составе текста и за текстовым пространством, в сознании читате-
ля.   Здесь проявляется двойственная сущность СИЕ: характеризовать поступок 
человека и репрезентировать функциональные особенности еды. 
На основе смыслов-оценок выявляются две основные функции: этическая, 
эйфорическая.  При активизации этической функции в коммуникативном взаи-
модействии СИЕ выступает мотивом поступка, строящим социальную и нрав-
ственную систему, т.е. изотопия способна отражать особенности поведения че-
ловека, входить в состав этической системы. Это объясняется тем, что во вто-
рой  половине  двадцатого  века  преобладала  моралистическая  тематика  в  лите-
ратуре и философии, «предъявивших повседневному сознанию упрек в криво-
душном самообмане», который именуется «спокойной совестью» (Зенкин 2003, 
с. 11). Этическая  тематика  восстанавливается  согласно  тематике,  активизиро-
ванной  в  эпистемологическом  контексте  (война,  детство,  послевоенное  время, 
вещизм,  молодежь,  работа,  национальная  самоидентификация,  пьянство),  и 
включается  в  коммуникативное  взаимодействие  между  разными  сознаниями, 
где получает отрицательную и положительную оценки.  
 
Положительная оценка формирует идеал для советского общества, чело-
века-героя, для которого подвиг становится не редкостью, а повседневностью. 
Взаимодействие  между  героями  носит  гармонический  характер,  сопровождае-
мый РЖ похвалы, восхищения. Активизируются такие семы как ‘трудолюбие’, 
‘забота’, лежащие в основе концепта ‘добро’ Отрицательная оценка  выступает 
универсальным конструктом представлений о действительности: социальной и 
нравственной.  Эта  тематика  формирует  концепты:  труд,  вещизм,  взаимоотно-

 
175
шения  между  людьми,  вокруг  которых  активизируются  следующие  смыслы: 
‘трудолюбие’ / ‘лень’, ‘честный труд’ / ‘труд ради выгоды’; ‘любовь’ / ‘безраз-
личие’, ‘предательство’ / ‘верность’; ‘послушание’ / ‘самовольство’; ‘дружба’ / 
‘дружба с целью приобретения социальных связей’,  ‘долг перед обществом’ / 
‘долг перед близкими’, ‘алкоголизм’ / ‘трезвость’. 
 
Эйфорическая функция репрезентирует сенсорно-вкусовую оценку, кото-
рая  актуализируется  с  помощью  РЖ  похвалы.  Выделяется  также  памятная 
функция:  пища  позволяет  человеку  ежедневно  приобщаться  к  своему  нацио-
нальному  прошлому,  такой  способностью  обладают  технические  приемы – 
приготовление, считается, что в них заключены опыт и мудрость предков, в ко-
торых  заключена  патриархальность,  призванная  представлять  сладостное  зре-
лище неумирающей деревенской старины. Во время принятия пищи блюда об-
ладают  гастрономической  ценностью,  с  помощью  которой  сохраняется  мифи-
ческий след примиряющей силы. Все ритуализованные действия и РЖ натюр-
морта  и  рецепта  создают  особую  тональность  согласия  и  умиротворенности, 
готовности к обсуждению и разрешению жизненно важных задач. 
 
Таким  образом,  СИЕ  выступает  темой  в  тексте,  выполняет  текстообра-
зующую  функцию  за  счет  использования  автором  избыточных  компонентов – 
оценочных и эмоционально-экспрессивных и создает особую тональность тек-
ста.  
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


 
176
Список использованных источников 
Абатуров К.И. Липовый мед // Абатуров К.И. Тихая пристань. – М., 1976. 
Абрамов Ф. Трава-Мурава; Пелагея; Алька; Безотцовщина; Однажды осе-
нью; Золотые руки. Валенки // Абрамов Ф. Рассказы. – М., 1988.    
Алексеева  М.И.  Моченые  яблоки // Алексеева  М.И.  Моченые  яблоки. – 
М., 1989 
Алешкин П. Киселев // Алешкин П. Рассказы. – Самара, 1979. 
Астафьев В. Ода русскому огороду; Сашка Лебедев; Руки жены; Бери да 
помни; Курица – не птица // Астафьев В. Рассказы. – М., 1987.  
Астафьев В. Макаронина // Рассказ – 84. – М., 1985. 
Базанков М. Стакан земляники // Базанков М. Самая сладка рябина. – М., 
1979. 
Балков К. А поезда идут куда-то; По правде; Гармонист // Балков К. А по-
езда идут куда-то. – М., 1989. 
Белов В. За тремя волоками. Под извоз // Белов В.  За тремя волоками. – 
М., 1988. 
Белов В. Лад. – М., 1989.  
Богданов Е.П. Чаепитие у Секлеты // Богданов Е.П. Нюансы бытия. – М., 
1990. 
Богомолов В. Кругом люди; Сердца моего боль 
Борщаговский А.  Седая  чайка; Ночью; Любовь  Петровна, Сергей  Ивано-
вич; До порогов; Не чужие; Зимний туман // Борщаговский А. Седая чай-
ка. – М., 1984. 
Васильев Ф. Ананасный арбуз // Молодой Ленинград-76. – Л., 1976. 
Воронин С.А. Пышки с изюмом // Воронин С.А. Собрание сочинений в 3 т 
– М., 1982. 
Голуб М. Шляхом неведомым. – Ставрополь, 1985. 
Горышин Г.А. Хлеб и соль // Горышин Г.А. О чем свистнул скворец. – Л., 
1975. 

 
177
Грузин  В.Л.  Зимние  яблоки // Грузин  Л.Ф.  Жажда:  Повести.  Рассказы. – 
М., 1987. 
Гусаров Д.Я. Банка консервов // Гусаров Д.Я. Партизанская музыка. – М., 
1988. 
Давыдов А. На камбузе // Давыдов А. Рассказы. – М.. 1978. 
Драгунский  В.  Рыцари;  Далекая  Шура // Драгунский  В.  Рыцари. – Ир-
кутск, 1979. 
Егоров В.В. Маринованное мясо «ке» // Егоров В.В. Знайте наших: Повес-
ти и рассказы. – М., 1988 
Екимов Б.П. Пирожки на прощание // Екимов Б.П. Донос: Повести и рас-
сказы – М., 1990. 
Елисеев В. Буфет у вокзала // Юность. – 1980. – №3. 
Емельянов В.С. Пельмени. Оливки. // Емельянов В.С. О времени, о това-
рищах, о себе. – М., 1968. 
Журкович Н.В. Журавлиная горка: Повесть и рассказы. – М., 1978. 
Залыгин С. Блины // Залыгин С. Сибирские рассказы. – М., 1968. 
Зорин В.Г. Шматок сала // Зорин В.Г. Ласка. – Воронеж, 1972. 
Ирошникова  И.  Тетя  Феня // Ирошникова  И.  Голубые  зори. – Кемерово, 
1979. 
Искандер Ф. Праздник, ожидание праздника; Чаепитие и любовь к морю // 
Искандер Ф. Рассказы. – Воронеж, 1978. 
Казаков  Ю.П.  Запах  хлеба // Казаков  Ю.П.  Избранное:  Рассказы. – М., 
1985. 
Кантор В.К. Наливное яблоко // Кантор В. К. Историческая справка: По-
вести. рассказы. – М., 1988. 
Карелин Л.К. Пучок редиски // Карелин Л.К. Что за стенами? Роман. По-
вести. рассказы. – М., 1981. 
Карпов Е. Мои родственники // Карпов Е. Ясный день. – Тамбов, 1974. 
Касаткин М. Малиновый чай // Касаткин М. Трудный экзамен – Воронеж, 
1982. 

 
178
Каченовский Б. Мамины щи // Каченовский Б. П. Добрый город. – Тула, 
1970 
Киреев Р.Т. Картошка // Киреев Р.Т. Неудачный день в тропиках. Повести, 
рассказы. – М., 1977. 
Кириенко И. В. Как испечь хлеб // Кириенко И.В. Камни и зерна. – Куй-
бышев, 1968 
Климушкин  В.М.  Чай  с  малиновым  вареньем // Климушкин  В.М.  Чай  с 
малиновым вареньем: Повести и рассказы – Свердловск, 1982. 
Ковалевич Г.Е. Стакан молока // Ковалевич Г.Е.  От света и до света. – М., 
1984 
Коконин Л.В. Семьсот граммов хлеба // Коконин Л.В. Одного поля ягода: 
Повести и рассказы – Ярославль, 1984. 
Колесников В. Поля, полные перепелов; Испорченная охота // Колесников 
В. Поля, полные перепелов. – Ставрополь, 1982. 
Комлев  В.  Лепешка // Комлев  И.  Ковыль:  Повести,  рассказы. – Иркутск, 
1985. 
Комраков  Г.Б.  Запах  антоновских  яблок // Комраков  Г.Б.  За  картошкой: 
Повести и рассказы. – М., 1984. 
Конорев Л. Ф. Шмелиный мед // Конорев Л. Ф. Шмелиный мед: Рассказы, 
повесть. – М., 1977 
Коныхов Л. Мама варила картошку // Коныхов Л. Там у нас, на Куреневке. 
– Киев, 1971. 
Коробейников М. За молоком для Саньки // Рассказ-83  – М., 1984. 
Коробейников М. Я тогда тебя забуду. – М., 1986. 
Коробков Г.Я. Котлеты. Кулинарные пирожки // Коробков Г.Я. Конец иг-
ры: Повести и рассказы – Волгоград, 1989. 
Красавицкая М. Горшочек с медом // Юность. – 1983. – № 4. 
Кузнецова А. Трактат о счастье // Кузнецова А. Рассказы, повести. – М., 
1978. 

 
179
Лавров И.М. Вишневый пирог // Лавров И.М. Уплывает лодка – Новоси-
бирск, 1983. 
Ласкин С. Гороховый суп // Юность. – 1981. – №8. 
Лидин В. Ночная уха. Краюшка  // Лидин В. Песня лавочников – М., 1971. 
Логунов  А.А.  Банка  соленых  огурцов // Логунов  А.А.  Мой  пшеничный 
сноп: Рассказы. – М., 1979. 
Машук  Б.А.  Горькие  шанежки.  Рыбный  суп // Машук  Б.А.  Горькие  ша-
нежки: Рассказы. – М., 1988. 
Мусаханов В. Шашлычная у дороги // Мусаханов В. Мосты: Роман, повес-
ти, рассказы. – Л., 1988. 
Нагибин Ю. Лунный свет; Чужая; Эх, дороги! // Нагибин Ю. Старая кре-
пость. – М., 1989. 
Насущенко В.Е. Хлеб с маслом // Насущенко В.Е. Белый свет. – Л., 1988. 
Носов  Е.  Шуруп;  Во  субботу,  день  ненастный;  И  уплывают  пароходы,  и 
остаются  берега;  Пятый  день  осенней  выставки;  Красное  вино  победы // 
Носов Е. Избранное. – М., 1987. 
Носов Н. Леденец. Огурцы. Мишкина каша. 
Пархомов М.Н. Черный хлеб // Пархомов М.Н. Судьба товарища. – Киев, 
1975 
Петрунина  Н.В.  Божественный  напиток // Петрунина  Н.В.  Нежность  для 
Нивелии. – М., 1991 
Погодин Р.  Черника // Погодин  Р.П.  Перейти  речку  вброд:  Повести,  рас-
сказы. – М., 1979 
Полторакин В.В. По стакану сухого // Полторакин В.В. Наваждение: По-
весть и рассказы. – М., 1987. 
Родичев Н.И. Теплый хлеб // Родичев Н.И. Родная ветка: Рассказы. – Тула, 
1983. 
Рощин М. Мой учитель Гриша Панин. – Тюмень, 1976. 
Рыклин Г. Чудесный виноград // Рыклин Г. Семьдесят пять. – М., 1969. 

 
180
Самарин  А.  Я.  Черная  смородина // Самарин  А.Я.  В  дороге. – Воронеж, 
1984. 
Сергеев Л.А. Торт //  
Сергеев  Л.А.  До  свидания,  Аметьева:  Рассказы 
и повести. – М., 1987. 
Скалон А.В. Самый вкусный на свете чай // Скалон А. В. Рыжая лисица: 
Рассказы. – М., 1982. 
Смирнов Н. Сушеные грибы // Смирнов Н. Золотой пес. – М., 1982. 
Снегирев Г.Я. Черничное варенье // Снегирев Г.Я. Чудесная лодка. – М., 
1977. 
Солоухин  В.  Похороны  Степаниды  Ивановны ; Мед  на  хлебе;  Тоска  по 
чужбине.  Каравай  заварного  хлеба // Солоухин  В  Избранное. – Сверд-
ловск, 1978. 
Сорокина Н. Майский жук; Мемуары о настоящем // Сорокина Н. Расска-
зы. – Саратов, 1983. 
Сорокина Н. Над городом; Скажите, пожалуйста, м