1850

ОБРАЗ ЖИЗНИ БРИТАНСКОЙ ЭЛИТЫ В ТРЕТЬЕЙ ЧЕТВЕРТИ XIX ВЕКА

Диссертация

История и СИД

Изменение положения британской элиты в третьей четверти XIX в. Распределение социального, экономического и политического влияния в элитных группах британского общества. Трансформация ценностных ориентиров элитных групп. Досуговая культура средневикторианского высшего общества.

Русский

2013-01-06

1.26 MB

51 чел.

МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ  РФ 
СТАВРОПОЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ  
 
 
                                                                                                На правах рукописи 
 
 
КРЮЧКОВА НАТАЛЬЯ ДМИТРИЕВНА 
 
 
ОБРАЗ ЖИЗНИ БРИТАНСКОЙ ЭЛИТЫ  
В ТРЕТЬЕЙ ЧЕТВЕРТИ XIX ВЕКА 
 
 
 
Специальность 07.00.03. – Всеобщая история 
Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук  
 
 
 
                                                                                Научный руководитель:             
доктор исторических наук 
 профессор Аникеев А.А. 
 
 
 
 
 
 

Ставрополь – 2004 
 
 
 

 
2
ОГЛАВЛЕНИЕ 
 
 
 
Введение…………………………………………………………………………3 
 
Глава I. Изменение  положения  британской  элиты  в  третьей  четверти 
XIX в. 
§1. Распределение социального, экономического и политического влияния в 
элитных группах британского общества ………………………………………28 
§2. Формирование новой социальной элиты Великобританиии……………..54 
 
Глава II. Викторианство как социокультурный феномен. 
§1. Трансформация ценностных ориентиров элитных групп ………………..79 
§2. Унификация стандартов публичного поведения…………………………102 
 
Глава III.  Особенности  частной  жизни  высшего  общества  в  третьей 
четверти XIX в. 
§1. Семейно-брачные отношения……………………………………………..126 
§2. Досуговая культура средневикторианского высшего общества………..150 
 
Заключение…………………………………………………………………….177 
Примечания……………………………………………………………………184 
Список источников и литературы…………………………...……………..221 
 

 
3
 
ВВЕДЕНИЕ 
 
Актуальность  темы  исследования.  Проблема  диалога  культур  уже 
давно  стала  привлекать  широкое  внимание  общественности.  С  течением 
времени ее актуальность не только сохранилась, но и заметно усилилась. От 
того, насколько успешно налажен межкультурный диалог, во многом зависит 
сближение и нормальное взаимодействие между странами. 
 
Выход 
российско-британских 
взаимоотношений 
на 
новый 
качественный  уровень  сопровождается  оживлением  культурных  контактов. 
Совместные  акции  научной  и  творческой  интеллигенции,  количество 
которых  заметно  возросло  за  последнее  десятилетие,  проводятся  с  главной 
целью – разрушить все еще бытующие стереотипы и предубеждения и дать 
объективное и более полное представление об англичанах и русских. 
 
Современная английская культура покоится на наследии, доставшемся 
ей  от  викторианской  эпохи.  В  это  время  трансформировался 
психологический облик англичан, многие из тех качеств, которые мы сегодня 
воспринимаем как типично английские, были приобретены именно в XIX в. 
Викторианская  эпоха  создала  особую  массовую  идеологию  и  мифологию. 
Отношение  к  ним  британцев  в  ХХ  в.  не  было  одинаковым.  Имела  место  и 
критика первой четверти ХХ в., когда развенчивались фетиши викторианства 
и  разоблачались  его  недостатки.  Была  и  мода    на  викторианские  вещи  и 
викторианские  ценности – так  называемое  викторианское  возрождение 
послевоенного периода 1940-50-х гг., когда особенно остро ощущалась тоска 
по стабильности и спокойствию викторианской эпохи. 
 
После  временного  спада  интереса  в 1980-е  гг.  викторианство  вновь 
попадает в центр внимания. В 1983 г. М.Тэтчер провозгласила викторианские 
ценности  важнейшими  ценностями  человечества,  на  которые  должно 
ориентироваться  современное  британское  общество.  Особенно  ярко 
высветилась  популярность    викторианской  эпохи  в 1987 г. (год 150-летия 
восшествия  на  престол  королевы  Виктории),  когда  было  переиздано 

 
4
огромное  количество  работ  английских  авторов XIX в.,  вышло  множество 
теле-  и  радиопередач,  посвященных  Виктории  и  ее  времени.  Вновь  и  вновь 
британцы  обращаются  к  викторианскому  опыту,  пытаются  с  его  помощью 
лучше  понять  сегодняшнюю  жизнь,  переосмысливают  его  ценности  и 
идеалы. 
Третья  четверть XIX в. – это  период  существования  викторианства  в 
его  символическом  значении,  в  котором  оно  вошло  в  историю  и  в 
коллективную  память  англичан.  Оно  воплощало  слияние  ментальных 
образований,  присущих  аристократии  и  среднему  классу,  и  его  оформление 
самым  тесным  образом  связано  с  социальным  и  культурными  процессами, 
рассматриваемыми в диссертационном исследовании. 
Связь  социального  и  культурного  в  конце  ХХ  в.  стала  одной  из 
центральных 
проблем 
исторической 
науки. 
Разочаровавшись 
в 
эвристическом  потенциале  социально-структурной  истории,  в  первую 
очередь,  из-за  свойственной  ей  тенденции  к  дегуманизации  и 
деперсонализации,  историки  начиная  с 1970-80-х  гг.  все  чаще  стали 
обращаться  к  познавательной  практике  культурной  антропологии.  Но  ее 
возможности  также  оказались  недостаточными  в  связи  с  односторонней 
ориентацией на субъективное. 
Возникновение новой культурной истории в 1990-е гг. стало попыткой 
создать объяснительную модель исторического прошлого, базирующуюся на 
представлении  о  внутренней  целостности  исторических  явлений,  на 
диалектическом характере взаимодействия социальной структуры, культуры 
и человеческой активности. Новая культурная  история мыслится как синтез 
социальной  и  культурной  истории,  как  комбинация  двух  познавательных 
стратегий.  При  этом  в  ней  наблюдается  явное  смещение  акцентов  с 
«социальной  истории  культуры  к  культурной  истории  социального»,  что 
предполагает «конструирование социального бытия посредством культурной 
практики» (1).  

 
5
В современной отечественной историографии вычленилось множество 
направлений  новой  культурной  истории.  Но  эти  направления  не  могут 
развиваться  изолированно.  Они  соприкасаются  и  во  многом  перекрывают 
друг  друга,  поскольку  сама  культура  есть  переплетение  разнообразных 
человеческих  практик.  Данное  исследование  затрагивает  целый  ряд 
приоритетных  направлений  новой  культурной  истории – история  элит, 
история  частной  жизни,  интеллектуальная  история,  историческая 
психология,  гендерная  история, – и  в  этом  отношении  его  научная 
актуальность не вызывает сомнений. 
 
Объектом  настоящего  исследования  выступает  социокультурная 
история Великобритании в третьей четверти XIX в. 
 
Предметом  данного  исследования  является  образ  жизни, 
взаимоотношения 
и 
механизмы 
интеграции 
элитных 
групп 
средневикторианского  общества – титулованной  аристократии,  джентри, 
крупных  предпринимателей,  чиновников  высшего  ранга  и  представителей 
свободных профессий (2). 
 
Степень  изученности  темы.  В  зарубежной  историографии 
исследований,  специально  посвященных  проблеме  взаимовлияния  образа 
жизни  и  изменений  в  социальном  составе  элитного  общества,  нам  найти  не 
удалось.  Но  существует  большое  число  работ,  в  которых  так  или  иначе 
затрагиваются исследуемые вопросы. 
 
Один  из  вопросов – соотношение  сил  и  влияния  аристократии  и 
среднего  класса  в XIX в. - долгое  время  вызывал  споры  и  неоднозначные 
оценки  ученых,  анализирующих  трансформацию  британской  социальной 
системы. Сторонники сформировавшейся в конце XIX в. – первой половине 
ХХ в. либеральной концепции истории страны фокусировали внимание лишь 
на  одной  стороне  медали – на  усилении  экономической  силы  и  социально-
политического влияния среднего класса. Они рассматривали викторианскую 
эпоху как «эру среднего класса», а англичан - как «нацию среднего класса». 
Для  Е.Вингфилд-Стрэтфорт 1832 г.  был  годом  буржуазной  революции, 

 
6
Ч.Петри  называл  средний  класс  главной  характеристикой  викторианской 
сцены. Такого же взгляда придерживались О.Кристи, Р.Грей, К.Кларк (3). 
 
Эта  точка  зрения  преобладала  в  британской  и  американской 
историографии  до 1960-х  гг.  Позже  многие  исследователи  стали  обращать 
внимание  на  другую  сторону  социально-политического  развития – 
необыкновенно  прочное  положение  аристократии  в  обществе.  Одним  из 
первых  ревизионистов  стал  Ф.Томпсон,  работа  которого  «Английское 
земельное  общество  в XIX в.»,  написанная  еще  в 1963 г.,  и  по  сей  день 
остается  самым  авторитетным  трудом  по  истории  викторианской 
аристократии.  Цель  его  книги – выяснить, «как  социальный  порядок, 
основанный  на  земельных  поместьях,  продолжал  существовать  во  времена, 
когда  изначальное  превосходство  земельных  классов  в  обладании 
материальными  ресурсами  испарилось» (4). В  решении  этой  проблемы  он 
уделяет  главное  внимание  эволюции  самого  аграрного  общества, 
взаимодействию  землевладельцев  с  другими  социальными  силами. 
Ф.Томпсон  является  одним  из  немногих  исследователей,  которые  подробно 
останавливались  на  проблеме  интеграции  элитных  групп.  В  то  же  время 
Ф.Томпсон не преувеличивал значение «земельного порядка» в Англии XIX 
в.  Он  утверждал,  что  в  стране  существовало  две  социальные  системы – 
сельская, основанная на землевладении, и индустриальная, городская (5). Эту 
же мысль высказывал и либеральный историк Дж.Тревельян (6). 
 
По мнению Н.Гэша, замечательным явлением в викторианской истории 
было не то, что урбанизированное индустриальное общество освобождалось 
от  контроля  аристократии,  а  то,  что  аристократия  ухитрилась  так  долго 
сохранить  этот  контроль (7). Д.Кеннедин  и  Дж.Мингей  подчеркивают,  что 
век  неоспоримого  превосходства  аристократии  продолжался  до  середины 
1870-х – начала 1880 гг.(8).  
Д.Ливен  и  Д.Спринг  в  компаративном  анализе  европейских 
аристократий показывают могущество британской аристократии не только в 
стране, но и в общеевропейском масштабе (9). 

 
7
 
Характерно,  что  вопросы  социального  доминирования  в  работах 
многих историков напрямую связываются с вопросами культурного влияния 
классов.  Важным  аргументом  сторонников  традиционного  взгляда  на 
социально-политическое  развитие  страны  было  утверждение  о  том,  что 
средний класс стал лидером, благодаря тому что смог сделать свои ценности 
ценностями национальными. Например, Г.Перкин доказывает, что среднему 
классу  в XIX в.  удалось  выиграть  первую  битву  за  контроль  над 
распространенной  системой  морали,  вторую  битву  за  контроль  над 
образованием  и  общественным  мнением  и  третью - за  контроль  над 
законодательством  и  административной  системой.  Причем  именно  победа  в 
первых  двух,  по  его  мнению,  обеспечивала  ведущее  положение  среднего 
класса в викторианском обществе, и, таким образом, «предпринимательский 
класс  управлял … посредством  власти  своего  идеала  мнимым  правящим 
классом – земельной аристократией» (10).  
 
У.Хогтон, А.Бриггс, М.Прэз также видят в викторианстве образ мыслей 
и  чувств  среднего  класса,  характерных  для  Англии  в  те  годы,  когда 
социальное  влияние  среднего  класса  стало  решающим (11). Дж.Янг, 
анализируя викторианскую культуру, обращает внимание, главным образом, 
на идеалы среднего класса. Но он исходит из того, что силу культуры можно 
понять,  лишь  исследуя  то  новое,  что  возникает  в  ней,  и  хотя  автор  не 
останавливается  на  традициях  и  устоях,  он  признает  их  существование  в 
средневикторианский период (12). 
 
Ревизионисты,  например  У.Арнстейн,  напротив,  подчеркивали 
неубывающее  значение  аристократических  ценностей (13). Многие 
исследователи    обращали  внимание  на  распространение  аристократических 
идеалов  и  аристократического  образа  жизни  в  других  социальных  группах, 
наблюдающееся с середины XIX в. Об этом писали М.Уинер, исследующий 
культурные  предпосылки  экономического  отставания  Великобритании  в 
конце XIX – начале  ХХ  вв.,  и  специалист  по  экономической  истории 
С.Чепмен.  Впрочем,  они  не  абсолютизируют  значения  доиндустриальных 

 
8
ценностей. Так С.Чепмен отмечает, что, несмотря на изменение ценностных 
ориентиров  значительной  части  коммерсантов,  они  все  же  были 
мультикультурной  группой,  а  М.Уинер  говорит  о  том,  что  наряду  с 
«аристократизацией»  буржуазии  имело  место  и  «обуржуазивание» 
аристократии (14). 
 М.Морган,  исследуя  социальные  и  профессиональные  поведенческие 
идеалы  индустриального  общества,  выражает  убеждение  не  только  в 
тенденции к культурной интеграции в XIX в., но и спорит с предположением, 
что  ценности  аристократии  и  среднего  класса  были  четко  отделены  друг от 
друга.  Она  говорит,  что  «как  культура  среднего  класса,  так  и  культура 
аристократии состояли из комплексов противоречащих ценностей» (15). 
 
Некоторые  исследователи,  например  Х.Тингстен,  М.Джироуард,  не 
вникая  в  сложности  формирования  викторианской  системы  ценностей, 
просто  рассматривают  ее  доминанты  и  влияние,  которое  она  оказывала  на 
жизнь англичан в XIX в. (16). Для других историков предметом специального 
анализа  стало  расхождение  викторианских  идеалов  и  практики.  При  этом 
традиционно  большое  внимание  уделялось  проблемам  секса,  о  которых 
писали  М.Мэйсон,  У.С.Джонсон,  и  проблемам  религиозности,  которые 
исследовали Дж.Харт, Ф.М.Тернер, Дж.Р.Мур (17). Религиозность как основа 
викторианской  системы  ценностей  рассматривается  в  работах  П.Гея, 
П.С.Круппа, Л.Биллингтон (18). 
 
Ряд  исследователей  анализирует  ценности  викторианства  в  различных 
типах  дискурса.  С.Строубридж – в  научном,  У.Стэффорд – в 
публицистическом,  Дж.  Беллами    и  В.Каннингем – в  литературном. 
Некоторые  останавливаются  на  невербальных  формах  коммуникации: 
А.МакЛорин – на произведениях викторианского искусства, П.Андерсон – на 
иллюстрациях  в  периодической  печати,  Р.Митчелл – на  иллюстрациях  к 
историческим  сочинениям,  изданным  в XIX в.  Ф.Хаггетт  и  С.Л.Грэйвс  в 
качестве  источника  использовали  в  своих  исследованиях  карикатуры 
юмористического журнала «Панч» (19). 

 
9
 
Многое  о  культурных  представлениях  викторианской  эпохи 
рассказывают  работы  из  области  женской  истории – исследования 
Р.Биллингтон,  К.Дьюхаус,  сборник  М.Висинус (20). Они  показывают  не 
только  стремление  женщин  расширить  свою  активность  и  освободиться  от 
навязываемых им стереотипов, но и сами стереотипы, статус женщин в семье 
и  обществе.  Последние  проблемы  затрагивали  также  Р.Д.Олтик  и  Д.Беддоу 
(21).  Исследование  К.Д.Рейнолдс,  посвященное  участию  аристократок  в 
политической  жизни,  содержит  материал  об  образе  жизни  и  статусе 
аристократок (22). 
 
Заголовок монографии Дж.Перкин «Женщины и брак в XIX в.» говорит 
сам  за  себя.  В  центре  внимания  исследовательницы - аристократки  и 
женщины  из  средних  классов.  Впрочем,  эта  работа  относится,  скорее,  к 
гендерной  истории  или  истории  семьи,  так  как  в  ней  рассматриваются 
проблемы взаимоотношения полов, отношения к браку, отношения к детям, 
юридические аспекты семейной жизни (23). 
 
Дж.Тош в анализе семейных взаимоотношений переключает внимание 
на  мужской  опыт  семейной  жизни.  Он  подрывает  представление  о  том,  что 
частное  пространство  было  исключительно  женской  сферой,  и  показывает, 
насколько значимую роль семья играла в  жизни мужчины (24). 
  
Один  из  самых  авторитетных  специалистов  по  истории  семьи 
Л.Давыдова  в  работе  «Семья  в  Британии»  исследует  эволюцию  семейной 
жизни англичан. Характерно, что для периода с 1750 по 1850 гг. в качестве 
объектов  она  выделяет  три  социальные  группы – аристократию,  джентри  и 
средний класс, тогда как для периода с 1850 по 1950 гг. – высший и средний 
классы (25). 
 
Х.Каннингем  в  исследовании  «Досуг  в  годы  Промышленной 
революции» 
анализирует 
средневикторианскую 
идеологию 
досуга, 
социальные  функции  досуга  как  механизма  объединения  и  инструмента 
социального контроля. Главным образом, он затрагивает спортивные формы 
досуга  и  практически  не  останавливается  на  других  видах  отдыха,  как  не 

 
10
рассматривает  и  различий  в  досуговой  культуре  отдельных  социальных 
групп (26). Этим вопросам посвящена другая его работа «Досуг и культура», 
где  также  исследуется  соотношение  личного  выбора  и  приверженности 
обычаям, свободы и ограничений в досуге (27). 
 
П.Бейли  изучает  проблемы  отдыха  и  работы  в    идеологии  средних 
классов,  формы  отдыха  и  развлечений,  популярные  среди  этих  классов,  и 
анализирует  их  влияние  на  способы  проведения  свободного  времени  среди 
городских  рабочих.  Исследователь  высказывает  убеждение,  что  развиваться 
досуговая 
культура 
среднего 
класса 
начинает 
только 
со 
средневикторианского  периода (28). Дж.Пембл  рассматривает  путешествия 
викторианцев, а Дж.Волвин - отдых детей из разных социальных групп (29).  
 
Социальная  и  имущественная  стратификация  британского  общества 
XIX  в.  представлена  в  статистических  исследованиях  У.Д.Рубинштейна, 
Дж.Бэнкса,  а  также  в  социологических  исследованиях  Дж.Рейнора  и 
Р.С.Нила.  В  последних,  кроме  этого,  затрагиваются  вопросы  идеологии  и 
самосознания различных социальных групп (30). 
 
Этим  аспектам  уделяется  большое  внимание  в  произведениях, 
специально  посвященных  средневикторианскому  периоду - ставшей 
классикой работе Дж.Беста и недавно изданной работе Т.Хоппена (31). 
 
Ряд  исследований  посвящен  материальной  культуре  викторианского 
периода.  Изучением предметов быта занимались А.Бриггс, Дж.Глоуг, жилья 
– Р.Даттон, костюма - С.У. и П. Каннингемы (32). 
 
Много  информации  об  образе  жизни  высшего  класса  содержится  в 
сочинениях биографического характера, написанных Л.Стрэчи, Р.Мартином, 
Г.К.Честертоном, Дж.Саймонсом (33). 
 
В российской историографии последней четверти XIX – начала ХХ вв. 
изучение  проблем  английской  истории  и  современности  занимало  одно  из 
центральных мест.  В поисках ответов на вопросы, перед решением которых 
стояла Россия, исследователи особое внимание уделяли «опыту народов». В 
этот  период  было  издано  большое  количество  работ,  посвященных 

 
11
модернизации 
английской 
политико-правовой, 
административной, 
образовательной системы. 
Во 
многих 
из 
них 
затрагивались 
вопросы 
социальных 
взаимоотношений,  обыденной  жизни  населения  Британских  островов.  Так, 
например,  в  работе  С.Б.Иппо,  посвященной  истории  и  современному 
состоянию  (на  конец XIX – нач.  ХХ  вв.)  экономических  связей  Москвы  и 
Лондона, торгово-промышленной активности Великобритании, можно найти 
информацию  о  социальном  и  финансовом  положении  различных  категорий 
населения,  о  нормах  и  идеалах  британского  общества,  о  бытовой  культуре 
(34).  Эти  же  вопросы  освещал  С.Рапопорт  в  работе  «Деловая  Англия» (35). 
П.Г.Мижуев  в  исследовании    эволюции  британских  образовательных 
учреждений  в XIX в.  уделял  значительное  внимание  формам  и  методам 
воспитания  и  обучения  в  элитных  школах  и  университетах (36). 
И.Полонский, 
анализируя 
трансформацию 
системы 
местного 
самоуправления,  затрагивал  вопросы  социальной  стратификации  и 
социального влияния дворянства и среднего класса (37). 
Но  социальная  жизнь,  культура  становились  и  предметами 
специальных  исследований  авторов XIX – нач.  ХХ  в.  Очень  часто  они 
приводились  в  качестве  примера  при  обсуждении  проблем  российской 
действительности.  Во  многих  сочинениях  наблюдаются  параллели  между 
жизнью  англичан  и  русских.  В  работах  такого  плана  авторы  чаще  всего 
стремились  рассказать  о  современном  им  английском  обществе,  но 
многочисленные  экскурсы  в  прошлое  дают  информацию,  касающуюся 
третьей четверти XIX в. 
Материальный  быт,  семейная  жизнь,  взаимоотношения  полов, 
положение  женщин  в  обществе,  воспитание  и  образование,  будни  и 
праздники, нормы и правила поведения, городской и сельский образ жизни – 
эти  темы  нашли  отражение  в  работах  Е.Н.Водовозовой,  Е.Баранова, 
А.Быковой,  С.Меча,  А.Вадина,  Л.Жаринцовой,  Н.Е.Онуфриева,  Дионео, 
С.Слобожанского (38). 

 
12
Нужно  заметить,  что,  хотя  многие  авторы  проводили  отличия  между 
повседневной  практикой  представителей  различных  слоев  британского 
общества, во всех исследованиях акцент делался не на отличиях, а на общих 
чертах  и  формировании  представления  об  английском  национальном 
характере.  Исключение  составляло  разве  что  положение  рабочих.  Отчасти 
такой  подход  может  объясняться  реально  существующей  в  Англии 
тенденцией  к  унификации  идеалов  и  началом  формирования  определенного 
массового сознания.  
Большинство  указанных  сочинений  выполнено  на  очень  узкой 
источниковой  базе,  часто  встречается  непроверенная  и  недостоверная 
информация,  противоречивость  авторов.  В  целом  эти  работы  носят 
описательный характер. 
На  этом  фоне  особенно  выделяется  исследование  С.С.Шашкова, 
посвященное  историческим  судьбам  женщин  и  феноменам  детоубийства  и 
проституции. Отличительной чертой этой работы является глубокий анализ. 
Социальное,  правовое  положение  женщин  интересует  автора  в  первую 
очередь,  однако  он  также  рассматривает  структуры  родства,  брачные 
стратегии,  выделяет  типы  семей.  Хронологические  рамки  исследования 
очень широки – оно охватывает период с древнейших времен и до конца XIX 
в. Но много внимания автор уделяет и Англии XIX в. (39). 
В  советской  историографии  проблемы  социальной  и  культурной 
истории  Великобритании  затрагивались  сравнительно  редко.  Вопросы 
взаимоотношений социальных групп рассматривались, главным образом, как 
классовый  антагонизм  между  буржуазией  и  пролетариатом,  а  вопрос  о 
соотношении  сил  и  влияния  аристократии  и  среднего  класса  даже  не 
считался проблемой: единственная аристократия в стране – это буржуазия. В 
тех  немногочисленных  исследованиях,  которые  касались  культурной 
истории  страны  в XIX в.,  обязательно  подчеркивалась  «буржуазность» 
викторианской культуры (40). 

 
13
Повседневная жизнь долгое время выпадала из поля зрения советских 
историков. Фраза «нас интересуют не люди, а идеология», брошенная еще в 
1831  г.  на  одном  из  заседаний  историков,  отражала  дух,  господствующий  в 
советской  историографии  тех  лет (41). Но  в 1970-1980-е  гг.  интерес 
исследователей  и  публицистов  к  обыденной  жизни  людей  заметно 
усиливается. В этот период появляется ряд работ, в том числе и по Англии, 
нацеленных  на  то,  чтобы  показать  зарубежные  страны  через  жизнь  их 
народов,  проследить  характерные  черты  национальной  психологии,  то,  как 
они  проявлялись  в  человеческих  взаимоотношениях.  Однако  большинство 
этих исследований было посвящено Великобритании ХХ века. 
К  истории XIX в.  относится  исследование  Н.А.Ерофеева.  По 
материалам    отечественной  публицистики,  литературы  путешествий  он 
анализирует  этнические  представления  русских  об  англичанах,  которые 
«отражают  не  одну,  а  две  реальности  или,  точнее,  два  народа – и  тот,  чей 
образ  формируется  в  сознании  другого  народа,  и  тот,  в  среде  которого  эти 
представления  слагаются  и  получают  распространение» (42). Что  касается 
первой  реальности,  то  в  работе  приводится  обширный  фактологический 
материал  о бытовой и духовной культуре англичан,  что касается  второй, то 
здесь  автор  подходит  к  очень  сложной  проблеме  формирования  стереотипа 
национального  характера  и  одним  из  первых  привлекает  внимание  к 
тенденциям отечественной англофобии. 
В.Н.Дегтеревская  рассматривает  проблемы,  с  которыми  сталкивались 
политические эмигранты середины XIX в. в Великобритании, в том числе она 
освещает и такие вопросы, как отношение правящей элиты и широких кругов 
общественности к изгнанникам с континента (43). 
Жанр  биографии  в  современном  англоведении  связан  прежде  всего  с 
именем В.Г.Трухановского, который работал в нем, начиная с 1960-х гг. Но 
исследование  «Б.Дизраэли,  или  История  одной  невероятной  карьеры», 
относящееся  к  викторианскому  периоду,  появилось  только  в 1993 г.  В  этой 
работе  много  говорится  о  нравах  высшего  света,  о  положении  в  нем  новых 

 
14
людей и о викторианском обществе в целом, что выводит ее за узкие рамки 
политической биографии (44). 
В  том  же  году  вышел  труд  В.И.Попова  о  жизни  в  Букингемском 
дворце,  в  основном  в  ХХ  в.,  но  в  нем  также  рассматривается  время  и 
личность королевы Виктории (45). 
Традиции биографического жанра продолжил сборник «Викторианцы», 
авторов  которого  объединило  стремление  «представить  викторианские 
времена  через  жизнеописания  знаменитых  политиков».  Во  вводной  статье 
сборника,  подготовленной  И.М.Узнародовым,  впервые  в  отечественной 
историографии была дана развернутая характеристика викторианской эпохи, 
включающая  социально-экономические  и  политические  тенденции  развития 
страны.  Однако  большее  внимание  в  ней  уделяется  духовной  атмосфере, 
эволюции  материальной  культуры,  нравов  и  образа  жизни  различных 
социальных слоев в течение долгого периода правления Виктории (46).  
В  последние  годы  увеличилось  число  работ,  посвященных 
викторианской культуре. В. Шестаков исследует, каким образом особенности 
английского  национального  характера  проявлялись  в  разных  областях 
духовной  и  художественной  культуры,  в  том  числе  и  викторианской (47). 
О.Б.Вайнштейн,  напротив,  используя,  главным  образом,  художественную 
литературу,  рассказывает  о  жизни,  в  частности  о  клубной  жизни,  в  Англии 
XIX  в. (48). Попытку  проследить  развитие  массовой  культуры  в 
Великобритании XIX в. предпринял С.А.Богомолов (49). 
 
Большой  интерес  вызывает  работа  Л.Фадеевой  о  формировании  в 
Британии  профессий  как  особого  профессионального  и  социального 
феномена. 
Автор 
рассматривает 
статус, 
финансовые 
ресурсы, 
идеологические ценности профессиональных групп и выдвигает тезис об их 
растущем  стремлении    идентифицировать  себя  не  с  высшим,  а  со  средним 
классом.  В  то  же  время  она  признает  сохранившуюся  силу 
аристократических  норм  и  идеалов  среди  представителей  свободных 
профессий и в обществе в целом (50). В работе затрагивается также вопрос о 

 
15
викторианской  системе  ценностей,  но  более  полно  он  рассмотрен  в  статье 
«Образ  викторианской  эпохи  в  коллективной  памяти  англичан».  Здесь 
Л.А.Фадеева  анализирует  основные  элементы  викторианского  мифа  и 
видение его современниками и потомками (51).  
 
Феномен 
викторианства 
нашел 
свое 
отражение 
в 
работе 
М.И.Козьяковой,  которая  видит  в  нем  общемировое  явление,  воплощение 
буржуазного  духа,  но,  говоря  об  Англии,  признает,  что  аристократические 
идеалы  в  ней  были  очень  сильны.  Исследователь  также  затрагивает 
некоторые  аспекты  аристократического  и  предпринимательского  образа 
жизни (52) 
Изучение  степени  научной  разработанности  темы  позволяет  сделать 
вывод,  что  ни  в  зарубежной,  ни  в  отечественной  историографии 
взаимовлияние  образа  жизни  и  трансформации  высшего  общества  не 
рассматривалось  как  отдельная  проблема.  Специального  комплексного 
анализа  образа  жизни  британской  элиты  также  не  удалось  обнаружить.  В 
основном  исследования  либо  очень  широки  и  охватывают  всю  культуру 
британского  общества,  в  том  числе  и  высшие  слои  населения,  либо 
концентрируются  на  отдельных  узких  проблемах  повседневной  жизни. 
Исследований, посвященных интеграции элитных групп, крайне мало. Чаще 
всего в них рассматривается XIX век в целом и не акцентируется внимание 
на  тех  достаточно  серьезных  отличиях,  которые  наблюдались  в  разные 
временне отрезки викторианской эпохи. 
Цель  и  задачи  исследования.  Целью  диссертации  является  анализ 
образа  жизни  средневикторианской  элиты  в  контексте  трансформации  ее 
социального состава. 
В рамках данной цели поставлены следующие задачи. 
1.  Дать  анализ  социально-экономического  и  политического  положения 
различных элитных групп  в  третьей четверти XIX в. 
2.  Выявить  особенности  и  механизмы  интеграции  аристократии  и 
высшего среднего класса в средневикторианский период. 

 
16
3.  Рассмотреть характер взаимоотношений между различными группами 
высшего общества. 
4.  Исследовать особенности трансформации социокультурных ценностей 
дворянства и высшего среднего класса. 
5.  Проследить изменения в поведении  указанных групп. 
6.  Показать,  каким  образом  процесс  интеграции  сказывался  на  частной 
жизни аристократии и высшего среднего класса. 
Хронологические  рамки  исследования  охватывают  третью  четверть 
XIX  в.,  или,  согласно  наиболее  распространенной  периодизации 
викторианской  эпохи,  средневикторианский  период.  Выбор  обусловлен 
характером  интеграции  элитных  групп.  С  середины XIX в.  уменьшается 
противостояние  аристократии  и  среднего  класса,  заметное  в  годы 
Промышленной революции, и наблюдается зримая тенденция к сближению. 
Увеличивается количество новых членов в высшем обществе, ускоряется их 
ассимиляция.  Но  главной  особенностью  этого  этапа  стало  поразительное 
увеличение количества претендентов на включение в элитные круги. На этом 
этапе  объединение  элит  сохраняло  характер  поглощения  аристократией 
выходцев других социальных слоев. 
Последняя  четверть XIX в.  представляет  собой  иной  этап  интеграции, 
отличающийся,  в  первую  очередь,  существенным  увеличением  численности 
новых  членов.  В  этот  период  четкие  статусные  градации  внутри  высшего 
общества 
постепенно 
начинают 
размываться, 
меняется 
характер 
взаимоотношений между подгруппами.  
Необходимо  подчеркнуть,  что  эта  периодизация  условна:  в  изучении 
социальных  и  культурных  тенденций  не  может  существовать  четких  дат  и 
рамок, поэтому в ряде случаев исследование выходит за указанные пределы. 
Источниковая  база  исследования.  В  процессе  работы  над  темой  был 
использован  достаточно  широкий  круг  источников,  которые  по  своей 
функциональной значимости можно разделить на ряд групп. 

 
17
Первую  группу  источников  составили    документы  официального 
характера. В этой группе представлены: 

отчеты  и  свидетельства  королевских  комиссий  по  Оксфордскому 
университету (1852 г.) (53) и по паблик скулз (1864 г.) (54), которые 
дают  информацию  о  стоимости  и  качестве  образования  в  этих 
учебных  заведениях,  о  приоритетных  направлениях  их  работы,  о 
привычках и взаимоотношениях учеников и студентов; 

доклады  комиссий  по  делам  государственной  службы (1854-55 гг., 
1857-58 гг.) (55) и по делам армии (1857 г.) (56), по которым можно 
судить  о  социальном  происхождении  лиц,  занимающих  высшие 
посты в этих видах деятельности, об отношении членов парламента 
к  аристократическому  покровительству  и  либеральным  принципам 
управления; 

материалы  парламентских  заседаний  по  вопросам  предоставления 
пожизненных  пэрских  званий (57) и  наследования  в  случае 
отсутствия  завещаний (58). Данные  материалы  раскрывают 
источники  социального  и  политического  влияния  аристократии, 
некоторые аспекты интеграции элитных групп; 

материалы донесений российских консулов в Великобритании (59) . 
В  целом  документы  официального  характера  оказались  особенно 
полезны  при  рассмотрении  проблемы  распределения  власти  и  влияния  в 
различных элитных группах средневикторианского общества 
Статистический  материал  образовал  вторую  группу  источников,  в 
которую  вошли  данные  официальной  статистики,  такие  как    материалы 
религиозной  переписи 1851 г.,  позволяющие  судить  о  конфессиональной 
принадлежности жителей Великобритании, данные переписей 1851-1871 гг., 
предоставляющие информацию о занятости населения (60), и статистические 
исследования,  такие  как  выполненное    на  основе  официальных  данных  о 
землевладельцах  за 1873 г.  обозрение  крупных  землевладельцев 
Дж.Бейтмена и анализ социального состава палаты общин Б.Крэкрофта (61). 

 
18
Опираясь на количественные сведения этих источников, автор смог осветить 
некоторые  аспекты  социально-экономического  и  политического  положения 
аристократии и среднего класса в третьей четверти XIX в. 
Третья  группа  источников - материалы  периодической  печати    - 
отличается разноплановостью и ориентацией на различные слои населения..  
Передовицы  «Таймс»  дают  представление  о  взглядах  истэблишмента  не 
только 
на 
политические, 
но 
и 
социальные 
аспекты 
жизни 
средневикторианского  общества.  Не  менее  интересны  и  представленные  в 
газете  рубрики  писем,  отражающие  взгляды  широкого  круга  читательской 
аудитории.  Колонки  светской  хроники  несут  информацию  об  официальных 
развлечениях представителей высшего света (62). 
Статьи,  представленные  в  разных  по  политической  направленности 
ежемесячниках «Форнайтли ревью», «Куотерли ревью», «Эдинбург Ревью», 
отличающиеся серьезным и аналитическим характером, помогли разобраться 
в  том,  какие  проблемы    социальной  и  духовной  жизни  считались  наиболее 
важными в третьей четверти XIX в. (63) 
Ежемесячные  издание  «Фрэйзерс  Мэгэзин»  и  «Петерсонс  Мэгэзин», 
предназначенные в большей степени для отдыха читателей, дали сведения о 
способах  проведения  свободного  времени  в  средних  и  высших  классах,  о 
социальных контактах, правилах и нормах поведения в этих группах (64). 
В  женском  журнале  «Годес  Ледис  Бук»  внимание  привлекают  разделы  о 
моде,  советы,  как  обращаться  с  домочадцами.  Тип  идеальной  жены, 
создаваемый  журналом,  служил  образцом  для  подражания  женской 
половины высших средних классов (65). 
Юмористический  журнал  «Панч»  интересен  тем,  что  в  гротескной  и 
карикатурной форме изображал нравы общества в исследуемый период (66). 
Русские  издания  «Мир  Божий», «Вестник  Европы», «Всемирный 
путешественник», «Русский  вестник», «Вокруг  света», «Исторический 
вестник», «Новь», «Русское  богатство»  отражают  значительный  интерес  к 
повседневной жизни викторианцев. Заметки специальных корреспондентов в 

 
19
Великобритании, публикации очерков и воспоминаний людей, побывавших в 
стране,  да  и  самих  англичан  тоже,  отрывки  художественных  произведений 
викторианских  авторов  дали  много  ценного  материала  по  самым  разным 
проблемам,  освещаемым  в  диссертации,  и  прежде  всего  о  социальной 
повседневности и духовной жизни общества  (67). 
К четвертой группе относятся автобиографии, воспоминания, дневники 
и  переписка.  Эту  группу  можно  разделить  на  эго-документы  самих 
викторианцев  и  иностранных  путешественников.  Материалы,  написанные 
англичанами,  позволяют  взглянуть  на  высшее  общество  изнутри.  Из  них 
можно  выделить  воспоминания  и  автобиографии  (Г.Люси,  Дж.МакКарти, 
Дж.Рассела,  воспоминания  О.Литтлтона,  включающие  материалы  семейной 
хроники,  автобиографии  А.Конан  Дойла,  Э.Панкхерст  и  др.) (68), письма  и 
дневники  (письма  и  дневники  королевы  Виктории,  Мэри  Гладстон, 
переписка Дизраэли с леди Брэдфорд и леди Честерфилд, письма Т.Карлейля, 
Ч.Диккенса, леди Августы Стэнли и др.) (69). 
Личные документы иностранцев, такие как воспоминания П.Боборыкина, 
А.Вамбери,  дневник  Н.Хоторна,  письма  Л.Блана,  И.А.Гончарова, 
И.С.Тургенева,  А.С.Хомякова  и  др. (70), помогли  выявить  особенности, 
свойственные только английской элите.   
Дневники  и  переписка,  фиксирующие  непосредственные  впечатления, 
представляют  ценность  тем,  что  в  них  сильнее  отразилась  атмосфера 
общества.  Но  воспоминания  имеют  свои  преимущества,  так  как  дают 
представление  о  том,  что  авторы  считали  наиболее  важным  в  своей  жизни, 
что  отложилось  в  их  памяти.  Кроме  того,  в  воспоминаниях  очень  часто 
проводятся сравнения жизни высшего общества в разные периоды времени. 
И  даже  если  учесть  приукрашивание  в  годы,  на  которые  приходилась 
молодость авторов, они все равно несут много информации о вкусах, нормах 
поведения  элиты,  отношениях  между  старыми  и  новыми  ее  членами.  Такие 
документы,  как  воспоминания  леди  Дороти  Невилл,  леди  Сент  Хельер (71), 

 
20
серьезно  помогли  в  определении  хронологических  рамок  диссертационного 
исследования. 
Несмотря на то что представленные подгруппы источников имеют разное 
функциональное  назначение  (письма  предназначены  для  передачи 
информации  и  впечатлений    адресату,  воспоминания  и  автобиографии – 
будущим  поколениям,  дневники  были  способом  снятия  внутреннего 
напряжения 
и 
формой 
самоанализа), 
эго-документы 
объединяет 
концентрация  авторов  не  столько  на  событиях  и  явлениях,  сколько  на 
собственных  ощущениях,  которые  вызывали  у  них  эти  явления.  Однако  их 
субъективность,  которую  часто  считают  недостатком  материалов  частного 
характера, для нас очень важна, тем более что реакция на похожие события 
часто  была  сходной,  что  уже  многое  говорит  о  представлениях  высшего 
света. Даже слухи и сплетни, циркулирующие в нем, интересны ввиду ярко 
выраженного оценочного характера суждений. 
Следующей,  пятой,  группой  источников  является  публицистика.  В  эту 
группу вошли работы и тексты выступлений принца Альберта, М.Арнольда, 
Дж.Берка,  кардинала  Ньюмена,  Дж.Эммета,  Л.Сэндфорда  и  М.Таунсенда, 
Дж.Рескина и т.д. (72) Характерной чертой такого рода источников является 
то,  что  авторы,  затрагивая    общественно  значимые  проблемы,  высказывали 
не  только  свое  личное  убеждение,  но,  явно  или  имплицитно,  выражали 
мнение  определенной  социальной  группы.  Публицистика  не  сводилась 
исключительно  к  области  политики  и  идеологии,  даже  если  они  были 
приоритетными. В источниках такого рода можно найти обширный материал 
о самых разных сторонах жизни общества, независимо от того критиковали 
или поддерживали авторы те или иные современные им явления.   
Подобная  информация  содержится  и  в  сочинениях  научного 
характера, которые составили шестую группу источников. К ним относятся 
не  имевшие  между  собой  четких  дисциплинарных  границ  произведения 
философского,  политологического,  культурологического,  социологического 
и  естественнонаучного  характера.  Эта  группа  представлена  работами 

 
21
У.Беджгота,  Т.Г.Бокля,  Ч.Дарвина,  Т.Карлейля,  Т.Б.Маколея,  К.Маркса, 
Дж.Ст.Милля,  Г.Спенсера,  Ф.Энгельса  и  др.  (73), которые  помогли  лучше 
понять  идеологический  климат  и  ценности  викторианского  общества, 
положение различных социальных и половозрастных групп, а также характер 
взаимоотношений между ними 
В  отдельную,  седьмую,  группу  выделены    заметки  и  описания 
зарубежных  авторов,  включавшие  элементы  истории,  описание  быта  и 
нравов,  прошлого  и  современного  состояния  социально-политической 
системы  Великобритании.  В  эту  группу  вошли  работы  преимущественно 
французских  (Ложель,  Л.Фоше,  Г.Тэн,  Ш.  де  Монталембер) (74)  и 
российских  (К.Бернадский    А.Гейкинг,  М.И.Зарудный,  П.Усов  и  А.Разин) 
(75) авторов. Характерной чертой этих работ является то, что анализ жизни 
общества,  в  том  числе  и  светского,  основывался  в  основном  на  личных 
наблюдениях и в тексты вплетены многочисленные воспоминания. 
Такой  вид  источников,  как  художественная  литература,  составившая 
восьмую  группу,  давно  используется  историками  для  реконструкции 
повседневной  жизни  и  постижения  духовной  атмосферы  времени.  В 
диссертации  были  использованы  произведения  Ш.Бронте,  Ч.Диккенса, 
У.Теккерея, Э.П.Худа, в которых отражались социальные взаимоотношения, 
частная  жизнь  высшего  и  среднего  классов,  их  ценностные  приоритеты, 
стиль, вкусы, создавались типичные образы членов высшего класса (76). 
В этом ряду стоит выделить сатирическое произведение Э.Троллопа «Так 
мы  живем»,  в  котором  нашли  отражение  почти  все  проблемы, 
рассматриваемые  в  исследовании:  тактика,  используемая  нуворишами  с 
целью  попасть  в  ряды  светского  общества,  их  образ  жизни  и  образ 
мышления, отношение к ним старой элиты (77). 
Другое произведение, о котором также нужно сказать особо, – это книга 
Т.Хьюза  «Школьные  годы  Тома  Брауна» - автобиография,  облеченная  в 
форму  беллетристики (78). С  одной  стороны,  автор  рассказывает  о  годах 
своей  юности,  проведенных  в  Рагби  при  Т.Арнольде.  Несмотря  на  то  что 

 
22
описываемые в романе события отделены от исследуемого периода на 20 лет, 
это  очень  важный  источник,  поскольку  именно  реформы  Т.Арнольда 
определили  облик  паблик  скулз (79) в  средневикторианский  период.  С 
другой 
стороны, 
эта 
книга 
помогала 
распространять 
идеалы 
джентльменского  поведения  среди  тех,  кто  никогда  не  учился  в  элитных 
школах.  Впрочем,  это  относится  не  только  к  упоминаемой  работе.  Во  всех 
произведениях  создавались  идеальные  образы,  воплощающие  нравственно-
этические нормы, воздействующие на сознание читателей. 
Десятую группу источников -   литературу дидактического характера 
объединяет 
явно 
выраженная 
поучительность, 
ориентация 
на 
распространение  норм  и  идеалов  в  определенных  социальных  кругах. 
Дидактические  материалы  незаменимы  при  изучении  формально-
нормативного  дискурса  викторианской  эпохи.  Из  документов,  которые 
использовались в исследовании, к этой группе можно отнести литературу на 
тему «Как достичь успеха» и пособия по этикету. «Литература успеха» была 
рассчитана  на  пропаганду  буржуазных  ценностей  в  рабочей  среде.  В 
исследовании  она  используется  как  отражение  предпринимательской 
культуры (80). 
Особенно важны для нас пособия по этикету.  Это главный источник для 
понимания  правил,  регулирующих  жизнь  светского  общества.  В  этих 
пособиях  стандартизировались  модели  поведения,  которые  должны  были 
воспринимать абсолютно все члены избранного круга (81). 
Сходной  по  функциональной  значимости  одиннадцатой  группой 
источников  являются  проповеди,  такие  как  проповеди  Дж.Клэйтона,  
Г.Лиддона, Ч.Х.Спургена, Дж.Ф.Шоу (82). 
Тексты  проповедей  помогают  в  исследовании  ценностных  доминант 
викторианства, поскольку религиозность являлась его краеугольным камнем. 
К  тому  же,  обращаясь  к  пастве,  священники  рассказывали  о  реальных 
проблемах и ситуациях, происходящих в обществе.   

 
23
Таким  образом,  представленная  источниковая  база  является,  на  наш 
взгляд,  обширной  и  разнообразной,  она  позволяет  решить  поставленные  в 
диссертационном исследовании задачи.   
Методологическая база исследования заключается в  опоре на принцип 
историзма.  Внимание  к  историческому  контексту,  осознание  различий 
между  прошлым  и  настоящим, «инаковости»  минувших  эпох  остаются 
актуальными для любого исторического исследования.  
В 
реализации 
основополагающего 
для 
историзма 
принципа 
последовательности  существенное  значение  приобретает  историко-
генетический метод, который позволяет в динамике рассмотреть изменения, 
происходившие в образе жизни средневикторианской элиты. 
Учитывая,  что  элита  третьей  четверти XIX в.  не  являлась  однородной  в 
социальном  отношении  группой,  а  включала  в  себя  представителей 
различных слоев, изначально принадлежащих к разным культурам, возникает 
необходимость  в  использовании  историко-сравнительного  метода.  Он  дал 
возможность  глубже  осмыслить  характер  и  степень  перемен,  затронувших 
эти группы. 
В  диссертации  рассматривается  жизнь  людей  с  их  субъективными 
представлениями,  чувствами,  желаниями,  что  предполагает  применение 
историко-антропологического  подхода,  акцентирующего  внимание  на 
мотивах  и  стратегиях  поведения  людей – «реальных  «актеров»  в  драме 
Истории» (83). 
Исследование  деятельности,  восприятий  и  опыта  отдельных  людей,  на 
взгляд  антропологов,  возможно  только  средствами  герменевтического 
понимания,  культурной  герменевтики  –  через  осознание  и  реконструкцию 
присущих  самим  действующим  лицам  категорий.  С  герменевтикой  тесно 
связан метод индивидуализации, который также используется в работе. Но он 
не  является  приоритетным,  поскольку  в  диссертационном  исследовании 
рассматриваются  не  только  конкретные  личности,  конкретные  ситуации  и 
небольшие  по  размеру  сообщества,  но,  в  большей  степени,  крупные 

 
24
социальные группы и культурные процессы, действующие в масштабах всего 
общества. 
В  связи  с  этим  небезынтересной  представляется  теория  стилей  жизни, 
выдвинутая  М.Дингесом  и  позиционируемая  как  часть  культурной  истории 
повседневности.  По  мнению  автора,  этот  метод  позволяет  отойти  от 
распространенного  в  последние  годы  представления  истории  как  суммы 
индивидуальных  опытов    и  связать  индивидуальные  практики  с 
макроисторией.  Стили  жизни  он  определяет  как  «структурированные  во 
времени  и  пространстве  модели  образа  жизни,  которые  зависят  от  ресурсов 
(материальных  и  культурных),  от  типа  семьи  и  хозяйства,  а  также  от 
ценностных  установок» (84). Действуя  в  пространстве  возможностей, 
ограниченных коллективными структурами, индивиды и группы сами могут 
оказывать  влияние  на  трансформацию  структур.  Так,  люди  или  группы   
делают выбор из решений, предполагаемых их социальным положением, но 
они  также  могут  целенаправленно  культивировать  стили  жизни,  чтобы  тем 
самым обозначить социальные различия и сформировать свою идентичность. 
Таким  образом,  социальная  структура  и  стиль  жизни  ставятся  в  прямую 
зависимость  друг  от  друга.  По  сути,  эта  теория  очень  тесно  смыкается  с 
идеями символического капитала П.Бурдье, с той разницей что она признает 
более активную роль культурных факторов. 
В  связи  с  этим  исключительно  важное  значение  приобретает 
саморепрезентация.  Формы  предъявления,  демонстрации,  навязывание 
обществу 
своего 
положения 
неизбежно 
становятся 
знаковыми 
представлениями,  при  анализе  которых  особую  ценность  представляет   
семиотический метод.  
Характерной  чертой  исследования  является  его  междисциплинарность  и 
обращение  к  опыту  других  наук,  таких  как  социология,  психология, 
лингвистика и литературоведение, культурология. 
Научная  новизна  диссертации  состоит  в  самой  постановке  проблемы. 
Впервые  предпринимается  попытка  специального  исследования  того,  каким 

 
25
образом изменения в стиле жизни британцев в третьей четверти XIX в. могли 
содействовать  усилению  социальной  мобильности  и  как  изменения  в 
социальной  структуре  и  социальных  взаимоотношениях  сказывались  в 
повседневной практике средневикторианского высшего общества. 
В исследовании использован широкий круг источников, в первую очередь 
русскоязычных,  которые  мало  или  вовсе  не  известны  зарубежным 
исследователям и которые не применялись при реконструкции образа жизни 
викторианской  аристократии  и  среднего  класса.  Это  позволило  дать  более 
разносторонее  представление  о  жизни  средневикторианской  элиты,  выявить 
особенные черты, свойственные только британскому высшему обществу. 
Для  отечественной  историографии  исследование  является  новым  и  по 
ряду  других  параметров.  В  российской  историографии  практически  не  
исследована  проблема  интеграции  элитных  групп  и  формирования  новой 
элиты  Великобритании.  В  представленной  работе  высший  класс 
рассматривается,  главным  образом,  как  социальная  элита  страны,  как 
сложный,  состоящий  из  разнообразных  элементов  организм.  При  этом 
внимание  акцентируется  на  межличностных  контактах  и  проблемах 
взаимоотношений различных групп, входящих в высшее общество. В работе 
уточнены  некоторые  особенности  интеграции,  характерные  для  третьей 
четверти XIX в. 
Представленная  диссертация  является  первой  в  отечественной 
историографии  попыткой  комплексного  анализа  образа  жизни  высшего 
общества, включающего социальную повседневность и частную жизнь. При 
этом проблематизируется понятие частной сферы применительно к высшему 
обществу,  рассматривается  соотношение  приватного  и  публичного  в 
жизненном пространстве средневикторианской элиты. 
В  диссертационном  исследовании  в  динамике  рассматривается 
трансформация идеологических и социальных установок различных элитных 
групп,  показаны  особенности  духовного  климата  средневикторианского 

 
26
общества,  прослеживается  связь  культурного  сближения  аристократии  и 
среднего класса с оформлением викторианства. 
Значительное внимание уделяется факторам социально-экономического и 
политического  характера  и  их  воздействию  на  сознание,  психологический 
облик,  выбор  стратегий  поведения  и  стиль  поведения  элиты.  Тем  самым 
образ  жизни  на  индивидуальном  или  групповом  уровне  связывается  с 
общими тенденциями развития Великобритании в третьей четверти XIX в.  
Географические 
границы 
диссертационного 
исследования 
преимущественно определены территорией Великобритании. 
Апробация  работы.  Диссертация  обсуждалась  на  заседании  кафедры 
новой и новейшей истории Ставропольского государственного университета. 
Отдельные 
положения 
диссертации 
выносились 
на 
обсуждение 
Ставропольского  межрегионального  отделения  Российского  общества 
интеллектуальной  истории.  По  теме  и  материалам  диссертации 
опубликованы  многочисленные  статьи  и  тезисы  докладов.  Результаты 
исследования  апробированы  автором  в  выступлениях  на  ежегодных 
университетских 
конференциях 
Ставропольского 
государственного 
университета  «Университетская  наука – региону».  Кроме  того,  основные 
положения  исследования  были  представлены  на  международных  и 
всероссийских  конференциях  и  семинарах: «Проблемы  повседневности  в 
истории: 
образ 
жизни, 
сознание 
и 
методология 
изучения» - 
межрегиональный  научный  семинар  (Ставрополь, 1999); «Историческое 
знание и интеллектуальная культура» - всероссийская научная конференция 
(Москва, 4-6 декабря, 2001);  «Центр-провинция. Историко-психологические 
проблемы» - всероссийская  научная  конференция  (Санкт-Петербург, 6-7 
декабря 2001); «Я  и  Мы:  история,  психология,  перспективы» - 
международная  научная  конференция  (Санкт-Петербург, 30-31 мая 2002); 
«Межкультурное  взаимодействие  и  его  интерпретации» - международная 
научная  конференция  (Москва, 22-23 апреля 2004). Также  концепция 
диссертационного  исследования  была  обсуждена  в  ходе  работы 

 
27
международной  летней  школы  «Историческая  антропология»  и  «История 
семьи, 
домохозяйства 
и 
родства», 
организованной 
Европейским 
университетом в Санкт-Петербурге и Институтом истории им. Макса Планка 
в Геттингене (Германия), (Санкт-Петербург, 4-18 августа 2002). 
Практическая 
значимость 
результатов 
исследования. 
Содержащийся  в  диссертации  фактологический  материал  и  научные 
обобщения  могут  быть  использованы  в  учебном  процессе  при  подготовке 
специалистов - историков,  культурологов,  лингвистов,  регионоведов;  при 
подготовке  лекционных  и  семинарских  занятий  по  новой  истории  стран 
Европы  и  Америки;  при  подготовке  спецкурсов  по  истории  повседневной 
жизни Великобритании в XIX в.; при проведении курса истории и культуры 
стран  изучаемого  языка  в  рамках  направления  «Лингвистика  и 
межкультурная  коммуникация»;  а  также  могут использоваться  российскими 
организациями, занимающимися налаживанием общественных и культурных 
связей с Великобританией. 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

 
28
Глава I. Изменение положения британской элиты в третьей четверти 
XIX века 
 
§1. Распределение социального, экономического и политического влияния 
в элитных группах британского общества. 
Викторианская  эпоха – один  из  самых  значимых  и  удивительных  по 
наполненности  событиями  периодов  в  британской  истории.  Термин 
«перемены»  стал  знаком  времени,  причем  не  только  для  исследователей, 
которым  в  ретроспективе  легче  было  оценить  его  значение,  но  и  для  самих 
викторианцев.  Перемены,  происходившие  в  это  время,  поражали  своим 
размахом и глубиной. Они затронули абсолютно все стороны жизни человека 
и  общества.  Это  были  и  технологические,  и  демографические  сдвиги, 
изменение скорости жизни и изменение мировосприятия людей, изменения в 
политической и социальной системе. Период правления королевы Виктории 
стал переходной стадией, по завершении которой Великобритания из страны 
с  массой  полуфеодальных  пережитков  превратилась  в  развитое 
индустриальное демократическое государство. 
 
Немаловажную роль в процессе трансформации британского общества 
сыграл  подъем  новой  социальной  силы – среднего  класса.  Он  быстро  рос 
количественно,  параллельно  росло  его  влияние,  и  в  конечном  итоге  он 
получил  в  свои  руки  управление  государством.  Аристократия  вытеснялась, 
но  это  был  не  просто  переход  власти  от  одного  класса  к  другому,  а 
качественная  эволюция  правящего  класса,  в  ходе  которой  формировалась 
новая элита, соединяющая в себя элементы обоих слоев. Это был длительный 
путь,  неодинаковый  по  своему  характеру  на  различных  стадиях  правления 
Виктории. 
 
Этапы  развития  викторианского  общества  историки  определяют  по-
разному, в зависимости от того, какие цели они ставят перед собой. Наиболее 
распространенная периодизация выглядит следующим образом: 1837 – 1851 
гг. – ранневикторианский  период,  начавшийся  с  момента  восшествия  на 

 
29
престол королевы Виктории и закончившийся открытием Великой выставки 
промышленных изделий всех наций, которая стала воплощением могущества 
Великобритании; 1851 – 1873 гг. – средневикторианский  период,  последняя 
дата  связана  с  началом  Великой  депрессии,  охватившей  экономику 
Великобритании; 1873 – 1901 гг. – поздневикторианский  период, 
завершившийся смертью королевы. 
Конечно,  указанные  даты  имеют 
лишь символическое значение. Но в целом эта периодизация подходит и для 
рассмотрения проблем диссертационного исследования.  
 
Вначале  несколько  слов  о  терминологии.  Термин  «класс»  в  данной 
работе  используется  не  в  марксистском  понимании,  которое  предполагает 
прежде  всего  определенное  отношение  к  собственности  и  средствам 
производства,  а  в  значении  большой  социальной  группы,  отличающейся  от 
других  по  ряду  признаков.  В  этом  значении  он  смыкается  с  понятием 
«страта» (1). 
 
Единого набора критериев социальной стратификации в социологии до 
сих пор не существует. Л.Уорнер, например, в качестве показателей выделяет 
доход, 
профессиональный 
престиж, 
образование, 
этническую 
принадлежность.  Для  Б.Барбера  основными  параметрами  выступают: 1) 
престиж,  профессия,  власть  и  могущество, 2) доход  или  богатство, 3) 
образование  или  знания, 4) религиозная  или  ритуальная  частота, 5) 
положение  родственников, 6) этническая  принадлежность (2). Часто 
исследователи  к  этому  ряду  добавляют  такие  показатели,  как  шкалу 
ценностных  приоритетов,  стандарты  социального  поведения,  стиль  жизни  и 
субъективную идентификацию себя с тем или иным классом (3).  
 
Столь  разнообразные  показатели  (многие  из  них  будут  рассмотрены 
подробнее в ходе исследования) затрудняют четкое разделение, так как одни 
и  те  же  индивиды  и  группы  могут  занимать  разные  позиции  в  этих  рядах. 
Особенно трудно это сделать, когда речь заходит о среднем классе, так как от 
отличается очень высоким уровнем социальной мобильности. 

 
30
 
Его  определение  достаточно  абстрактно  и  противоречиво,  единых 
подходов  к  этому  понятию  в  мировой  исследовательской  практике  не 
существует. 
Можно 
предложить 
определение 
Т.И.Заславской 
и 
Р.Г.Громовой,  согласно  которому  «средний  класс – это  совокупность 
социальных групп, занимающих промежуточную позицию между верхами и 
низами  общества,  и  выполняющих  в  силу  этого  интерактивную  функцию 
своего рода социального медиатора» (4). 
 
В  западной  социологии  основным  ориентиром  для  причисления  к 
среднему классу являются экономические критерии. В словаре «Американа» 
говорится,  что  принадлежность  к  среднему  классу  в  США,  например, 
определяется  «почти  исключительно  имущественным  положением  человека 
(5).  Многие  историки  также  основной  упор  делают  на  текущем  доходе  и 
размерах  собственности.  По  этим  показателям  они  делят  викторианский 
средний класс на три уровня групп – низшую (мелких лавочников, торговцев, 
мелких  производителей),  среднюю  (в  меру  успешные  промышленники  и 
торговцы  и  представители  свободных  профессий)  и  высшую  (крупные 
банкиры, промышленники и коммерсанты (6). 
 
В  викторианский  период  социальным  выражением  принадлежности  к 
разным  группам  среднего  класса  являлось  количество  домашней  прислуги. 
Найм одного человека означал нижнюю границу среднего класса и доход не 
менее 70-100 ф.ст.  в  год.  Найм  как  минимум  трех  человек  означал 
принадлежность к средней группе среднего класса и доход не менее 500 ф.ст. 
в год. Тогда как те, кто относился к высшей группе, старались нанять штат 
прислуги, чтобы обозначить свое положение в социальной структуре (7). 
 
Появление  среднего  класса  как  группы,  осознающей  свое  отличие  от 
других  социальных  групп,  обладающей  общей  идеологией  и  общими 
интересами,  относится  к  середине XVIII в.,  хотя  сам  термин  впервые  был 
введен в оборот лишь в период наполеоновских войн. Бесспорно, и до этого 
времени  в  обществе  имелись  свои  «средние  ряды»  между  дворянством  и 

 
31
простым  народом,  но  классом  они  еще  не  были.  Именно  с  Промышленной 
революцией связано оформление социальной идентичности среднего класса. 
 
К 1851 г.  к  этой  категории  относилось  около  одного  с  четвертью 
миллиона мужчин, или 18 % работающего населения (8). С середины века ее 
границы  расширяются.  Увеличение  сказывалось  в  росте  числа  лиц,  занятых 
профессиональной  и  предпринимательской  деятельностью.  Так,  в  Англии  и 
Уэльсе  с 1851 по 1871 гг.  число  людей,  занимающихся  юриспруденцией 
выросло  с 32 до 39 тысяч  человек,  медициной – с 60 до 73 тысяч,  людей, 
связанных с образованием – с 95 до 135 тысяч, церковью – с 31 до 44 тысяч, с 
искусством и развлечениями – с 25 до 38 тысяч, с литературой и наукой – с 2 
до 7 тысяч,  с  коммерцией - с 592 до 957 тысяч,  служащих  в  органах 
государственной власти и местного самоуправления – с 52 до 73 тысяч (9). 
 
Эти  виды  деятельности  являлись  основными  сферами  занятости 
среднего класса. Но исследование не охватывает их полностью. Его объектом 
является  элита  этих  групп,  которая  отличалась  от  остальных  членов  по 
какому-либо  из  трех  важнейших  показателей – богатство,  власть,  престиж. 
По  этим  же  критериям  в  данном  параграфе  мы  попытаемся  сравнить  их  с 
аристократией, для того чтобы ответить на вопрос, кто являлся национальной 
элитой в третьей четверти XIX в. 
Обращаясь  к  понятию  «аристократия»,  можно  воспользоваться  
определением,  данным  Д.Ливеном,  которое  звучит  следующим  образом: 
«Аристократия – это  исторически  сложившийся,  наследственно  правящий 
класс» (10).  Под аристократией, или нобилитетом, обычно понимались лица, 
обладавшие наследственным титулом и закрепленными правами, такими как 
право  получать  аудиенцию  у  монарха,  право  быть  судимым  только  судом 
равных.  То  есть  границы  этого  слоя  прослеживаются  достаточно  четко  и 
основываются, главным образом, на юридических дефинициях. Эти «высшие 
ряды»  включали  пять  категорий  пэрства – герцогов,  маркизов,  графов, 
виконтов, баронов и их семьи. К 1880 г. в стране насчитывалось 580 пэров, из 
которых 431 были  наследственными  членами  палаты  лордов  благодаря 

 
32
обладанию  пэрскими  званиями  Соединенного  Королевства.  К  этому  ряду 
следует  добавить  еще    7  женщин,  имеющих  титул  пэра  в  своем  праве,  и 41 
шотландского  и 101 ирландского  пэра,  которые  не  имели  возможности 
заседать в палате лордов из-за того, что у них не было титулов Соединенного 
Королевства (11).  Эта группа являлась наиболее привилегированной частью 
аристократии. 
 
Кроме нее сюда входили баронеты – лица, обладавшие титулом, но не 
имевшие  права  заседать  в  палате  лордов.  В 1880 г.  их  насчитывалось 856 
человек (12). Хотя  по  закону  их  привилегии  были  минимальны,  это  был 
юридически  учрежденный,  наследственный  титул,  носители  которого 
занимали место рядом с пэрами. 
 
Практически 
все 
исследователи, 
занимающиеся 
изучением 
аристократии,  включают  в  нее  еще  одну,  наиболее  многочисленную  группу 
(в 1883 г. 4 250 семей),  джентри,  не  обладавших  ни  титулом,  ни 
юридическими  привилегиями (13).  Оснований  для  этого  много.  Джентри 
составляли  часть  правящего  класса,  они  были  связаны  с  нобилитетом 
родственными узами, их источники благосостояния, занятия,  образ жизни во 
многом  были  сходными.  Отличие  этой  группы  от  вышеупомянутых  было 
скорее  юридическим,  чем  социальным.  Джон  Берк,  создатель  справочника 
«Земельные 
джентри», 
на 
титульном 
листе 
первого 
издания, 
опубликованного  в 1837 г.,  определял  джентри  как  «нетитулованных  лиц 
Великобритании  и  Ирландии,  обладающих  территориальными  владениями 
или  высоким  служебным  положением,  но  не  облеченных  наследственными 
почестями» (14). Проще  говоря,  это  нетитулованное  мелкопоместное 
дворянство. Несмотря на то что они не обладали званием выше, чем эсквайр, 
они  имели  право  на  герб  и  очень  часто  принадлежали  к  известнейшим 
аристократическим  родам,  намного  более  древним,  чем  у  их  собратьев  с 
титулом. В дальнейшем, для удобства, мы будем говорить об этой группе как 
об аристократии, там, где необходимо, отмечая различия. 

 
33
 
Приступая  к  рассмотрению  уровня  экономического  благосостояния 
рассматриваемых групп, отметим, что в целом тех, кого можно было отнести 
к  британской  экономической  элите,  было  не  так  уж  много.  Из 30 млн. 
человек, проживающих на территории Соединенного Королевства в 1867 г.,  
годовой доход от 5 до 50 тыс. ф.ст. имело 7 тыс человек; от 1 до 5 тыс ф.ст. – 
40 тыс. человек. Плюс около 2 млн. человек имели доход от 100 до 1000 ф.ст. 
в год. (15). 
 
К  сожалению,  мы  не  имеем  точных  данных,  которые  позволили  бы 
сравнить общие показатели  благосостояния среднего класса и аристократии. 
Но  есть  данные  из  статистических  таблиц  У.Д.Рубинштейна,  касающиеся 
личных  состояний.  Исследователь  приводит  список 40 крупнейших 
состояний  Великобритании  в 2 и  более  млн.  ф.ст.  за 1809-1914 гг.  Из  этого 
списка  лишь  четыре  принадлежало  старой  аристократии.  И  даже  если 
оставить только тех, кто умер до последней четверти века,  землевладельцы 
остаются в меньшинстве (16).  
 
В списке У.Д.Рубинштейна из лиц, принадлежащих к среднему классу, 
нет  никого,  кто  бы  не  имел  отношения  к  предпринимательству. 
Единственным  представителем  свободных  профессий    был  лондонский 
юрист  Э.Д.Беккетт.  Но  он  был  связан  также  с  банковской  деятельностью  в 
Лидсе и Данкастере. 
Государственные  чиновники  высшего  ранга,  врачи,  преподаватели 
Оксбриджа, юристы в начале своей карьеры получали около 1 000 ф.ст. в год. 
В дальнейшем доходы увеличивались, но мало кто из них мог надеяться  на 
сумму  в 10 000 ф.ст.,  хотя  были  адвокаты,  получавшие  и  по 25 000 ф.ст.  в 
год.  В  церковной  иерархии  заработки  варьировались  от 200-300 ф.ст. 
приходских  священников  до 15 000 ф.ст.  архиепископов.  Редакторы  и 
менеджеры  газет  получали 1 000 – 2 000 ф.ст.,  но  жалование  зависело  от 
того,  в  какой  газете  работал  человек.  Естественно,  что  сотрудник  «Таймс» 
получал  намного  больше,  чем  сотрудник  какой-нибудь  второразрядной 
газеты. Актеры известных мюзик-холлов получали от 1 000 до 3 000 ф.ст. в 

 
34
год (17). Представители  научной  и  творческой  интеллигенции, 
отличающиеся  в  Англии  практичностью  и  деловой  сметкой,  редко  когда 
могли  заработать  состояние  свыше 100 000 ф.ст.  К  примеру,  состояние 
пользовавшегося  необыкновенной  популярностью  Ч.Диккенса  к  концу  его 
жизни составляло 93 000 ф.ст. (18).  
В  предпринимательской  среде  материальные  ресурсы  были 
распределены  крайне  неравномерно.  Большая  часть  крупных  состояний 
приобреталась  в  финансовой  и  торговой  сферах.  Некоторые  миллионеры 
принадлежали  к  прославленным  коммерческим  династиям,  таким  как 
Ротшильды,  Баринги,  Ралли,  Сассунс,  Гиббсы  и  т.д.,  но  имена  многих 
оставались  малоизвестными.  Одним  из  самых  богатых  людей XIX в.  был 
владелец  текстильных  складов  и  банкир  Джеймс  Моррисон,  оставивший 
после своей смерти в 1857 г.  около 4-6 млн. ф.ст. – состояние, которое его 
старший  сын,  финансист,  увеличил  до 11 млн.  к  началу  ХХ  в.  Р.  Торнтон 
заработал  на  торговле  с  балтийскими  странами  около 3 млн.  ф.ст.,  почти 
столько же приобрели коммерсанты международного уровня Х.Маккомонт и 
Дж.Лоудер (19). 
 
Практически все обладатели состояний в 2 и более миллиона в третьей 
четверти XIX в. были представителями лондонского Сити. Ситуация начала 
меняться в пользу провинциальных предпринимателей ближе к концу ХIХ в. 
 
Характерно,  что  в  то  время  как  страна  в  своем  экономическом 
благополучии  в  первую  очередь  зависела  от  промышленного  производства 
(20),  в  финансовом  отношении  промышленники  были  позади  других 
предпринимательских групп. Состояние типичного успешного фабриканта в 
среднем  оценивалось  в 100 000 ф.ст.  Промышленные  состояния  были 
представлены  по  большей  части  в  северо-западных  районах  страны.  Но  по-
настоящему  крупных  среди  них  было  мало.  Так,  например,  в  Манчестере – 
«колыбели  Промышленной  революции» - только  один  фабрикант  нажил 
миллионное  состояние  и  еще  два – состояния  в 500 000 ф.ст.  В  Ливерпуле 
только    два  крупных  состояния  были  заработаны  в  промышленности (21). 

 
35
Среди  промышленников, обладающих  двухмиллионным состоянием, можно 
выделить У.Бейрда,  У.Крошоу, Дж.Райлендса. 
 
Но  каковы  бы  ни  были  различия  в  уровне  благосостояния  между 
группами, очевидно одно: большая часть богатейших людей была  связана  с 
бизнесом.  Изначальное  превосходство  аристократии  в  обладании 
материальными ресурсами исчезало. 
 
И  тем  не  менее  английская  аристократия  оставалась  очень  богатым 
классом  и  богатейшим  дворянством  Европы.  Английские  аристократы 
обладали  большей  пропорцией  земли,  чем  аристократия  других  стран  (за 
исключением,  может  быть,  Австро-Венгрии):  четырьмя  пятыми  земли 
Соединенного Королевства владело менее 7 000 человек (22). 
 
В 1879 г.  Дж.Бейтмен  на  основе  официальных  данных  за 1873 г. 
составил  обозрение  крупных  землевладельцев  Британии  и  Ирландии,  в 
котором  делит  их  на 6 классов  в  соответствии  с  площадью,  которой  они 
владели: 
Класс 1 Кол-во человек, владеющих 100 000 акрами и выше         –  44 
2  Кол-во человек, владеющих от 50 000 до 100 000 акров –  71 
3  Кол-во человек, владеющих от 20 000 до 50 000 акров    - 299 
4  Кол-во человек, владеющих от 10 000 до 20 000 акров  –  487 
5  Кол-во человек, владеющих от 6 000 до 10 000 акров    –  617 
6  Кол-во человек, владеющих от 3 000 до 6 000 акров      –  982 
                                                                                                  ________  
                                                                                                    2 500 
К этому числу он еще прибавляет 1 320 владельцев поместий от 2 000 
до 3 000 акров (23). 
Современный  же  английский  исследователь  Д.Кеннедин  в  классе 
землевладельцев выделяет три группы. Первая группа – это землевладельцы, 
чьи поместья колебались в размере от 1 000 до 10 000 акров, а доходы – от 1 
000 до 10 000 ф.ст. Они владели единственным поместьем или домом, редко 
посещали  Лондон,  хотя  те,  кто  находился  ближе  к  верхней  границе,  могли 

 
36
иметь  больше,  чем  один  дом  или  поместье.  Вторая  группа –  это  
собственники,  владеющие  от 10 000 до 30 000 акров  с  соответствующим 
доходом  от 10 000 до 30 000 ф.ст.  Они  обладали  несколькими  поместьями, 
либо  консолидированными  в  одном  графстве  (как  граф  Хардвик),  либо 
разбросанными  по  разным  графствам  (как  граф  Мэклсфилд).  И  наконец,  на 
самом  верху  пирамиды,  в  третьей  группе,  Д.Кеннедин  разместил 
территориальных магнатов, которые владели более чем 30 000 акрами земли 
и  получали  доходы  более  чем 30 000 ф.ст.  в  год  (например,  герцоги 
Вестминстерский, 
Квинсбери, 
Бедфордский, 
Девонширский, 
Нортумберлендский).  Большинство  из  них  имели  поместья  во  многих 
графствах и великолепные дома в самых престижных районах Лондона (24) . 
Разумеется,  абсолютно  точного  соответствия  между  джентри  и 
мелкими землевладельцами, между баронетами и средними собственниками 
и  между  пэрами  и  земельными  магнатами  не  было.  Некоторые  джентри 
владели  большим  количеством  земли,  чем  титулованные  аристократы,  а 
многие графы (Дерби, Лонсдейл, Сефтон) были богаче некоторых герцогов. 
Но  в  целом  более  богатые  члены  земельной  элиты  были  выше  по  своему 
социальному статусу. 
Градация  Д.Кеннедина  наводит  также  на  мысль,  что  размеры  доходов 
аристократии  были  тесно  связаны  с  размерами  их  земельных  владений.  В 
основном,  это  было  именно  так.  Однако  в  ряде  случаев  такой  связи  не 
наблюдалось.  Так,  например,  один  из  богатейших  пэров  Англии  герцог 
Вестминстерский  с  доходом  в 290 000 ф.ст.  на 1880 г.  владел  лишь 19 749 
акрами,  герцог  Бедфордский  с  доходом  в 225 000 ф.ст. – 86 335 акрами,  а 
граф Дерби с доходом в 163 000 ф.ст. – 68 942 акрами, в то время как многие 
крупные  землевладельцы,  получали  меньшие  доходы  (например,  герцог 
Ричмондский, обладавший 286 411 акрами и граф Сифилдский, имевший 305 
930  акров  получали 80 000 и 78 000 ф.ст.  соответственно) (25).  Доходы 
зависели от разных факторов, прежде всего от форм использования земли. 

 
37
Самой распространенной формой была сдача земли в аренду фермерам. 
С  конца 1830-х,  и  особенно  с 1850-х  гг.  и  до    второй  половины 1870-х  гг. 
сельское 
хозяйство 
по-прежнему 
процветало. 
Население 
быстро 
увеличивалось  и  поглощало  растущее  количество  зерна,  мяса  и  молочной 
продукции.  После  отмены  хлебных  законов  цены  на  зерно  продолжали 
оставаться  высокими  (за  последующее  за  отменой  десятилетие  они  упали 
менее  чем  на 7 %), а  цены  на  землю  и  аренду  продолжали  расти.  Это  был 
основной  источник  существования  сельских  сквайров,  но  доходы  от  него 
были не слишком велики (26). 
Намного  более  выгодными  оказывались  несельскохозяйственные 
формы  использования  земли.  На  первом  месте  по  доходности  была  сдача  в 
аренду  или  (что  случалось  реже)  продажа  городской  земли.  Урбанизация 
положительно  сказалась  на  имущественном  положении  владельцев,  таких 
как  герцоги  Вестминстерский,  Бедфордский,  Портлендский,  Девонширский, 
Сатерлдендский – богатейших людей страны. В течение XIX в. их прибыль 
постоянно возростала (27).  
Большие доходы приносила сдача в аренду земли, богатой минералами. 
Разработки  меди,  свинца,  олова,  железа  и,  конечно  же,  каменного  угля 
служили 
основой 
или 
дополнением 
к 
состояниям 
герцогов 
Нортумберлендского и Сатерлендского, маркизов Бата и Лондондерри, графа 
Дадли  и  Фитцуильяма (28). Эти  доходы  могли  дополняться  компенсациями 
за  право  прохода  по  владениям  аристократов  железных  дорог  и  продажей 
строевого леса. 
Некоторые  аристократы  были  связаны  с  предпринимательством  и 
вкладывали капиталы в акции железнодорожных и строительных компаний, 
в  государственные  ценные  бумаги.  Но  в  средневикторианский  период 
капиталовложения аристократов были невелики, несмотря на то что доходы 
от них значительно превышали прибыли с земли. Еще меньше аристократов 
было  связано  с  промышленностью.  Такой  пример,  как  основание 7-м 
герцогом  Девонширским  «Барроу  Хеметайт  Стил  Компани» – крупнейшего 

 
38
металлургического  завода  в  стране – уникален (29). Личное  вовлечение 
аристократов  в  производство  было  минимальным,  и  возникает  ощущение, 
что оно даже сократилось по сравнению с предшествующими периодами. В 
1869  г.  только 5 % всех  каменноугольных  копей  управлялось  владеющими 
ими землевладельцами (30). 
 
Землевладение  и  система  аренды,  в  отличие  от  рискованных 
предпринимательских  операций,  зависящих  от  сотни  обстоятельств, 
представлялась  незыблемым  и  надежным  источником  благосостояния.  
Землевладение  позволяло  аристократии  оставаться  экономической  элитой, 
хотя баланс и начал нарушаться в пользу средних классов. 
 
В  политической  сфере  ситуация  складывалась  иначе.  Проведение 
либеральных реформ стало главным направлением развития страны. Великие 
реформы  1832 и 1846 гг. в средневикторианский  период были продолжены 
новыми  уступками.  Назовем  некоторые  из  них:  закон,  обеспечивающий 
допуск  евреев  в  парламент 1858 г.,  закон  об  уничтожении  имущественного 
ценза  для  членов  парламента,  принятый  в  том  же  году,  избирательная 
реформа 1867 г.,  включившая  в  состав  избирателей  городских  рабочих, 
отмена обязательных церковных налогов в 1868 г., законы 1871 г. о введении 
обязательных  конкурсных  экзаменов  на  государственную  службу  и 
уничтожение  обычая  покупки  чинов,  направленные  на  обеспечение 
важнейшего требования среднего класса - «карьеры, открытой для талантов»,  
закон  об  университетах 1873 г.,  уничтожавший  ограничения  для  лиц 
неангликанского вероисповедания и т.д. (31). 
После 1846 г. 
были 
практически 
прекращены 
попытки 
противодействия  либеральным  реформам  в  сфере  экономики.  Многие 
аристократы,  заседающие  в  парламенте,  осознавая,  что  именно  либеральная 
конкурирующая  экономика  ведет  Англию  к  процветанию  и  мировому 
господству,  поощряли  уменьшение  тарифов  и  сокращение  общественных 
расходов.  Эту  точку  зрения  усваивала  и  торийская  аристократия, 
уступившая свободной торговле и признавшая тот факт, что «протекционизм 

 
39
не только умер, но и проклят» (32). То есть, часть дворянства действительно 
пересматривала  свои  взгляды,  часть  молча  соглашалась.  Аристократы 
прекрасно  понимали,  что  если  они,  как  выразился  лорд  Дерби, «будут 
действовать осторожно, если они сами станут во главе движения, ведущего к 
необходимым  реформам,  то  истинные  интересы  их  мало  пострадают,  и  они 
удержат за собой большую часть влияния в государственных делах» (33). 
 
И  действительно,  социальный  состав  тех,  кто  реально  находился  у 
власти,  изменился  мало.  Рассмотрим  верхнюю  палату  английского 
парламента – абсолютную  монополию  землевладельцев.  В 1860 г.  она 
насчитывала 458 членов.  Из  них 3 принца  крови, 3 архиепископа (1 от 
Ирландии), 20 герцогов, 65 маркизов  (из  них 16 от  Шотландии, 28 от 
Ирландии), 109 графов, 22 виктонта, 209 баронов, 27 епископов (3 от 
Ирландии).  Шотландские  пэры  избирались  на  каждую  парламентскую 
сессию, а ирландские – на всю жизнь (34). 
Палата  лордов  являлась  высшей  апелляционной  инстанцией 
королевства,  она  проводила  суды  над  пэрами  и  суды  по  обвинениям, 
исходящим из палаты общин. Как верхняя законодательная палата она имело 
право  инициировать  прохождение  законодательных  мероприятий,  право 
вносить  поправки  в  законопроекты  и  налагать  вето  на  не  признаваемые  ею 
мероприятия  (последнее  было  отменено  лишь  в 1911 г.).  Конечно,  реальная 
власть пэров как наследственных законодателей была не так уж велика, ибо в 
конечном  счете  верхняя  палата  вынуждена  была  принимать  фактически  все 
законы,  предлагаемые  палатой  общин.  С.Лоу  заметил  по  этому  поводу: 
«Сила  палаты  лордов  в  ее  слабости.  Если  бы  она  была  способна 
осуществлять  хотя  бы  десятую  часть  той  власти,  которой  она  пользуется  в 
теории, она была бы  давно уничтожена» (35). 
 
В  то  же  время  позиция  палаты  лордов,  несомненно,  учитывалась  при 
выработке  законопроектов,  их  исправления  зачастую  принимались  нижней 
палатой, к тому же пэры могли сколь угодно долго задерживать прохождение 
законов,  либо  отвергая  их  в  принципе,  либо  внося  изменения, 

 
40
выхолащивающие  саму  суть  реформ.  Так,  например,  в  течение 25 лет  пэры 
боролись  с  проектом  закона  о  вознаграждении  фермеров  за  произведенные 
улучшения на арендуемых участках, внесенным еще в 1845 г.; почти столько 
же  времени  они  не  принимали  закон  об  отмене  десятины.  Особо 
непримиримую позицию пэры занимали в отношении законов по Ирландии. 
К  примеру,  они  блокировали  пять  биллей  о  проведении  муниципальных 
реформ в крупных ирландских городах, которые были приняты только через 
58 лет (36). 
Нижнюю  палату  английского  парламента  также  нельзя  было  назвать 
«палатой  средних  классов»,  чаще  о  ней  говорят  как  о  «клубе 
землевладельцев».  Земельный  истэблишмент – ирландские  пэры,  сыновья 
пэров  Соединенного  Королевства,  баронеты  и  деревенские  джентри - 
продолжал  занимать  существенное  большинство  мест  в  течение  всего 
средневикторианского периода. 
Рассматривая  вопрос  о  представительстве  аристократии  и  средних 
классов  в  палате  общин,  можно  использовать  данные,  приводимые 
Бернардом  Крэкрофтом  в  работе  «Анализ  палаты  общин,  или  непрямое 
представительство».  Выступая  в  поддержку  расширения  избирательного 
права,  в  ходе  полемики,  предшествующей  избирательной  реформе 1867 г., 
автор  приводит  следующие  факты.  На  первый  взгляд  кажется,  что 
землевладельцы  не  играют  существенной  роли  в  палате  общин,  поскольку 
18-миллионное население графств избирало только 256 членов палаты, тогда 
как 11 миллионное  население  городов  избирало 396 членов.  Но, 
присмотревшись внимательнее  к составу палаты общин, Крэкрофт находит, 
что из 396 депутатов от городов лишь около 150 представляли торговые или 
промышленные интересы. Остальные 246 принадлежали к тому, что обычно 
называется  «территориальным  классом».  Это  были  как  титулованные 
аристократы,  так  и  люди,  связанные  с  аристократией  экономическими  и 
политическими  интересами,  брачными  узами  и  происхождением.  В  итоге 
Крэкрофт  приходит  к  выводу,  что,  по  крайней  мере, 502 человека (246 от 

 
41
городов и 156 от графств) представляли интересы землевладельцев в нижней 
палате  накануне  второй  избирательной  реформы (37). Причем  эти  люди 
правили  не  как  отдельные  единицы,  а  как  «широкое  родство». «Лорд 
Гренвилл, - пишет Крэкрофт, - недавно сказал, что он представляет «кузенов 
в  парламенте».  Если  это  так,  его  можно  поздравить  с  его  политической 
властью,  так  как  «кузены»  означают  просто  три  четверти  палаты  общин,  и 
эти  три  четверти  связаны  не  только  друг  с  другом,  но  и  с  палатой  лордов» 
(38). 
 
Ситуация не слишком изменилась после реформы. В 1868 г. 407 членов 
палаты  были  выходцами  из  семей,  владеющих 2 000 и  более  акров  земли. 
Количество  их  уменьшилось  до 322 к 1880 г. (39). В  рассматриваемый  же 
период избирателей, кажется, больше привлекало учитывающее их интересы 
аристократическое  правительство,  чем  правительство,  состоящее  из 
представителей  их  собственного  класса. «Земля,  капитал  недвижимый, 
господствует  в  парламенте,  она  располагает  в  нем  львиной  частью … 
Капитал  неверный,  движимый,  бренный  уступает  еще  политическое 
первенство капиталу вековому», - писал об этом времени Ложель (40). 
В  этом  отношении  неудивительно  преобладание  аристократов  в 
средневикторианских кабинетах министров. Так, кабинет Пальмерстона 1859 
г.  состоял  из 7 пэров, 2 сыновей  пэров, 2 баронетов  и  только 3 человек,  не 
имеющих  титула.  Кабинет  лорда  Рассела  насчитывал 66 % титулованных 
членов  и 34 % людей  без  титула,  включая  джентри.  Исключение  в 
рассматриваемый период составляло лишь министерство У.Гладстона (1868-
1874 гг.), в котором это соотношение изменилось в пользу последних (47 % и 
53 % соответственно) (41). Средний класс стал более или менее заметен лишь 
в  либеральных  кабинетах  поздневикторианского  периода.  Да  и  тогда  около 
двух  третей  (с 1868 по 1886 гг.)  из 49 членов  были  либо  из 
землевладельческих, либо из связанных с ними семей (42). 
А    из  шести  премьер-министров,  занимавших  этот  пост  в  третьей 
четверти XIX в. – напомним, что это были Дж.Абердин, Г.Дж.Пальмерстон, 

 
42
Дж.Рассел,  Э.Дж.Дерби  У.Гладстон,  Б.Дизраэли, – все,  кроме  двух 
последних,  были  аристократами,  да  и  они  воспринимались  современниками 
как исключение из общего правила.  
Высокие  посты  на  государственной  службе  также  по  преимуществу 
занимали отпрыски благородных семей, очень часто младшие сыновья пэров. 
Происходившая в третьей четверти XIX в. постепенная замена конкурсными 
экзаменами  старых  методов  покровительства,  безусловно,  может 
рассматриваться  как  одна  из  важнейших  побед  среднего  класса.  Сдача 
экзаменов при поступлении на государственную службу стала обязательной 
к 1871 г.  после  серии  реформ,  явившихся  результатом  отчета  Норткота-
Тревельяна  в 1854 г.  Цель  их  очевидна – «отбирать  людей  самых 
выдающихся способностей на самые высокие посты», невзирая на «личные и 
политические  соображения».  Однако  опасения  противников  введения 
экзаменационной системы, «что должности, сейчас присуждаемые молодым 
людям  аристократического  происхождения,  попадут  в  руки  людей,  намного 
более  низкой  ступени  общества,  и  что  достойный  тон  и  чувства,  которые 
сейчас  существуют  среди  тех,  кто  занимает  такие  должности,  подвергнется 
опасности»,  не  оправдались (43). На  уровне  должностей  «на  которых 
принимаются  решения»,  экзамены  были  ориентированы  на  тот  вид 
образования,  который  обеспечивали  паблик  скулз  и  университеты. 
Следовательно, «джентльмены  по  рождению  и  обучению»  обладали 
существенными    преимуществами  перед  прочими.  Как  показывает  таблица, 
приведенная в третьем отчете комиссии по делам государственной службы за 
1857-58 гг., из 493 кандидатов на должности секретарей некоторых главных 
ведомств  менее  одной  пятой  вышло  из  семей,  связанных  с  бизнесом (44). 
Аристократический  статус  служащих  Уайтхолла  по-прежнему  оставался 
фактором  первостепенной  важности.  Постоянные  секретари  обычно  имели 
образование  и  социальное  положение,  равные  и  в  некоторых  случаях 
превосходящие  положение  членов  кабинета,  которым  они  служили.  Но  и 
влияние  их  часто  было  большим,  так  как  министру,  находившемуся  в 

 
43
департаменте 2-3 года,  трудно  было  войти  в  курс  дела  глубже,  чем 
секретарю, и выработкой важных решений больше занимались последние.  
Некоторые учреждения, такие как Министрество иностранных дел, и в 
особенности  дипломатическую  службу,  реформа  практически  не  затронула: 
должности,  требующие  «особых  качеств»,  исключались  из  системы 
конкурсных  экзаменов.  Конкурс  здесь  был  ограниченным:  чтобы  быть 
допущенным  к  экзамену,  нужно  было  попасть  в  список  из 10 кандидатов, 
составляемый лично министром иностранных дел (45).  
Даже  в  ХХ  в.  социальный  состав  этих  учреждений  включал  большое 
число аристократов. В 1930 г. из 57 чиновников министерства иностранных 
дел 17 были титулованными аристократами, 6 – джентри, и лишь двое вышли 
из семей, связанных с бизнесом. А в дипломатической службе из 210 человек 
82 были аристократами, 36 – джентри, а 9 – из семей бизнесменов (46)                         
Здесь  воспитание,  манеры,  личное  знакомство,  а  зачастую  и 
родственные  связи  с  представителями  иностранной  знати  ценились  выше 
профессиональной  подготовки.  Эта  деятельность  была  не  просто 
аристократической,  но  и  династической,  ввиду  того  что  дети  дипломатов 
имели  больше  возможностей,  чтобы  как  следует  узнать  жизнь  и  обычаи 
других стран.   
Аристократы  доминировали и в таких важнейших сферах, как армия и 
церковь.  Англиканская  церковь,  как  часто  говорили,  составляла  «кость  от 
кости английской аристократии». «Английский пастор, - писал С.Рапопорт, - 
это  прежде  всего  светский  человек,  благовоспитанный  и  образованный,  с 
манерами чистокровного аристократа» (47).  
Архиепископы,  епископы,  деканы,  ректоры  Оксбриджа  чаще  всего 
были  родственниками  титулованных  аристократов.  Более  половина  из  них 
была  благородного  происхождения,  остальная  часть – наследственным 
духовенством. Даже в поздневикторианский период около половины тех, кто 
был женат, находили жен, вышедших из семей дворянства, менее трети были 
дочерьми  священников (48). Здесь  не  наблюдалось  никаких  следов  бизнеса. 

 
44
Но,  возможно,  это  происходило  из-за  того,  что  детям  бизнесменов  трудно 
было  воспринять  образ  жизни  священника.  Впрочем,  духовное  звание  в 
Англии  рассматривалось  так  же,  как  и  любая  другая  карьера.  Оно 
обеспечивало  достойную  жизнь,  уважаемое  положение  в  обществе,  в 
основном не препятствовало браку и вовсе не являлось отшельничеством. 
Не  менее  аристократичной  в  средневикторианские  годы  оставалась 
армия.  Поступление  на  службу  зависело  от  рекомендаций,  а  продвижение 
осуществлялось посредством покупки патентов на офицерский чин. Покупки 
определялись  принципом  старшинства:  как  только  открывалась  вакансия, 
право ее покупки предоставлялось старшему офицеру следующего чина (49). 
Одно  из  расследований  состояния  дел  в  армии,  проведенное  в 1857 г., 
показывает,  что  помимо  установленной  стоимости  офицерского  звания, 
выплачиваемой  армейскому  агенту,  приблизительно  такая  же  сумма 
дополнительно  выплачивалась  командованию  полка.  Эта  сумма  точно  не 
определялась  и  во  многом  зависела  от  личных  связей  и  конфиденциальных 
переговоров.  В  среднем  цена  чина  капитана  в  гвардии  составляла  от 8 до 9 
тыс. ф.ст.,  в зависимости от полка, а чина подполковника в кавалерии – 14 
000 ф.ст. (50).  
Критикуя неспособность аристократии эффективно руководить армией, 
некоторые реформаторы предлагали ввести здесь ту же систему конкурсных 
экзаменов,  что  и  практикуемую  с  середины 1850-х  гг.  на  гражданской 
службе.  Однако  возражения  были  сильны. «Экзаменом  вы  не  проверите 
ничего, кроме знаний  человека», - заявлял граф Грей. Офицеру необходимо 
«обладать  определенными  моральными  качествами,  такими  как  храбрость, 
высокий  дух,  чувства  джентльмена,  энергия,  здравый  смысл  и  способность 
думать  и  действовать  самостоятельно.  Эти  вещи  даже  в  самой 
незначительной  степени  нельзя  проверить  экзаменом» (51). Противники 
реформы  настаивали  на  том,  что  приобретение  офицерских  званий  для 
сыновей  военных  всегда  являлось  сильнейшем  стимулом  для  ревностной 
военной  службы.  Военная  служба,  по  их  мнению,  не  должна  становиться 

 
45
обычной профессией, в которой заняты люди, не имеющие других средств к 
существованию,  это  опасно,  ибо  «они  всегда  желали  бы  вогнать  страну  в 
войну  для  того,  чтобы  они  могли  получить  отличия  и  большие  награды, 
которые были бы единственной компенсацией, которую можно было дать им, 
чтобы  сделать  их  профессию,  равной  по  преимуществам  всем  другим 
существующим  профессиям» (52). Только  джентльмены,  полагающиеся  на 
свои  независимые  денежные  средства,  обеспечат  надежность  и  мощь 
британских  вооруженных  сил.  Эти  позиции  оставались  доминирующими  на 
протяжении  фактически  всего  средневикторианского  периода.  Система 
покупки  патентов  на  офицерский  чин  была  отменена    в 1871 г.  Более 
значимым  становилось  образование,  получаемое  в  военных  школах  типа 
Сандхерст  или  во  взводных  и  ротных  школах.  Но,  как  и  в  случае  с 
государственной  службой,  на  социальном  составе  офицерского  корпуса  это 
сказалось  много позже. 
Более  социально  разнородным  был  военно-морской  флот,  однако  и 
здесь  чувствовалось  присутствие  аристократии.  Когда  Б.Дизраэли  в 1877 г. 
предложил  королеве  назначить  Первым  лордом  адмиралтейства  Уильяма 
Генри  Смита,  чей  отец  создал  гигантскую  сеть  по  торговле  книгами  на 
железных  дорогах,  Виктория  выразила  недовольство  и  напомнила  премьер-
министру, что в военно-морских силах служит так много людей высочайшего 
ранга,  что  назначить  бизнесмена  руководить  ими,  значило  бы  нанести 
болезненный удар по их самолюбию. В конечном итоге она согласилась, но с 
условием,  что  Смит  будет  помнить  о  своем  скромном  происхождении  и 
будет вести себя на этом посту надлежащим образом (53). 
На  местном  уровне  влияние  аристократии  и  средних  классов 
ощущалось в разной степени. В графствах в рассматриваемый период почти 
абсолютной  властью  обладала  аристократия.  Лорд-наместник  и  шериф 
графства,  назначаемые  короной  номинальные  главы  исполнительной  и 
судебной  власти,  неизменно  были  крупными  землевладельцами.  По  их 
представлению  назначались  мировые  судьи,  которые  были  либо 

 
46
деревенскими сквайрами, либо священниками. В Англии и Уэльсе в 1842 г. 
среди  судей  графства  представителей  среднего  класса  не  было  вообще,  в 
1887  г.  они  составляли  лишь 4 % от  общего  числа  судей (54).  В  ведении 
мировых  судей  находилось  множество  административных  функций. 
Исправительные  дома,  приюты  для  умалишенных,  полиция,  тюрьмы, 
распределение налогов и финансы графства – все это было под их контролем. 
От  них  зависело  назначение  на  самые  разные  должности.  Эта  «сельская 
палата  лордов»  обладала  также  судебной  властью  в  графствах.  Мелкие 
правонарушения  обычно  рассматривались  на  малых  сессиях,  в  которых 
попарно  заседали  мировые  судьи;  уголовные  преступления – на  суде 
квартальных  сессий,  с  участием  присяжных.  Мало  кто  из  мировых  судей 
имел  необходимое  юридическое  образование,  но  все  получали  требуемый 
доход  от  земли  по  крайней  мере  100 ф.ст.  в  год,  и  все  они  были    членами 
деревенского высшего общества (55). 
Графский  суд  оставался  олицетворением  предпочтения  любительства  
профессионализму.  Правда,  некоторые  из  функций,  ранее  исполняемых 
графскими  судами,  были  переданы  новым  организациям,  таким  как 
попечительские  комитеты,  комитеты  по  строительству  шоссейных  дорог  и 
пр.,  в  которых  увеличивалось    число  оплачиваемых  профессиональных 
служащих,  но  мировые  судьи  оставались  членами  большинства  новых 
комитетов.  У  них  было  свободное  время,  независимые  финансы,  репутация 
честных  и  справедливых  людей  и  желание  выполнять  всю  эту  рутинную, 
низкооплачиваемую  работу.   В 1856 г. французский наблюдатель Шарль де 
Монталембер  с  восхищением  писал: «Независимые  от  двора  и  кабинета, 
освобожденные,  насколько  могут  быть  освобожденными  люди,  живущие  в 
обществе,  от  личных  интересов  и  избавленные  от  интриг,  оскорблений  и 
помех  системы  централизации  и  бюрократии … английские  графские 
джентльмены  проявляют  в  своем  положении,  своих  привычках  и  в  своем 
энергичном  и  полезном  существовании  единственный  пример  настоящей  и 
влиятельной аристократии Европы» (56). 

 
47
 
Тогда как социальная система графств оставалась аристократической, в 
городах  существовала  более  демократическая  система.  Практически  все  те 
административные функции, которые исполняли мировые судьи в графствах, 
здесь исполняли члены городских советов. Но в отличие от мировых судей, 
занимающих  свои  должности  чаще  всего  пожизненно,  должности  членов 
городского совета были выборными. После муниципальной реформы 1835 г., 
давшей право избирать членов совета всем налогоплательщикам, прожившим 
в городе не менее трех лет, значительную роль в управлении городами стали 
играть  представители  среднего  класса (57). Во  многих  крупных 
промышленных  городах  советы  полностью  находились  под  контролем 
местного  среднего  класса.  В  тех  местах,  где  имелся  достаточно  широкий 
слой городских джентри, ситуация была иной. У.Арнстейн приводит на этот 
счет  следующие  данные:  в  среднем  в 1842 г.  представительство  джентри  в 
советах составляло 51 %, в 1885 г. – 24 % (58).  
Можно сказать, что в третьей четверти XIX в. элита власти набиралась 
из  элиты  богатства,  в  том  числе  и  из  среднего  класса.  Тем  не  менее 
аристократии удалось удержать свои позиции правящего класса. Политика и 
управление    оставались  карьерами  дворян.  Сами  аристократы  не 
рассматривали    политическую  и  административную  деятельность  как 
заветную  мечту  или  возвышение.  Быть  аристократами,  быть  великими 
личностями  для  них  было  намного  важнее,  чем  пребывание  на  высших 
ступенях  государственной  власти. «Управлять  так  мало,  как  только  можно, 
делать  свое  влияние  ощутимым  скорее  в  иностранных  делах,  чем  во 
внутренних, видеть в министерском положении скорее средство проявления 
власти и достоинства, чем средство полезной  административной активности 
–  естественная  тенденция  аристократической  власти», - писал  М.Арнольд 
(59).Однако это относилось  не ко всем представителям аристократии. Джон 
Рассел,  Уильям  Молсуорт,  например,  отказались  принять  титулы  пэров  для 
того, чтобы продолжать заниматься активной политической деятельностью в 
нижней палате (60).  

 
48
Эта деятельность не была средством получения доходов: на самом деле 
она  сама  требовала  значительных  денежных  сумм  от  претендентов – 
например,  на  членство  в  парламента  нужно  было  затратить  от 600 до 2 000 
ф.ст. (61). И все же аристократы активно занимались ею.  Для многих из них 
она  являлась  долгом,  который  они  были  обязаны  выплатить  своей  стране, 
оправданием собственных привилегий, для других – престижным занятием и 
увлекательной игрой, ставки в которой были высоки. 
Бизнесмены  не  могли  конкурировать  с  аристократией  на  равных. 
Деньги  приходилось  зарабатывать,  и  отсутствие  свободного  времени  было 
трудно сочетать с политической деятельностью. Но даже в том случае, если 
были  уже  накоплены  значительные  суммы  или  деньги  были  унаследованы, 
им  явно  недоставало  семейного  влияния,  связей,  а    подчас  и  образования. 
Тогда  как  аристократов  с  детства  готовили  к  управлению  страной,  
бизнесменам приходилось завоевывать доступ к нему. И этот факт давал, по 
крайней мере, двадцатилетнее преимущество аристократам. Дж.Л.Сэнфорд и 
М.Таунсенд  в  своей  работе  «Великие  правящие  семьи  Англии»  писали: 
«Смит  должен  заработать  репутацию  до  того,  как  избирательный  округ 
узнает, кто есть Смит, но имя Сеймор (семейное имя герцогов Сомерсетских) 
говорит  тому  же  самому  избирательному  округу  все  о  нем,  его 
предшественниках и его связях, о его состоянии и его стиле» (62). Типичный 
политик  из  среднего  класса  долгое  время  накапливал  опыт  управления  на 
какой-нибудь выборной должности в городском совете, наблюдательном или 
попечительском совете школы, приобретал опыт общественной деятельности 
как активист добровольных организаций, и к моменту избрания в парламент 
ему  было  уже  за  сорок  лет (63). Это  был  поздний  возраст  для  того,  чтобы 
можно  было  надеяться  на  политическую  карьеру,  и  для  многих  венцом 
карьеры был один или два срока в палате общин. 
В  обществе  от  земельного  истэблишмента  ожидали  управления.  Оно 
было  частью  работы  «не  имеющих  работы».  В  течение  первых  трех 
четвертей XIX в.  большая  часть  населения  без  сомнения  принимала  право 

 
49
аристократов  на  управление.  Делом  бизнесменов  был  бизнес;  делом 
землевладельцев  было  управление.  В  течение  поколений  и  в  некоторых 
случаях  в  течение  веков  одни  и  те  же  семьи  джентри  и  дворян  посылали 
своих  представителей  в  парламент.  Династии,  подобные  Дерби,  Бедфордам, 
Девонширам и Солсбери, составляли правящие семьи королевства.  
Эта власть сохранялась благодаря высокому социальному авторитету и 
престижу  аристократии.  И  то,  и  другое,  в  первую  очередь,  зиждилось  на 
землевладении. 
Система 
майората, 
обеспечивающая 
неделимость 
наследуемой  собственности,  сохраняла  исключительно  важное  значение.  В 
средневикторианский  период  она  вызывала  острую  критику  со  стороны 
радикалов,  считавших  ее  существование  несправедливостью  и  пережитком 
феодализма.  Вопросы,  связанные  с  наследованием,  неоднократно  ставились 
на  обсуждение  в  парламенте.  Но  землевладельцы  занимали  в  этом 
отношении непримиримую позицию, майорат для них оставался «священной 
коровой». Лорд Пальмерстон, например, связывал с ним само существование 
конституционной 
монархии, 
надежность 
работы 
представительных 
институтов и, конечно же, положение аристократии как класса. «Мы видим, - 
говорил  он  в  ходе  прений  по  вопросу  о  наследовании  в  случае  отсутствия 
завещания, - что  в  других  странах,  где  распространено  равное  разделение 
земли,  земельная  аристократия,  земельные  джентри  стали  относительно 
незначительными, так как значение группы является совокупным значением 
индивидов, составляющих ее» (64).  
Майорат  гарантировал  стабильность,  непрерывность  и  ощущение 
тесной связи между поколениями, которые выражались в представлении, что 
владелец  поместья  в  одно  и  то  же  время  пользовался  результатами  усилий 
своих  предков  и  отвечал  за  него  перед  будущими  поколениями.  Благодаря 
майорату  владелец  был  самым  непосредственным  образом  связан  с  данной 
местностью.  Его  жизненные  приоритеты,  обычаи,  образ  жизни  были 
неотделимы от интересов и традиций графства, в котором он родился и жил. 
Это  делало  его  естественным,  прирожденным  лидером  местного  общества, 

 
50
состоящего  из  соседей-джентри,  местной  интеллигенции,  фермеров, 
сельскохозяйственных рабочих, деревенских торговцев, домашней прислуги 
и  т.д. (65). Путешественники,  посещавшие  Англию  в  этот  период,  очень 
часто вспоминали то «нежное благоговение», которое питало по отношению 
к аристократу население сельской местности (66). Об этом же писали и сами 
англичане, к примеру У.Беджгот: «Умный, но незнатный человек, попавший 
в деревню, не будет пользоваться там уважением, которое выпадает на долю 
любого  старого  сквайра.  Даже  тогда,  когда  сквайр  запутался  в  долгах, 
простые крестьяне будут уважать его в пять раз больше, выслушивать какую 
угодно  чепуху  с  большим  подобострастием,  чем  умные  речи  недавно 
нажившегося богача» (67).  
Важным  фактором  социального  влияния  оставался  также  высокий 
уровень материального благосостояния дворянства. Во второй половине XIX 
в. французский исследователь Ложель отмечал связь между материальными 
ресурсами  и  социальным  авторитетом  аристократии  как  характерную  черту 
Англии: «Происхождение  много  значит,  но  богатство  еще  более,  там  не 
понимают дворянства в нищенстве» (68).  
Действительно,  происхождение,  которое  в  большинстве  европейских 
стран являлось основой статуса, в Великобритании скорее лишь увеличивало 
влияние,  изначально  принадлежащее  собственности.  В  то  же  время 
происхождение в определенном смысле  легитимировало социальную власть 
аристократов.  Родословная  определяла  благородство,  причем  чем  длиннее 
она  была,  тем  более  «аристократичен»  был  род.  И  те  необыкновенные 
психические,  моральные  и  интеллектуальные  качества,  которые 
приписывались  аристократам,  были  обусловлены,  главным  образом, 
происхождением.  Существовало  убеждение,  что  все  эти  качества 
наследуются и прибавляются в последующих поколениях (69). 
Аристократия  была  неотразимо  очаровательна  для  исторически  и 
иерархически  мыслящего  общества,  потому  что  ее  представители  казались 
героическими. Считалось, что они выглядят красивее, любят более пылко и 

 
51
ведут  себя  более  волнующе,  чем  простые  смертные  с  более  низким 
воспитанием. Аристократия оставалась символом ума (70). 
Воспитание,  манеры,  внешний  вид,  стиль  жизни,  общая  культура  по-
прежнему  обладали  магическим  и  притягательным  воздействием  на 
остальные  слои  общества,  что  превосходно  проиллюстрировано  в  работе 
Э.П.Худа «Эпоха и ее творцы». «Признаюсь, что, когда я перешагнул порог 
замка Х., - пишет он, - я ощутил благоговение перед древностью этого места. 
Как только я перешел в его величественные коридоры и длинные галереи и 
посмотрел на изображения белокурых и безупречных леди этого знаменитого 
дома  и  благородных,  суровых,  богато  одетых  мужчин,  которым  они  дали 
жизнь,  я  не  уверен,  что  очень  демократичное  чувство  подкралось  ко  мне;  а 
затем вежливость и учтивость хозяев дома почти полностью отвратили меня 
от  моих  радикальных  склонностей» (71).  Средние  классы  в  особенности 
очаровывали  устоявшиеся  веками  традиции  аристократии,  в  то  время  как 
сами они, являясь продуктом Промышленной революции, таких традиций не 
имели  и  остро  нуждались  в  них.  Статус  культурного  лидера  аристократия 
удерживала  за  собой  не  только  на  протяжении  викторианской  эпохи,  но  и 
впоследствии.  В 1947 г.  в  «Заметках  об  определении  культуры»  Т.С.Элиот 
рассматривает как «особую и существенную функцию» аристократии ее роль 
хранителя культуры и традиций (72). 
Землевладение,  происхождение,  финансовые  и  культурные  ресурсы, 
дополняемые  гибкой  политикой  аристократии,  позволили  ей  оставаться 
социальной элитой Великобритании, и в этом отношении в третьей четверти 
XIX в. средний класс поспорить с ней не мог. 
Разумеется, дворянская среда был неоднородна, и в ней существовали 
многочисленные  статусные  деления  как  между  высшей  аристократией  и 
джентри,  так  и  внутри  этих  групп.  Но  в  то  же  время  они  были  очень  тесно 
связаны  между  собой  и  отчетливо  осознавали  внутреннее    единство  своей 
группы. Все они – от мелкого сквайра до герцога  - помнили о том, что они – 
теперь или ранее были Богом избранными, выделенными из массы, что они 

 
52
«составляют то, что является самым великим и благородным в королевстве» 
(73).  А в глазах окружающих их различия вообще могли не иметь значения: 
и те, и другие являлись для них прежде всего «лучшим обществом». 
Средний  класс  не  был  разделен  такими  формальными  перегородками, 
как титулы, но социальная градация в нем была выражена не менее, а подчас 
и  более  явно,  чем  в  аристократических  группах.  То,  что  высший  и  низший 
средние классы обладали разной степенью престижа, понятно, как очевидно 
и  то,  что  внутри  этих  категорий  более  богатые  пользовались  большим 
уважением.  Но  далеко  не  всегда  финансовый  критерий  мог  определять  
авторитет.  Для  среднего  класса  характерно  четкое  различие  авторитета 
между подгруппами в зависимости от характера их занятий.   
Самым  высоким  статусом  обладали  те  виды  деятельности,  в  которых 
наблюдалось ярко выраженное смешение средних классов с аристократией – 
это  прежде  всего  государственная  служба  и  свободные  профессии (74).  
«Помощник  государственного  секретаря,  с  жалованием  в 2 000 ф.ст.,  стоит 
намного выше директора финансовой компании, с жалованием в 5 000 ф.ст.; 
и страна понимает разницу между ними», - писал У.Беджгот (75). При этом, 
конечно,  подразумевался  административный  класс,  а  не  исполнительный.  А 
то,  что  представители  профессий  получали  плату  за  свой  труд  не  в  фунтах 
стерлингов (100 пенсов),  а  в  аристократических  гинеях (105 пенсов), 
подчеркивало превосходство их социального статуса над теми, кто вынужден 
был «довольствоваться вульгарными фунтами» (76). 
 Более  высокое  положение  людям,  занятым  в  этих  сферах,  полагалось 
также  на  том  основании,  что  их  деятельность  связана  с  заботой  об 
общественном  благе,  и  она  намного  выше  конкурирующей,  стремящейся  к 
наживе  деятельности  бизнесменов.  Чем  дальше  род  занятий  находился  от 
борьбы  за  доходы,  тем  выше  был  его  социальный  престиж.  Например,  в 
установившейся  в  свободных  профессиях  суб-иерархии  важнейшим  из 
критериев,  отделяющих  профессии  низшего  ранга  от  высших  было  то,  что 
последние получают деньги непосредственно от клиентов (77). 

 
53
 Достаточно  высок  был  статус  ученых,  особенно  в  третьей  четверти 
века,  когда  вера  в  науку  стала  знаком  времени,  а  «священной  миссией» 
человека,  по  словам  принца  Альберта, - стремление  «открыть  законы,  по 
которым  Вседержитель  управляет  своим  творением» (78). Престиж 
творческой  интеллигенции  был  несколько  ниже,  в  основном  из-за  образа 
жизни  ее  представителей,  в  атмосфере  «периодического  безденежья  и 
табачного  дыма»,  что  в  глазах  общества  особенно  способствовало 
«аморальности» (79). Актерскую  профессию  еще  трудно  было  назвать 
респектабельной, но, по крайней мере, ее уже не считали такой чудовищной, 
как раньше. В Лондоне существовало два престижных актерских заведения – 
Королевская  академия  драматического  искусства  и  Центральная  школа 
ораторского  и  драматического  искусства,  которые  давали  выпускникам 
достаточно высокий статус и признание (80). 
В  предпринимательской  среде  намного  большим  весом  обладали 
финансисты  и  коммерсанты,  чем  промышленники.  Они  имели  больший 
доступ  к  политической  власти  и  больше  привилегий.  Это  можно  объяснить 
не  только  разницей  в  их  финансовом  положении,  но  и  более  длительным 
присутствием  на  социальной  сцене  и  более  тесными  связями  с  высшим 
классом. 
Престиж  промышленников  достиг  своего  пика  в 1851 г. – год 
проведения Великой выставки. Эта выставка, целью которой было собрание 
всех  последних  плодов  изобретательской  мысли    и  показ  чудес  нового 
промышленного  мира,  стала  воплощением  экономического  господства  и 
прогресса  Великобритании.  Как  гласила  передовица «Economist» за 1851 г.: 
«Все … кто  способен  мыслить,  должны  чувствовать  полную  уверенность  в 
том,  что  «бесконечный  прогресс» … является  предопределением 
человеческого  рода» (81). Двигатели  прогресса -  «капитаны  индустрии» - 
британские  промышленники  и  инженеры  поднялись  на  недосягаемую  ранее 
высоту. «Замечательные  умы,  замечательные  руки,  которые  планировали  и 
создавали  эти  вещи» (82), воспевались  на  страницах  газет  и  журналов,  в 

 
54
уличных  балладах,  в  выступлениях  общественных  деятелей  и  в 
произведениях  искусства.  Промышленность  обрела  героическую  ауру.  Так, 
например,  сэр  Уолтер Тревельян дал  поручение прерафаэлитам прославить 
промышленный  Тайнсайд  в  последней  серии  исторических  фресок  для  его 
сельского особняка в Нортумберленде (83). 
Однако  впоследствии  того  подъема  социального  статуса  людей, 
связанных  с  производством,  впрочем,  как  и  бизнесменов  вообще,  которого 
многие ожидали в дни Великой выставки и которого можно было бы ожидать 
в  стране,  впервые  вступившей  на  путь  индустриализации  и  ставшей 
«мастерской  мира»,  в  Англии  не  произошло.  Их  триумф  оказался 
кратковременным.  Да,  у  них  было  благосостояние  и  право  командовать 
другими,  они  были  людьми, «с  которыми  считаются».  Предприниматель 
являлся  «хозяином», «патроном»  или  «шефом»,  обладающим  высшей 
властью  и  авторитетом  на  своем  собственном  предприятии (84). Средние 
классы  формировали олигархию крупных промышленных городов на севере 
страны, где присутствие аристократии не было заметно. Но на национальном 
уровне бизнес не стал вершиной общественного престижа. «Коббет, радикал 
Коббет, - восклицал Л.Фоше, - желая оскорбить одного противника, называл 
его «полотняным торговцем» … Что еще сказать?» (85).  
Таким  образом,  можно  заключить,  что  того  соответствия  между 
богатством,  престижем  и  властью,  которое  присутствовало  в  среде 
аристократии,  в  среднем  классе  не  наблюдалось.  Те  группы,  которые 
обладали  большими  финансовыми  возможностями  вовсе  не  обязательно 
обладали  более  высоким  социальным  статусом  или  доступом  к  власти.  В 
отношении последних параметров все они уступали дворянству. 
 
 
§2. Формирование новой социальной элиты Великобритании 
Из  предыдущего  параграфа  следует,  что  доминирующие  позиции 
практически  во  всех  сферах  жизни  общества  в  третьей  четверти XIX в. 

 
55
занимала  аристократия.  Но  было  бы  явным  упрощением  по  отношению  к 
данному  периоду  считать  национальной  элитой  только  ее,  поскольку  в  это 
время начинает набирать силу процесс объединения элитных групп – старой 
дворянской и новой, вышедшей из среднего класса. 
Конечно,  это  слияние  не  являлось  нововведением  середины XIX в. 
Аристократическая  элита  Великобритании  никогда  не  была  абсолютно 
закрытой  социальной  группой,  кастой  в  прямом  смысле  слова,  хотя  и 
старалась  сохранить  исключительность,  однородность  и  компактность.  Она 
всегда  отличалась  гибкостью  и  умением  уловить  настроения  и  потребности 
времени,  обладала  многолетним  опытом  успешного  поглощения  лидеров 
других социальных слоев. Такое поглощение наблюдалось со времени самого 
возникновения  «средних  групп».  Их  количество  было  незначительным,  и 
поглощение  являлось  вполне  выполнимой  задачей.  В XVII в.  довольно 
частым  явлением  были  браки  между  детьми  джентри  и  детьми  членов 
профессиональных  и  коммерческих  групп,  младшие  сыновья  джентри 
нередко  были  учениками  преуспевающих  торговцев,  тогда  как  сами 
торговцы превращались в джентри (86). 
Этот процесс продолжался и в течение столетия, прошедшего с начала 
Промышленной революции, когда средний класс развивался в относительной 
изоляции. В 1833 г Э.Бульвер Литтон писал: «Вместо того, чтобы  держаться 
в стороне от других классов и «ограждать свое положение» тернистыми, но 
несущественными  барьерами  геральдических  отличий …  они  смешивались 
более  широко  и  с  кажущимся  большим  равенством  со  всеми  классами,  чем 
любая  другая  аристократия  в  варварском  или  цивилизованном  мире» (87). 
Однако  это течение было так же невелико, и даже меньше, чем раньше. 
С  середины XIX в.  с  ростом  состояний,  подъемом  новых  групп 
среднего  класса,  таких,  например,  как  промышленники,  социальная 
мобильность этого класса заметно усиливается. Ускоряется также динамика 
признания новых групп в высшем обществе. «Все, что выдается из среднего 
класса, -  говорил  об  этом  периоде  Ложель, - немедленно  поглощается 

 
56
аристократией,  которая  таким  образом  постоянно  обновляется. … 
Аристократия  уподобляется  лесу,  с  деревьев  которого  беспрестанно 
отпадают отжившие ветви, и взамен них вырастают новые» (88). 
Некоторые исследователи, как, например У.Арнстейн,  связывают это с 
силой  аристократии  и  прочностью  ее  положения (89). Но,  с  нашей  точки 
зрения,  имеется  больше  оснований  говорить  о  том,  что  аристократия 
осознавала,  что  укреплять  свои  позиции  в  упорной  защите  привилегий  и 
престижа  означало  привести  страну  к  бунту  или  революции.  Уступки, 
сделанные средним классам на политической арене, аристократия сочетала с 
не  менее  важными  уступками  в  социальном  плане.  Такой  образ  действий 
являлся  своего  рода  «выпускным  клапаном»  в  социальной  системе. 
Аристократия  становилась  более  доступной,  и  эта  относительная 
доступность делала ее столь привлекательной и была одной из причин того, 
что в средневикторианский период аристократии удалось избежать зависти и 
ненависти нижестоящих. 
Более широкие перспективы вхождения в высшее общество  во многом 
обусловили  заметное  уменьшение  противопоставления  и  противостояния 
среднего  класса  по  отношению  к  аристократии (90). Если  раньше  средний 
класс  был  все  же  достаточно  монолитной  стратой,  осознающей  свою 
социальную  идентичность,  и,  несмотря  на  многочисленные  отличия  и 
расхождения интересов, способной к организованности в борьбе за влияние, 
то  теперь  в  своем  стремлении  к  нему  многие  ее  представители  все  чаще 
предпочитали  действовать  не  коллективно,  а  индивидуально.  Желание 
достичь  положения  элиты,  войдя  в  состав  высшего  общества  и 
присоединившись к аристократии, в средневикторианский период становится 
все  более  мощным  мотивационным  фактором  поведения  верхов  среднего 
класса (91). 
На  второй  план  отходят  и  финансовые  мотивы.  Средневикторианские 
бизнесмены  были  уже  новым  поколением,  заметно  отличавшимся  от 
прежнего  поколения  «могучих  созидателей,  сумевших  реализовать  идею 

 
57
британского  превосходства  и  создать  фундамент,  на  котором  покоилось 
величие  Британской  империи» (92). Они  опирались  на  результаты  усилий 
своих    отцов  и  дедов.  Состояния  уже  были  созданы,  и  престиж  стал  тем,  к 
чему  в  первую  очередь  стремились  предприниматели.  Даже  политическую 
деятельность  они  часто  рассматривали  не  как  возможность  управлять 
государством, а как возможность стать членом высшего круга. Но и те, кто не 
ставил  перед  собой  таких  целей - радикальные  политики  и  стойкие 
защитники  интересов  среднего  класса,  добившись  известности,  также 
вовлекались  в  орбиту  жизни  высшего  общества.  К  примеру,  У.Гладстон  с 
гордостью  говорил  о  своем  коммерческом  происхождении,  отказался  от 
предложенного  ему  титула  графа,  но  тем  не  менее  вращался    в  светском 
кругу и по браку имел родственные связи с аристократией (93). 
Однако  его  пример – редкое  исключение.  Получение  пэрского  звания 
являлось пределом мечтаний почти всех честолюбивых выходцев из среднего 
класса. В 1865 г. писатели и публицисты уверенно предсказывали, что «титул 
герцога может исчезнуть к 2000 году, мы не претендуем на какое-то мнение 
по этому вопросу ...,  но в чем мы уверены, так это в том, что если в Англии 
не будет отменено герцогство, в этом году оно будет заветной мечтой, такой, 
как трон сейчас, конечной целью всего, что есть великого, или амбициозного, 
или богатого» (94). И хотя это пророчество не оправдалось в отношении ХХ 
в., оно очень показательно для современного авторам периода. 
Получение 
титула 
осуществлялось 
двумя 
способами: 
либо 
приглашением  от  лица  королевы  в  верхнюю  палату,  либо  королевским 
патентом,  прямо  предоставлявшим  лицу  пэрское  достоинство.  Много 
титулов  было  пожаловано  в  начале    века.  С 1837 по 1866 гг.,  когда  общее 
количество  населения  быстро  увеличивалось,  число  пэрских  пожалований  
сократилось в среднем до 4-х в год (95).  
Теоретически  монарх  имел  право  даровать  титулы  всем,  кому  он 
пожелает  и  в  каких  угодно  количествах,  однако  на  практике  существовали  
строго  определенные  условия  для  предоставления  пэрского  звания,  и 

 
58
количество  претендентов  намного  превосходило  число  пэрских  званий, 
которые  корона  или  правительство  были  готовы  распределить.  Из  таких 
критериев можно выделить особые заслуги перед государством, финансовую 
состоятельность  и  обладание  определенным  количеством  акров  земли. 
Только  удовлетворение  всем  трем  условиям  считалось  надежным 
показателем для предоставления пэрского звания. 
Бесспорно, наиболее важными были для претендентов личные заслуги 
и  служба  обществу.  Не  случайно  основная  масса  титулов  предоставлялась 
лицам,  занимающим  высшие  посты  в  армии,  флоте,  дипломатии  и 
юриспруденции. К ним прибавлялись лица, достигшие высот в политической 
карьере.  Это  явление  начало  активно  практиковаться  во  времена  У.Питта-
младшего  как  финансово  необременительная  форма  правительственного 
покровительства,  средство  укрепления  поддержки  правительства.  Из 
представителей 
творческой 
элиты 
пэрские 
пожалования 
иногда 
предоставлялись  художникам.  Литераторов  или  актеров,  возведенных  в  это 
звание, в средневикторианской период не было. Первыми из них стали поэт 
А.Теннисон  и  актер  Г.Ирвинг,  но  они  приобрели  титул  уже  в  последней 
четверти XIX в.  (96). 
Промышленников и коммерсантов, представленных к пэрским званиям, 
было показательно мало, за  исключением  второго и третьего поколений, по 
большей части отошедших от дел, как, например, Эдвард Стратт, ставший в 
1856  г.  бароном.  Он  был  представителем  третьего  поколения  семьи, 
создавшей  в  свое  время  состояние  в  текстильной  промышленности,  и  стал 
первым  промышленником,  получившим  пэрское  звание (97). Когда 
Б.Дизраэли  в 1868 г.  рекомендовал  титул  барона  для  банкира  Лионеля 
Ротшильда,  среди  политических  достижений  которого  числилась  полная 
эмансипация евреев, королева Виктория заметила, что она не думает, что тот, 
кто  владеет  своим  богатством  благодаря  сделкам  с  иностранными 
правительствами  по  поводу  займов  или  благодаря  удачным  спекуляциям  на 
бирже, мог бы претендовать на британское пэрство (98). 

 
59
Шире  были  распространены  пожалования  титула  баронета:  в  него 
вводились  и  офицеры,  и  медики,  и  поэты,  и  художники,  и  джентри,  и 
представители бизнеса. 
До 70-х  годов XIX в.,  а  точнее  до  начала  депрессии,  связь  между 
землевладением  и  предоставлением  пэрского  звания  была  очевидна.  Среди 
новоявленных  пэров  фактически  не  было  лиц,  не  имеющих  достаточных 
размеров поместья. Из 139 новых пэров, ставших таковыми в период с 1833 
по 1885 гг.,  только  одна  пятая  обладала  менее,  чем 3 000 акрами  земли, 
приносящими  доход,  по  крайней  мере,  в 3 000 ф.ст.  в  год  в  виде  арендной 
платы (99). 
О  необходимости  соблюдения  соответствия  между  предоставлением 
титула  и  землевладением  в  работе  «Превратности  семей»  писал  Дж.Берк. 
Размышляя над причинами плачевной судьбы некоторых аристократических 
семей,  он  резко  критиковал  закон  о  наследовании,  точнее,  ту  его  часть, 
которая  за  отсутствием  прямых  наследников  мужского  пола  позволяла 
поместью  переходить  к  наследнице,  в  то  время  как  титул    передавался 
второстепенной ветви, не способной соответствовать ему. По мнению Берка, 
титул  без  земельной  собственности  дискредитирует  саму  аристократию.  Во 
избежание этого автор выдвигал предложение наделять каждого получателя 
наследственного титула неотчуждаемым земельным поместьем (100). 
Связь  между  присуждением  титула  и  землевладением  делала 
британскую  аристократию  очень  небольшой  и  исключительной  статусной 
элитой,  повышала  социальный  престиж  и  придавало  определенную 
замкнутость высшей аристократии, в отличие от беспрестанно плодившихся 
и обесценивавшихся титулов европейского дворянства. 
В  то  же  время  одно  лишь    землевладение,  пусть  даже  и  крупное,  
далеко не всегда влекло за собой получение титула. Очень многие из тех, кто 
мог  считаться  крупными  земельными  собственниками,  оставались  вне  этой 
группы. Ф.Томпсон утверждает, что в 70-х гг. половина тех, кто имел 10 000 
ф.ст.  в  год  от  земельной  собственности  в  Англии,  и  около  четверти  лиц  с 

 
60
доходом  от  земли  свыше 30 000 ф.  ст.,  не  имели  пэрского  звания (101). 
Причем  эта  группа  включала  как  нуворишей,  так  и  почтенные  графские 
семьи старинного происхождения. 
Однако  независимые  средства  были  очень  важны.  По  обычаю 
имущественный  ценз  для  предоставления  титула  баронета  составлял 500 
ф.ст.  с  земли,  а  для  получения  пэрства – 2 000 ф.ст.  Но  это  необходимый 
минимум. На протяжении XIX в. для того, чтобы соблюдать достойный образ 
жизни,  то  есть  иметь  большой  деревенский  особняк,  дом  в  Лондоне  и 
поддерживать  все  установления,  характерные  для  этого  образа  жизни, 
необходимо было иметь доход по крайней мере в 10 000 ф.ст. в год 
О значении  материальных ресурсов  можно судить по дебатам в палате 
лордов в 1856 г. по вопросу о предоставлении пожизненного титула барона 
старому  и  бездетному  судье  суда  казначейства  Джеймсу  Парку – меры, 
предложенной  правительством.  Ее  сторонники,  например  граф  Грей, 
говорили  о  том,  что  очень  многие  личности,  оказавшие  отечеству 
несомненные  услуги,  посвятившие  жизнь  служению  обществу,  не  смогли 
заработать  достаточно  средств,  чтобы  оставить  «такое  состояние  человеку, 
который наследует пэрское звание, какое было бы желательно для должного 
поддержания его звания и достоинства» (102).  По их мнению, пожизненное 
пэрство  являло  собой  достойную  награду  для  таких  лиц  и  помогло  бы 
привлечь в палату лордов многих талантливых людей. 
Противники  меры  опасались  того,  что  эта  система  может  умалить 
достоинство  пэрского  звания  и  что  скамьи  палаты  лордов  «могут 
переполниться  людьми,  не  обладающими  достаточными  средствами,  чтобы 
поддержать свое звание» (103). Мнение этой стороны озвучивал, в частности, 
лорд  Кэмпбелл – выходец  из  средних  классов,  который,  будучи  судьей  
получил  наследственное  пэрство,  человек,  удовлетворявший  всем  условиям 
предоставления титула, который «имеет обширную и прибыльную практику; 
обладает  обширными  поместьями  в  Ирландии;  он  владеет  одним  из 
немногих больших домов в городе, с аристократическими придатками в виде 

 
61
двора и сада; и  у него также есть  сын, который не сторонится того, чтобы 
занимать  видное  положение  в  общественной  жизни» (104). В  итоге  мнение 
противников  предоставления  «пэрского  звания  продолжительностью  в 
жизнь»  победило,  правительству  не  разрешили  принять  эту  меру,  и  Парк 
получил  потомственный  титул  барона  Уэнслейдела.  С  этого  времени  
пожалование  пожизненного  пэрства  не  практиковалось  в    течение 20 лет 
(105). 
Из  пожизненных  почестей  сохранялась  практика  пожалования 
рыцарских званий, которые могли предоставляться без каких-либо оговорок 
относительно  способности  преемников  поддерживать  стиль  жизни, 
подходящий  для  звания.  В  то  же  время  этот  титул  означал  если  не 
автоматический  доступ  в  лондонское  общество,  то  во  всяком  случае 
определенное  положение  в  высшей  иерархии  и  прочное  место  в  земельном 
обществе. 
Существовало две категории рыцарства – рыцари, получившие ордена 
(орден  Бани,  орден  Св.Михаила  и  Св.Георгия, «Звезду  Индии»)  и  рыцари-
бакалавры. Ордена обычно предоставлялись тем лицам, которые отличились 
на    дипломатической,  военной  службе,  в  управлении  колониями  и  на 
государственной службе, в то время как те, кто проявлял себя в иных сферах, 
обычно  становились  рыцарями-бакалаврами.  В 1840 г.  в  Англии  было 200 
рыцарей,  имеющих  ордена,  и 450 рыцарей-бакалавров,  тогда  как  к 1885 г. 
соотношение  изменилось:  в  этом  году  насчитывалось 470 рыцарей  с 
орденами и 230 бакалавров (106). Хотя К.Маркс и называл рыцарские звания 
подачкой,  введенной  для  удовлетворения  выскочек  из  буржуазии (107), 
приведенные  цифры  явно  свидетельствуют  о  том,  что  возможности  для 
промышленников,  финансистов,  ученых,  литераторов  и  т.п.  в  получении 
этого звания едва ли увеличились. 
И  пэрские,  и  рыцарские    пожалования  в  третьей  четверти XIX в.  не 
оказывали  существенного  влияния  на  процесс  слияния  высшего  среднего 
класса  и  аристократии.  Социальный  состав  круга,  отмеченного  почестями,  

 
62
изменился  мало,  по  крайней  мере  до  поздневикторианского  периода. 
Большая  часть  людей,  которые  входили  в  эти  категории,  уже  была  тем  или 
иным образом связана с титулованной аристократией. 
Еще  одним  способом  идентификации  с  истэблишментом  было 
приобретение  гербов  в  Геральдической  палате  и,  что  еще  важнее, 
приобретение  права  на  их  показ – привилегия,  за  которую  выплачивался 
ежегодный  налог.  Размеры  выплат  отличались.  Патенты  на  украшение 
гербами  дверей  частных  экипажей  стоили  дороже,  чем  на  право  наносить 
герб на писчую бумагу, столовое серебро и т.д. Гербованные экипажи так же, 
как  и  дополняющие  их  напудренные  лакеи  и  кучера  (использование  пудры, 
кстати,  тоже  облагалось  налогом),  оставались  в  основном  внешним 
атрибутом  ядра  викторианского  высшего  класса – высшей  земельной 
аристократии,  и  их  количество  приблизительно  соответствовало  количеству 
титулованных  семей.  Аксессуары,  украшенные  гербом,  были  более 
распространены  среди  новичков  (количество  таких  лицензий  выросло  с 25 
000  в 1855 г.  до 43 000 в 1868 г.) (108). Это  был  менее  дорогостоящий  и 
менее ассоциируемый с землей знак статуса, что, впрочем, вовсе не означает, 
что они были оторваны от земли. 
Покупка  земли  в  течение  не  одного  столетия  являлась  самым 
распространенным  способом  приобретения  положения  в  обществе  для 
разбогатевших self-made men. Состояния, сделанные в торговле и финансах, 
вкладывались  в  земельные  поместья  еще  с  конца XVI – начала XVII вв.  В 
XIX  в.  к  ним  присоединились  и  состояния,  нажитые  на  промышленной 
деятельности (109). Такие капиталовложения в землю в средневикторианский 
период  окончательно  перестали  связываться  с  поиском  надежных  и 
безопасных  форм,  в  которых  хранилось  богатство.  Они  являлись 
исключительно актом социальных инвестиций. Характерно также изменение 
в средневикторианский период отношения к таким приобретениям. В 1850-х 
гг.  журнал  «Экономист»  еще  мог  критиковать  предпринимателей, 
помещавших в газетах объявления о своем желании купить землю. К 1870 г. 

 
63
его  тон  изменился,  он  отмечал,  что  «социальное  уважение»  является 
«великим и законным предметом желания» (110). 
Тогда  как  рост  городского  населения  ускорялся  с  каждым 
десятилетием, 
он 
происходил, 
главным 
образом, 
за 
счет 
сельскохозяйственных  работников  и  мелкого  фермерства,  пополнявших  в 
городах ряды низшего среднего и рабочего классов. Течение же из города в 
деревню  происходило,  в  основном,  за  счет  разбогатевших  людей.  Новые 
претенденты на землю и статус появлялись все время, а процесс поглощения 
земельным  обществом  капиталистов  из  среднего  класса  был  постоянно  в 
движении. «Таким  способом , - писал  один  из  современников, - лучшие 
растения  великого  народного  леса  пересаживаются  в  аристократический 
рассадник, пополняя и освежая его» (111). 
Многочисленны 
примеры 
того, 
как 
успешные 
бизнесмены 
отстранялись  от  дел  и  переезжали  вместе  со  своими  домочадцами  в 
купленные  имения,  чтобы  стать  графскими  джентльменами.  Одним  из 
показательных  примеров  является  история  Самуэля  Джонса  Лойда,  главы 
Манчестерского  банка  «Уильям  Джонс,  Лойд  и  К.»  и  Лондонского  банка 
«Джонс,  Лойд  и  К.»,  который  в 1850 г.  стал  лордом  Оверстоуном.  Он 
проявлял  неистовую  активность  на  земельном  рынке:  с 1823 по 1883 гг.  он 
потратил 1 670 000 ф.ст. на покупку поместий. Большая часть его владений 
была  сконцентрирована  в  Нортхэмптоншире  с  центром  в  Оверстоун  Парк, 
крупные  земельные  участки  находились  в  Букингемшире,  Уорвикшире  и 
Кембридже. Некоторые покупки Лойд делал у территориальных магнатов (у 
герцога    Бэкингемского,  графа  Вестморленда),  но  основная  масса  его 
приобретений  была  сделана  у  джентри.  Всего  лорд  Оверстоун  приобрел 
около 54 000 акров,  приносящих  ему  доход  в 93 000 ф.ст.  в  год – цифра, 
намного превышающая доходы с земли новых собственников (112). 
Так, Дж.Моррисон, скупивший к 1883 г. около 107 000 акров, получал с 
них ежегодный доход всего в 54 000 ф.ст., шотландские фабриканты Бейрды 
– со 125 000 акров получали 59 000 ф.ст. в год прибыли. Из крупных новых 

 
64
собственников,  кроме  них,  можно  также  назвать  Барингов,  Скоттов, 
Глэнсаков (113). 
В большинстве  случаев покупатели предпочитали приобретать землю 
крупными  блоками,  так  сказать,  в  форме  уже  готовых  поместий,  а  не 
маленькими  частями,  которые  будет  утомительно  собирать  вместе.  Это 
вполне  логично,  учитывая,  что  основной  целью  их  капиталовложений  в 
землю  было  приобретение  социального  положения.  Однако  стоимость 
земельных  наделов  неуклонно  повышалась.  Поместье  в 1 000 акров, 
стоившее в конце XVIII в. 12 000 ф.ст., в 1850-60-е гг. могло оцениваться в 30 
или 40 000 ф.ст. (114). 
Высокие  цены  на  землю  ограничивали  уровень  социальных  амбиций 
многих  нуворишей,  поскольку  мало  кто  из  них  мог  позволить  себе 
израсходовать  на  покупку  более  половины  своего  состояния.  Сказывалась 
также и нехватка имеющейся в продаже земли. Подавляющее  большинство 
не  было  в  состоянии  приобрести  достаточное  количество  акров,  чтобы 
считаться  земельными  магнатами.  Так,  из 200 землевладельцев,  имевших 
поместья  в 25 000 и  более  акров,  только 10 за  весь  викторианский  период 
были новыми, а из лиц, владевших от 10 000 до 25 000 акров, новыми было 
500 человек (115). 
Многие  покупали  сравнительно  небольшие  участки,  с  тем  чтобы 
утвердиться  в графском обществе как земельные джентри. Но и в этой среде 
размеры  земельных  наделов  должны  были  быть  не  слишком  малы.  В 12 
изданиях «Земельных джентри»  Дж.Берка, вышедших с 1837 по 1914 гг., ни 
одна  семья  не  заносилась  в  книгу,  если  она  не  обладала  значительным 
деревенским  поместьем (116).  Для  того  чтобы  попасть  в  ряды  джентри, 
необходимо  было  выкупить  поместье  размером  от 3 до 10 000 акров.  Для 
остальных же более реальной была возможность приобретения поместья от 1 
до 3 000 акров – в этих пределах колебалась земельная собственность мелких 
сквайров.  Как  указывает  профессор  Ф.Томпсон,  к  концу XIX в.  число 

 
65
предпринимателей,  превратившихся  в  земельных  джентри,  составляло  от 
одной пятой до четверти общего состава группы (117). 
Бизнесмены,  покупавшие  поместья,  могли  отходить  от  дел  и 
передавать  их  в  руки  управляющих:  количественный  рост  таких 
«арендаторов  бизнеса»  в  средневикторианский  период  облегчал  отделение 
владения от управления. Но многие продолжали непосредственно управлять 
своим  предприятием  или  компанией.  Чаще  от  дел  отходили  те,  кто  был 
связан  с  производством,  ибо  эта  деятельность  требовала  постоянного  и 
пристального  внимания,  тогда  как  те,  кто  занимался  финансовыми  или 
коммерческими операциями, во многих случаях совмещали жизнь в поместье 
со своими занятиями. В любом случае и те и другие существенно отличались 
от  сельских  джентри  тем,  что  они  не  зависели  в  своем  благосостоянии  от 
сельскохозяйственной  ренты  и  черпали  основные  доходы  из  неземельного 
имущества,  а  земельные  поместья  использовали  в  основном  для  отдыха  и 
приобретения социального статуса. 
Автоматическое изменение статуса и доступ в высшее общество давало 
установление  родственных  связей  с  аристократией  через  браки.  Российский 
консул в Великобритании в третьей четверти XIX  в. барон Гейкинг отмечал 
браки между дворянством и средним классом  как весьма распространенное в 
стране  явление  и  положительно  оценивал  их    «равняющее  влияние  между 
сословиями»,  мешающее  «возникновению  классовых  предрассудков  и 
враждебных  отношений  между  сословиями» (118). Далее  эта  форма 
объединения будет рассмотрена более подробно. 
Необходимо  отметить,  что  для  претендентов  на  вхождение  в  высшее 
общество имело значение не только установление родственных связей, но и 
вообще  любых  социальных  связей  с  дворянством.  Даже  факт  простого 
знакомства  с  аристократом  при  прочих  равных  условиях  обеспечивал 
человеку дополнительные преимущества в социальной конкуренции. Каждое 
такое  знакомство  возвеличивало  положение  семьи  не  только  в  ее 
собственных  глазах,  но  и  в  глазах  окружающих.  Правда,  борьба  в  кругах 

 
66
среднего  класса  велась  не  столько  за  социальное  признание  со  стороны 
нижестоящих или равных, сколько за оценку их достоинств и заслуг людьми, 
стоящими хотя бы на одну ступеньку выше. Именно это давало им надежду в 
будущем  перейти  границы  своей  социальной  группы  и  «подняться  в 
обществе». 
Новые  знакомые  часто  вводили  претендентов  в  высшие  круги.  Такие 
связи  реально  повышали  вероятность  карьерных  успехов.  Журналист  
М.Хиггинс  утверждал: «Если  Вы  видите  в  армии  сына  торговца  лошадьми 
или  сына  лавочника,  Вы  можете  быть  уверены,  что  правило  было  смягчено 
из-за того, что его отцу удалось снискать себе милость вышестоящего класса,  
а не за счет личных достоинств кандидата» (119). 
В третьей четверти XIX в. это правило относилось как к индивидам, так 
и  группам.  Самые  разные  организации  средних  классов,  будь  то  совет 
директоров  железнодорожной  или  страховой  компании  или  общество 
трезвости,  старались  привлечь  внимание  какого-нибудь  лорда.  За 
определенную  плату  он  мог  выступать  в  качестве  фиктивного  главы 
организации, причем титулы барона, виконта или маркиза котировались по-
разному (120). «Общий  железнодорожный  справочник»  Брэдшоу  в 1850 г. 
насчитывал 24 пэра  и 25 сыновей  пэров  на  посту  директоров 
железнодорожных  компаний (121). Даже  простое  публичное  выражение 
лордом своего признания и одобрения деятельности предприятия  придавало 
ему дополнительный вес и солидность в глазах общества. 
Но  все  эти  механизмы  объединения  практиковались  уже  не  одно 
десятилетие. 
Принципиально 
новым 
институтом 
консолидации 
аристократии,  предпринимателей  и  представителей  свободных  профессий  в 
средневикторианский период стали паблик скулз.  В конце XVIII – нач. XIX 
вв. паблик скулз не были особенно привлекательны для  высших классов ни 
как  места  обучения,  ни  как  места  воспитания.  То,  что  они  предоставляли – 
возможность завести знакомства и получить определенные представления об 
окружающем  мире – аристократам  уже  давало  воспитание  в  родительском 

 
67
доме и их обычная социальная жизнь. Особо веских причин для поступления 
в  школы  у  них  не  было.  Часто  родители  ограничивались  домашним 
обучением  детей, приглашая частного учителя, обычно имеющего духовный 
сан,  который  давал  образование  и  воспитывал  молодого  аристократа  до  его 
поступления в университет.  
Из  паблик  скулз  наиболее  популярными  были  Итон  и  Харроу,  а 
остальные  семь – Уинчестер,  Рагби,  Шрусбери,  Чартерхаус,  Мерчант-
Тейлорз-Скул, Сент-Полз-Скул и Вестминстер – особенным расположением 
и  покровительством  аристократии  не  пользовались.  В  начале XIX в.  в  этих 
школах обучалось довольно много детей бизнесменов. Так, о Рабги в 1806 г. 
было  сказано,  что  «в  ней  много  сыновей  джентльменов,  но  еще  больше 
сыновей производителей из Бирмингема, Вулвергемптона и т.д.» (122). Но и 
средние классы, в особенности диссидентские,  в большинстве своем в конце 
XVIII – начале XIX вв.  предпочитали  частные  академии,  дающие  более 
серьезное и более практическое образование. 
К  середине XIX в.  положение  паблик  скулз  изменилось. 
Средневикторианский  период  стал  временем  их  расцвета.  После 
реформирования Т.Арнольдом Рагби, а вслед за ней и других паблик скулз, 
они  стали    одним  из  главных  национальных  институтов  страны, 
воспитывающих  будущую  элиту  Британской  империи, «одним  из  великих 
учреждений  бессознательно  развиваемых  английским  инстинктом  и 
характером», успешное подражание которым «за границей было даже менее 
возможным, чем подражание парламенту» (123). 
Прохождение курса обучения в паблик скулз становится обязательным 
как  для  аристократов,  так  и  для  тех  выходцев  из  среднего  класса,  которые 
стремились  утвердиться  в  качестве  джентльменов.  Образование  в 
престижных  школах  стоило  довольно  дорого.  Например,  ежегодная 
стоимость обучения в Итоне составляла от 150 до 200 ф.ст., в зависимости от 
того,  посещал  ли  ученик  дополнительные  занятия,  в  Уинчестере,  Рагби  и 

 
68
Вестминстере – от 100 до 150 ф.ст., в Харроу – 138-180 ф.ст., в Чартерхаус и 
Шрусбери – 100 ф. ст. (124). 
И в то же время качество образования в паблик скулз не превосходило 
качество  образования  в  других  учебных  заведениях.  Исследуя  результаты 
образования в Итоне, королевская комиссия признавала: «Что касается массы 
молодых  людей,  которые  поступили  в  Оксфорд  и  Кембридж  и  которые  не 
стараются  ради  почестей,  видно,  что  умственное  образование,  которое  они 
выносят из школ, где они были образованы, не может оцениваться высоко; и 
в  этом  отношении  Итон  не  может  претендовать,  по  меньшей  мере,  на 
преимущества перед остальными» (125). 
Но,  несмотря  на  то  что  существовало  множество  учебных  заведений, 
дающих 
более 
серьезное 
специальное 
образование, 
большинство 
представителей  среднего  класса,  причем  даже  те,  кто  агитировал  за  более 
активную  модернизацию  системы  публичных  школ  и  критиковал  их 
бесполезность,  старались  направить  своих  детей  на  обучение  в  одну  из 
девяти  старейших  школ.  «Их  не  интересует  приобретение  их  сыновьями 
университетских дипломов; от них требуют, чтобы они внесли в буржуазный 
круг  имена, воспоминания», - писал современник (126). Если же средства не 
позволяли  этого,  то  хотя  бы  в  одну  из  новых  паблик  скулз,  насколько  это 
возможно  приближенных  к  модели  старых – реформированных  старых – 
школ. 
С 1850 по 1870 гг. было открыто в три раза больше паблик скулз, чем 
за  весь  предшествующий  век.  К  девяти  старым  школам  прибавился  ряд 
новых.  С 1840 по 1850 гг.  были  основаны  Челтнем,  Мальборо,  Россал  и 
Радли.  В 1853 г. – Веллингтон,  а  в 1862 г.  целых  три  школы – Клифтон, 
Молверн  и  Хейлибери (127). Эти  школы  были  ориентированы  на  все 
возрастающий приток средних классов. 
Паблик 
скулз 
стали 
важнейшим 
институтом 
консолидации 
аристократии,  бизнесменов  и  интеллигенции.  По  словам  Э.Бриггса, «эта 
социальная смесь цементировала старую и новую правящие группы, которые 

 
69
ранее  оставались  отделенными, … через  великое  социальное  разделение 
1840-х гг. между лендлордами и бизнесменами был переброшен мост» (128). 
Этот  слой  новой  элиты  был  достаточно  многочисленным,  чтобы 
удовлетворять  потребности  в  управлении  и  руководстве  Британской 
империи,  но  он  становился  все  более  отделенным  от  остальной  массы 
населения.  Школьные  связи  влияли  на  всю  последующую  жизнь  учеников, 
они влияли на политические пристрастия, помогали делать карьеры, и стали 
одним из символов викторианского порядка (129). 
В публичных школах возвеличивались карьеры, окрашенные идеалами 
чести  и  служению  обществу – военная,  политическая,  карьеры  в 
государственной  службе и в государственной церкви. Подразумевалось, что 
только  эти  виды  деятельности  являются  «подходящим  занятием  для 
джентльмена».  Карьеры  в  науке,  технике  и  промышленности,  мягко  говоря, 
не  поощрялись.  Из 524 производителей  стали  в  период  с 1850 по 1950 гг. 
только 33 человека  посещали  Итон  или  Харроу (130). Для  бизнесменов 
занятие профессиональной деятельностью означало еще один шаг в высшее 
общество. Профессиональная деятельность выглядела более привлекательно, 
чем  предпринимательская,  и  притягивала  большое  количество  наиболее 
способных людей из мира торговли и промышленности. 
Словом,  в  третьей  четверти XIX в.  существовало  достаточно  много 
возможностей  для  вхождения  среднего  класса  в  состав  новой  элиты.  
Поэтому невозможно согласиться  с тезисами, представленными английским 
историком 
Мартином 
Пью, 
о 
том, 
что 
высшее 
сословие 
в 
средневикторианский период оставалось закрытой элитной группой, попасть 
в  которую  можно  было  только  с  помощью  браков (131) Однако  и 
противоположные  заявления  об  абсолютной  открытости  британской 
аристократии,  характерные  для  современников-иностранцев,  которые 
впервые сталкивались с подобным явлением, оказывались иллюзией (132). 
Аристократы  вовсе  не  имели  намерения  отказываться  от  своей 
исключительности.  Желанием  старого  дворянства  отделить  себя  от  недавно 

 
70
«облагороженных»  объясняется  стремление  аристократов  к  повышению 
титулов.  Эта  практика  включала  в  себя  как  предоставление  пэрских  званий 
Соединенного  Королевства  носителям  шотландских  и  ирландских  титулов, 
что  уже  само  по  себе  считалось  повышением,  так  как  давало  им  право 
заседать  в  палате  лордов  и  увеличивало  их  социальный  вес,  так  и 
пожалования  более  высоких  титулов  лицам,  уже  считавшимся  пэрами 
Соединенного Королевства. 
В  этой  связи  вопрос,  заданный  лордом  Гренвиллом    в  палате  лордов: 
«Скажет  ли  мне  кто-нибудь,  что  в  этой  палате  сейчас  нет  ни  одного  лорда, 
который не желал бы стать виконтом, ни одного виконта, который не желал 
бы стать графом, ни одного графа, который не желал бы стать маркизом, или 
маркиза,  который  не  желал  бы  стать  герцогом?» (133), был  явно 
риторическим.  Количество  предоставлений  более  высоких  титулов 
неизменно превышало количество новых пэрских пожалований, и с течением 
времени становилось все более заметным. 
Попытки  аристократии  дистанциироваться  от  предпринимательских 
групп выражались также в абсолютном неприятии коммерческого мышления 
и образа действий. С поразительным увеличением притока желающих войти 
в  элитные  круги  аристократия  вынуждена  была  осуществлять  даже  более 
строгий  контроль  за  доступом,  чем  ранее.  Сознавая,  что  «ее  сила  в  ее 
театральной  внешности  и  пышности» (134), представители  дворянских 
фамилий  прилагали  максимум  усилий  для  того,  чтобы  сохранить  тот  стиль 
жизни,  который  они  вели  издавна  и  который,  кажется,  специально 
предназначался  для  того,  чтобы  одновременно  восхищать  «неблагородную» 
публику  и  подчеркивать  свое  отличие.  И  если  предыдущие  способы 
объединения  могли  использоваться  либо  выборочно,  либо  в  комплексе,  в 
зависимости  от  конечной  цели  и  возможностей,  то  имитация  образа  жизни 
аристократов,  подражание  их    манерам  и  привычкам,  восприятие  их 
ценностей  и  идеалов  использовались  обязательно.  В  противном  случае 

 
71
человек не мог считаться социально приемлемым, даже если он удовлетворял 
всем прочим условиям. 
Но  ведь  и  самих  выходцев  из  среднего  класса  стиль  жизни 
аристократов  привлекал  в  первую  очередь.  К  тому  же  для  них  это 
копирование  и  попытки  приблизиться  к  культурному  облику  дворянства, 
пусть  не  всегда  удачные  и  убедительные,  становились  одним  из  способов 
саморепрезентации  в  качестве  членов  высшего  класса.  Если  еще  до 
восшествия  на  престол  королевы  Виктории  говорили  о  том,  что  «пока 
положение,  приобретаемое  умом … открыто  только  для  немногих, 
положение, которого можно достичь стилем, обманчиво открыто для всех …  
и так как стиля, который есть творение аристократии, можно достичь, только 
подражая модному, то каждый человек подражает своему собрату и надеется 
купить  почтительное  мнение  других  тем,  что  отрекается  от  независимого 
собственного  мнения» (135), то  для  третьей  четверти XIX в.  это  было  еще 
более характерно. 
Процедура и динамика утверждения в высшем  столичном (состоящим, 
главным  образом,  из  титулованной  аристократии)  и  высшем  графском 
обществах  существенно  отличалась.  Лондон  предоставлял  самые  широкие 
возможности  для  социальной  мобильности.  Лондонское  высшее  общество 
искало  развлечений  и  просвещения,  в  светской  жизни  его  члены  свободнее 
смешивались  и  покровительствовали  представителям  других  социальных 
слоев,  которые  выделялись  исключительными  личностными  качествами.  
Способности,  знания,  манеры,  благородство,  остроумие,  необыкновенная 
красота вполне могли служить пропуском в него. 
Здесь  меньше  обращали  внимание  на  источники  богатства,  на 
происхождение  или  на  наличие  земельных  владений.  Именно  в  Лондоне 
создали  репутацию,  заработали  состояния  и  стали  членами  элиты 
практически все знаменитые выходцы из среднего класса. В нем можно было 
встретить всех, кто добился известности на своем поприще – общественных 
деятелей и политиков, литераторов (приглашали даже скандально известную 

 
72
Дж.Элиот),  ученых,  артистов.  Представителей  других  профессий  было 
меньше.  Например,  Ф.Брэмел  писал  о  том,  что  журналисты  не  пользуются 
благосклонностью высшего общества: «Лорд Пальмерстон сознается, правда, 
что он встречает иногда в обществе м-ра Дилейна из «Таймса», что он даже 
«имел честь» принимать его в своем доме … но один Пальмерстон (как одна 
ласточка) не делает весны» (136). 
По  мнению  Б.Дизраэли,  чтобы  иметь  успех  в  лондонском  обществе, 
нужно  или  быть  знатного  происхождения,  или  быть  гением,  или  обладать 
миллионом (137). От  тех,  чьи  притязания  на  признание  основывались 
исключительно на деньгах, требовались поистине колоссальные состояния, и 
в средневикторианский период такие люди по-прежнему были в абсолютном 
меньшинстве. А, по словам леди Дороти Невилл: «Простое богатство не было 
паспортом.  Оно    [Прим.  Н.К. –  высшее  общество]  было  самым  блестящим 
кругом,  включая  в  себя  многих  людей  огромных  интеллектуальных 
дарований, которые традиционно имели неоспоримую власть» (138).  Причем 
даже если семья торговца или промышленника и получала признание здесь, 
ощущение нестабильности сохранялось. Репутации в Лондоне рушились так 
же быстро, как и создавались. 
Пожалуй, наиболее ярко эта особенность была отражена на страницах 
романа Э.Троллопа «Так мы живем». Его главный герой, мистер Мельмотт, 
человек  разбогатевший  на  финансовых  махинациях,  пытается  стать 
«настоящим  джентльменом».  От  дел  он  не  отходит,  но  тем  не  менее 
направляет все силы на то, чтобы добиться своего избрания в палату общин в 
качестве  депутата  от  Вестминстера,  покупает  поместье  Пикеринг-парк, 
готовит  свадьбу  своей  дочери  с  лордом  и  окружает  себя  «сливками 
общества». До скандального банкротства его деньги почти беспрепятственно 
прокладывают ему путь в высшие сферы. Однако даже тогда очень многие из 
его  титулованных  знакомых  предпочитали  общаться  с  ним  в  Сити,  а  не  на 
приемах и балах. Для них он оставался выскочкой низкого происхождения и 
с  сомнительными  занятиями.  Ну  а  смесь  ликования  и  морализирования  

 
73
высшего света после банкротства Мельмотта не оставляет никаких сомнений 
в шаткости положения такого, как он,  новичка в светском обществе (139). 
В  графское  общество  войти  было  одновременно  и  легче,  и  труднее. 
Легче  потому,  что  здесь  не  требовалось  таких  крупных  финансовых 
ресурсов,  как  в  столице,  что  привлекало  сюда  собственников  с  более 
скромными  доходами.  Деревенская  жизнь  была  наиболее  подходящей  для 
людей,  не  обладавших  блестящими  личными  данными,  которые  могли  бы 
гарантировать доступ в лондонские высшие сферы. Здесь, на низшем уровне 
аристократической  иерархии,  в  рядах  земельных  джентри  особенно  ярко 
проявлялся  процесс  слияния  старой  землевладельческой  элиты  с  новой, 
торгово-промышленной.  И  именно  здесь  границы  между  классами 
становились  особенно  размытыми.  На  этом  уровне  отчетливее  всего 
прослеживается 
механизм, 
посредством 
которого 
совершалась 
трансформация земельного общества. 
Труднее  же  потому,  что  графское  высшее  общество  было  намного 
консервативнее  лондонского  и  весьма  неохотно  принимало  в  свои  ряды 
новых  членов,  особенно  если  их  репутация  была  запятнана  какой-либо 
связью  с  бизнесом.  Показателем  того,  что  «новичок  прижился»  в  графстве, 
являлось  его  назначение  мировым  судьей.  Это  означало,  что  его  признали 
земельным  джентльменом,  уважаемым  в  сообществе,  что  его  личные 
интересы  совпадали  с  местными  интересами.  До  середины XIX в.  сюда 
практически не входили те, кто был связан с торговлей или бизнесом. 
Конечно,  между  графствами  существовали  свои  отличия  в  темпах 
ассимиляции.  В  тех  графствах,  где  традиционализм  ощущался  наиболее 
сильно,  таких  как  Нортумберленд  или  Шропшир,  существовал  прежний 
образец вливания новой семьи. Здесь,  как правило,  должно было смениться 
два  поколения  для  того,  чтобы  связь  с  бизнесом,  лежащим  в  основе 
финансовых  успехов  семьи,  была  разорвана  и  она  целиком  зажила  жизнью 
сельских джентльменов.  

 
74
Причины  этого  очевидны.  Сыновья  основателя  поместья,  вероятнее 
всего, были рождены в то время, когда он еще не добился успеха, их детство 
и  юность  проходили  в  соответствующей  обстановке,  и  обучены  они  были 
так, как мог позволить себе простой, хотя и богатеющий, бизнесмен. То есть 
их  опыт  накладывал  не  подходящий  для  дворянства  отпечаток  на  их 
личности.  Внуки,  третье  поколение,  были  первыми,  рожденными  и 
воспитанными  в  деревенском  доме,  первыми,  образованными,  как    сыновья 
джентльмена,  и,  таким  образом,  вероятнее  всего,  были  первыми,  кто 
предпочитал для себя традиционную жизнь джентльмена. Старшие тяготели 
к  положению    сквайров,  младшие – к  наиболее  респектабельным 
профессиям.  Это  поколение  было  воспитано  так,  что  не  приобретало  ни 
вкуса, ни способностей к предпринимательству (140). 
Вместе  с  тем  во  многих  графствах  в  третьей  четверти XIX в. 
наблюдается ускорение динамики социальной акклиматизации новых людей. 
Заметно участились случаи признания таких лиц в течение их жизни, то есть 
в первом же поколении. К примеру, Джон Джойси, купивший Ньютон Холл в 
Стоксфилде  в 1860 г.,  не  только  стал  мировым  судьей,  но  и  шерифом 
графства  в 1878 г.  Джон  Баркер,  первый  владелец  Олбрайтон  Холла,  стал 
шерифом  Стаффордшира.  В  Эссексе  первый  владелец  поместья  Хайлендс 
Артур Прайор стал мировым судьей (141). Подобные примеры были уже не 
редкостью. 
Из  вышесказанного  видно,  что  решение  вопроса  о  том,  признать  или 
отвергнуть  очередного  претендента,  оставалось  прерогативой  «судей»  из 
дворянской среды. И уже  одно это многократно увеличивало их социальную 
власть.  Поделившись  статусом  и  престижем  с  представителями  других 
социальных  групп,  аристократия  тем  самым  укрепила  свой  собственный 
престиж. Вошедшие в состав элиты «новички» вовсе не были равноправными 
партнерами  дворян.  Последние  по-прежнему  определяли  облик  элиты  и 
продолжали  смотреть  на  новых  членов,  как  на  нижестоящих,  отводя  им 
второстепенные  роли.  Даже  в  более  поздний  период  графиня  Уорвик 

 
75
полагала,  что  «армейских  и  морских  офицеров,  дипломатов  и 
священнослужителей  можно  пригласить  ко  второму  завтраку  или  обеду. 
Викария, в том случае если он джентльмен, можно постоянно приглашать к 
воскресному обеду или ужину. Докторов и адвокатов можно приглашать на 
приемы  в  саду,  но  ни  в  коем  случае – ко  второму  завтраку  или  обеду. 
Всякого,  кто  связан  с  искусством,  сценой,  торговлей  или  коммерцией,  вне 
зависимости  от  достигнутых  на  этих  поприщах  успехов,  не  следует 
приглашать в дом вообще» (142). 
И  тем  не  менее  процесс  размывания  социальных  границ  между 
дворянством  и  средним  классом  и  складывания  единой  элитной  группы, 
состоящей  из  джентри,  аристократии,  крупных  предпринимателей, 
бюрократии  высшего  ранга,  представителей  свободных  профессий,  шел 
достаточно  активно.  Эта  группа  со  временем  все  дальше  отделялась  от 
остальной части общества. Во второй половине XIX в. наш соотечественник 
П.Боборыкин,  рассматривая  эти  категории  населения  называет  их 
«руководящими классами», а затем оговаривается – «лучше сказать высший 
привилегированный  класс» (143). То  есть  водораздел  в  глазах  общества 
проходил уже не между аристократией и средним классом, а между высшим 
и средним классом. 
В  дальнейшем  тенденции  изменения  социального  состава  элиты 
заметно усилились. Это было связано с постепенным уменьшением значения 
и 
престижа 
землевладения, 
процесса 
длительного, 
окончательно 
проявившегося  лишь  к  началу  Первой  мировой  войны.  После 
сельскохозяйственной  депрессии 1870-х  гг.  в  некоторых  отношениях 
начинает  уменьшаться  экономический  потенциал  землевладения.  Многие 
старинные  семьи  джентри,  зависящие  в  своем  благосостоянии  от 
сельскохозяйственных  источников,  все  чаще  начинали  думать  о  том,  чтобы 
расстаться с землей, на которой их предки жили в течение веков. Новички с 
новым  богатством  все  чаще  устраивались  на  родовых  акрах.  Как  замечает 
Дж.Мингей, «закрытие  дома  и  переезд  семьи  сигнализировали  о  конце 

 
76
сельского  общества,  которое  уходило  в  глубь  английской  истории» (144). 
Старые узы, связывающие лендлорда и арендатора истончались. Ослабевало 
превосходство землевладельца в сообществе. 
Даже  те  землевладельцы,  которые  и  в  поздневикторианский  период 
многое получали от роста стоимости городской земли и земли, используемой 
под    промышленные  нужды,  постепенно  затмевались  южноафриканскими 
миллионерами,  главами  крупных  международных  корпораций,  а  «центр 
тяжести в свете постепенно перемещался в сторону буржуазного мира» (145). 
Разрушалась  связь  между  землевладением  и  пожалованием  титулов,  начали 
появляться  новые  пэры  из  профессионального  и  торгового  класса,  которые 
были 
фактически 
безземельными. 
Аристократия 
теряла 
свою 
исключительность. 
Леди Дороти Невилл  в воспоминаниях, написанных ею на склоне лет, 
сравнивала  светское  общество 1850-60-х  гг.  с  обществом  конца  века: 
«Общество сегодня и Общество, каким я знала его раньше, – две абсолютно 
разные вещи». Дороти Невилл имела в виду то, что богатство узурпировало 
его. «Желанием старинных нуворишей было попасть в Общество; сегодня … 
приглашения  льются  на  них  в  пропорции  к  их  предполагаемому  или 
мнимому  богатству» (146). Они  теряли  власть  судей,  которые  могли 
определять  членство  в  «элитном  корпусе»  британского  общества. 
Гомогенность и самобытность дворянства все сильнее разрушались. Высший 
свет  становился  все  более  плутократическим,  выходцы  из  среднего  класса 
чувствовали  себя  в  нем  более  уверенно,  и  аристократии  все  чаще 
приходилось  сообразовываться  со  взглядами  и  желаниями  этих  новых 
членов.  Да  и  сам  стиль  жизни  аристократии  подвергся  более  заметной 
трансформации под воздействием промышленных и торговых моделей. 
Начавшись  с  поздневикторианского  периода,  эти  тенденции 
постепенно набирали силу. Однако в годы правления Виктории аристократия 
все  еще  доминировала  на  социальной  сцене.  С  наибольшей  очевидностью 
процесс  «обуржуазивания», «вульгаризации»  высшего  света  произошел  при 

 
77
Эдуарде VII в более независимом, демократическом и эгалитарном обществе 
ХХ века. 
***** 
Таким  образом,  в  третьей  четверти XIX в.  лидирующие  позиции  в 
английском  обществе  сохраняла  аристократия.  Она  обладала  мощной 
экономической  базой,  оставалась  политической  элитой,  ее  социальный 
авторитет  и  престиж  были  очень  высоки.  Доминирование  аристократии 
удалось сохранить во многом благодаря важной рольи землевладения. 
 
В то же время с середины XIX в.  усилилось значение средних классов 
в  общественной  жизни.  В  их  руках  находилось  управление  крупными 
городами,  их  представительство  во  властных  структурах  расширялось.  Но 
более  важно  было  не  прямое  участие  средних  классов  в  управлении 
государством, а косвенное влияние, которое они на него оказывали. Средний 
класс формировал общественное мнение, к которому дворянство вынуждено 
было прислушиваться. 
 
Вместе  с  тем  в  третьей  четверти XIX в.  заметным  становится 
расслоение  этой  группы  на  высший  и  низший  средние  классы.  Увеличение 
экономического  потенциала  крупных  бизнесменов  отдаляло  эту  группу  от 
остальной  части  среднего  класса  и  меняло  ее  образ.  Ее  уже  в  меньшей 
степени, чем предыдущие поколения, заботило накопление собственности, а 
в большей степени начинало заботить влияние и социальный статус. И если 
раньше средний класс в своем стремлении к ним делал упор на коллективные 
действия,  то  теперь  наблюдается  большая  разрозненность.  Представители 
верхней  части  среднего  класса  предпочитали  действовать  самостоятельно, 
присоединяясь к аристократии. 
 
Приток  желающих  войти  в  высшее  общество  стал  наиболее 
характерной  особенностью  данного  этапа  интеграции.  Тактика,  которую 
использовали  средние  классы,  оставалась  традиционной – покупка  земли, 
формирование  родственных  и  социальных  связей  с  представителями  старой 

 
78
элиты. Нововведением средневикторианского периода стало лишь обучение в 
паблик скулз, дававших своим выпускникам высокий социальный статус. 
 
Поглощение  наиболее  выдающихся  и  богатых  членов  среднего  класса 
придавало  аристократии  новую  силу  и  укрепило  ее  собственный  авторитет. 
Однако высшее общество старалась по возможности сохранить компактность 
и  исключительность.  Социальный  состав  титулованного  ядра  светского 
общества  практически  не  изменился  (об  этом  говорит  относительно 
небольшое  количество  пэрских  пожалований).  Да  и  в  целом  состав 
лондонского  светского  общества  изменился  мало,  тогда  как  в  сельской 
местности  перемены  были  более  серьезными.  Заметно  увеличилось  число 
представителей  среднего  класса,  утверждавшихся  как  сельские  джентри, 
меньше времени стал занимать процесс их признания в обществе.  
 
В  то  же  время  на  обоих  уровнях  существовали  строгие  критерии 
отбора.  Быстрее  вливались  в  высшее  общество  те  части  среднего  класса, 
которые  не  были  связаны  с  предпринимательской  деятельностью.  Они 
обладали более высоким престижем и были теснее связаны с аристократией. 
 
Но  и  они  не  рассматривались  как  равные  в  светском  обществе.  Здесь 
сохранялись  отчетливые  статусные  градации,  заметные  не  столько  между 
высшим  и  низшим  дворянством,  сколько  между  дворянством,  лицами  из 
среднего  класса,  занятыми  на  государственной  службе  и  в  свободных 
профессиях,  и  лицами,  связанными  с  предпринимательством.  Более 
однородным высшее общество стало в последней четверти XIX в. 
 
 
 
 
 
 
 
 

 
79
Глава II. Викторианство как социокультурный феномен 
 
§1. Трансформация ценностных ориентиров элитных групп. 
Викторианство - явление  слишком  сложное  и  многоплановое,  чтобы 
можно было дать ему краткую характеристику. Обычно под этим термином 
понимается  комплекс  ценностных  установок,  идеалов,  стереотипов,  норм  и 
правил,  характеризующих  британское  общество  в  период  правления 
королевы  Виктории.  Но  ввиду  переходного  характера  эпохи  в  этот  период 
наблюдалось  одновременное  существование  двух  совершенно  разных 
культурных  систем – аристократической  и  предпринимательской, 
взаимодействие которых  и влияние на различные социальные группы было 
неодинаковым в разные годы XIX в.  
Однако  в  третьей  четверти XIX в.  в  стране  сформировалась 
определенная  массовая  мифология,  создавались  культурные  образцы,  на 
которые  ориентировалось  подавляющее  большинство  населения,  что 
позволяет  говорить  о  викторианстве  как  о  едином  социокультурном 
феномене.  Не  случайно,  что  само  понятие  викторианства  приобрело 
символическое  значение  именно  в  средневикторианский  период,  и  все  без 
исключения  историки,  какие  бы  споры  не  разгорались  среди  них 
относительно  хронологических  рамок  викторианства,  признают  его 
существование в это время. Для Дж.М.Янга период триумфа викторианской 
системы ценностей – 1845-1860-е гг., для У.Е.Хогтона – 1830–1870-е гг., для 
Китсона  Кларка – 1850–1875гг.,  для  А.Бриггса – 1851-1867 гг.,  для 
Т.Тингстена – начало 1820-х  гг. – первые  десятилетия  ХХ  в.  Л.Е.Кертман 
«викторианским веком» считает 1850 –1870 гг., хотя он больше связывает его 
с социально-экономическими процессами – «период абсолютной монополии 
Англии на мировом рынке» (1).  
Но  насколько  это  явление  было  уникальным – вопрос  по-прежнему 
дискуссионный. Мнения историков в этом случае определяются их взглядами 
на  сущность  викторианства,  которые  освещались  в  историографическом 

 
80
обзоре.  Те  историки,  которые  видели  в  нем  апогей  развития  буржуазного 
духа,  обычно  отмечали,  что  сходные  явления  имели  место  во  многих 
европейских  странах,  в  России  и  особенно  в  Соединенных  Штатах,  где 
позиции  среднего  класса  были  очень  сильны.  Те  же,  кто  склонен  видеть  в 
викторианстве  синтез  аристократической  культуры  и  культуры  среднего 
класса,  обращали  внимание  на  сохранение  в  обществе  многих    идеалов, 
традиций и привычек, придающих ему неповторимый и свойственный только 
Британии облик. 
Из  всего  сказанного  в  предыдущей  главе  очевидно,  что  эта  точка 
зрения  представляется  нам  более  убедительной.  Особенно  заметным 
сближение  культур  было  на  высших  уровнях  социальной  иерархии,  что 
отчасти  было  связано  с  процессом  объединения  элит.  Изменение 
идеологических  установок  аристократии  и  части  среднего  класса,  
оформление единой ценностной системы координат высшего общества –  это 
те проблемы, которым будет уделено особое внимание в данном параграфе. 
Но  до  рассмотрения  изменений  в  комплексах  ценностей  того  и  другого 
класса,  необходимо  показать  те  установки,  которые  изначально 
характеризовали их. 
 
В  основе  предпринимательской  идеологии  лежали  ценности 
либерализма,  которые  включали  свободу,  терпимость,  гуманизм,  веру  в 
свободный  рынок,  частную  собственность  и  конкуренцию,  веру  в  науку, 
прогресс  и  в  равенство  возможностей,  самоценность  и  достоинство 
человеческой  личности  и  ответственность  человека  за  свои  действия  перед 
собой и перед обществом, в котором он живет.  
 
Основной  тезис  либерализма – это  свобода  как  естественное    условие 
жизни  человека  и  приоритет  личности  над  государством.  Государство 
должно  было  обеспечивать  права  и  свободы  индивида,  защищать  его  от 
сограждан    и  угрозы  извне,  создавать  условия  для  его  развития  и 
финансового благополучия, но ни в коем случае не вмешиваться в его жизнь. 
Человек  имеет  право  самостоятельно  выбирать  свой  образ  жизни, 

 
81
местожительство, сферу деятельности и определять свою судьбу. Он вправе  
совершать  любые  действия,  не  вредящие  интересам  других (2).  Поскольку 
свобода воли и действий предоставлена  каждой личности, то все зависит от 
того,  во  благо  или  во  зло  она  употребит  дарованную  свободу.  Жизнь 
человека   будет тем, чем он сам сделает  ее. Предполагалось,  что поскольку 
либеральное общество, хотя и не являющееся по своей природе эгалитарным, 
представляет широкие возможности для самореализации человека, то любой 
член этого общества может добиться успеха, если он сам этого захочет.   
С  доктриной  свободного  выбора  была  тесно  связана  вера  в 
необходимость  конкурентной  борьбы,  которая  позже  нашла  отражение  в 
популярности различных биологизаторских социологических теорий, прежде 
всего  социал-дарвинизма.  Представители  этого  направления  пытались 
применить  теорию  Дарвина  о  борьбе  за  существование  и  выживании 
сильнейших  в  растительном  и  животном  мире  к  отношениям  между 
человеческими личностями и обществами, видя в ней универсальную модель 
эволюционного  прогресса.  Естественный  отбор  благоприятствует  наиболее 
конкурентноспособным  личностям,  они  получают  шанс  добиться  успеха, 
тогда  как  несовершенные  остаются  там,  где  они  и  должны  быть.  Именно 
конкуренция  является  стимулом  для  саморазвития  личности. «Положите 
конец  конкуренции,  и  вы  уничтожите  прогресс  индивидов  и  классов,  вы 
сохраните  повсюду  мертвый  уровень,  вы  сделаете  общество  стереотипным, 
отнимете повод к соревнованию, и каста со всеми ее ужасами вступит в свои 
права.  Прекратите  конкуренцию,  и  прекратится  движение  вперед 
индивидуализма,  а  следовательно,  всего  общества», - убеждал    свою 
аудиторию известный проповедник доктрины индивидуализма С.Смайлс (3). 
Идеалом  развития  личности  являлся “self-made man” – «человек, 
создавший  себя  сам»,  путем  постоянных  усилий  развивший  в  себе 
необходимые  качества  и    достигший  успеха.  Мерилом  успеха  становилось 
накопление  собственности.  Это  было  характерно  для  предпринимательской 
ментальности,  отражающей  мир  в  денежных  категориях,  когда  не  только 

 
82
вещи, но и нематериальные субстанции переводились в денежное измерение. 
Примером  могут  служить  такие  буржуазные  девизы,  как  «все  имеет  свою 
цену», «время – деньги» (4). Деньги,  имущество  являлись  важнейшим 
критерием  личностной  состоятельности.  Луи  Блан  отмечал: «Достойный 
уважения и богатый – это у них почти синонимы … . Они обвиняют бедность 
в разврате, как в вероятном результате лени и безнравственности» (5). 
Наиболее  ценными  достоинствами  человеческой  личности  в 
предпринимательской идеологии выступают организаторские способности и 
деловые  качества,  такие  как  инициативность,  предприимчивость, 
рассудочность,  умение  «держать  удар»  и  ценить  время,  вера  в  собственные 
силы.  
Моральный  кодекс  среднего  класса  составляли  соответствующие 
протестантские  этические  добродетели.  Здесь  на  передний  план  выступает 
трудолюбие.  Знаменитая  фраза  Т.Карлейля  «всякий  истинный  Труд  есть 
Религия» (6) вполне  могла  служить  их  лозунгом.  Не  случайно,  многие 
британские  исследователи  весь  комплекс  предпринимательских  ценностей 
характеризуют  как  «Евангелие  труда».  При  этом  проводилось  различие 
между  творческой  работой,  приносящей  удовлетворение  и  являющейся 
источником «очищения, обучения, дисциплины и отдыха», работой, которая 
«просвещает  разум  и  облагораживает  чувства»  человека,  и  механической 
работой  «по  приказу»,  более  низкой  и  грубой,  являющейся  исключительно 
способом  добывания  средств  к  существованию,  которая  может  лишь 
«обременять и подавлять человеческий дух» (7). 
Бережливость  становилась  основой  финансовой,  а  значит,  и  личной 
независимости. Забота о фунтах и пенни имела и  нравственную значимость: 
«тот, кто делает долги для того, чтобы жить выше своих доходов, в сущности 
так  же  бесчестен,  как  и    тот,  кто  открыто  залезает  в  чужой  карман» (8). 
Самоконтроль,  умеренность  и  воздержание,  скромность,  трезвость, 
аккуратность  и  методичность  образа  жизни  были  тесно  связаны  с 

 
83
бережливостью, поскольку позволяли экономить не только деньги, но также 
силы и время. 
В идеологии среднего класса постоянно подчеркивались самоценность 
и высокая нравственная значимость проповедуемых добродетелей, однако  в 
XIX  в.  на  первый  план  выходила  прежде  всего  их  прагматическая 
ориентация.  Это  можно  ясно  увидеть  в  наводнившей  с 1840-х  гг.  книжный 
рынок «литературе успеха», где акцент делался прежде всего на значимости 
проповедуемых  добродетелей  в  улучшении  финансового  и  социального 
положения 
человека (9). Развивая 
идеалы 
индивидуализма 
и 
самоусвершенствования,  авторы  приводили  многочисленные  примеры 
ученых, писателей, общественных и политических деятелей, военачальников, 
добившихся  всего  самостоятельно,  применяя  на  практике  превозносимые 
моральные истины. 
Изложенные  выше  идеалы  и  ценности  в  основе  своей  являлись 
едиными  для  всех  социальных  прослоек,  причисляющих  себя  к  среднему 
классу.  Они  были  главными  характерными  чертами  предпринимательского 
взгляда  на  мир.  До  середины XIX в.  именно  они  структурировали 
идентичность  среднего  класса,  придавали  ему  внутреннее  ощущение 
единства и самобытности. 
Ценности  аристократии  являли  собой  прямую  противоположность 
предпринимательским.  Они  были  связаны  с  социальной  системой  сельской 
местности.  В  их  основе  лежал  миф  об  идеальном  доиндустриальном  
сообществе,  в  котором  царит  гармония,  а  бедняки,  фермеры  и 
землевладельцы 
находятся 
в 
наилучших 
взаимоотношениях. 
В 
аристократической  идеологии  возвеличивались  ценности  взаимопомощи  и 
покровительства,  при  которых  землевладелец  несет  ответственность  за 
духовное  и  материальное  благополучие  прямо  или  косвенно  зависимого  от 
него  населения.  Э.П.Худ  в  «Эпохе  и  ее  творцах»  создал  образ  такого 
идеального  сообщества.  Здесь  «все  протекает  очень  счастливо,  люди  не 
желают ничего другого, торговцы считают полезнее попридержать языки, так 

 
84
как своими шестимесячными и ежегодными счетами они вынуждены хранить 
мир (10), не  придерживаться  странных  учений,  не  говорить  неприятных 
вещей,  вовсе  не  читать  книг,  или  только  нестоящие  книги,  не  читать  газет, 
если это не «Консерватил Грэбэлл» или «Индепендент Фьюдж» (11). 
Патернализм,  который  представители  среднего  класса  часто 
критиковали 
как 
проявление 
автократии, 
самими 
аристократами 
рассматривался  как  естественное  сопровождение  земельного  богатства,  как 
одно  из  главных  его  оправданий.  При  этом  обычай  почтительного 
отношения,  которое  должно  было  проявлять  облагодетельствованное 
население,  становился  частью  системы  ценностей  аристократии.  Идеалы 
служения  обществу,  упор  на  бескорыстие,  честь  и  благородство, 
консерватизм  и  приверженность  устоям  были  характерными  чертами  этой 
культуры.  
Однако  в XVIII в.  эти  идеалы  затмевались  галантной  культурой 
придворного  общества,  которая  находила  свое  выражение  в  культе 
наслаждения,  апологии  праздности,  чувственности,  откровенной  свободе 
нравов.  Превыше  всего  в  это  время  ценились  умение  «быть  любезным»,  то 
есть быть всегда в хорошем настроении, умение нравиться всем, стремление 
к  постоянным  социальным  контактам,  воспитанность,  образованность, 
беззаботность, 
искусственность 
и 
изнеженность. 
Социально-
психологическими особенностями дворянства были честолюбие, социальный 
снобизм, «презрение  к  черни»,  демонстративное  пренебрежение  к  деловой 
активности,  да  и  к  общественно-полезной  деятельности  тоже (12). Вызов 
новой  идеологии  средних  классов  заставил  аристократию  вновь  обратить  
внимание на ценности, уходящие корнями в средневековье. 
На  возрождение  патерналистского  идеала  «благожелательного 
феодализма»  и  распространение  его  в  кругах  высшего  дворянства  была 
направлена  деятельность  возникшей  в 40-е  гг. XIX в.  группы  «Молодая 
Англия».  Ее  членами  были  молодые  политики-тори,  возглавляемые 
Б.Дизраэли, выдвинувшим тезис «положение обязывает» и агитирующим за 

 
85
усиление  чувства  долга  и  социальной  ответственности  дворянства.  И  хотя 
основной  своей  цели – объединения  трудового  народа  и  его  благородных 
покровителей  против  общего  врага,  коммерческого  среднего  класса,  эта 
организация  не  достигла,  влиятельной  партией  не  стала  и  никаких 
практических  результатов  не  дала,  мысль  о  том,  что  богатство  и 
общественное  положение  не  являются  сами  по  себе  целями,  а  скорее, 
средствами  для  оказания  помощи  ближнему,  наложила  отпечаток  на 
сознание  многих  представителей  аристократических  фамилий  и  помогла 
распространению  патерналистского  аристократического  идеала,  хотя  и  в 
несколько видоизмененной форме (13). 
В  первой  половине XIX в.  аристократическая  и  предпринимательская 
ценностные системы были достаточно четко выражены и противопоставлены 
друг другу. Идеологическая борьба была частью социальных и политических 
конфликтов  этого  периода.  И  в  борьбе  за  власть  и  влияние  как  старый 
правящий  класс,  так  и  его  окрепший  соперник  в  лице  среднего  класса, 
отстаивали  совершенство  и  превосходство  своих  идеалов.  Ораторы  из 
среднего  класса – бентамиты  и  рикардианцы - выдвигали  претензии  на 
моральное превосходство над аристократией на том основании, что порок и 
зло сосредоточены на противоположных полюсах общества. Высшие классы 
предаются им от роскоши и развращающей вседозволенности, а низшие – от 
нищеты  и  невежества.  Только  средние  слои  населения,  занимающиеся 
полезной  деятельностью,  обладающие  более  глубокой  верой  и  более 
высокими  моральными  устоями,  избавлены  от  этого (14). Они  выражали 
недовольство  тем,  что  высшие  классы  слагают  с  себя  социальную 
ответственность, 
а 
многие 
несчастья 
общества 
приписывались 
расточительным  привычкам  аристократии,  которую  Т.Карлейль  называл 
«праздным,  охраняющим  охоту  Дилеттантизмом», «много-потребляющей 
Аристократией», «признанные  функции  которой  есть  великолепно 
потреблять  Английские  доходы,  стрелять  Английских  куропаток  и,  в  виде 

 
86
приятного  развлечения ... дилеттантизировать  в  Парламенте  и  в  Трех-
месячных сессиях на пользу Англии» (15).  
Аристократы, в свою очередь, критиковали промышленный и торговый 
классы как алчущих прибыли, приземленных и эгоистичных, неспособных на 
реальную заботу о благе нации.  В попытке доказать состоятельность своего 
морально-этического  кодекса  они  прибегали  к  сравнению  нравственности 
населения  деревенских  приходов,  где  преобладали  доиндустриальные 
социокультурные  ценности,  с  нравственностью  жителей  промышленных 
городов, которые  впитали в себя новые идейно-психологические ориентиры. 
Вывод делался не в пользу последних (16). 
Со  спадом  социальных  бурь  и  катаклизмов 30-40-х  гг. XIX в. 
уменьшается  и  идеологическое  противостояние,  а    процессы  взаимного 
влияния  и  интеграции  аристократических  и  предпринимательских 
социокультурных ценностей ускоряются. 
Конечно, мы отдаем себе отчет в том, что в вопросах социокультурного 
развития  какая-либо  точная  периодизация  невозможна  и  любые  обобщения 
пестрят  многочисленными  условностями  и  оговорками,  в  особенности  если 
исследование  проводится  не  на  локальном,  а  на  национальном  уровне. 
Процессы  сближения  двух  культурных  систем  начались  задолго  до 
средневикторианского периода и даже  до викторианской эпохи. Это прежде 
всего  относится  к  усилению  религиозности  высших  классов,  ранние 
проявления которой относятся ко временам, последовавшим за Французской 
революцией,  которые  стали  еще  более  очевидными  в  период  радикальных 
штурмов первой половины XIX в.  
В  условиях,  когда  одной  из  главных  причин  недовольства 
аристократией  было  несоответствие  между  проповедуемой  и  навязываемой 
остальным  членам  общества  моралью  и  моралью  самой  аристократии,  ее 
изменение стало для аристократии одной из стратегий выживания. Исчезали 
культ  наслаждения,  праздность,  грубость,  ощущение  вседозволенности.  К 
середине века отношение аристократов к жизни и своим обязанностям стало 

 
87
заметно  более  серьезным.  Изменилось  отношение  к  труду. «Человек 
удовольствия, - с удовлетворением замечал Т.Эскотт,- перестал быть типом, 
которому, как считалось само собой разумеющимся, должны соответствовать 
все те, кто родился в пурпуре», теперь «героями и львами общества являются 
не  красивые  молодые  люди,  которые  не  могут  ничего,  кроме  как  хорошо 
одеваться или хорошо танцевать», а энергичные люди, работающие на благо 
общества, которые «выполняют свои рутинные обязанности так, как если бы 
это было необходимо, чтобы поддержать существование» (17). 
Обычай  трезвости,  введенный  евангелическим  моральным  кодексом  в 
жизнь  средних  классов,  достиг    элиты.  В  отличие  от  прошлого,  по  словам 
«Экономист»: «Теперь пьянство осуждается, как всякая распущенность и, за 
исключением Ирландии и университетов, пьяный джентльмен – очень редкое 
явление  в  обществе» (18). Действительно,  распущенность  аристократии 
постепенно уходила в прошлое. Американец Н.Хоторн в 1855 году замечал, 
что «… дворяне  определенно  никогда  не  были  более  благородными,  чем 
теперь,  никогда,  возможно,  не  были  такими  рыцарскими,  такими 
высокоразвитыми» (19). 
Вводя  в  свою  жизнь  религиозные  ценности,  аристократы,  по  сути, 
воспринимали  морально-этические  нормы  среднего  класса.  Однако  это 
восприятие  происходило  без  характерного  для  среднего  класса 
практического  обоснования.  Так,  например,  работа  в  понимании 
аристократов  по-прежнему  не  предполагала  труд  ради  заработка.  Это  было 
все  то  же  служение,  исполнение  общественных  обязанностей  на 
безвозмездной  основе.  Да  и  бережливость  воспринималась  в  «разумных» 
пределах.  Безусловно,  аристократия  становилась  более  скромной,  она  знала 
цену  деньгам  и  старалась  воздерживаться  от  чрезмерных  трат.  Однако  там,  
где  случай  требовал  особых  усилий – наступление  совершеннолетия, 
королевский  визит  или  выборы, – аристократ  не  подсчитывал  стоимость. 
Положение,  титул  обязывали  их  к  крупным  расходам,  Денежные  дела 
неизбежно подчинялись более важным социальным соображениям. 

 
88
Моральные добродетели христианства могли прекрасно гармонировать 
с  идеалами  служения,  и  в  первой  половине XIX в.  они  были  включены 
аристократами в их систему ценностей, что придавало ей второе дыхание.  
Олицетворением  сочетания  традиционных  аристократических  идеалов 
и  идеалов  среднего  класса  стала  королева  Виктория.  Она  могла  быть 
«буржуазной»  в  своих  повседневных  привычках:  разумной  и  бережливой 
хозяйкой,  идеальной  женой  и  матерью  многочисленного  семейства, 
поборницей  добропорядочности  и  пристойного  поведения.  Скромный  и 
простой образ жизни королевской семьи резко контрастировал с гедонизмом 
коронованных  предшественников  Виктории,  двор  перестали  пятнать 
скандалы  и  бесчестные  поступки.  Но  в  то  же  время  Виктория  самым 
тщательным  образом  следила  за  соблюдением  придворной  субординации, 
различий  в  званиях,  поощряла  привилегии  высших  рядов  общества.  На 
приемах  для  дебютанток  королева  целовала  в  лоб  дочерей  герцогов, 
маркизов  и  графов,  просто  протягивала  руку  дочерям  менее  благородных 
людей, дочери торговцев не приглашались вовсе. Когда на одном из приемов 
королева  по  невнимательности  собралась  было  поцеловать  дочь  простого 
рыцаря, камергер в шоке воскликнул: «Не целуйте ее, Ваше Величество, она 
не настоящая леди!» (20). 
Изменения  нравов  аристократов,  произошедшие  с  начала  века, 
существенно  укрепили  доверие  и  уважение  к  аристократии  как  к  классу.  
К.Грейвс,  анализирующий  жизнь  викторианцев,  используя  материалы 
журнала  «Панч»,  отмечает  изменение  в  тоне  и    характере  сатиры, 
относящейся к аристократии. До середины XIX в. основной темой карикатур 
было  эгоистичное  равнодушие  и  снобизм  титулованных  классов  по 
отношению к «обычной публике», и комментарии этого периода отличались 
особым  негодованием  и  язвительностью.  В  средневикторианский  период 
сатира  смягчается.  Излюбленной  темой  стало  «титулованное  вторжение  в 
Сити»,  предпринимательская  активность  аристократов,  паразитирующих  на 
своем  имени  и  титуле  в  попытке  «сделать  деньги».  На  одной  из  карикатур 

 
89
журнала  за 1863 г.  была  показана  сцена  в  кофейне  какой-то  гостиницы,  в 
которой посетителей самого разного общественного положения обслуживают 
родовитые седовласые пэры – «благородные хозяева гостиниц» (21). 
Но  журнал  явно  преувеличивал.  Действительно,  высшая  аристократия 
была связана с предпринимательством, но до широкомасштабного вторжения 
было  еще  далеко.  В  высших  кругах  любая  связь  с  бизнесом  оставалась 
пятном, которое предпочитали скрывать, а не рекламировать. Она оставалась 
слишком меркантильной, недостойной и подозрительной в глазах общества. 
(22).  Что  касается  джентри,  то  здесь  связь  с  предпринимательством  вообще 
отсутствовала.  Джентри  быстрее  усвоили  моральные  ценности  среднего 
класса,  чем  политические  или  социально-экономические.  Тогда  как  высшая 
аристократия  была  не  чужда  либеральным  идеям  в  политике,  была  более 
подготовлена к восприятию новых реалий и была способна на политическую 
инициативу,  джентри  лишь  принимали  из  ее  рук  те  изменения,  которым  до 
смерти  сопротивлялись  бы,  если  бы  их  предложили  радикалы  из  среднего 
класса (23).  Они  были  заключены  в  узких  пределах  своей  местности.  И  на 
них меньше влияли демократические ценности большого города. 
Но  сельская  жизнь  тоже  менялась.  Бурное  развитие  транспортных 
средств,  сокращавшее  расстояние  между  различными  регионами,  оживляло 
контакты  между  Лондоном  и  провинцией.   Массовое  распространение 
провинциальных  периодических  изданий,  ориентированных  на  различные 
слои  населения  и  чаще  всего  либеральных  по  духу,  приносило  новые 
ценности  в  деревню.  К  тому  же  существовала,  впрочем  в  незначительных 
масштабах, миграция рабочих из города, где традиционные устои были почти 
полностью 
разрушены, 
в 
деревню, 
что 
стимулировало 
ломку 
доиндустриальных взаимоотношений лендлорда и экономически зависимого 
от  него  населения.  Новые  идеи  вторгались  в  провинциальное  общество  и 
постепенно сглаживали местные различия. 
С  конца 1860-х  гг.  и  далее  чувство  почтения,  доминировавшее  в 
сельской  местности,  начало  ослабевать.  Фермеры  проявляли  большую 

 
90
независимость  по  отношению  к  лендлордам,  сельскохозяйственные 
работники  начали  проявлять  интерес  к  профсоюзам (24). Однако 
аристократия  менялась  намного  медленнее,  чем  можно  было  ожидать  в 
модернизирующемся 
обществе. 
Примером 
тому 
может 
служить 
средневикторианская концепция джентльменства. 
Очень  многое  в  образе  викторианского  джентльмена  было  взято  из 
рыцарского  наследия.  Это  касается  культа  силы,  мужества  и  отваги, 
презрения  к  опасностям,  твердости  и  несгибаемости,  соблюдения  правил 
«честной  игры»,  при  которых  нельзя  было  пользоваться  слабостью 
противника, но нужно было противостоять сильнейшему, бороться до конца. 
Щедрость, отсутствие меркантильных интересов, присущие идеальному типу 
джентльмена,  также  уходили  корнями  во  времена  демонстративной  траты 
богатств,  когда  дарение  символизировало  удачу,  доблесть,  великодушие. 
Отголоском  поклонения  Прекрасной  даме  являлось  предупредительное  и 
покровительственное отношение к женщине (25). 
Однако  рыцарские  представления  в XIX в.  были  откорректированы. 
Так, идеалы служения по-прежнему были центральными в новом образе, но 
это было служение не своему сеньору, а всему обществу, что подразумевало 
подлинное  благородство  и  способность  пожертвовать  собой  ради  его  блага 
(26).  Идея  долга  становится  приоритетной  в  сравнении  с  идеей  чести. 
Рыцарская гордость сохранялась, но она означала не столько самолюбование, 
сколько  чувство  собственного  достоинства  вкупе  с  уважением  к  другим. 
Характеристиками  джентльмена  стали  сдержанность  и  спокойствие,  умение 
владеть 
собой, 
гуманность, 
учтивость 
и 
предупредительность. 
Викторианский джентльмен – это человек, достойный повелевать, терпимый 
и  деликатный,  далекий  от  хвастовства  и  снобизма,  равным  образом 
вежливый  и  с  вышестоящими  и  с  подчиненными,  и  в  обществе,  и  в  семье, 
держащийся непринужденно при любых обстоятельствах, к тому же человек 
глубоко религиозный (27). По определению кардинала Ньюмена, джентльмен 
–  это  человек, «который  никогда  не  причинит  страдание», «он  чуток  к 

 
91
робкому,  мягок  со  сдержанным  и  милосерден  к  абсурдному,  он  может 
вспомнить  того,  с  кем  говорит,  избегает  неуместных  намеков  или  тем, 
которые могут раздражать, он … никогда не надоедлив» (28). 
Под  влиянием  пуританских  идеалов  новый  образ  стал  более 
«чопорным»  и  «благопристойным».  Из  него  исчезла  показная  роскошь, 
мотовство, безделье, сексуальная невоздержанность, пристрастие к алкоголю 
и  азартным  играм,  а  также  обращение  к  оружию  для  защиты    своей  чести. 
Дуэль  стала  рассматриваться  как  умышленное  убийство,  и  участвующие  в 
ней  подвергались  общественному  осуждению.  Предполагалось,  что  любое 
оскорбление  чести  должно  разрешаться  через  суд,  если  не  было  принесено 
извинения. Барон Гейкинг замечал, что извинение в Англии не сопряжено с 
самоунижением, как на него смотрят на континенте, а только имеет значение 
должной  дани  восстановлению  нормальных  общественных  отношений (29). 
А  Ф.Энгельс  пояснял  принцип,  лежащий  в  основе  отношения  к  извинению: 
«тот,  кто  без  повода  оскорбляет  кого-либо  другого,  лишает  чести  самого 
себя,  а  не  оскорбленного … он  может  восстановить  свою  честь  лишь 
исправлением, насколько это в его силах, своего несправедливого поступка» 
(30). Окончательно дуэль выходит из употребления в 50-х гг. XIX в.  
Викторианского джентльмена  часто называют «английским гибридом 
феодального господина и буржуа» (31), но «господина» в нем было больше, и 
формообразующими были именно аристократические идеалы. 
Эти  же  идеалы  культивировались  в  паблик  скулз – «фабриках 
джентльменов» (32).  В  историографии,  касающейся  проблем  развития 
паблик скулз, мы наблюдаем все те же споры о доминировании идеалов, что 
и  в  общих  исследованиях  викторианства.  Для  У.Арнстейна  викторианская 
паблик скул была «цитаделью против материализма и эгоизма, порожденных 
новым капитализмом Промышленной революции», которая «делала упор на 
ценностях  непрерывности  и  традиции  намного  больше,  чем  на  выгодах 
утилитарного  рационализма»,  «усиливала  аристократический  культ 
любительства  и  аристократическую  традицию  общественной  службы», 

 
92
«воспитывала 
чувство 
самоуверенности, 
аналогичное 
уверенности, 
порожденной аристократической семьей» (33). 
Г.Перкин, напротив, отмечает, что стиль воспитания и преподавания в 
школах подвергся сильнейшему идеологическому влиянию среднего класса. 
Это выразилось в том, что большее значение стало придаваться конкуренции 
между  учениками,  когда  «основным  образовательным  принципом  стало 
состязание:  академическое  соревнование,  стимулируемое  экзаменами, 
призами и стипендиями; социальное соревнование, стимулируемое системой 
старших  учеников,  дискуссионными  и  другими  обществами;  и  спортивное 
соревнование  в  форме  организованных  игр   вместо  несостязательных  видов 
спорта  на  открытом  воздухе» (34). Г.Перкин  говорит  о  том,  что  
реформаторы  по  капле  вливали  новый  предпринимательский  идеал  в 
сыновей джентри и аристократии. 
Но 
если 
реформаторы 
и 
«вливали 
по 
капле 
новый 
предпринимательский  идеал»  в  аристократию,  то  аристократический  идеал 
поглощал  детей  предпринимателей  намного  полнее.  Конечно,  изменения 
происходили, и это были, в принципе, те изменения, которые происходили в 
аристократической  системе  ценностей  в  целом  и  обусловливались 
необходимостью приспособления к новым временам. Однако преувеличивать 
их  значение,  как  это  делает  Г.Перкин,  не  стоит.  В  третьей  четверти XIX в. 
паблик  скулз  оставались  элитными  учебными  заведениями,  в  которых 
преобладал  аристократический  дух.  Само  их  окружение - а  эти  школы  в 
основном  располагались  вдали  от  городских  индустриальных  центров – 
прекрасные  деревенские  пейзажи,  спокойная  атмосфера,  казалось,  должно 
было  подчеркивать ценность старых доиндустриальных порядков и прелесть 
образа  жизни  деревенских  сквайров,  приверженность  устоям  и  традициям 
(35).  Новые  школы  также  по  возможности  основывались  в  сельской 
местности  и  так  же,  как  и  более  старые,  они  изобретали  и  культивировали 
собственные традиции. 

 
93
Основной  целью  воспитания  и  образования  в  паблик  скулз  являлось 
формирование  характера  джентльмена  нового  типа – «христианского 
джентльмена», сочетавшего силу и отвагу с богобоязненностью и высокими 
моральными принципами. Ключевое значение при этом приобретало понятие 
мужественности.  Исторически  мужественность  была  аристократическим 
идеалом, но изнеженность и рафинированность, с одной стороны, и буйства 
английской  аристократии XVIII – нач. XIX вв. - с  другой,  серьезно 
подрывали его. Со времен Т.Арнольда ее культ в паблик скулз возрождается. 
Именно  мужественность  рассматривалась  как  основа  всех  остальных 
добродетелей.  Пьянство  и  разгулы,  характерные  для  паблик  скулз 
георгианских  времен,  были  изжиты  во  многом  благодаря  тому,  что  стали 
рассматриваться  как  немужественные (36). Для  того  чтобы  воспитать  в 
учениках мужественный характер, упорство и железную силу воли, в паблик 
скулз  вводилась  система  физических  наказаний,  при  которых  мальчик 
должен был стоически выносить удары розги, сознавая их справедливость. В 
обществе  время  от  времени  даже  раздавались  жалобы  на  то,  что  обитатели 
работных  домов  лучше  накормлены  и  снабжены  лучшим  жильем,  чем 
ученики  Итона.  Суровость  и  подчас  жестокость  жизни  в  паблик  скулз 
объяснялась  убеждением,  что  тепличная  атмосфера  не  подходит  для 
выработки характера будущих правителей. 
Согласно 
постулатам 
«мускулистого 
христианства», 
пропагандируемым  Ч.Кингсли,  Т.Хьюзом  и  другими  христианскими 
социалистами  и  получившим  широкое  распространение  в  паблик  скулз, 
христианин  должен  был  бороться  со  злом  и  несправедливостью,  причем 
бороться  не  только  проповедями,  но  и  кулаками,  если  это  необходимо.  В 
школах борьба приобретает исключительное значение. «В конце концов, чем 
была  бы  жизнь  без  борьбы,  желал  бы  я  знать? - восклицает  главный  герой 
средневикторианского  бестселлера  «Школьные  годы  Тома  Брауна». - С 
колыбели  и  до  могилы  борьба,  если  ее  понимать  правильно,  есть  дело, 
настоящее, высшее и почетнейшее дело каждого сына человеческого» (37).  

 
94
Вместе  с  этим  повышается  значение  атлетики  и  спортивных  игр, 
которые рассматриваются не просто как упражнения или развлечения, но как 
главный  инструмент  формирования  характера.  В  играх  юные  джентльмены 
должны  были  учиться  выносливости,  честности,  самообладанию  и 
храбрости,  а  также  умению  работать  в  команде,  ставить  интересы  общего 
дела выше личных, быстро принимать решения и учиться правилам «честной 
игры»  не  только  на  спортивной  площадке,  но  и  в  мире  за  стенами  школы. 
Также  организованные  игры  поощрялись  с  целью  развить  дисциплину  в 
школьниках,  которые  в  нереформированных  паблик  скулз  часто  искали 
развлечения в организованных беспорядках (38).  
Понятия  «спортсмен», «спортивное  поведение»  в  известной  степени 
заменили  понятия  «рыцарь», «рыцарское» (39). Но  упор  на  физическое 
воспитание, тренировку  тела и формирование духа команды определялся все 
тем же образом храброго и мужественного рыцаря, который тренировал свое 
тело  для  того,  чтобы  защищать  других,  и  был  верен  братству,  к  которому 
принадлежал.  Почти  мистическая  любовь  к  сообществу,  культивируемая  в 
школах,  впоследствии  должна  была  переноситься  в  парламент,  колонии  и 
т.п.  и  олицетворять  собой  идеал  служения  обществу.  Верность  школе  и 
школьным  традициям  рассматривалась  как  гарантия  верности  стране.  В 
«Школьных годах Тома Брауна» Том, только пройдя через школьные ворота, 
уже  начал  гордиться  тем,  что  был  учеником  Рагби,  а  впервые  услышав 
еженедельную  проповедь  доктора  Арнольда  в  ставшей  впоследствии 
знаменитой рагбийской часовне, начал гордиться также тем, что был одним 
из учеников Арнольда (40). 
Одной  из  важнейших  целей    системы  было  формирование  личности, 
которая  могла,  с  одной  стороны,  не  теряя  достоинства,  подчиняться 
вышестоящим,  а  с  другой – быть  способной  к  управлению  (например, 
командовать полком или возглавлять правительство), она должна была уметь 
сочетать свободу и порядок, глубоко, но не рабски уважать чужое мнение. По 
традиции воспитанники паблик скулз пользовались значительной свободой в 

 
95
частной  жизни,  что  должно  было  развивать  индивидуальность, 
самостоятельность  и  независимость.  Самоуправление,  подчинение  младших 
учеников старшим поощряло самодисциплину, чувство ответственности друг 
за друга и соблюдение субординации (41). 
 Формирование 
характера 
было 
приоритетным 
направлением 
деятельности  паблик  скулз,  в  сравнении  с  которым  интеллектуальное 
развитие учеников отходило на второй план. Для Арнольда, например, сила 
интеллекта, не подкрепленная высокой моралью, была более отвратительна, 
чем  самое  беспомощное  слабоумие;  академический  успех  или  провал  были 
менее важны, чем моральные или религиозные принципы.  Отец Тома Брауна 
размышлял о причине, по которой он отправлял сына в Рагби. Она была не в 
том,  чтобы  создать  хорошего  ученого: «Меня  не  заботит  его  знание 
греческих суффиксов,  не больше заботит это и его мать», но в том, чтобы его 
сын  стал  «храбрым,  надежным,  правдивым  англичанином,  джентльменом  и 
христианином» (42). 
Учебный  курс  также  был  направлен  в  большей  степени  на 
формирование  характера,  а  не  на  получение  знаний.  Да  и  сами  знания 
оставались  односторонними.  Как  писала  «Таймс»,  ученики  редко  могли 
отлично  успевать  по  различным  дисциплинам,  и  тот,  кто  отличался, 
например,  в  математике,  имел  более  скромные  успехи  в  классических 
дисциплинах (43). Уже  отсюда  выводилась  необходимость  определения 
приоритетов.  Такими  приоритетными  направлениями,  помимо  религии, 
оставались  история,  словесность,  древние  языки – латинский  и  греческий. 
Господство  классических  дисциплин  в  учебных  программах  опиралось  на 
широко распространенные представления о том, что «Греция и Рим вкупе с 
Христианством – те столпы, которыми держится  европейская цивилизация» 
(44).  Предполагалось,  что    изучение  классических  языков  и  классической 
литературы  поможет  культивировать  в  учениках – будущих  правителях 
Британской империи - любовь к государственным учреждениям и порядкам, 
уважение к закону, которыми отличались правители Афин и древнего Рима.   

 
96
Несмотря  на  то  что  подавляющее  большинство  учеников,  налегая  на 
грамматику и тренируясь в написании сочинений, выносили из паблик-скулз 
мало  реальных  знаний  даже  об  античном  мире,  методы  преподавания 
классических  дисциплин  не  менялись.  Считалось,  что  они  воспитывают 
привычку к запоминанию и систематическому мышлению и тем самым уже 
дают достаточно для будущей карьеры выпускников. Дж.Уолтер, выступая в 
парламенте,  говорил,  что  самая  главная  цель  любого  образования - это 
научить  юношей  общаться  со  своими  согражданами,  а  это  зависит  от 
риторики.  И  только  классическое  образование  может  привить  им 
красноречие (45). 
Классическое  образование  в  средневикторианский  период  оставалось 
символом  элитарности.  Отсутствие  утилитарного  значения  подчеркивало 
аристократизм  и  увековечивало  культ  любительства.  Оно  помогало 
выработать определенные мировоззренческие ориентиры и придать светский 
лоск.  Позже  Б.Шоу  называл  их  работу  рутиной, «отягощающей  культурное 
филистерство умонастроениями воинственных краснокожих» (46). 
Критики культа мужественности  неоднократно заявляли, что в школах 
воспитывают  первоклассных  боксеров  и  игроков  в  крикет,  спортсменов  и 
солдат,  людей  чувственных,  беззаботных  и  ненавидящих  книги.  Данную 
позицию  разделяли  и  многие  представители  интеллектуальной  элиты,  в 
частности  Дж.Рескин,  М.Арнольд,  У.Коллинз  и  другие.  Проблема  была 
настолько  острой,  что  в 1864 г.  стала  частью  исследований  комиссии 
Кларендона,  рассматривающей  деятельность 9 старейших  паблик  скулз – 
Итона,  Харроу,  Уинчестера,  Шрусбери,  Вестминстера,  Сент-Полз-Скул, 
Мерчант-Тейлорз  Скул,  Чартерхауса  и  Рагби.  Комиссия  предложила 
корректировку учебного плана (47) и  некоторые реформы в управлении, но в 
целом осталась вполне довольной работой школ.  Более серьезные реформы 
были проведены лишь в поздневикторианский период, когда уже не характер, 
а  способности  и  компетентность  становились  более  редким  и  поэтому 
востребованным даром.  

 
97
Мы не случайно уделили так много внимания паблик скулз. В третьей 
четверти  века  они  внесли  больший,  чем  любой  другой  институт,  вклад  в 
психологическую унификацию представителей старого дворянства и «нового 
богатства».  Несмотря  на  определенные  отличия  между  паблик  скулз, 
существовал единый стандарт их  деятельности, однородность в отношении 
критериев 
и 
организации 
учебно-воспитательного 
процесса, 
что 
гарантировало  общий  кодекс  поведения  и  ценностных  установок  новой 
управляющей  элите.  Формировался  некий  единый  тип  «выпускника  паблик 
скул».  Оксфордский  и  Кембриджский  университеты  использовали  те  же 
формы  и  методы  в  своей  деятельности,  так  что,  на  наш  взгляд,  нет  смысла 
останавливаться на них отдельно.  
 Несмотря на то что комплекс школьных ценностей был мало созвучен 
индустриальным взглядам на мир,  многие из его идеалов находили отклик в 
душах  представителей  средних  классов.  Так,  например,  хотя  обращение  к 
национальным  чувствам  не  были  изначально  свойственно  британскому 
либерализму,  в  отличие  от  многих  европейских  стран,  те  же  либеральные 
средние  классы  в  середине  века  искренне  верили  в  то,  что  «викторианское 
государство – самая  удивительная  картина  на  поверхности  земли» (48). 
Исполненные  самоуверенности  и  оптимизма,  они  были  убеждены,  что 
привилегированное  положение,  в  которое  «Бог»  или  «История»  поместили 
Британскую  империю,  было  оправдано  характером  и  достоинствами 
английской нации. Их патриотизм в третьей четверти XIX в. был выражен не 
менее  отчетливо,  чем  аристократический  идеал  патриотизма,  и  подчас  мог 
граничить  с  ксенофобией.  Не  случайно,  что  империалистические  доктрины 
последней 
четверти XIX в. 
выросли 
из 
социал-дарвинизма, 
распространенного в средних классах.  
Многих  иностранцев  уязвляло  высокомерное  и  пренебрежительное 
отношение  со  стороны  англичан.  На  иностранцев  смотрели  часто  со 
снисхождением, «как на детей, которых надо беспрестанно учить и которым 
надо много прощать». По мнению В.Боткина, исключение составляют только 

 
98
люди  высокообразованные  и  аристократы,  много  путешествующие  и 
обладающие  более  широким  кругозором,  знающие  иностранные  языки  и 
относящиеся  более  терпимо  к  людям, «не  удостоившимся  чести»  быть 
гражданами Великобритании (49). Идеалы служения стране, долга перед ней 
прекрасно  сочетались  с  предпринимательскими  лозунгами  личного  участия 
во всех улучшениях, проводимых во благо государства.  
Такая  ценность  традиционного  общества,  как  вера  в  справедливость 
иерархической  структуры  и  преклонение  перед  авторитетом,  достаточно 
прочно укоренилась в сознании средних классов и проявлялась, может быть, 
и не в таких  формах, как в сельских сообществах, но вполне определенно. В 
любом  доме  можно    было  найти  «Книгу  пэров»,  которую  А.Конан  Дойл  с 
иронией  называл  «замечательным  памятником  трудолюбия  и  учености»,  а 
У.Теккерей – «второй  Библией  англичанина» (50).  Достаточно  пролистать 
его  работы  или  произведения  Ч.Диккенса,  чтобы  почувствовать  силу 
снобизма среднего класса и «раболепства и угодничества перед знатью» (51). 
На  первый  взгляд  странное  сочетание  столь  сильно  развитого 
«сословного чувства», как характеризовали эту черту англичан иностранные 
наблюдатели (52), с 
либеральной 
идеологией, 
для 
самих 
средневикторианских средних классов было вполне логичным. Можно даже 
говорить о том, что либеральные идеи в определенной степени подпитывали 
их  «иерархическое  сознание».  Если  человек  сам,  своими  силами,  трудом  и 
своими личными качествами способен подняться до самых высоких ступеней 
общественной  лестницы,  то  он  вряд  ли  будет  чувствовать  недовольство  в 
отношении  того,  что  эта  лестница  существует.  Вот  почему  все  те  почести, 
которые  оказывались  аристократам,  никоим  образом  не  считались 
оскорблением  для  других  слоев  населения.  Возрастание  социальной 
мобильности, 
широкие 
перспективы 
для 
продвижения 
наверх, 
открывавшиеся  перед  индивидами  в  новом  обществе,  только  укрепляли 
иерархические ценности.  

 
99
 
Эта  позиция    была  озвучена  профессором  клинической  медицины 
Дж.Oглом  в  стенах  парламента  в  ходе  дебатов  по  вопросу  о  классовых 
отличиях в Оксфорде (53). «То, что всем студентам следует быть на равной 
основе  в  отношении  академических  привилегий  и  прав, - доказывал 
профессор, - вполне согласуется со случайным неравенством, которому дают 
повод  титул  и  богатство,  и  отличия,  основанные  на  таком  неравенстве, 
далеки от того, чтобы быть каким-либо оскорблением; очень желательно … 
чтобы умы молодых людей были дисциплинированными так, чтобы признать 
их,  не  чувствуя  какого-либо  унижения  от  этого;  довольными  от  сознания 
того,  что  при  свободных  институтах  своей  страны,  достижение  таких 
отличий,  волей  Провидения,  открыто  как  для  них  самих,  так  и  для  тех,  кто 
уже достиг  успеха …» (54). 
 
Но    то,  что  стремление  к  таким  отличиям  в  средних  классах 
превращалось  в  поиск  связей  с  аристократией,  уже  означало  отход  от 
предпринимательской  идеологии.  То  же  желание  утвердиться  в  качестве 
земельных  собственников,  заниматься  государственной,  общественной  или 
профессиональной  деятельностью  предполагало  отказ  от  активной 
конкурентной  борьбы,  от  непосредственного  управления  собственным 
предприятием и существенно ослабляло предпринимательскую инициативу и 
значимость делового потенциала личности. 
Менялись и социальные, и этические приоритеты этих групп. В конце 
XIX  в.  Т.  Веблен  в  «Теории  праздного  класса»  доказывал,  что  только 
показным досугом и показным потреблением богатые могли достичь статуса, 
к  которому  стремились (55), причем  афиширование  богатства  становилось 
наиболее  важным.  Слово  «парвеню»  стало  синонимом  «человека,  щедро 
тратившего  деньги» (56). Во  что  это  выливалось,  чуть  позже  показывал 
Т.Эскотт  на  примере  разбогатевшего  биржевого  маклера: «Он  легко  делает 
свои  деньги  и  легко  тратит их  в  обеспечении  всей  роскоши  существования. 
Он  женится  на  красивой  жене … запасается  выбором  вин,  нанимает 
французского повара, у него есть экипажи и лошади, ложа в опере, кресла в 

 
100
партере в театре и бесчисленных концертах. Он принадлежит к одному или 
двум  хорошим,  хотя  и  не  всегда  перворазрядным  клубам.  Он  заводит 
знакомства в высочайших кругах и поздравляет себя с тем, что находится в 
обществе» (57). Естественно,  что  такой  образ  жизни  был  уже  абсолютно 
несовместим  с  добродетелями  усердия  в  работе,  воздержания,  скромности, 
умеренности, умения жить по средствам.  
Особенно  наглядно  отдаление  средневикторианских  средних  классов 
от духовного наследия своих предшественников проявилось в строительном 
буме. В то время  как в аристократической среде к середине века он явно шел 
на  убыль,  нувориши  тратили  колоссальные  средства  на  сельские  или 
загородные  дома.  Их  строительство,  реконструкция,  отделка  и  меблировка 
становились  полем  для  конкуренции  между  новыми  владельцами.  Здесь 
особое  значение  приобретала  даже  не  имитация  аристократических 
резиденций, 
а 
желание 
произвести 
впечатление 
грандиозностью 
архитектурных  замыслов,  показ  богатства  и  нового  статуса,  что  вело,  по 
словам  архитектора  Дж.Эммета,  к  «самым  отвратительным  излишествам, 
которые  когда-либо  видел  мир  в  строительной  сфере» (58). А  «Форнайтли 
ревью»  замечал,  что  «архитектор,  который  в  наши  дни  строит  для  богача 
простой  каменный  дом,  красота  которого  заключается  в  его  пропорциях  и 
хорошем исполнении … отважный человек», ибо у него вряд ли будет много 
клиентов (59). 
Крупные  бизнесмены  с  течением  времени  все  меньше  походили  на 
своих  пуританских  предшественников  первой  половины XIX в.  Часто 
менялась даже их конфессиональная принадлежность. К сожалению, точных 
данных на этот счет мы не имеем. В это время была проведена только одна 
религиозная перепись 1851-1853 г., ставшая «триумфом неангликанцев» (60). 
Но многочисленные случаи перехода предпринимателей-нонконформистов в 
лоно  англиканской  церкви  дают  основания  предполагать,  что  с  течением 
времени этот «триумф» серьезно ослаб  (61). 

 
101
И  это  в  высшей  степени  показательно,  ибо  нонконформисты 
воплощали  ту  идеологию  и  ценности,  которые  характеризовали  средний 
класс  на  раннем  этапе  его  существования.  Различные  диссидентские 
деноминации,  среди  представителей  которых  было  много  по-настоящему 
богатых и влиятельных людей, и в средневикторианский период продолжали 
руководствоваться железной дисциплиной, преданностью работе и интересам 
предприятия, их частная жизнь сохраняла простоту и непритязательность. 
Даже  в  тех  случаях,  когда  некоторые  из  них,  как,  например,  Самуэль 
Морли  или  Джон  Райлендс,  покупали  сельские  поместья,  они  делали  это 
скорее,  для  того  чтобы  получить  более  широкие  возможности  участия  в 
общественных  и  политических  делах,  чем  для  того,  чтобы  стать  членами 
высшего  общества.  Стиль  их  жизни  мало  напоминал  аристократический,  и 
они не только не делали попыток его перенять, но и намеренно подчеркивали 
свое отличие (62). 
Предпринимательская идеология  в том виде, в каком она существовала 
среди 
нонконформистов, 
поддерживалась 
владельцами 
крупных 
иностранных  компаний,  размещенных  в  Лондоне.  Например,  греческие 
компании в Англии находились под очень сильным влиянием Стефана Ралли, 
который на своем предприятии ввел правило, не позволяющее ни партнерам, 
ни  служащим  «вести  жизнь  чрезмерно  роскошную  или  расточительную» 
(63).  
Влияние  таких  людей  в  промышленности,  торговле  и  финансах  было 
необыкновенно сильным, и еще больше усилилось в третьей четверти века. И 
хотя они не определяли облик высшей части средних классов и в численном 
отношении составляли меньшинство, их примеры говорят, что те тенденции 
изменения  ценностных  приоритетов,  о  которых  мы  писали,  не  являлись 
единым направлением развития предпринимательской элиты. Она оставалась 
мультикультурной  средой.  То  есть  выдвинутый  в  начале  главы  тезис  о 
формировании единого культурного поля вовсе не означает существования в 
обществе универсального набора ценностей, определяющих образ мыслей и 

 
102
образ  жизни  викторианцев.  Более  характерными  были  разнообразные 
сочетания  отдельных  элементов  этой  системы.  Можно  полностью 
согласиться с замечанием Д.Ливена, что «не так просто вынести обобщенные 
заключения относительно поведения целых классов и даже отдельных семей 
в  этой  сфере» (64). Мы  можем  лишь  констатировать  общие  изменения 
аристократии в сторону постепенного «обуржуазивания», а среднего класса – 
в сторону «аристократизации», или «джентрификации». В то же время в тех 
группах,  которые  входили  или  хотели  войти  в  высшее  общество, 
единообразие 
ценностных 
установок 
было 
выражено 
достаточно 
отчетливо.Высшее  общество  формировало  социокультурные  символы  и 
стандарты,  которые,  в  преломленном  и  трансформированном  виде, 
заимствовались другими общественными слоями. 
 
§2. Унификация стандартов публичного поведения 
Если  в  предыдущем  параграфе  затрагивалась  в  основном  область 
идеологии и ценностей, то целью данного параграфа является рассмотрение 
реализации  этих  ценностей  на  практике,  то  есть  объектом  изучения 
становятся социальные нормы и их воздействие на поведение людей. 
 
Нужно  заметить,  что  в  средневикторианский  период  власть 
разнообразных  норм  и  установлений  в  обществе  была  беспрецедентно 
велика. Чрезвычайно жесткие требования их соблюдения – одна из главных 
характерных  черт  викторианства.  Другим  важным  моментом  является  их 
унификация.  Тогда  как  в  традиционных  сообществах  социальные  нормы 
существенно  варьировались  в  различных  прослойках,  в  викторианском 
обществе  наблюдается  если  не  полное  единообразие,  то,  по  крайней  мере, 
существенное сближение стандартов поведения. Это было вполне объяснимо 
и  обоснованно.  Росло  население,  росли  города,  увеличивалось  число 
безличных  социальных  контактов,  которые  были  немыслимы  в  малых 
сообществах доиндустриального периода. В таких условиях бесконфликтные 
социальные  отношения  напрямую  зависели  от    дисциплинированности, 

 
103
предсказуемости  поведения  людей  и  общего  понимания  поведения.  И 
выработка,  и  соблюдение  точных  правил,  стандартизирующих  поведение  и 
регулирующих  взаимоотношения,  становились  превентивной  мерой  против 
анархии, преступности и беззакония, источником социальной стабильности и 
порядка. 
 
Невозможно  осознать  значение  социальных  норм  в  повседневной 
практике,  если,  хотя  бы  вкратце,  не  остановиться  на  таком  понятии,  как 
«репутация»,  и  связанным  с  ней  понятием  «респектабельность».  Термин 
«репутация»  можно  охарактеризовать  как  оценку  личности  обществом.  Эта 
оценка могла быть как позитивной – «хорошая репутация», так и негативной 
– «плохая  репутация».  В  отличие  от  репутации,  респектабельность,  которая 
также  являлась  критерием  оценки  личностных  качеств,  могла  существовать 
только  со  знаком  «плюс».  Она  означала  признание  обществом  достоинств 
индивида и давала ему внутреннее сознание своей значимости.  
 
Критерий  респектабельности  распространялся  на  все  общество,  и  в 
любой социальной группе могло устанавливаться  свое деление на «грубых» 
и «респектабельных». Причем эта градация интересовала викторианцев даже 
в большей степени, чем социальная, прежде всего потому, что не зависела от 
случайностей  происхождения  и  находилась,  по  крайней  мере  в  теории,  в 
пределах досягаемости всех желающих.  
 
Непременным  условием  принадлежности  к  респектабельным  была 
экономическая  независимость.  Декларировалось,  что  даже  беднейшие  слои, 
не  имеющие  достаточно  средств  к  существованию,  могут  считаться 
респектабельными  при  условии,  что  они  терпеливо  сносят  лишения  и 
довольствуются  малым.  Конечно  же,  в  каждой  общественной  группе 
респектабельность  определялась  соответствующим  уровнем  достатка,  и, 
безусловно,  важными    были  материальные  атрибуты  респектабельности 
(местожительство,  дом,  одежда  и  т.д.).  Логика,  лежащая  в  ассоциации 
стоимости  осязаемых  атрибутов  респектабельности  с  ценностью  человека 
как  личности,  может  быть  проиллюстрирована  советами  для  врачей: 

 
104
«Экипаж  подразумевает  богатство,  богатство – следствие  обширной 
практики,  а  обширная  практика  должна  означать  серьезные  медицинские 
познания; следовательно, экипаж означает большие медицинские познания, и 
это, конечно, существенное дополнение к репутации врача» (65)  
 
Однако последний пункт подчеркивался реже. Больший акцент делался 
на  соблюдении  правил  поведения.  Эти  правила  могли  отличаться  в 
зависимости  от  конфессиональной  принадлежности  группы,  ее  статуса  или 
географии  проживания.  Но  несмотря  на  отличия,  главные  признаки 
респектабельного  поведения  были  едины,  поскольку  были  основаны  на 
едином  своде  этических  ценностей.  К.Маркс  писал,  что  если  рассматривать 
не  социальную  или  профессиональную  принадлежность,  а  обратиться  к 
повседневной  жизни, «то  один  «респектабельный»  англичанин  настолько 
похож  на  другого,  что  даже  Лейбниц  вряд  ли  смог  бы  обнаружить  между 
ними  разницу» (66). Респектабельность  предполагала  законопослушность 
граждан  и  надлежащее    уважение  к  господствующей  морали.  Поскольку  в 
викторианском  обществе  было  трудно  отделить  этические  аспекты  от 
теологических (атеизм неизменно связывался с аморальностью), на практике 
это  означало  обязательное  проявление  религиозности – посещение 
церковных 
служб, 
отказ 
от 
развлечений 
в 
воскресные 
дни, 
благотворительную  деятельность.  Респектабельность  также  выражалась  в 
строгой семейной жизни, соблюдении норм сексуальной морали, в приличии 
в  речах  и  поведении,  опрятности,  трезвости  и  соблюдении  статусной 
субординации (67). 
 
Ввиду  того  что  оценку  респектабельности  давало  общество, 
ориентация  на  общественное  мнение  являлась  первостепенным  фактором, 
определяющим публичное поведение. Общественное мнение (власть «миссис 
Грунди»)  становилось  поистине  всемогущим:  для    большинства 
викторианцев более важным было то, что скажут о них в обществе, чем то, 
как они сами оценивают свои поступки. Они говорили «правильные» вещи, 

 
105
делали  «правильные»  вещи,  и,  по  выражению  У.Хогтона, «искренность  они 
приносили в жертву пристойности» (68). 
 
Эта  особенность,  пожалуй,  стала  главной  мишенью  для  насмешек  и 
обвинений  самих  же  викторианцев.  Пример  тому -  слова  из  эпиграммы 
Джорджа Роберта Симса: 
                        Труд, отдых, снова труд, а в воскресенье 
                         С семейством в храм – вот наша жизнь – садок. 
                         В нем крепко держит некоторых бог, 
                         Всех остальных – общественное мненье (69).  
 
Дж.Ст.Милль  критиковал  столь  сильно  развитое  в  англичанах 
«порабощение  общественному  мнению»  с  большей  прямолинейностью: 
«Общество  в  Англии  в  наше  время  незаконно  возводит  свои  личные, 
излюбленные  наклонности  в  нравственные  законы».  Итогом  этого,  по 
мнению  Милля,  становилось  уравнивание  «человеческих  характеров  под 
один общий тип» и создание «массовой посредственности» (70). 
 
Столь  сильное  давление  на  личность  общественного  мнения, 
требований  социального  соответствия  противоречили  принципам  свободы, 
индивидуализма,  плюрализма  и  терпимости,  то  есть  идеалам  прежде  всего 
среднего  класса.  И  в  то  же  время  именно  в  средних  классах  давление 
ощущалось  особенно  сильно.  К  тому  же  морально-этический  кодекс  здесь 
был  особенно  суров  и  подчас  противоречил  самой  человеческой  природе. 
Поэтому  вряд  ли  стоит  удивляться,  что  в  этих  группах  подавление  или 
сокрытие  личных  убеждений  и  желаний  носило  практически  всеобщий 
характер  и  вело  к  тому  лицемерному  конформизму,  который  для  многих 
потомков стал коннотацией слова «викторианство». 
 
Это  лицемерие  могло  иметь  различные  формы  и  причины.  В  одних 
случаях оно было неосознанным: люди не желали углубляться в самоанализ 
и  вели  себя  определенным  образом  просто  в  силу  укоренившихся  обычаев 
или  правил,  привитых  им  еще  в  детстве.  В  других  случаях  двуличие 
осознавалось лишь частично и принимало форму самообмана. Стремление к 

 
106
моральному  совершенству,  неустанно  пропагандируемое  в  средних  классах, 
зачастую  выливалось  в  претензии  на  моральное  превосходство  над 
ближними и, как следствие, в ханжество (71). Очень часто лицемерие могло 
быть вполне сознательным и рассчитанным на социальные дивиденды.  
 
Впрочем,  далеко  не  все  викторианцы,  осознанно  практиковавшие 
конформизм,  руководствовались,  в  первую  очередь,  корыстными  мотивами. 
Во  многих  случаях  конформизм  был  оправдан,  так  как  жизнь  человека,  не 
соблюдающего  установленные  правила,  существенно  осложнялась.  Ему 
труднее  было  сделать  карьеру,  мало  того,  он  вообще  мог  лишиться  работы. 
Законодательство,  бюрократия,  социальная  иерархия,  профессиональная 
жизнь  были  изрешечены  правилами,  обычаями,  традициями,  практикой, 
которые  поддерживали  моральное  и  религиозное  соответствие (72). 
 
Несмотря  на  то  что  к  рассматриваемому  периоду  многие  законы, 
дискриминировавшие  католиков  и  сектантов,  были  отменены,  полной 
свободы  совести  достигнуто  не  было.  Атеизм  вел  к  снижению  кредита 
доверия во всех сферах жизнедеятельности. 
 
Человек,  игнорирующий  установленные  нормы,  становился  объектом 
подозрения  и  подвергался  социальному  остракизму.  С.Смайлс  отмечал: 
«Большая часть людей …  находится в нравственном рабстве у того сословия 
или той касты, к которой принадлежат. Между ними существует что-то вроде 
нравственного  заговора  против  отдельных  личностей.  Каждый  отдельный 
кружок,  разряд  и  класс  имеют  свои  особые  нравы  и  обычаи,  считаться  с 
которыми  необходимо;  от  несоблюдающего … все  сторонятся,  как  от 
зачумленного» (73). И даже если человек сам был готов к таким жертвам, он 
не  имел  морального  права  подвергать  им  свою  семью.  Для  таких  людей 
конформизм становился формой самозащиты. 
 
В  особо  трудном  положении  оказывалась  интеллектуальная  элита,  в 
которой было много по-настоящему свободомыслящих и совестливых людей. 
Даже тогда, когда забота о личном благополучии не была для них фактором 
первостепенной  важности,  таким  фактором  вполне  могла  стать  забота  о 

 
107
всеобщем  благе.  Самым  острым  в  этом  плане  был  религиозный  вопрос. 
Очень многие отказывались от откровенного высказывания своего мнения из 
опасения, что они могут подорвать нравственные устои общества, разрушить 
надежду,  посеять  сомнение  и  неверие  и  тем  самым  лишить  людей  смысла 
жизни. Дилемма была мучительной: они не могли ни говорить, ни молчать с 
чистой  совестью.  Честность  несла  чувство  вины  за  нанесение  вреда 
обществу, молчание же означало лицемерие и обман (74). 
 
Хотя  некоторые  представители  интеллигенции,  как,  например, 
Дж.Элиот, находили выход в том, что рассматривали религию не как догму 
(ее  они  считали  неверной),  а  как  символ,  олицетворявший  высшие 
нравственные  законы,  спасающие  мир  от  рабства  неконтролируемых 
страстей. Такое восприятие религии облегчало компромисс между благом и 
истиной (75) 
 
Те  же  проявления  конформизма  мы  можем  найти  и  в  дворянских 
кругах.  Моральные  принципы  в  средневикторианский  период  являлись 
частью  той  системы  правил  и  условностей,  которыми  руководствовалось 
высшее  общество.  Это  прежде  всего  относится  к  графскому  обществу,  где 
более  отчетливо,  чем  в  столице,  проявлялось  следование  этическим 
принципам  викторианства,  что  объясняется  характером  жизни  деревенского 
общества,  отсутствием  анонимности  и  неизбежным  рассмотрением  на 
публике многих поступков землевладельцев. 
 
Поведенческие  ориентиры  сельской  местности  непосредственно 
вытекали  из  свода  патриархальных  ценностей,  которые  описывались  выше. 
Землевладелец,  претендовавший  на  общественное  уважение,  обязан  был 
играть роль заботливого благодетеля по отношению к местному населению и 
при  всяком  удобном  случае  демонстрировать  собственную  высокую 
нравственность.  
Публичные  посещения  церкви,  пристойное  проведение  воскресных 
дней они, так же как и средние классы, считали само собой разумеющимся. 
Землевладельцы были покровителями деревенских церквей и  школ, а также 

 
108
благотворительных  организаций.  Г.Тэн  подсчитал,  что,  помимо  налога  на 
бедных,  стандарт  расходов  на  благотворительные  подписки  для 
землевладельцев  составлял  около 1/10 части  дохода (76). Жены  и  дети 
аристократов посещали больных, помогая им лекарствами и едой, раздавали 
уголь,  одежду  и  другие  предметы  первой  необходимости  нуждающимся 
семьям,  часами  читали  книги  старикам  в  бедных  домах. «Мне  случалось, - 
писал  Г.  Тэн, - видеть  одного  богача,  обладателя 30 миллионов,  который 
обучал в школе по воскресеньям маленьких девочек пению» (77).  
Местные  сквайры  строили  дома  для  работников,  часто  обеспечивали 
население  сельским  клубом,  читальнями,  площадками  для  игр.  Лорд 
Вэнтидж,  например,  снабдил  жителей  своих  деревень  Ардингтон  и  Локинг 
школами,  прекрасными  коттеджами,  кооперативным  магазином,  сберкассой 
и  дружеским  обществом (78). Любовь  и  восхищение,  которые  проявляло 
местное  население  к  герцогу  Нортумберлендскому,  во  многом  объяснялось 
его  усилиями  содействовать  образованию  и  материальному  благополучию 
жителей  своего  графства. «Он  хочет,  чтобы  все  мы  жили  в  достатке», - 
отзывался о своем благодетеле один из нортумберлендских крестьян (79). 
Землевладелец, постоянно проживающий в одной и той же местности, 
обыкновенно  вникал  во  все  деревенские  новости  и  проблемы.  Дж.Мингей 
приводит  картину  жизни  типичного  сквайра,  вместе  с  управляющим 
руководящего  делами  из  своего  кабинета: «В  одно  утро  он  [Прим.Н.К. - 
управляющий],  возможно,  пришел  бы  поговорить  со  сквайром  о  ясене, 
который  они  собирались  спилить  следующей  зимой,  или  о  дубовой  коре, 
которая  не  была  оплачена…  Телега  нуждалась  в  новой  паре  колес  или 
оглобле. Одному из арендаторов нужно было построить новый сарай, но это 
не казалось необходимым: старый был бы еще очень хорош, если бы люди не 
были так неугомонны. Жена или дочь одного из  жителей коттеджа выпивала 
или пошла по плохой дорожке. У того или иного фермера умерла овца … и 
так далее, по всем деревенским сплетням» (80). 

 
109
Как  мировые  судьи,  землевладельцы  не  только  «подавали  добрые 
примеры  своей  добродетелью  и  благочестием»,  они  также  обязаны  были 
внимательно следить за поведением населения на управляемых территориях. 
Прокламация  королевы  Виктории  от 9 июня 1860 г.  прямо  вменяла  в 
обязанность  акцизным  и  мировым  судьям  «весьма  бдительно  и  строго 
разыскивать  и  преследовать  и  наказывать  всех  лиц,  виновных  в 
распущенных, безнравственных и беспорядочных поступках» (81). 
Сквайр  предписывал,  как  должен  вести  себя  работник,  как  он  должен 
развлекаться, отдыхать и как спасать свою душу, словом, считал себя вправе 
распоряжаться  свободным  временем  работника  и  контролировать  его 
частную  жизнь.  Многих  угнетало  такое  давление,  и  оно  стало  (наряду  с 
низкой  заработной  платой  и  гнетущим  однообразием  деревенской  жизни) 
одной из причин того, что многие рабочие в надежде обрести независимость 
покидали  деревню  и  отправлялись  в  близлежащие  промышленные  центры 
(82). 
Собственники с «новым богатством», пытаясь приобрести положение в 
деревне, обычно старались исполнять традиционные роли не менее усердно, 
чем  сельские  сквайры.  Но  для  них  был  характерен  отказ  от 
несистематической, случайной благотворительности. Больше  внимания они 
уделяли улучшению стандартов ведения сельского хозяйства на своей земле, 
поощряли  образование,  видя  в  этом  более  реальную  помощь  бедным.  
Например,  лорд  Оверстоун,  уже  упоминавшийся  банкир,  ставший 
землевладельцем,  в  ответ  на  просьбу  преп.  Дж.Джойса  о  пожертвовании  в 
пользу бедных писал: «Убеждены ли вы, что пожертвования для облегчения 
симптомов  беды,  которые  не  основаны  на  каком-либо  принципе, 
направленном  на  исправление  причин  беды,  будут  работать  эффективно  и 
хорошо?  Случайная  благотворительность,  осуществляемая  только  под 
влиянием  добрых  чувств  и  не  направляемая  принципом  эффективного 
исправления  причин  зла,  обычно  делает  мало  даже  кажущегося,  не  говоря 
уже о реальном, блага» (83). 

 
110
Нобилитет  во  время  пребывания  в  деревне  полностью  перенимал 
вышеозвученные  нормы.  Но  в  Лондоне  их  поведение  отличалось  большим 
разнообразием.  Аристократы  и  здесь  делали  щедрые  пожертвования, 
являлись  организаторами  многочисленных  благотворительных  балов  и 
базаров.  Лорд  Вестминстерский,  к  примеру,  тратил  колоссальные  суммы  на 
благотворительность  и  щедро  помогал  нуждающимся.  Леди  Сент  Хельер 
рассказывала, что, когда он услышал об одном замечательно умном молодом 
человеке, который был слишком беден и собирался поступить на должность 
банковского клерка, лорд, поставив условием, что имя его будет сохранено в 
тайне,  оплатил  молодому  человеку  все  расходы  на  университет.  А  такие 
расходы, например на Оксфорд, составляли от 720 до 1 000 ф.ст. в год (84). И 
в  то  же  время  сам  герцог  жил  чрезвычайно  скромно  для  своего  положения, 
что  доходило  до  смешного:  он  выставлял  на  буфете  роскошные  корзины  с 
восковыми  фруктами,  потому  что  считал  расточительностью  покупать 
настоящие (85). 
Многие аристократы, например, лорд и леди Эгертон, придерживались 
строгих  моральных  правил  сами  и  внимательно  следили  за  соблюдением 
приличий  со  стороны  окружающих (86). В  семье  Литтлтонов,  рассказывал 
О.Литтлтон, его матери был сделан выговор за то, что она пригласила леди, 
вовлеченную в серьезный скандал (87). 
Лондонская  аристократия  старалась  по  возможности  удерживаться  от 
публичных  скандалов  и  стала  более  лицемерной,  чем  раньше,  видя  в  этом 
дань  уважения  общественному  мнению.  Требования  серьезности  и 
добродетельного  поведения,  предъявляемые  королевским  двором,  конечно, 
играли определенную роль в изменении нравов придворных, в формировании 
светских  обычаев,  однако  не  такую  большую,  как  можно  предположить. 
Богатые и обладающие влиянием аристократы не столь  уж сильно зависели 
от  двора.  Сама  Виктория  неоднократно  жаловалась  на  то,  что  в  сущности 
многие 
аристократы 
оставались 
пустыми, 
бессердечными 
и 
легкомысленными (88).  К  тому  же  в  средневикторианский  период  многие 

 
111
аристократы  имели  минимальные  контакты  с  королевской  четой.  Пока 
Альберт  был  жив,  он  предпочитал  компанию  бизнесменов  и  ученых,  после 
его  смерти  «виндзорская  вдова»  на  два  десятилетия  отдалилась  от  жизни 
светского общества.  
В  то  же  время  в  Лондоне  среди  высшей  аристократии  могли 
встречаться 
случаи 
открытого 
пренебрежения 
викторианскими 
предписаниями.  Поведение  некоторых  ее  представителей  очень  напоминало 
стиль  жизни  георгианских  времен.  К  великому  огорчению  королевы,  к 
данной  категории  принадлежал  еще  молодой  тогда  принц  Уэльский,  чьи 
взгляды  были  полной  противоположностью  идеалам  его  родителей.  Он  был 
законодателем моды и лидером скандально известной группы Мальборо-сет 
(89).  Бесчисленные  связи  с  замужними  женщинами,  продолжавшиеся  до 
рассвета буйные пирушки, во время которых гости развлекались, съезжая по 
лестнице  на  подносах,  или  устраивали    дуэли  на  сифонах  с  газированной 
водой – это  лишь  немногие  из  муссировавшихся  бульварной  прессой 
«подвигов» принца и его друзей (90). 
Викторианцев,  ведущих  серьезный  образ  жизни,  его  круг  считал 
невероятно скучными людьми и высмеивал их поведение и образ жизни. Его 
члены  не  считали  нужным  платить  лавочникам  и  вообще  беспокоиться 
насчет денег, за исключением способов избавления от них. Они собирались в 
свои  клубы,  обедали,  пили  и  проводили  вечера  за  картами.  Наиболее 
ценимым  качеством  здесь  был  шик.  Человек,  претендующий  на  признание 
этого круга, должен быть изысканно одет, обладать безупречными манерами, 
блистать  везде,  где  только  можно,  сиять  и  сверкать    должны  были  и  его 
экипажи, кучера и лошади.  
Известно, что 5-й граф Хардвик приобрел широкую популярность тем, 
что изобрел препарат, придающий дополнительный блеск его цилиндру, лорд 
Лондесбороу – тем, что экипаж его был столь безупречен, что допускался за 
ограду  Букенгемского  дворца  по  торжественным  случаям (91). Но  шик  был 
дорогим  удовольствием.  Скаковые  лошади,  актрисы,  расточительные 

 
112
развлечения  стоили  дорого,  и  поэтому  в  этой  среде  часто  возникали 
серьезные  финансовые  затруднения.  Так,  лорд  Лондесбороу  был  вынужден 
продать  существенную  часть  своих  имений,  лорд  Хардвик  стал  банкротом, 
маркиз Гастингс  - один из крупнейших пэров Англии – из-за увеселений и 
азартных  игр  умер  разоренным  человеком  в 26 лет,  а 2-й  герцог 
Букингемский  по  той  же  причине  до  самой  смерти  в 1861г.  находился  на 
содержании  своего  старшего  сына.  Сквайр  Осболдстоун,  известный 
спортсмен, любитель охоты и пари, погряз в долгах и в конце концов продал 
свое  обширное  поместье  за 190 000 ф.ст.,  которые  ушли  на  погашение 
требований  кредиторов.  В 1870-х  гг.  с  банкротством  столкнулись  герцог 
Ньюкастлский, граф Винчелси и лорд Де Молей (92). 
«Аристократизация» средних классов могла повлечь за собой сходные 
результаты, но чаще плоды пожинали их потомки в последней четверти XIX 
в. Так, например, развлечения третьего поколения семьи Барингов привели к 
банкротству  один  из  самых  престижных  банков  Сити.  Фирма  “Джардин 
Мэтесон” в 1890 г. оказалась в состоянии, близком к банкротству, из-за того, 
что  ее  владельцы  больше  предпочитали  аристократическую  праздность  и 
удовольствия (93). При  этом  откровенно  шокирующее  поведение  в  кругах 
нового  среднего  класса  в  средневикторианский  период  все  же  оставалось 
редкостью.  Оно  закрывало  перспективы  социального  продвижения,  и 
подобный  образ  жизни  мог  встречаться  разве  что  в  той  прослойке,  занятия  
которой  были  связаны  с  миром  развлечений - театрами,  спортом, 
ресторанами и т.п.  
В  элитных  кругах  так  же,  как  и  в  обществе  в  целом,  банкротство, 
юридические правонарушения или несоблюдение моральных норм являлись 
источниками социального позора и разрушали репутацию. Но в то время как 
менее высокопоставленные дворяне, пренебрегающие моральными нормами, 
могли  быть  немедленно  удалены  из  «порядочного  общества»,  обладатель 
титула  высшего  ранга,  если  он  не  стремился  к  общественной  или 
политической  карьере,  страдал  от  этого  не  так  уж  сильно.  Он  мог  не 

 
113
допускаться ко двору, но  статус его от этого не менялся, и в обществе чаще 
всего его продолжали принимать. 
 
Но  считался  ли  он  при  этом  джентльменом – спорный  вопрос. 
М.Джироуард,  например,  полагает,  что  нет.  В  статье  «Викторианские 
ценности  и  высшие  классы»  он  условно  делит  светское  общество  на  три 
группы: «серьезных  викторианцев»,  которые  перенимали  ответственное  и 
моральное  отношение  к  жизни, «викторианских  щеголей»,  интересующихся 
лишь  модой  и  развлечениями,  и  «джентльменов»,  в  которых  соединилось 
внутреннее  благородство  первой  группы  и  внешний  блеск  второй (94). На 
наш  взгляд,  это  разделение  выглядит  не  очень  убедительно.  Выделять 
джентльменов как особую группу не стоит.   
Высшие  классы  лучше  разделить  на  тех,  кто  соблюдал  стандарты 
пристойного  поведения,  и  тех,  кто  не  соблюдал  их.  Вряд  ли  кто-нибудь  в 
обществе  мог  оспаривать  право  «серьезных»  аристократов  называться 
джентльменами, тем более  что среди них было очень мало, если они вообще 
были,  людей,  не  заботящихся  о  своем  внешнем  виде  и  манерах.  Что  же 
касается  «щеголей»,  то  в  глазах  огромной  массы  людей,  в  особенности  из 
нижестоящих  социальных  групп,  они  являлись  джентльменами.  На  это  им 
давали  право  их  титул,  стиль,  богатство,  хотя  в  том  смысле,  который 
приобрело слово «джентльмен» к средневикторианскому периоду, считаться 
таковыми «щеголи» не могли.  
Идеал  джентльмена  в  этот  период  являлся,  по  сути,  видоизмененным, 
применительно  к  высшим  кругам,  идеалом  респектабельности  (правда, 
частое  использование  термина  «респектабельность»  в  переписке  и 
дневниках  аристократов  свидетельствует  о  том,  что  это  понятие  не  было 
чуждо  и  представителям  знати).  Требование  финансовой  независимости  на 
этом  иерархическом  уровне  превращалось  в  требование  состоятельности, 
которая  позволяла  вести  образ  жизни  джентльмена.  Так  же,  как 
принадлежность  к  респектабельным,  принадлежность  к  джентльменам  в 
средневикторианский 
период 
определялась 
в 
большей 
степени 

 
114
поведенческими, чем наследственными показателями, и так же оценку давало 
общество, членом которого человек являлся или желал являться.  
Основа  поведенческих  идеалов  джентльмена,  то  есть  моральные 
аспекты,  соответствовала  основам    респектабельности,  а  отличия  между 
ними были теми самыми статусными вариациями, о которых мы упомянули в 
самом  начале. «Корнхилл  Мэгэзин»  в 1862 г.  отмечал: «В  настоящее  время 
это слово [Прим. Н.К. - джентльмен] подразумевает сочетание определенной 
степени  социального  положения  с  определенной  суммой  качеств,  которые 
должно  подразумевать  обладание  таким  положением;  но  существует 
постоянно увеличивающаяся склонность настаивать больше на моральном и 
меньше на социальном элементе этого слова»  (95). 
  Кстати, во многих случаях отождествление этих понятий наблюдалось 
и на других уровнях иерархической лестницы. И в рабочей среде, и в низах 
среднего  класса,  если  поблизости  не  было  «настоящих»  джентльменов, 
любой человек, который выделялся большим достатком и проявлял в своем 
поведении 
больше 
приличий, 
чем 
окружающие, 
мог 
считаться 
джентльменом.  Г.К.Честертон  как-то  сказал: «Джентльмен - очень  редкий 
зверь  среди  человеческих  особей» (96). Но  как  идеал  это  понятие  получило 
распространение  в  широких  кругах  населения.  Он  проповедовался  многими 
известными  личностями,  такими  как    Э.Троллоп,  С.Смайлс,  У.Моррис, 
Э.Берн-Джонс.  И  даже  рабочие,  которые  не  могли  внешне  соответствовать 
образу джентльмена, вдохновлялись установками джентльменства. 
Правила джентльменского поведения были кодифицированы в этикете. 
Этикет  базировался  на  тех  ценностных  приоритетах  идеала,  которые  мы 
описывали  в  предыдущем  параграфе.  Такт  и  уважение  к  чувствам  других 
являлись  его  моральной  основой.  Узость  тем  разговора,  внимание  к 
формальностям  и    т.п.  объяснялись  опасением  задеть  чувства  людей,  о 
которых было мало или ничего не известно. Принцип здесь был следующий: 
«понятия долга глубже впечатляются при умножении внешних форм» (97). 

 
115
Но  в  этикете  форма  довлела  над  содержанием.  Каким  бы 
высоконравственным не было поведение человека, если в нем отсутствовала 
определенная  спонтанность,  легкость,  свобода,  он  вряд  ли  мог  стать 
привлекательным для общества (98). Манеры оставались главным средством 
создания  репутации.  Пренебрежение  ими  рассматривалось  не  столько  как 
оскорбление  морали,  сколько  как  прямое  оскорбление  общества.  Приведем 
еще  одну  выдержку  из  «Корнхилл  Мэгэзин».  Она,  может  быть,  пространна, 
но  в  высшей  степени  показательна.  Знакомя    своих  читателей  с  правилами 
поведения  джентльмена,  автор  статьи  утверждает:  «Так,  равным  образом 
несовместимо  с  характером  джентльмена  сморкаться  без  помощи  носового 
платка, явно лгать или не уметь читать; но из этих трех проступков первый 
наиболее очевидно и существенно несовместим с характером, о котором идет 
речь. … Из  этого  следует,  что,  когда  мы  говорим  о  джентльмене,  мы  не 
имеем  в  виду    хорошего  человека  или  мудрого  человека,  но  человека 
приятного обществу, и мы считаем его доброту и мудрость, его моральные и 
интеллектуальные  качества  уместными  по  отношению  к  его  требованиям 
считаться  джентльменом  только  пока  они  увеличивают  его  социальную 
привлекательность» (99). 
 Крестины,  свадьбы,  приемы  в  саду,  утренние  визиты,  балы, 
путешествия,  пикники  и  похороны - все  это  регулировалось  целым  сводом 
предписаний  надлежащей  одежды,  разговора  и  поведения,  которые 
отличались в зависимости от события, места и времени суток.  Не оставалось 
ни  одной  сферы  социального  взаимодействия,  которая  бы  не  попадала  под 
юрисдикцию  этикета.  Частная  жизнь  оставляла  больший  простор  для 
спонтанного  выражения  чувств  и  регламентировалась  лишь  частично.  Но  и 
здесь  существовали  свои  многочисленные  правила.  Дженни  Черчилль 
вспоминала  жизнь  в  Мальборо – родовом  имении  своего  мужа,  Рэндольфа 
Черчилля: «Когда  семья  оставалась  в  Бленхейме  одна,  все  происходило  по 
часам.  Были  определены  часы,  когда  я  должна  была  практиковаться  на 

 
116
фортепиано,  читать,  рисовать,  так  что  я  вновь  почувствовала  себя 
школьницей» (100).  
В  аристократических  домах  прием  пищи,  отход  ко  сну,  да  и  многие 
другие,  казалось  бы,  рутинные  действия,  превращались  в  своего  рода 
церемониал.  И  делалось  это  не  только  из  самоуважения,  но  и  из 
необходимости  проявлять  определенный  уровень  формальности  и  показа 
перед  свитой  прислуги,  ибо,  как  замечал  в 1859 г.  М.Л.Михайлов,  
«малейшее  отступление  их  [Прим.  Н.К. - господ]  от  правил  и  законов, 
предписываемых неподвижным обычаем, обсуждается строжайшим образом 
в  кухонном  контроле …» (101). Да  и  сам  штат  прислуги – «маленькая, 
хорошо  дисциплинированная  армия  со  строгим  разделением  на  ранги», - 
находясь  в  доме,  также  должен  был  соблюдать  установленные  правила  в 
общении друг с другом и еще строже - в отношениях с хозяевами (102). 
Степень формальности в доме также зависела от присутствия людей, не 
проживающих в нем. Так, завтрак, на который обычно не приглашали гостей, 
или 5-часовой  чай,  на  который  собиралась  только  женская  половина,  были 
процедурами менее формальными, чем ленч, на который приглашались гости 
обоих полов.  
Обед  регламентировался  еще  более  строго: «Час  обеда  для 
профессионального  и  высшего  классов  варьируется  с 6 до 8 пополудни. 
Гостям  следует  приезжать  не  позже,  чем  через  четверть  часа  после 
назначенного времени, но ни минутой раньше» (103). Порядок рассаживания 
гостей представлял собой целое искусство, не менее важное, чем выбор меню 
с  несколькими  переменами  блюд.  Неизменно  соблюдались  правила 
проведения  обеда.  Сразу  после  него  гости  разделялись  на  мужскую  и 
женскую  половины.  Женщины  собирались  в  гостиной,  а  мужчины 
задерживались за столом за мужскими разговорами, сигарами и вином. Вечер 
завершался  каким-либо  развлечением:  выступлением  певцов  или  танцоров, 
или играми гостей. 

 
117
Публичные же формы общения превращались в парады особо строгого 
протокола,  где  главной  целью  было  подчеркнуть  статус.  Действительно, 
этикет  во  многом  способствовал  консервации  статусных  отличий. 
Местничество,  при  котором  степень  почета  на  публичных  церемониях 
варьировалась  в  зависимости  от  титула,  сохранялось  на  протяжении  всей 
викторианской эпохи. Иностранцев эти правила поражали особенно. Л.Фоше, 
например, никак не мог понять, почему в стране демократии при придворных 
представлениях  премьер-министр – «представитель  парламентского 
всемогущества,  идет  после  последнего  из  фатов  или  олухов,  украшенных 
графским  или  герцогским  титулом» (104). И.С.Тургенев,  присутствовавший 
на обеде в Обществе литературного фонда, был немало удивлен тем, что на 
самом почетном месте рядом с председателем сидел не человек, связанный с 
литературным миром, а «какой-то маркиз с идиотическим выражением лица, 
наследник  громадного  имения  герцогов  Бриджватерских» (105). А  Дионео 
писал: «Если на evening party попадут Дж.Мередит и какой-нибудь седьмой 
шестнадцатилетний  золотушный  сын  пэра,  то  поведет  к  столу  хозяйку 
именно  этот  юноша,  а  не  Мередит.  Ему  будут  представлены  все  остальные 
гости» (106). Любопытно, насколько схожие выражения авторы используют в 
своих оценках. 
Статусные  отличия  проявлялись  и  в  том,  что  этикет  предписывал 
обязательное 
использование 
титула: «леди», «лорд», «сэр», 
«достопочтенный», «преподобный»  и  т.д.  Тогда  как  между  равными  по 
возрасту и положению часто использовалось обращение «мистер», «миссис». 
Дифференциация  общественных  положений  фиксировалась  даже  в 
мельчайших  деталях  этикета.  Известный  венгерский  путешественник 
А.Вамбери  вспоминал: «Один  раз  знакомая  дама,  увидевшая  меня  наверху 
омнибуса,  куда  я  забрался,  чтобы  лучше  видеть,  что  делается  на  улице, 
заметила  волне  серьезно: «Милостивый  государь,  постарайтесь,  чтобы  вас 
больше  там  не  видели,  если  хотите,  чтобы  вас  продолжали  принимать  в 
аристократическом  обществе» (107). Многие  леди,  которые  по  каким-либо 

 
118
причинам  не  могли  воспользоваться  семейным  экипажем,  предпочитали 
ходить пешком, чтобы не прибегать к услугам омнибуса или кэба (108).  
Жесткие  правила  этикета  были  направлены  на  защиту  социальных 
границ  от  наплыва  «снизу».  Джентри,  учитывая,  что  стиль  их  жизни  был 
достаточно прост и скромен и что по финансовым ресурсам и потреблению 
они  часто  уступали  новичкам,  поддерживали  свой  статус  особенно 
внимательным соблюдением формальностей. 
 В строгом соответствии с этикетом протекала процедура установления 
новых  социальных  контактов.  Знакомства  могли  завязываться  на  частных 
приемах.  Гостей  в  этом  случае  представлял  хозяин  дома,  он  нес 
ответственность  за  репутацию  присутствующих,  и  уже  это  служило 
гарантией того, что новичок достоин оказанной чести. 
В  тех  случаях,  когда  человек,  по  имущественным  критериям 
претендующий  на  право  считаться  джентльменом,  приезжал  в  новую 
местность,  он  должен  был  подождать,  пока  члены  местного  общества  не 
нанесут  ему  первый  визит  или  оставят  у  него  свои  визитки.  Тогда,  когда  у 
него  имелись  рекомендательные  письма  (в  них  автор  просил  выказать 
«дружеское расположение» к нему и, следовательно, брал ответственность на 
себя),  он  не  относил  их  сам.  Письма  принято  было  посылать  вместе  с 
собственной  визитной  карточкой,  само  оформление  которой  уже  сообщало 
«неуловимую  и  безошибочную  информацию»,  ставящую  «незнакомца,  чье 
имя  она  носит,  в  выгодное  или  невыгодное  положение» (109). А  затем 
ожидался  визит  лица,  на  имя  которого  было  адресовано  письмо    или 
приглашение  от  него (110). В  крупных  городах  «комплимент  посещения» 
должны были делать ближайшие соседи.  
Словом,  право  сделать  первый  шаг  принадлежало  местному 
истэблишменту,  причем  этот  шаг  не  накладывал  никаких  дальнейших 
обязательств: «если партия не желательна в качестве знакомых, очень легко 
прекратить  отношения» (111). Право  решать  уже  самим  этикетом 
предоставлялось  высшему  кругу,  так  как,  по  английским  правилам, 

 
119
инициатива  поклона  как  знака,  который  подразумевал,  что  с  человеком 
желают  продолжить  знакомство,  принадлежала  тем,  кто  занимал  более 
высокое общественное положение. 
С этикетом во многом сливалась мода. Она также обладала отчетливо 
выраженной  дистикнтивной  функцией  и  влияла  на  социальную 
дифференциацию. И она также сказывалась в самых разных явлениях жизни, 
охватывая  и  нематериальные  субстанции,  как,  например,  мода  на 
развлечения,  на  увлечения,  о  которых  будет  сказано  позже,  и  вполне 
осязаемые  предметы,  такие  как  жилье,  меблировка,  предметы  домашнего 
обихода (112).  
Наиболее  динамично  изменения  моды  отражались  в  костюме.  Здесь 
особенно силен был эффект «просачивания» модных образцов вниз, к другим 
социальным  слоям,  и  быстрее  возникала  новая  мода (113). В 
средневикторианский  период  законодателем  мужской  моды  был  принц 
Альберт, затем его сменил принц Уэльский. Женская мода была по большей 
части  подвержена  французским  влияниям.  Почти  в  течение  всего 
средневикторианского  периода  господствовал  кринолин,  главная  мишень 
насмешек  «Панча» (114). Но  отделка,  фактура,  расцветка  менялись 
постоянно (115). 
Мода  являлась  статусно-символическим  благом,  но  все-таки  она 
прежде  всего  воплощала  уровень  материального  благосостояния.  Для 
обозначения и сохранения групповой идентичности более важным был стиль.   
Он  мог  выражаться  в  интонации  и  речи:  в  аристократических  кругах 
существовал  свой  особый  выговор,  который  не  был  литературно 
правильным, но подчеркивал близость к избранному кругу (116). Об этом же 
свидетельствовали  походка,  манера  держаться,  знание  принятых  норм  и 
правил, по которым судили, следует или нет признавать очередного новичка 
в высшем обществе: «хорошие манеры – лучшее рекомендательное письмо» 
(117). 

 
120
Простейшим  способом  обучения,  естественно,  являлось  подражание 
образцам  «хорошего  тона».  Как  писал  кардинал  Ньюмен, «изысканные 
манеры  и  благовоспитанное  поведение,  которых  так  трудно  достичь  и … 
которыми  так  восхищаются  в  обществе,  в  обществе  же  и  приобретаются». 
Только высшие круги - столица, двор, великие земельные дома являются, по 
его  мнению, «часовнями  утонченности  и  хорошего  вкуса»  и  истинной 
«школой  манер» (118). Но  для  этого  необходимо  было  уже  вращаться  в 
обществе, что могло превратиться в замкнутый круг. 
Выходом для многих людей, которым не доставало ни воспитания, ни 
знания света, главным источником информации, необходимой для смешения 
с  фешенебельным  обществом,  стали  пособия  по  этикету. «Это  написано  не 
для  тех,  кто  знает,  но  для  тех,  кто  не  знает,  что  является  правильным,  для 
большей  части  в  высшей  степени  респектабельных  и  уважаемых  людей, 
которые  не  имеют  возможности  познакомиться  с  обычаями,  скажем  так, 
«лучшего  общества», - гласило  одно  из  таких  пособий (119). Подобные 
руководства могли предназначаться как мужчинам и женщинам, так и детям. 
Даже  сами  названия  пособий  иногда  указывали  на  адресата,  например 
«Книга  этикета  и  руководство  по  вежливости  для  джентльменов», 
«Руководство  для  леди  по  совершенной  благовоспитанности  в  манерах, 
одежде и разговоре», «Как быть леди: книга для девушек», «Руководство для  
молодого человека», «Воспитатель молодежи дома и за границей» (120). 
 
Имена  аристократов  на  титульном  листе  придавали  особую 
привлекательность  руководствам  такого  рода  и  гарантировали  продажу  и 
аутентичность,  хотя  они  встречались  крайне  редко.  Чаще  всего  авторы-
аристократы прятались за общими псевдонимами типа «Английская леди по 
положению», «Человек мира», «Человек моды» и др., поскольку дворянство 
старалось  не  афишировать  свое  участие  в  занятиях,  столь  явно 
предназначенных для зарабатывания денег. Часто авторами таких руководств 
были  учителя  танцев,  артисты,  да  и  просто  «выскочки»  из  среднего  класса, 
знакомые с правилами поведения в обществе (121). 

 
121
 
Руководства были схожими по объему и цене, так же как  и по стилю и 
содержащейся  информации.  У  некоторых  современников  возникало 
ощущение,  что  авторы  просто-напросто  списывали  друг  у  друга.  Но  это 
сходство проистекало скорее из стандартности норм и правил. 
Композиционное  построение  таких  пособий  было  следующим.  В 
начале  книги  давалось  определение  термину  «джентльмен»  и  его  женскому 
эквиваленту – «леди».  Подчеркивая  те  преимущества,  которые  давало 
соблюдение изложенных в пособии правил, авторы убеждали публику в том, 
что  при  желании  человек  с  их  достатком  и  положением  может  стать 
настоящим джентльменом. То есть, превращая в капитал стремление средних 
классов    продвинуться  наверх,  авторы  пособий  по  этикету  не  только 
предполагали, но и стимулировали их честолюбивое поведение. 
Далее  следовал  набор  точных  предписаний,  касающихся  того,  что 
следует  и  чего  не  следует  делать  во  избежание  вульгарности,  неловких 
ситуаций и, как следствие, провала в обществе. Большинство таких пособий 
были  комплексными  и  проводили  своих  читателей  через  все  возможные 
жизненные  обстоятельства («Законы  этикета,  или  краткие  правила  и 
замечания по поведению в обществе», «Манеры и социальное обращение»), 
некоторые  концентрировались  на  отдельных  темах («Этикет  для  бальных 
зал», «Этикет разговора») (122). 
Пособия по этикету, нацеленные на средний класс, впервые появились 
в тридцатых годах XIX в.,  и сам факт их появления был связан с усилением 
социальной  мобильности.  Но  на  протяжении  первой  половины XIX в. 
намного  большей  популярностью  у  читательской  аудитории  пользовались 
так  называемые  руководства  по  поведению – издания,  акцентировавшие 
внимание на ценностях и внутреннем мире, в большинстве своем написанные 
в форме лекций, суровым тоном, подчас внушающим страх читателям перед 
перспективой  моральной  деградации.  Манеры  в  литературе  такого  рода 
рассматривались  лишь  как  видимое  выражение  высоких  моральных 
принципов (123). Со  второй  половины XIX в.  руководства  по  поведению  в 

 
122
высших средних классах полностью вытесняются пособиями по этикету, что 
явно свидетельствовало о смещении акцентов с моральных правил поведения 
на стиль поведения. 
В общем, этикет выполнял двойственную функцию. С одной стороны, 
он  был  механизмом  защиты  высшего  общества  от  «недостойных 
претендентов»,  а  с  другой  стороны,  он  предполагал,  что  социальное 
положение  и  статус  не  только  даются  от  рождения,  но  и  приобретаются. 
Словом,  он  одновременно  и  ограничивал,  и  содействовал  социальному 
продвижению.  Но  в  любом  случае  он  вынуждал  «новых  людей» 
сообразовываться с аристократическим кодексом поведения.  
Характерно,  что  именно  представители  среднего  класса  становились 
самыми  непримиримыми  сторонниками  буквального  следования  этикету. 
Вчерашние новички, с трудом пробившись в респектабельное общество сами, 
особенно  бдительно  отслеживали  любое  нарушение  культивируемых 
условностей со стороны своих собратьев. В этом сказывается и непрочность 
их  положения,  и  сохранившееся  в  них  обывательское  ханжество.  В  своем 
стремлении  приспособиться  к  правилам  высшего  общества  они  могли  быть 
даже более «аристократичны», чем сами аристократы. 
Но имитация, пусть даже и вполне убедительная, легко распознавалась. 
Новички были либо слишком чопорны и слишком боялись сделать что-то не 
так, либо слишком показными в своих хороших манерах. Эта разница видна в 
приведенном  И.С.Тургеневым  кратком  описании  двух  государственных 
деятелей,  один  из  которых  был  рожден  в  высшем  свете,  а  другой  нет: 
«Фигура  у  него  [Прим.  Н.К. – автор  говорит  о  лорде  Пальмерстоне] 
аристократически  изящная,  манеры  человека,  привыкшего  властвовать  и 
породистого,  чего  нет,  например,  у  Дизраэли,  который  смотрит  фатом  и 
артистом» (124). 
Бесспорно,  и  среди  аристократов  могли  встречаться  образчики 
«благовоспитанной  деланности»,  такие  как  мисс  Бланш  Ингрэм – персонаж 
романа  Ш.Бронте  «Джен  Эйр», - речи  и  выражение  лица  которой  «были 

 
123
предназначены,  казалось,  для  того,  чтобы  не  только  вызывать  восхищение, 
но  прямо-таки  ослеплять  своих  слушателей»,  и  в  то  же  время  «в  ней  не 
чувствовалось ничего своего, она повторяла книжные фразы, но никогда  не 
отстаивала собственных убеждений, да и не имела их» (125). 
Этикет и аристократам оставлял достаточно скудные возможности для 
самовыражения,  им  также  приходилось  играть  разные  роли  на  публике. 
Однако  они  в  большинстве  своем  могли  исполнять  эти  роли  с  легкостью  и 
непринужденностью, могли позволить себе быть нешаблонными и допускать 
легкую  эксцентричность  в  своем  поведении  и  в  своем  внешнем  виде,  не 
опасаясь,  что  им  может  изменить  вкус  или  чувство  меры.  Их  стиль  был 
врожденным. «Грация – физиологическое  достояние  расы», - говорил  об 
аристократии У.Беджгот. Он признавал, что хорошие манеры и грация могут 
встречаться и в среднем классе, но «в аристократии она должна быть, и если 
аристократ хоть отчасти лишен ее, то, по всей вероятности, он от рождения 
страдает пороками нервной организации» (126). 
Но  каковы  бы  ни  были  отличия  между  аристократами  и 
неаристократами,  важно  то,  что  стандарты  их  поведения  стали  едиными. 
Один  их  пласт,  касающийся  норм  пристойного  поведения,  распространялся 
на общество в целом. Другой, касающийся внешних форм, - прежде всего на 
светские круги, но не только на них. Любой, кто желал добиться уважения со 
стороны окружающих, неважно на какой ступени общественной лестницы он 
находился, старался придерживаться хотя бы элементарных правил этикета. 
И  если  на  формирование  первой  группы  социальных  законов  в  большей 
степени  оказало  влияние  мировоззрение  среднего  класса,  то  вторая  своим 
могуществом обязана исключительно аристократии. 
 
Подводя  итог  сказанному,  еще  раз  отметим,  что  характерной  чертой 
викторианской  эпохи  как  переходного  времени  являлось  одновременное 
сосуществование  в  ней  двух  совершенно  разных  культурных  систем – 
аристократической,  уходящей  корнями  в  средневековье  и  базирующейся  на 

 
124
идеалах  сельского  сообщества,  и  новой  городской,  предпринимательской. 
Эти  системы  соприкасались  и  взаимодействовали,  в  конечном  счете 
формируя общее культурное поле, получившее название викторианства.  
 
В  викторианский  период    менялся    облик  носителей  этих  культур. 
Происходила  постепенная  «аристократизация»  или  «джентрификация» 
высшего среднего класса и «обуржуазивание» аристократии. 
 
Перемены в образе аристократии сказывались в первую очередь в том, 
что она усвоила моральные ценности среднего класса. Наиболее заметным их 
влияние  на  жизнь  дворянства  было  в  ранневикторианский  период,  когда  от 
изменения  нравов  аристократии  зависели  ее  позиции  в  обществе.  Но  это 
влияние  не  разрушало  аристократическую  систему  ценностей,  оно  лишь 
облагораживало ее и придавало новую силу. 
 
В  третьей  четверти XIX в.  давление    моральных  норм  было  особенно 
мощным,  но  зримых  изменений  в  жизни  дворянства  происходило  меньше. 
Более  явными  перемены  стали  уже  в  последней  четверти  века,  когда  под 
давлением  экономической  необходимости  аристократы  включались  в 
предпринимательскую  активность  и  в  большей  степени  воспринимали 
социально-экономические ценности индустриального мира. 
 
В  средневикторианский  период  сближение  культур  происходило  в 
основном  за  счет  изменения  среднего  класса  и  было  самым 
непосредственным образом связано с интеграцией социальных групп. Войти 
в  высшее  общество  представители  среднего  класса  могли  только  при 
условии, что они будут признаны джентльменами членами этого общества. А 
образ  джентльмена,  на  который  они  ориентировались,  составляли  по 
преимуществу аристократические идеалы. Соответствие кодексу поведения и 
стилю  джентльмена,  которые  были  зафиксированы  в  целом  своде  правил 
этикета,  приобретало  исключительно  важное  значение  и  меняло  внешний 
облик выходцев из среднего класса. 
 
В  то  же  время  не  мог  не  меняться  и  их  внутренний  мир.  То,  что  они 
сами  стремились  к  аристократическому  стилю  жизни,  говорило  о  смене 

 
125
жизненных приоритетов и о серьезных сдвигах в мировоззрении этих групп. 
А  обучение  в  паблик  скулз  закладывало  новые  идеи  и  представления  в 
сознание  подрастающего  поколения  новых  членов  британской  элиты.  То 
есть,  средние  классы  менялись  отчасти  осознанно,  отчасти  нет,  отчасти  по 
своему желанию, отчасти по вынужденной необходимости. 
 
Характерно,  что,  заставляя  выходцев  из  среднего  класса  меняться  по 
своему  образу  и  подобию,  аристократы  далеко  не  всегда  следовали  ими  же 
проповедуемым  идеалам  и  правилам.  Их  положение  в  высшем  обществе 
было  достаточно  прочно,  и  они  могли  позволить  себе  отклонения  от 
стандартов.  Впрочем,  на  публике  это  проявлялось  реже,  так  как  им 
приходилось заботиться о своем авторитете в обществе. 
 
Тем не менее существование единого свода правил поведения, единой 
системы  ценностей  обеспечивало  определенную  культурную  гомогенность 
нового  класса,  представители  которого  изначально  принадлежали  к  
различным культурам. 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

 
126
Глава III. Особенности частной жизни высшего общества в третьей 
четверти XIX в. 
§1. Семейно-брачные отношения 
 
Основными  проблемами  данной  главы  являются  следующие:  какое 
место  занимала  категория  «частного»  в  жизненном  пространстве 
средневикторианской элиты, чем наполнялась частная жизнь и каковы были 
ее  связи  с  внешним  миром,  какое  влияние  оказывали  идеологические  и 
культурные факторы на частную жизнь. 
 
Из всех аспектов человеческой жизнедеятельности с понятием частного 
наиболее  тесно  связана  семья.  Но  ее  развитие  как  основного  института 
существования  человека  и  общества  неотделимо  от  развития  других 
общественных  структур.  По  словам  М.Г.Муравьевой,  семья  выступает  «как 
своеобразный  перекресток  социальных,  экономических,  политических  и 
собственно  демографических  процессов» (1), и  анализировать  ее  можно  с 
разных позиций. В данном параграфе мы попытаемся рассмотреть указанные 
проблемы, главным образом, сквозь призму гендерного анализа. 
 
Словосочетание  «викторианская  семья»  обычно  вызывает  в  памяти 
типичную  семью  среднего  класса.  Это  вполне  объяснимо,  так  как  именно  с 
его  появлением    связано  возникновение  нового  типа  семьи  и  новой 
концепции  семейной  жизни.  Их  истоки  уходят  в  ранее  новое  время,  но 
окончательно  они  оформляются  в  конце XVIII – нач. XIX вв.  Излишне 
говорить,  что  главную  роль  в  этом  играли  социально-экономические 
изменения, вызванные индустриализацией.  
Домохозяйство  из  места  работы  превращалось  в  место  потребления, 
семья вытеснялась из мира работы, а само понятие работы и рабочего места 
сильно бюрократизировалось, родилось понятие офиса. Семья  отделялась не 
только  от  производства,  но  и  от  внешнего  мира  вообще.  Семья    и  дом 
сливались в единое понятие «home», которое стало воплощением частного в 
жизни  среднего  класса.  Характеризующая  его    уединенность  являлась 
откликом  на  новые  психологические  проблемы.  Дом  становился 

 
127
своеобразной  психологической  нишей,  убежищем  от  окружающей 
действительности, «оазисом мира и покоя», местом, где стрессы, вызванные 
динамикой  жизни  и  борьбой  за  существование,  должны  сниматься.  Он 
должен был создавать иллюзию защиты и стабильности, и чем резче был его 
контраст  с  окружающим  миром,  тем  лучше.  Как  отмечает  Р.Зидер: «В  то 
время  как  в  хозяйственной  и  деловой  жизни,  в  науке  и  в  политике 
торжествовал  холодный  расчет  и  целесообразная  рациональность, 
требования к эмоциональной жизни в браке и семье повышались» (2). 
 
Тем  самым  на  первый  план  выходила  эмоциональная  функция  семьи 
Эта функция реализовывалась в семейном общении: общении супругов друг 
с другом, общении родителей и детей. Связующим звеном между супругами 
выступала любовь. В идеологии среднего класса она включала в себя прежде 
всего  уважение  и  духовную  близость  партнеров.  Человек  должен  любить  в 
другом его душу, его ум. Красивую внешность отныне любили только ради 
ее более прекрасного внутреннего содержания. Любовь освящалась как самое 
чистое  и  благородное  чувство,  которое  должно  найти  свое  высшее 
завершение в браке. 
 
Брак  стал  почетным  званием,  ставившим  женатых  и  замужних  над 
холостыми. Вместе с тем он стал нравственным учреждением, единственной 
законной формой половых отношений. Прелюбодеяние рассматривалось как 
преступление  против  морали (3). В  теории  «сексуальное  пуританство» 
распространялось на оба пола. Воздержание в вопросах секса (как и в других 
сторонах жизни) стало одним из главных достоинств мужчин. А идеальный 
образ женщины был покрыт аурой добродетели и невинности. Для замужней 
женщины  наиболее  высоко  ценимым  качеством    была  верность,  а  для 
незамужней – непорочность. 
 
Моральное  оправдание  половой  акт  получал  только  в  желании 
воспроизвести потомство. Дети становятся высшей целью брака. Они уже не 
рассматриваются  как  дополнительная  рабочая  сила,  а  как  божественная 
милость.  Повышается  интерес  к  индивидуальности  детей.  Убеждение  в 

 
128
возможности  формирования  личности  (вспомним  просветительскую 
концепцию 
«чистого 
листа 
бумаги») 
приводила 
к 
увеличению 
ответственности  родителей  за  будущее  своих  детей,  привитие  им 
нравственных  и  религиозных  ценностей.  Вместо  физических  наказаний 
члены  среднего  класса  в  отношении  с  детьми  практиковали  убеждение  и 
попытки понять внутренний мир ребенка, мотивы его поступков. 
Отношения  между  детьми  и  родителями,  так  же  как  и  между 
супругами,  приобретали  все  более  интимный  характер.  Однако  в  семьях 
среднего  класса  существовали  строго  определенные  отношения  власти-
зависимости.  Безусловным  главой,  которому  подчинялись  домочадцы,  был 
отец.  В  доме  он  должен  был  ощущать  незыблемость  своего  авторитета  и 
положения.  Фактически  «домашний  очаг»  становился  местом,  где,  по 
замечанию Р.Олтик, «отец семейства, когда он возвращался домой из офиса 
после  трудного  дня  конкуренции  в  джунглях  бизнеса,  правил  как  лорд  и 
хозяин за столом и у камина. Его жена, хотя и высший судья домашних дел, 
была  угодливой  с  ним,  покорной  женой  и  матерью  часто  слишком  многих 
детей» (4). 
Личностное  доминирование  мужчины  в  семье  было  закреплено  и 
юридически. Закон, по которому все состояние жены и доходы, получаемые 
ею  в  браке,  становились  неотчуждаемой  собственностью  ее  мужа,  был 
изменен только серией реформ  1870 –82 гг.   
До 1857 г.  развод  был  возможен  лишь  через  парламентский  акт, 
предоставляемый на каждый индивидуальный случай. Несмотря на то что в 
1857  г.  был  принят  новый  закон  о  разводе,  существенно  упростивший 
процедуру  расторжения  брака,  разница  в  отношении  к  мужчинам  и  к 
женщинам  сохранялась.  Муж  мог  развестись  со  своей  женой  просто  на 
основании супружеской измены, но жене приходилось доказывать не только 
неверность мужа, но и дополнительные преступления, такие как  жестокость, 
изнасилование или кровосмешение. 

 
129
 
Другой  момент,  в  котором  неравное  положение  мужа  и  жены 
проявлялось  особенно  зримо  и  от  которого  женщины  страдали,  пожалуй, 
больше  всего, – это  решение  вопроса  об  опеке  над  детьми.  До 1839 г. 
женщины,  которые  жили  отдельно  от  мужей,  неважно  по  какой  причине, 
теряли  своих  детей;  в  этом  году  закон  был  изменен,  и  им  разрешалось 
сохранять опеку над детьми до 7 лет, а в 1873 г. этот возраст был увеличен до 
16  лет (5). Опека  над  несовершеннолетними  детьми  являлась  мощным 
оружием,  посредством  которого  муж  мог  оказывать  давление  на  жену  и 
удерживать ее в лоне семьи. 
«Муж и жена принимаются за одну личность, и эта личность – муж» - 
фраза,  высказанная  Ф.Коббом  в  эссе  «Преступники,  идиоты,  женщины  и 
меньшинства»,  в  самом  названии  которого  перечисляются  основные 
категории  лиц,  лишенных  многих  гражданских  и  всех  политических  прав, 
как нельзя лучше отражала юридический статус викторианских женщин (6).  
Патернальный  тип  взаимоотношений  в  семье  был  тесно  связан  с 
разделением частной и публичной сфер. Работа на производстве, да и любая 
другая  публичная  деятельность,  считалась  зоной  мужской  активности.  Муж 
обеспечивал  дом,  и  только  от  него  зависел  достаток  семьи.  Можно  сказать, 
он  защищал  и  представлял  дом  в  окружающем  мире.  Но  мужчина  обладал 
свободой   по  желанию  переходить  от публичного  к  частному (7). Женщина 
такой  свободой  по  большей  части  не  обладала.  На  ее  долю  оставалось 
домашнее  пространство.  Она  воспринималась  как  жрица  домашнего  очага. 
Все дела, связанные с воспитанием детей, ведением домашнего хозяйства  и 
его  управлением,  рассматривались  как  женская  прерогатива.  Причем  эта 
однообразная  домашняя  рутина  описывалась  как  «царство  женщины,  ее 
владения – ее мир», в котором она правит «любовью, добротой и кротостью» 
(8). 
Хотя  исследования,  проведенные  учеными-феминистками  после 1970 
г.,  и  показывают,  что  женское  участие  в  публичной  жизни  было  более 
широким,  чем  предполагают  такие  стандарты  (они  активно  интересовались 

 
130
общественными  вопросами,  работали  в  качестве  гувернанток,  медсестер, 
учителей,  некоторые  зарабатывали  на  жизнь  творчеством (9), однако  по 
большому  счету  и  политическая  деятельность,  и  государственная  служба,  и 
старые  профессии  в  средневикторианский  период  оставались  для  них 
недоступны (10). К тому же предубеждения против женщин, вовлеченных в 
иные  сферы  активности,  были  достаточно  сильны.  Исключение  составляла 
только филантропия. Работа вне дома указывала на неспособность мужа или 
отца  прокормить  семью.  Естественной  «карьерой»  и  предназначением 
женщины, безоговорочно признаваемой обществом, было замужество. 
Этот  новый  взгляд  на  присущие  полам  роли  в  идеологии  среднего 
класса  получал  научное  обоснование.  Считалось,  что  природа  мужчины  и 
женщины    абсолютно  различна.  Как  высказался  по  этому  поводу Ч.Дарвин,  
мужчина  отличается  от  женщины    так  же,  как  бык  от  коровы,  кабан  от 
свиньи, жеребец от кобылы и т.д. (11). 
Психологические  различия  мужчин  и  женщин  регистрировались  в 
таких    бинарных  структурах,  как  активность - пассивность,  смелость – 
робость,  самостоятельность – зависимость,  честолюбие – скромность, 
настойчивость – непостоянство,  оригинальность – подражательность, 
лидерство – подчиненность, 
сдержанность – эмоциональность, 
рациональность – аффективность  и  т.д.  Маскулинная  природа  социального 
успеха  объяснялась  типичными  свойствами  мужского  стереотипа – 
ориентацией  на  достижения,  соревновательностью,  умением  владеть  собой 
(12).  Это  отличие  можно  увидеть  в  характеристике  мужского  и  женского 
начал,  данной  Дж.Рескиным: «Сила  мужчины  активная,  прогрессивная, 
охранительная.  Он  по  преимуществу  деятель,  изобретатель,  защитник.  Его 
ум  спекулятивный;  его  энергия  сказывается  в  предприятиях,  в  войнах  и 
завоеваниях,  поскольку  война  справедлива  и  завоевания  необходимы.  Но 
сила  женщины  в  управлении,  а  не  в  борьбе,  а  ее  ум  создан  не  для 
изобретений  и  не  для  творчества,  а  для  водворения  порядка,  правильного 
устроения и для справедливого суда» (13).  

 
131
Своеобразной  компенсацией  за  отсутствие  достижений  становился 
моральный  авторитет,  которым  наделялись  женщины.  В  сфере 
нравственности  первенство неоспоримо признавалось за ними. Женщина как 
создание чистое и возвышенное, тонко чувствующее, преданное и любящее, 
способное  к  состраданию  и  самопожертвованию,  считалась  источником 
морального  влияния,  очищающим    ожесточенных  в  борьбе  за  выживание  и 
преуспевание  мужчин.  И  только  она  могла  создать  в  семье  необходимую 
нравственную атмосферу. 
А если к этому добавить распространенный миф об интеллектуальной 
неполноценности  женщин  и  вспомнить,  что  в  физическом  отношении  они 
слабее  мужчин,  то  вывод  оставался  только  один – самой  природой 
определено место мужчины в обществе, а место женщины - в доме.  
Такое  понимание  взаимоотношений  полов,  гендерные  стереотипы  и 
культ  семьи,  который  в  средневикторианский  период  воспевался  сильнее, 
чем когда-либо ранее, стали неотъемлемой частью культуры среднего класса 
и вместе с другими моральными ценностями наложили серьезный отпечаток 
на дворянские круги в конце XVIII - начале XIX. И к средневикторианскому 
периоду  облик  дворянских  семей  был  достаточно  близок  к  облику  семей 
среднего класса, хотя различия оставались. 
Первостепенное  значение  для  дворянства  в  рассматриваемый  период 
сохраняла семья в широком понимании, охватывающая несколько поколений 
и  степеней  родства.  Главой  такой  семьи  обычно  являлся  наследник, 
получивший фамильное поместье и титул. Его голос был решающим во всех 
вопросах,  связанных  с  делами  семьи.  Его  покровительства  ожидали  братья 
кузены и даже самые дальние родственники, и покровительство им давалось 
обычно  в  виде  мест  на  государственной  службе,  в  церкви  или  армии. 
Интересы такой семьи были важнее потребностей как отдельных ее членов, 
так и малых семей, находящихся в ее составе. 
Широкая земельная семья на протяжении многих веков была основным 
институтом  династической  власти  аристократии.  Времена,  когда  политику 

 
132
определяла  горстка  «великих  домов»,  уходили,  но  отдельные  элементы 
семейной политики дореформенной эры, как это отмечалось в первой главе, 
затянулись до последней четверти XIX в.,  и в средневикторианский период 
такие  дома,  как  Олник,  Кливеден,  Хетфилд,  Рэби,  Четсворт,  оставались 
символами власти земельной аристократии и на местном, и на национальном 
уровне (14).  
Семья  обеспечивала  основную  составляющую  социальной  власти 
аристократии – связь  поколений.  Отчетливее,  чем  представители  любого 
другого  класса,  британские  дворяне  сознавали  себя  и  свою  группу  во 
времени. Они вели семейные хроники, знали, кем были их предки, гордились 
их славой в боях и уважали заслуги в мирное время,  изучали историю своих 
родов; бережно хранили предметы, напоминающие жизнь предков, стены их 
домов были украшены портретами прадедов, да и сами дома были построены 
сотни  лет  назад.  Как  пишет  Д.Ливен, «индивидуальная  история  дворянской 
семьи  всегда  определяла  многие  из  исповедуемых  ею  ценностей»,  и  члену 
рода 
Расселов, 
среди 
личных 
достижений 
которых 
числились 
конституционные  ограничения  королевской  власти,  легче  было  играть 
конструктивную роль  в Европе времен королевы Виктории, чем человеку, не 
имевшему таких славных предков (15).  
 Эти  земельные  семьи  были  так  тесно  связаны  браками  между  собой, 
что,  по  словам  Дороти  Невилл,  высшее  общество  «было  больше  похоже  на 
большую  семью,  чем  что-либо  еще» (16). Внутренняя  солидарность 
становилась  еще  более  актуальной  в  викторианский  период,  когда 
аристократическое общество все чаще подвергалось атакам извне. 
В  то  же  время  образец  дворянской  семьи  середины XIX в.  заметно 
отличался  от  семей  старого  типа.  Вместе  с  исчезновением  практики 
использования  в  качестве  домашних  слуг  высшего  разряда  мальчиков 
дворянского  происхождения – сыновей  родственников  или  знакомых,  и  с 
более  частой  сменой  прислуги  исчезла  традиция  включать  в  домашнее 
пространство абсолютно всех, кто проживал под одной крышей с хозяевами 

 
133
(слуг,  друзей,  протеже) (17). Но  отголоски  этой  традиции  находили  свое 
выражение,  например,  в  обычае  собирать  семью,  домашних  слуг  и 
работников    на  воскресные  чтения  проповедей  и  молитву.  У.Прескотт, 
посетив  Англию  в 1850 г.,  был  восхищен  утренними  службами  в 
землевладельческих  домах,  которые  вел  либо  капеллан,  либо  хозяин  дома. 
«Это  отличный  обычай, - писал  У.Прескотт, - и  он  многое  делает  для 
семейной морали Англии» (18). 
После  строительной  мании  конца XVIII – начала XIX вв.  многие 
аристократические замки и резиденции были переоборудованы, сократились 
площадь и количество мест для общего использования и увеличилось число 
жилых  помещений  с  особым  функциональным  назначением.  Появились 
столовые,  гостиные,  детские,  особые  комнаты  для  прислуги,  для  гостей, 
библиотеки,  бильярдные,  кабинеты,  приемные,  курительные,  танцевальные 
залы (19). 
Вместе с тем с ростом индивидуализма в XIX в. повысилось значение 
нуклеарной,  или  супружеской,  семьи.  От  дома  аристократы  теперь  ждали 
большего  уединения  и    возможности  отдохнуть  от  социальных  контактов. 
Усилилось  значение  приватного  в  жизненном  пространстве  аристократии, 
хотя,  конечно  же,  четкого  разделения  на  дом  и  общество  здесь  не 
существовало. Дом вполне мог быть социальной ареной, где вращалась знать, 
а  социальная  сфера - местом  активности  семьи.  Расплывчатость  границ 
между  частным  и  публичным  зримо  предстает  при  рассмотрении  сферы 
женской активности, которая в идеологии среднего класса точно совпадала с 
домашней сферой. 
 В  определенной  степени  доктрина  «раздельных  сфер»  коснулась  и 
аристократов.  Карьерных  возможностей  для  женщин  из  аристократической 
среды в рассматриваемый период существовало так же мало, как и для всех 
остальных  женщин.  Те,  кто  хотел  сделать  профессиональную  карьеру, 
сталкивались с барьерами недостаточности получаемого образования. К тому 
же  к  женской  работе  в  этих  кругах  относились  более  негативно,  чем  в 

 
134
нижестоящих  классах.  Исключение,  пожалуй,  составляла  только  служба  в 
качестве  фрейлины  при  королевском  дворе.  Поддержать  достойный  их 
статуса  стиль  жизни  женщины  из  аристократических  семей  могли  либо  в 
браке, либо во вдовстве - обеспечение, которое они получали от родителей, 
было явно недостаточным для этого. Брак, как говорила королева Виктория, 
«очень торжественный акт, самый важный и торжественный в жизни любого 
человека, но намного более важный в жизни женщины, чем мужчины» (20). 
Тем  не  менее  активность  аристократок  распространялась  далеко  за 
пределы дома. Самые широкие возможности для нее предоставляло светское 
общение, здесь женское влияние даже превосходило мужское. От женщин во 
многом  зависел  состав  элитного  общества.  Это  относится  не  только  к 
королевским  фрейлинам,  которые  могли  содействовать  представлению  того 
или  иного  лица  королеве  и  те  самым  «выдать  ему  пропуск»  в  высшее 
общество.  Другие  замужние  леди,  и  прежде  всего  авторитетные  пожилые 
вдовы,  обладали  властью  решать  вопросы  о  признании  новых  членов. 
Фактически  именно  они  вырабатывали  социальные  законы  своего  круга, 
определяли  стандарты  приемлемого  поведения.  Хозяйки  модных  салонов  и 
престижных гостиных являлись законодательницами моды, вкуса и манер. И 
важно  то,  что  их  суждения  чаще  всего  не  вызывали  сомнений  или 
возражений у мужской половины. 
 
О  степени,  в  которой  женщины  решали,  кто  был  социально 
приемлемым,  можно  судить  из  рассказа  графини  Фингэлл  о  посещении  ею 
приема в Стаффорд Хауз , данного герцогом и герцогиней Сатерлендскими. 
Когда  она  спросила  герцога,  кем  была  заинтересовавшая  ее  дама,  то 
услышала  в  ответ: «Моя  дорогая  леди!  Не  спрашивайте  меня.  Вы  должны 
спросить Милли (его жену). Я не знаю кто есть кто. Да, я едва ли знаю, кто 
вы!» (21). 
 
Некоторые,  наиболее  честолюбивые,  аристократки  испытывали 
внутреннее  удовлетворение  от  сознания  своего  политического  влияния. 
Супруги  государственных  деятелей  могли  содействовать  карьере  своих 

 
135
мужей  и  детей,  могли  оказывать  влияние  на  партийную  и  политическую 
борьбу.  Традиция  решать  политические  вопросы  на  приемах  сохранялась. 
«Политика, обеденный стол и «салон», - писал С.Лоу, - никогда не разрывали 
своего  союза» (22). Частные  приемы    использовались  для  содействия 
сплоченности  парламентских  фракций  и  увеличения  числа  сторонников 
кабинета в палате общин, в том числе и за счет недавно избранных членов.
 
Из-за  неустойчивости  партийно-политической  системы 50-60-е  годы 
XIX  в.  были  особенно  благоприятными  для  целей  леди,  которые  желали 
своим  очарованием  и  гостеприимством  завоевать  новых  приверженцев 
партии.  Абсолютное  большинство  политических  хозяек  третьей  четверти 
были вигами (23).  
Пожалуй,  самой  известной  хозяйкой  тех  лет  являлась  леди 
Пальмерстон, дом которой - Кембрижд Хауз - в течение ряда лет пребывания 
лорда Пальмерстона на посту премьер-министра служил своего рода центром 
национальной  политики.  Она  была  прекрасно  осведомлена  о  ситуации  во 
внутренней и внешней политике, о внутрипарламентской борьбе. И она очень 
хорошо  понимала,  каким  образом  можно  воздействовать  на  тех  членов 
парламента,  которые  причиняли  беспокойство  ее  мужу.  Леди  Пальмерстон 
просто  приглашала  на  свои  субботние  приемы  их  жен,  применяя  все  свое 
обаяние и учтивость, чтобы сблизиться с ними, как, например, с Каролиной 
Нортон.  По  воспоминаниям  современников,  эта  женщина  не  ограничивала 
свое  радушие  только  выдающимися  и  влиятельными  людьми,  она  быстро 
замечала  многообещающих  в  политическом  отношении,  но  еще  не 
признанных  молодых  людей.  Она  вводила  их  в  высшие  сферы  общества  и 
взамен  приобретала  их  благодарность  и  верность (24). Излишне  говорить, 
насколько  ее  приемы  помогали  продвижению  политических  целей  «старого 
Пама». 
 
Во  второй половине 60-х гг. корона леди Пальмерстон перешла к леди 
Уолдегрейв,  супруге  Чичестера  Фортескью,  министра  по  делам  Ирландии, 

 
136
правда, в обществе больше известного как муж леди Уолдегрейв. А еще были 
леди Маргарет Бомонт, леди Купер, леди Оссингтон …  (25). 
 
Через своих мужей и друзей женщины могли продвигать, в том числе и 
по  политической  линии,  своих  протеже.  Во  многом  благодаря  успеху  у 
могущественных  женщин  своего  времени  сделал  политическую  карьеру  и 
приобрел положение в обществе Б.Дизраэли (26) . Дружбу со многими из них 
он  поддерживал  в  течение  долгих  лет.  Имеющаяся  в  нашем  распоряжении  
переписка  Дизраэли  с  леди  Честерфилд  и  леди  Брэдфорд  лишний  раз 
доказывает,  насколько  влиятельными  могли  быть  дамы  в  высших  сферах  и 
какой широкий круг политических и общественных вопросов интересовал их 
(27). 
Перспективы для удовлетворения личных амбиций и большая свобода 
в целом делали аристократок более довольными существующим положением 
вещей,  чем  женщин  из  среднего  класса.  Не  случайно,  что  в  списке  лиц, 
агитирующих  за  пересмотр  юридических  норм  и  социальных  стереотипов, 
касающихся  вторичности  женских  ролей,  мы  находим  сравнительно  мало 
дам из светского общества. 
Несмотря  на  неполноценное  по  сравнению  с  мужчинами  образование, 
которое  получали  английские  аристократки,  их  никак  нельзя  было  назвать 
невежественными,  забитыми  существами.  Они  считались  одними  из  самых 
развитых  и  политически  мыслящих  женщин  в  мире.  Их  отличала  общая 
уверенность  в  своих  способностях  и  идеалах.  Они  имели  свои  собственные 
взгляды  и  не  боялись  их  высказывать,  активно  интересовались  миром  вне 
дома.  Большинство  аристократок  не  считали  себя  ниже  своих  мужей. 
Великие  леди,  которых  современник  называл  «королевами  общества, 
которые  правили  и  держали  свои  дворы»  в  рассматриваемый  период (28), 
конечно  же,  абсолютно  не  согласовывались  со  стереотипом  пассивного  и 
чувствительного «ангела в доме». 
На  более  приватном  и  локализованном  уровне  джентри  возможности 
для  проявления  женского  влияния  были  куда  более  ограниченными  (как, 

 
137
впрочем, и мужского). Но здесь женщины  правили местным обществом, как 
и  аристократки  в  Лондоне.  Они    управляли  поместьями,  нанимали  и 
выгоняли  работников,  могли  влиять  на  ход  местных  выборов,  оказывать 
покровительство  церквам,  школам,  местным  жителям.  Фактически  все 
описанные  в  предыдущей  главе  действия,  направленные  на  укрепление 
позиций  дворянства,  в  той  же,  и  даже,  может  быть,  в  большей  степени, 
осуществлялись  женщинами.  Как  отмечает  К.Д.Рейнольдс,  о  женщинах  из 
высшего общества можно говорить как о «действующих не в изолированной, 
гендерно-специфической  сфере,  но  в  ассоциации  и  сотрудничестве  с 
мужчинами из своего класса» (29).  
Они  выступали  как  партнеры,  в  равной  мере  заботящиеся  о 
перспективах и престиже семьи. К тому же следует помнить об определенной 
финансовой независимости женщин в этих кругах. Еще до принятия актов об 
имуществе  замужних  женщин  приданое  аристократок  сохранялось  за  ними. 
Управляли  их  собственностью  атторнеи (30), а  доходы  оставались  им.  Это 
состояние становилось своеобразным заповедным капиталом женщины (31). 
В  то  же  время  от  остальных  форм  юридической  неправоспособности 
аристократки страдали в той же степени, что и их сестры из среднего класса.  
Они точно так же испытывали на себе давление гендерных стереотипов 
среднего  класса  и  норм  сексуальной  морали,  которые  налагали  серьезные 
ограничения на социальную свободу женщин, в первую очередь незамужних. 
Молодой  женщине  не  следовало  находиться  в  компании  мужчины  без 
компаньонки, особенно если он молод и холост, не говоря уже о том, чтобы 
самой  наносить  визиты  мужчине.  Подобная  привилегия  полагалась  только 
зрелым  дамам,  да  и  в  таких  случаях  визиты  предполагали  необходимость 
консультации по тому или иному вопросу и уведомление о них мужа (32).  
Леди  из  высшего  общества  не  могли  путешествовать  в  наемном 
экипаже или в поезде без сопровождения, не могли посещать без спутников 
публичные  развлечения.  Совершенно  неприличным  было  прогуливаться 

 
138
мимо  клубов  с  их  витринными  стеклами,  откуда  джентльмены  могли 
рассматривать проходящих дам. 
 За исключением посещения церкви или прогулки в парк ранним утром, 
незамужняя  леди  не  могла  ходить  пешком  одна,  ее  всегда  должны  были 
сопровождать  другая  леди  или  слуга.  В  некоторых,  более  пуританских, 
семьях  даже  этого  было  недостаточно.  Например,  Люси  Литтлтон  считала, 
что  она  проявила  дерзость,  когда  пошла  гулять    в  сопровождении  только 
лакея  и  маленького  мальчика (33). В  их  семье  для  незамужних  дочерей 
абсолютно  исключался  просмотр  балета,  считавшегося  развлечением, 
возбуждающем  эротическую  фантазию.  Мой  дедушка, - вспоминал 
О.Литтлтон, - не брал их в оперу, если она включала балетные сцены» (34). 
По той же причине девушкам не позволялся вальс, хотя другие танцы были 
допустимы. 
Однако  и  здесь  неписаный  закон  этикета  предполагал,  что  никому  из 
юных леди не следует проводить слишком много времени с одним молодым 
человеком и танцевать больше одного раза с одним и тем же партнером. Если 
же девушка танцевала  два  раза и более,  ее  считали легкомысленной, и она 
становилась  отрицательным  примером  для  других  благовоспитанных  леди 
(35). 
Леди  должна  была  проявлять  сдержанность  даже  в  отношениях  с 
родственниками.  Так,  например, «Петерсонс  Мэгэзин»  за 1860 г.  публикует 
ответ на письмо читательницы, возмущенной «безнравственной» привычкой 
целовать при встрече родственников противоположного пола. Автор статьи, 
полностью  разделяя  это  негодование,  высказывает  сомнения  в  «так 
называемой  невинности»  этого  обычая  и  утверждает,  что  «такие 
фамильярные отношения являются признаком дурного тона» (36). 
В  браке    снимались  некоторые  из  этих  ограничений,  как,  например, 
требование компаньонки или возможность общаться с мужчинами. Вместе с 
большими  социальными  свободами  аристократки  во  многих  случаях 
приобретали  и  большую  сексуальную  свободу.  Невысказанное  понимание 

 
139
было следующим: от жены ожидалось, чтобы она была девственницей, когда  
выходит замуж, и она принимала  как часть брачной сделки то, что  должна 
родить  наследника  своему  мужу  для  продолжения  рода  и  унаследования 
поместья.  Это  было  вполне  логично,  так  как  глава  семьи  должен  был  быть 
уверен,  что  передает  свою  собственность  и  титул  своему  ребенку,  а  не 
ребенку другого мужчины. Однако, когда детская была заполнена, муж часто 
закрывал  глаза  на  адюльтеры  своей  жены,  и  сам  смотрел  на  жен  других 
мужчин (37). 
 В  свободе  мужчины-аристократа  брак  мало  что  менял.  Сексуальные 
запреты  в  целом  воздействовали  на  его  поведение  на  формальном  уровне. 
Кодекс  джентльмена  не  допускал  откровенный  флирт,  разговоры  на 
сексуальные  темы,  предполагал  проявление  почтения  по  отношению  к 
женщине.  Но  на  добрачные,  впрочем,  так  же,  как  и  на  внебрачные,  связи 
мужчин в высших сферах смотрели сквозь пальцы. Королева без колебаний 
принимала  при  дворе  мужчин,  изменявших  своим  женам,  но  не  женщин, 
допустивших  подобный  промах  и  неосмотрительность.  Хотя  и  мужчине 
приходилось с особой осторожностью относиться к таким связям. Чтобы  не 
запутать  вопросы  наследования  и  не  подорвать  шансы  женщины  на  брак, 
контакты с незамужними леди своего круга абсолютно исключались. Также 
недопустимо  было  иметь  смешанную  семью,  в  которой  часть  детей  были 
законными, а часть - внебрачными. 
В  средневикторианский  период  существовал  ряд  общепризнанных 
связей, например, между герцогиней Манчестерской и лордом Гартингтоном, 
леди Эйлсбери и лордом Уилтоном, леди Линкольн и лордом Уолполом. Но 
это исключительные примеры (38).  Несмотря на  то что многие аристократы 
считали, что по своему общественному положению и по природе своей они 
выше ограничений буржуазного брака, любовные связи все же старались не 
афишировать.  Хорошее  воспитание  требовало,  чтобы  внешние  атрибуты 
брака не были нарушены, но мало кто интересовался тем, что происходило на 
самом  деле,  и  скандалы,  если  это  было  возможно,  замалчивались.  Главной 

 
140
целью было поддержать достоинство семейной жизни и не впутывать чьих-
либо  супругов  в  громкие  истории.  Разумеется,  имели  место  и  ревность,  и 
безнадежная  страсть,  но  случаи  разводов  оставались  редкими.  Они  были 
сопряжены  с  массой  неудобств,  в  том  числе  и  финансовых,  и  могли 
негативно  отразиться  на  социальном  престиже.  Развод  означал  скандал,  а 
скандал  подрывал  репутацию.  Как  только  появлялась  вероятность  того,  что 
дело  о  разводе  пойдет  в  суд,  вмешивалось  светское  общество,  стремясь 
удержать от окончательного шага (39).  
Так  что,  несмотря  на  то  что  в  высшем  обществе  измены  были 
нередкими,  а  браки  далеко  не  всегда  были  романтически  счастливыми, 
разрушенных  браков  было  относительно  мало.  Чаще  всего  мужья  и  жены, 
которые  больше  не  могли  уживаться  вместе,  вели  каждый  свою  жизнь,  
проживая  в  разных  местах,  но  на  публичных  приемах,  которые  они 
организовывали  или  посещали,  держались  как  муж  и  жена,  проявляя 
вежливую почтительность по отношению друг к другу. 
Сказанное,  конечно,  не  означает,  что  такой  образ  действий  являлся 
стандартом: «… как  бы  по  этой  части  не  придираться  к  английскому 
обществу, - писал  П.Боборыкин, - все-таки  же  и  светские  браки  в  нем 
серьезнее,  не  имеют  такого  фатального  типа,  как  во  Франции» (40). Во 
многих  семьях  высшей  аристократии  и  в  подавляющем  большинстве  семей 
джентри  моральные  обязательства  супругов  по  отношению  друг  к  другу  не 
были пустым звуком. Эти семьи отличали уважение, глубокая привязанность 
и  дружеские  чувства  между  мужем  и  женой.  Хрестоматийным  примером 
стала главная семья английского общества XIX в. – королевская семья. Для 
большинства  подданных  «семейная  жизнь  нашей  дорогой  королевы»  была 
предметом  искренней  гордости.  Просматривая  переписку  королевы 
Виктории  с  дочерью,  почти  в  каждом  письме  можно  увидеть  упоминание  о 
«дражайшем  Папа»,  который,  как  говорила  Виктория,  стал  «моим  отцом, 
моим защитником, моим руководителем и советником во всем, моей матерью 
(можно сказать и так) так же, как и моим мужем» (41). Она приводила свой 

 
141
«благословенный  брак»  в  пример  дочери  Вики,  когда  та  вышла  замуж,  и 
наставляла  ее: «Пусть  твоим  главным  занятием  и  целью  жизни  будет  то, 
чтобы сделать его жизнь и его дом мирным и счастливым, быть полезной ему 
и  утешать  его  всеми  возможными  способами.  Святой  и  сокровенный  этот 
союз мужа и жены, каким  не может быть никакой другой, и ты никогда не 
дашь твоим родителям больше счастья и отрады, чем когда они будут знать и 
видеть, что  ты по-настоящему преданная, любящая и полезная жена твоему 
дорогому мужу» (42). 
 
И  пусть  далеко  не  все  аристократки  принимали  подобные  советы  как 
руководство  к  действию,  они  действительно  помогали  своим  мужьям, 
правда,  не  столько  утешением,  сколько  реальными  делами.  Партнерство  в 
дворянских  семьях  было  в  какой-то  мере  аналогом  идеалов  товарищества  в 
супружестве. Жены и мужья были объединены общими интересами, общими 
задачами.  Декан  Вестминстерского  аббатства  в  ежедневной  переписке  со 
своей  супругой  леди  Августой  Стэнли,  придворные  обязанности  которой 
часто  вынуждали  ее  уезжать  из  дома,  регулярно  советовался  с  ней 
относительно своих проповедей. Он столь глубоко уважал и ценил ее мнение, 
что,  по  его  словам,  мог  читать  пастве  проповеди,  только  при  условии  «что 
они заранее получили ваше одобрение» (43). 
 
Самым  важным  объединяющим  фактором    были  дети – 
«эмоциональный  центр»  многих  дворянских  семей.  Ребенок  стал 
олицетворением семьи как чего-то личного, сокрытого от посторонних глаз. 
Социальные  контакты  в  присутствии  ребенка  включали  лишь  общение  с 
родственниками  или  близкими  друзьями.  Окруженные  игрушками  и 
детскими  книгами,  которые  начали  появляться  в  богатых  домах  еще  со 
второй  половины XVIII в.,  дети    рассматривались  как  невинные, 
восхитительные    существа,  нуждающиеся  в  участии  и  направлении. 
Большинство  родителей  с  огромной  нежностью  и  трепетом  относились  к 
ним, уделяли больше времени и внимания их развитию, дети были для них не 

 
142
просто  вкладом  в  будущее,  их  воспитание  являлось  главным  источником 
радостей и тревог. 
Необыкновенно высок был престиж материнства. Многие матери в этот 
период сами кормили детей (мода на кормление грудью и отказ от кормилиц 
пришла  еще  в  конце XVIII в.),  консультировались  с  докторами  не  только  в 
случае  болезни  ребенка,  но  и  в  самых  обычных  житейских  ситуациях,  и  в 
будущем  между  ними,  а  в  особенности  между  дочерьми  и  матерями, 
устанавливались  подчас  по-настоящему  близкие  и  доверительные 
отношения. 
При этом определенная дистанция между родителями и детьми все же 
сохранялась, дистанция, проявлявшаяся не только в знаменитой  английской 
сдержанности  в  проявлении  чувств.  Особенно  заметна  она  была  в 
отношениях  между  отцами  и  детьми.  Здесь  ощущалось,  скорее,  уважение, 
почтение  по  отношению  к  нему  как  к  главе  семьи. «Больной  сын, 
находившийся долгое время в отсутствии, - писал Г.Тэн, - не смеет приехать 
к отцу в деревню, не испросив предварительно позволения» (44). Хотя отцы 
искренне  старались  вырастить  из  своих  сыновей  достойных  продолжателей 
рода,  для  реального  воспитания  у  них  было  не  так  много  возможностей.  В 
младенчестве  и  раннем  детстве  мальчики  требовали  женской  заботы,  и 
воспитание  было  общим  для  обоих  полов.  Когда  же  наступал  возраст, 
требующий более активного участия отцов в воспитании сыновей, мальчики 
отправлялись в паблик скулз. 
Но от матерей тоже не ожидали проведения всего времени с детьми - в 
жизни  аристократок  существовали  еще  и  светские  обязанности.  Мать, 
отказавшаяся  от  них  и  полностью  поглощенная  заботами  о  детях,  мягко 
говоря,  не  вызывала  восторга.  Кажущийся,  на  первый  взгляд, 
парадоксальным  феномен  сокращения  рождаемости  в  аристократических 
семьях,  начавшийся  со  средневикторианского  периода,  на  наш  взгляд,  во 
многом объясняется стремлением сочетать высокие стандарты материнства с 
участием в светской жизни. Другими причинами были улучшение шансов на 

 
143
выживание  новорожденных  детей  и  причины  экономического  характера – 
стремление дать как можно больше благ меньшему количеству детей. 
Многие  из  материнских  функций    продолжали  исполнять  няни, 
которые оставались  своеобразным  «барьером»  между  родителями  и  детьми. 
Няни  появлялись  в  аристократических  семьях,  когда  ребенку  не  было  и 
месяца.  Они  меняли  ему  пеленки,  купали,  давали  лекарство  и  утешали  во 
время  болезни,  неусыпно  оберегали  его  и  преданно  следили  за  ним  на 
протяжении детства и ранней юности (45). Тогда как родители проводили со 
своими  детьми  только  часть  времени  (в  некоторых  семьях  за  ленчем  и 
вечером,  когда  умытых  и  переодетых  детей  приводили  из  детской,  чтобы 
почитать  или  поиграть  с  ними),  няни  были  рядом  все  время.  Многие  дети 
были искренне привязаны к родителями, но любовались они ими издалека. 
Однако,  когда  дети  достигали  брачного  возраста,  родительское 
внимание  многократно  увеличивалось.  Как  бы  ни  была  скована  молодежь 
нормами и правилами, у юношей и девушек было достаточно возможностей 
общаться,  лучше  узнавать  друг  друга,  влюбляться  и    вступать  в  брак  по 
сердечной  склонности,  а  не  по  сговору  родителей.  Свидания,  тайная 
переписка,  романтические  ухаживания  для  многих  были  обязательной 
стадией, предшествующей браку. Леди Фредерик Кавендиш вспоминала, как 
ее будущий муж часами читал ей стихи, как они обменивались медальонами 
с  прядями  волос (46). Брак  по  любви  перестает  быть  уникальным  и 
шокирующим  явлением.  Дети  вполне  могли  сопротивляться  желаниям 
родителей и опекунов. Много шума в свое время наделал побег леди Флоренс 
Педжет.  Леди  Сент-Хельер  пишет  по  этому  поводу: «Я  никогда  не  забуду 
возбуждение, вызванное фактом, что накануне своего брака с кем-то еще она 
сбежала  с  лордом  Гастингсом.  Она  воспользовалась  притворным  походом  в 
магазин  «Маршалл  и  Снелгроув»,  чтобы  оставить  свой  экипаж  у  входа  и 
выйти из магазина через другую дверь, где ждал ее лорд Гастинсгс» (47). 
Родителям  в  таких  случаях  приходилось  соблюдать  большую 
осторожность.  Для  того  чтобы  исключить  саму  возможность  мезальянса, 

 
144
разумнее  всего  представлялось  ограничить  круг  общения  детей  равными  по 
положению. За этим строго следили матери. Именно в их руках находилась 
организация огромных приемов. Они выбирали лондонский или загородный 
дом,  перевозили  лошадей,  покупали  гардероб,  договаривались  об  обедах, 
танцах, пикниках и приемах на уик-энд, то есть создавали условия, где могла 
вращаться и знакомиться молодежь. 
Здравый смысл мог покинуть ослепленных чувствами детей, но отцы и 
матери всегда должны были помнить, что «эмоции приходят и уходят, земля 
остается».  Принцип  семейных  соглашений  исчез  из  брачной  практики,  но 
брак по-прежнему оставался серьезным  делом, со ставкой, намного большей, 
чем  удовлетворение  преходящего  увлечения.  Социальная  совместимость, 
достаточное  финансовое  обеспечение,  формирование  желательных  связей 
были важными целями составления браков. 
Смену  статуса  в  браке  фиксировало  представление  новобрачных  ко 
двору.  Молодого  человека  обычно  представлял  самый  важный  родственник 
его  жены,  для  того  чтобы  он  мог  наилучшим  образом  продемонстрировать 
свои  новые  связи.  К  середине  века  представления  королеве  означали  не 
столько  визит  семейного  типа,  сколько  «паспорт  в  общество».  Естественно, 
что  при  этом  самым  предпочтительным  вариантом  была  партия  из 
аристократического круга. 
Но  когда  на  карту  были  поставлены  вопросы  спасения  поместий,  
необходимость  принуждала  обедневших  аристократов  искать  невест  с 
состоянием.  С 1870-х  гг.  английские  аристократы  в  поисках  богатых 
наследниц все чаще устремляли свои взоры на США. Практиковаться такие 
браки стали еще с начала века. Нашумевшим был пример трех сестер Кэтон 
из Америки: все  они в 1830-х гг. вышли замуж за английских аристократов – 
маркизов  Кармартена  и  Уэлсли  и  лорда  Стаффорда (48). Но  в 
средневикторианский  период  и  королева,  и  светские  круги  все  еще 
скептически  относились  к  подобным  бракам.  Аристократические  дома 
Англии  закрывали  двери  перед  «американской  наглостью  и  американскими 

 
145
долларами», а на американок смотрели, по словам Дженни Черчилль, «как на 
дикарок,  привычки  и  манеры  которых  представляли  нечто  среднее  между 
поведением краснокожих индейцев и девиц легкого поведения» (49).  
В  большинстве  своем  выбор  ограничивался  английскими  леди,  семьи 
которых  имели  достаточные  суммы  для  инвестирования  в  социальное 
продвижение. Наиболее популярной группой из них были дочери банкиров, 
чьи отцы имели дополнительное преимущество тесных и конфиденциальных 
контактов  с  земельной  аристократией,  чьими  денежными  делами  они 
управляли,  и  в  которых  часто  только  они  и  разбирались.  Самыми 
знаменитыми  стали  женитьба    лорда  Розбери  на  Ганне  Ротшильд,  лорда 
Абердина  на  младшей  дочери  банкира  Дадли  Коттса,  получившего  титул 
лорда Твидсмот (50). Популярны были и браки с дочерьми юристов и членов 
других  профессиональных  групп,  государственных  служащих.  Джентри 
широко практиковали браки, связывающие их с другими графскими семьями, 
но не менее часто можно было встретить браки, которые роднили джентри и 
крупных землевладельцев или джентри и крупных бизнесменов. 
В  браках  между  равными  в  аристократических  кругах  приданое, 
колеблющееся  в  размере  от 10 до 30 000 ф.ст.,  обычно  было  нормой. 
Имущество, завещанное жене, в таких случаях чаще всего составляло около 
10 % от  ее  состояния (51). В  браках  же  между  представителями  разных 
социальных  слоев  размер  приданого,  требуемого  от  невесты,  возрастал  в 
несколько раз. Еще в первой половине XIX вв. девушка, выходящая замуж за 
молодого  человека  выше  ее  по  положению,  должна  была  быть  обеспечена 
приданым  порядка 50 или 60 000 ф.ст.  Размер  вдовьей  части,  которая 
причиталась невесте, соответственно уменьшался, доходя во многих случаях 
до 1 % от  ее  состояния.  Конечно  же,  указанные  цифры  весьма 
приблизительны. Четко определенных тарифов, как в отношении имущества 
жены, так и в отношении ее приданого не существовало. Вопрос о том, что 
одна  семья  заплатит  другой  в  брачном  союзе,  был  предметом  торгов  и 

 
146
переговоров между семейными солиситорами в каждом   конкретном случае 
и мог во многом зависеть от семейных обстоятельств и склонностей детей.  
Семьи  высшего  среднего  класса  в  использовании  такого  механизма 
объединения, как браки, в первую очередь делали ставку на дочерей (кстати, 
в  этот  период  снижается  число  многократных  брачных  связей  между 
предпринимательскими  династиями).  Амбициозные  родители  в  таких 
случаях      в  приданое  дочерей  вкладывали  значительную  часть  своего 
состояния,  в  то  время  как  сыновьям,  которые  были  наделены  менее  щедро, 
приходилось самостоятельно пробивать себе дорогу  
Но  и  девушки  из  семей  джентри  или  среднего  класса  со  скромным 
достатком  могли  преуспеть  в  том  случае,  если  они  были  наделены 
привлекательной  внешностью.  Эти  девушки  становились  украшением 
высшего общества, правда, время на поиск подходящей партии в этом случае 
было  ограничено  одним  сезоном. «Быть professional beauty, - писал 
современник,  имея  в  виду  молодых  особ,  введенных  в  высшее  общество 
только благодаря физическим преимуществам, - в продолжение двух сезонов 
подряд так же невозможно, как нельзя открыть два раза северный полюс или 
источники  Нила» (52). Впоследствии  эффект  новизны  терялся,  а  вместе  с 
этим таяли шансы на удачный брак. 
Красота была более значимым капиталом, чем денежный, в глазах тех 
аристократов,  которые  могли  себе  позволить  брак  по  любви.  Но  она 
оставалась существенным качеством и в браках, консолидирующих финансы 
и  положение,  ибо  из-за  наплыва  «нового  богатства»  на  брачном  рынке 
предложение  явно  превосходило  спрос.  «Женщина…урод, - рассказывал  о 
жизни в Англии И.А.Гончаров, - не имеет никакой цены, если только за ней 
нет  какого-нибудь  особенного  таланта» (53). Красота,  конечно  же,  была 
даром  природы,  но  даром,  который  можно  было  усовершенствовать  с 
помощью  парикмахеров,  горничных  и  портних.  В  самых  элегантных 
магазинах  Вест-Энда  барышни  со  своими  матерями  или  компаньонками 

 
147
покупали  самые  роскошные  ткани,  самые  дорогие  платья,  шляпки, 
украшения и т.д., и начало сезона девушки встречали во всеоружии. 
Кроме красоты, существенными требованиями успеха в обществе были 
манеры  и  грация,  умение  вести  беседу.  Желательно  было  также  знание 
языков, умение петь, танцевать и играть на фортепиано.  Естественно, что и 
обучение девушек было направлено на выработку качеств, которые особенно 
высоко  ценились  в  обществе  и  помогли  бы  ей  привлечь  будущего  мужа. 
Замужество  с  человеком  более  высокого  социального  положения 
рассматривалось  как  эквивалент  тому  образованию,  которое  получали 
мальчики  в  паблик  скулз.  У.Теккерей  в  повести    «Вороново  крыло»  дает 
следующее  описание  образования  такого  рода: «Как  живет  молодая  дама? 
Она завтракает в 8 часов утра, затем, до десяти, занимается по разговорнику 
Мэнгнала  со  своей  компаньонкой,  потом  до  часу  упражняется  на 
фортепиано,  затем  гуляет  за  решеткой  по  саду,  потом  снова  музицирует, 
потом  шьет  или  что-нибудь  вышивает,  или  читает  французскую  книгу  или 
историю  Юма,  потом  спускается  вниз,  чтобы  поиграть  папеньке,  который 
любит  под  музыку  подремать  после  обеда,  и  вот,  наконец,  пора  и  спать,  а 
завтра снова настанет день со всеми, как их называют «обязанностями» (54). 
При  этом  какого-то  глубокого  интеллектуального  багажа  девушки  не 
приобретали,  и  их  образование  трудно  было  назвать  содержательным. 
Подчас оно вызывало острую критику, причем не только среди сторонников 
женской  эмансипации.  Г.Спенсер,  например,  считал  глубоко  порочной 
систему,  при  которой  «девушкой  немало  лет  тратится  на  приобретение  тех 
декоративных усовершенствований, которые дают ей возможность блистать 
на вечерах» (55). 
Но  эта  система  давала  необходимую  эрудицию  и  стиль,  и  вполне 
соответствовала  цели  завоевания  мужа.  Так  что,  несмотря  на  критику  и 
несмотря на открытие новых женских школ и колледжей (56), девочек чаще 
всего  продолжали  воспитывать  и  обучать  дома  матери,  гувернантки  и 
приходящие  учителя.  Даже  те  родители,  которые  отличались  передовыми 

 
148
взглядами по многим общественным вопросам, считали необходимым давать 
своим дочерям именно такого рода образование. Мэри Гладстон, например, с 
ужасом вспоминала о своей гувернантке, которая со строгостью, доходящей 
до жестокости, занималась с ней музыкой и языками (57).  
И цели, и методы образования женщин благородного происхождения и 
новичков становились общими. Тенденция разделения материнской заботы с 
нянями  и  гувернантками  в  высшем  среднем  классе  также  заметно 
усиливалась,  как  и  сокращение  рождаемости,  по  мере  того  как 
трансформировалась  функция  женщины  в  семье.  Жизнь  женщины,  которая 
могла  позволить  себе  как  минимум  трех  горничных  и  дворецкого,  уже  не 
напоминала  существование  жены,  обремененной  заботами  по  ведению 
домашнего  хозяйства,  покупками  и  работой  по  дому.  Она  лишь  управляла 
штатом прислуги, следила за исполнением работ, контролировала снабжение 
дома  продуктами  питания  и  одеждой,  нанимала  и  рассчитывала  слуг.  Она 
уже  не  была  полностью  растворена  в  муже  и  детях,  не  была  «очень  тихой, 
очень  занятой,  очень  домашней» (58). Традиционная  роль  жены  как 
домохозяйки, матери, верного товарища и помощника своего мужа отступает 
на  второй  план  в  сравнении  с  новой  функцией - безупречной  леди,  своими 
манерами, 
красотой, 
поведением, 
одеждой 
демонстрирующей 
профессиональные и деловые успехи супруга.  
Возникает новый женский образ – сочетание «ангела домашнего очага» 
и  светской  дамы,  причем  доля  последней  с  течением  времени  лишь 
увеличивалась (59).  Изысканность  приобретала  все  большее  значение,  а 
пресловутая хрупкость и «бесполезность» женщины возрождались. Вместе с 
этим женщина приобретала большую свободу действий, участвуя во многих 
видах  социальной  активности,  которые  раньше  были  закрыты  для 
представительниц среднего класса, и ее статус, в известной мере, повышался.  
Содержание  рассмотренных  в  предыдущей  главе  пособий  по  этикету 
явно  свидетельствует  о  расширении  сферы  социальной  активности  женщин 
из высших средних классов. В них мы встречаем советы для женщин о том, 

 
149
как  вести  себя  на  утренних  и  вечерних  приемах,  балах,  на  публичных 
выставках и концертах, во время верховой езды. Практически все публичные 
формы досуга для них теперь становятся доступны, за исключением, может 
быть,  традиционно  мужских  видов  спорта  и  клубов  (хотя  последние  могли 
компенсироваться разнообразными женскими ассоциациями). 
Взаимодействие  супругов  в  рамках  семьи  все  больше  напоминало 
описанный  выше  модифицированный  аристократический  образец.  Их 
отношения  приобретают  характер  партнерства,  особенно  в  тех  семьях,  где 
мужчины  отходили  от  личного  участия  в  бизнесе.  В  то  время  как  усилия 
мужчины были направлены на создание большой земельной семьи (покупка 
земли,  строительство  больших  особняков – будущих  «родовых  гнезд», 
приобретение  титулов - словом,  все  действия,  которые  были  описаны  в 
первой  главе,  явно  свидетельствуют  о  династических  целях),  женщина, 
участвуя  в  светской  жизни,  подтверждала  и  укрепляла  статус  семьи.  В 
диккенсовской  «Крошке  Доррит»  супруга  финансиста  миссис  Мердл – 
«украшение Общества» - в споре с мужем, человеком баснословно богатым, 
прямо  заявляет  ему: «Я  знаю…,  что  на  ваших  приемах  собираются  сливки 
английского Общества. Я знаю, что вы приняты в лучших домах Англии. И 
мне кажется, что я знаю … кто тут играет далеко не последнюю роль» (60). 
Ориентация  на  социум  имела  естественным  результатом  большую 
отстраненность в семейных отношениях. Вряд ли дом нового среднего класса 
напоминал теперь идеальный дом, описанный в проповедях преп. Ч.Спургена 
«с кипящим чайником над камином, поющим …  пока кошка спит у огня и 
жена штопает в кресле чулки, а дети бегают по комнате, полные радости, как 
молодые  барашки» (61). Ценой  социального  подъема  для  них  становилась 
потеря интимности и уединенности.  
Все  сказанное  позволяет  утверждать,  что  в  третьей  четверти XIX в. 
семейная  жизнь  тех  подгрупп,  которые  мы  рассматриваем  как  элитные, 
приобретала  определенное  единообразие.  Представление  средних  классов  о 
семейной 
жизни 
в 
известной 
мере 
трансформировали 
облик 

 
150
аристократической  семьи  к  середине  века,  тогда  как  в  семейной  жизни 
верхних  слоев  среднего  класса  проявлялись  прямо  противоположные 
тенденции. 
Словом, 
изменения, 
происходившие 
в 
семейных 
взаимоотношениях,  полностью  отражали  описанные  ранее  особенности 
социокультурного развития этих групп, что лишний раз подтверждает тезис о 
семье как о «маленьком зеркале большого общества». 
 
§2. Досуговая культура средневикторианского высшего общества. 
 
К  середине XIX в.  меняется  место  досуга  в  повседневной  практике 
англичан,  что  было  связано  с  заметным  увеличением  свободного  времени. 
Сокращение часов работы среди городских рабочих во многом было обязано 
успехам  профсоюзов  в  переговорах  с  предпринимателями  и  определенному 
вмешательству государства. Фабричный закон 1847 г. о 10-часовом рабочем 
дне,  вернувший  рабочих  к  норме XVIII в.,  нарушенной  в  годы  первичной 
индустриализации;  акт 1850 г.,  ограничивший  работу  по  субботам  двумя 
часами  пополудни,  законы 1870 и 1875 гг.  об официальных  выходных  днях  
не  только  сокращали,  но  и  унифицировали  рабочее  время  в  ряде  отраслей 
промышленного производства. 
 
В  средних  классах  подобного  регулирования  не  существовало,  и  часы 
работы  варьировались  очень  сильно.  Однако  тенденция  их  сокращения 
очевидна фактически во всех его прослойках, за исключением разве что лиц, 
занятых  в  розничной  торговле.  Рабочий  день  сотрудников  юридических  и 
страховых  контор,  банков,  железнодорожных  компаний  постепенно 
приближался  к  норме  работы  с 9 утра  до 5 вечера.  На  государственной 
службе и в свободных профессиях рабочее время к 1875 г. было еще короче: 
с 10 до 4 или с 11 до 5. В отличие от рабочих, все они имели дополнительное 
преимущество  в  виде  по  меньшей  мере  двухнедельного  оплачиваемого 
отпуска (62). 

 
151
Возрастанию  интереса  к  досугу  также  способствовало  уменьшение 
политической  напряженности.  То  время,  которое  в  первой  половине  века 
тратилось на участие в политических дискуссиях, в деятельности различных 
общественно-политических  организаций,  теперь  с  успехом  могло 
использоваться для отдыха и развлечений. 
Не  следует  забывать  и  о  важном  факторе  роста  доходов  и  уровня 
потребления  практически  во  всех  социальных  группах,  что  обусловливало 
способность  жителей  поддерживать  и  оплачивать  такую  сферу  социальной 
активности,  как  досуг.  А  развитие  техники  и  технологии  удешевляло  и 
делало более доступным широким слоям новый спектр развлечений.  
Ускорение темпов жизни, более напряженный труд на промышленных 
предприятиях и в деловых конторах требовали увеличения возможностей для 
релаксации.  В  социальном  пространстве  крупных  городов,  где  старые 
образцы  соседской  близости  были  разрушены,  возникает  острая 
психологическая  потребность  в  неформальном  общении,  которая  лучше 
всего могла реализовываться  в досуге. 
 
Таким образом, в середине XIX в. досуг становится более важной, чем 
ранее,  составляющей  жизни  людей.  Усиление  значения  досуга  повлекло  за 
собой  переоценку  средним  и  высшим  классом  его  потенциала  как  средства 
укрепления социального влияния.  
В  этом  отношении  дворянство  имело  существенные  преимущества. 
Аристократия и джентри были традиционно «праздным классом», в избытке 
обладающим  свободным  временем,  досуговая  традиция  которого 
формировалась в течение столетий. Именно аристократическая праздность и 
любовь  к  развлечениям  в  первой  половине XIX в.  вызывали  наибольшее 
возмущение ораторов из среднего класса. Но то, что ранее рассматривалось 
как  слабость  аристократии,  с  середины XIX в.  становилось  ее  сильной 
стороной.  Как  бы  ни  изменилось  в  сторону  большей  серьезности  и 
респектабельности  поведение  аристократов,  роскошь  и  удовольствия 
занимали далеко не последнее, а в некоторых случаях и главное, место в их 

 
152
жизни.  Но  теперь  это  придавало  им  дополнительную  привлекательность  и 
популярность.  Развитая  досуговая  культура  аристократии  была  одним  из 
факторов, способствующих укреплению ее позиций как правящей элиты. 
 
Общественный  интерес  к  частной  жизни  высшего  общества 
культивировался  периодической  печатью.  В  третьей  четверти XIX в.  в 
газетах  снижался  удельный  вес  политических  материалов,  появлялись 
специальные  воскресные  выпуски,  печатающие  светскую  хронику.  Газеты 
давали  сообщения  о  балах,  приемах,  детально  расписывая  состав  гостей, 
туалеты дам, в прессе, как например в «Таймс», публиковались объявления о 
рождениях,  браках  и  смертях  в  известных  аристократических  семьях (63). 
Такие  колонки  с  жадностью  поглощала  обычная  публика,  которой  льстило 
ощущение причастности, хотя бы  и косвенной, к жизни сильных мира сего. 
 
Соблюдение 
ритуалов 
досуга 
было 
частью 
общественных 
обязанностей,  которые  исполняли  аристократы.  Граница  между  работой  и 
отдыхом  здесь  была  так  же  расплывчата,  как  граница  между  частным  и 
публичным.  Ввиду  того  что  досуг  служил  одним  из  средств,  с  помощью 
которых  аристократы  могли  подчеркнуть  и  повысить  как  социальный 
авторитет  своего  класса,  так  и  положение  собственной  семьи  в  местном 
сообществе,  естественным и неотъемлемым элементом досуговой культуры 
аристократов была публичность. Аристократы, конечно, могли  в часы досуга  
уединяться  в  своих  кабинетах  и  предаваться  научным  изысканиям  или 
творческой  деятельности,  но  большая  часть  их  досуга  проводилась  в 
обществе.  Даже  такие,  казалось  бы,  совершенно  непубличные  занятия,  как 
эксперименты с новыми приемами ведения сельского хозяйства, садоводство, 
часто 
использовались 
для 
показа. 
Завоевание 
призов 
на 
сельскохозяйственных ярмарках, приглашения в заботливо охраняемые сады 
и  парки,  в  теплицы  с  экзотическими  растениями  служили  укреплению 
престижа  землевладельца.  Леди  Дороти  Невилл,  например,  с  огромной 
гордостью  вспоминала,  что  ее  сад  стал  достопримечательностью  графства 
Хэмпшир (64). Маркиз  Бьюит  приобрел  широкую  известность  тем,  что  в 

 
153
своем  имении  в  Южном  Уэльсе  он  с  середины 1870-х  гг.  начал  разводить 
виноград  и  даже  получал  неплохое  вино (65). А  обычай  посылать  фрукты, 
главным образом ананасы, из теплицы и оленину из парков оставался самым 
явным символом статуса аристократа.  
 
Контроль  над  досуговой  активностью  местного  населения  английская 
аристократия  практиковала  задолго  до  третьей  четверти XIX в.  Однако  в 
XVIII в. дворянство стало относиться к этому весьма прохладно и зачастую 
выражало  недовольство  объединенными  сельскими  праздниками.  В 
рассматриваемый период возрождается покровительство народным обычаям 
и  развлечениям,  таким  как  праздник  плуга,  майский  праздник,  праздник 
урожая и др. (66). 
 
 Семейные  события  дворян - рождения  (в  первую  очередь,  рождение 
старшего  сына,  его  совершеннолетие)  и  браки - становились  не  только 
поводом для сбора семейного клана, но и великим, радостным  событием для 
всей округи. В таких случаях по всему графству раздавался звон церковных 
колоколов.  Соседи-джентри  и  фермеры  выражали  свою  радость,  принимая 
участие  в  увеселениях,  проводимых  по  этому  поводу.  Уровень  пышности 
таких церемоний, конечно же, соответствовал экономическим возможностям 
и социальному статусу семьи. В некоторых поместьях, таких, например, как 
Олник (имение герцога Нортумберлендского), в эти дни, возвещая радостную 
новость, стреляли орудия. Давались большие обеды для приехавших гостей и 
соседей-джентри,  для  состоятельных  фермеров-арендаторов,  для  мелких 
фермеров и  работников, чаще всего для каждой группы отдельно (67). 
 У.Прескотт писал об одном из таких обедов в Олнике в письме к своей 
дочери: «На  другой  день  мы  видели  работников  крупных  арендаторов  за 
обедом,  числом  около 16 сотен  человек,  или,  вернее,  мы  видели  их  через 
полчаса после обеда. Герцог и герцогиня сидели во главе зала; и я думал, что 
люди, для которых был дан обед, одетые во все лучшее, пьющие за здоровье 
своих благородных хозяев, сойдут с ума от восторга. Я почти сделал это из-за 
шума.  Герцог,  при  упоминании  его  жены,  просил  ее  выйти  вперед  и 

 
154
поклониться залу. Это было славное зрелище. Люди их положения в Англии 
должны  рано  привыкать  принимать  участие  в  таких  спектаклях,  и  никто  не 
делал  этого  лучше,  чем  наши  прекрасные  хозяин  и  хозяйка.  Они  были 
чрезвычайно  любимы    многочисленными  арендаторами  графства 
Нортумберленд» (68). 
Подготовка  к  подобным  мероприятиям  занимала  не  одну  неделю,  а 
расходы  на  закупку  принадлежностей,  необходимых  для  приема  гостей,  на 
питание  их  слуг,  на  поваров,  на  сами  пиршества,  на  которых  потреблялось 
огромное  количество  быков,  овец,  свиней,  дичи,  рыбы,  сыра,  портвейна, 
бренди,  рома,  пива  и  т.д.,  выливались  в  значительные  суммы,  подчас 
составляющие несколько тысяч фунтов. Но экономить в таких случаях было 
не  принято,  поскольку  одной  из  главных  целей  было  оставить  яркое 
впечатление от пышности праздника, от щедрости землевладельца  в памяти 
населения  и  укрепить  веру  в  величие  семьи.  Участвующие  в  таких 
праздненствах  были  удовлетворены  благосклонностью  землевладельца  и 
открыто демонстрируемыми связями с ним, что только укрепляло традиции 
почтения по отношению к местной династии. 
Скупость, проявляемая дворянами, населением воспринималась едва ли 
не  как  оскорбление  и  существенно  меняла  отношение  к  ним.  Генри  Люси, 
присутствовавший  на  похоронах  леди  Биконсфильд,  супруги  Б.Дизраэли, 
был  сильно  удивлен,  что  жители  Хай  Вайкомб  не  то,  чтобы  не  горевали  по 
поводу  ее  кончины,  но  даже  не  проявляли  традиционных  знаков  скорби  и 
соболезнования:  ставни  не  были  закрыты,  занавеси  не  были  приспущены. 
Учитывая, что обычно смерть представителей земельных семей погружала в 
траур  все  местное  население,  это  действительно  выглядело  странным.  Но 
впоследствии из разговоров и сплетен у изголовья усопшей  Люси понял, что 
причина  недоброжелательности  крылась  в  исключительной  бережливости 
Мэри Энн и ее стремлении воздерживаться от порой необходимых трат. В то 
же  время  о  ее  супруге  отзывались  очень  положительно,  причем  не  как  о 

 
155
выдающемся  государственном  деятеле,  а  как  о  человеке, «тратящем  в 
Вайкомбе 10 000 ф.ст. в год» (69).  
Поэтому  даже  джентри,  чьи  доходы  были  не  столь  внушительными, 
старались  в  обязательном  порядке  устраивать  праздники,  и  работники 
платили  им  за  это  благодарностью.  Н.Роу,  хозяин  поместья  Тревивиан,  с 
удовлетворением  вспоминал,  какую  радость  округи  вызвала  его  женитьба: 
«Нас  встретили  колокольным  звоном;  сельские  девушки  бросали  цветы  в 
карету  и  усыпали  ими  дорогу;  вдобавок  к  этому  человек  сорок  молодых 
ребят,  затаившись  в  кустах,  выбежали  нам  навстречу  невдалеке  от  дома, 
выпрягли лошадей и с торжеством подкатили карету к дому вдоль по аллее. 
В парке был устроен потом праздник, в котором участвовали все фермеры и 
рабочие с их женами и детьми, радостно собравшимися для поздравлений», и 
добавлял,  что  «подобные  праздники  сильно  поддерживают  доброе  согласие 
между  владельцами и съемщиками земли» (70). 
 
В  то  же  время  развлечения  могли  вызывать  трения  между 
землевладельцем  и  местным  населением.  Это  касается,  в  первую  очередь, 
проблем, связанных с охотой. Охотники не особенно заботились об ущербе, 
который они наносили фермерам. Возбужденные преследованием зверя, они 
сносили изгороди, оставляли ворота открытыми и топтали растущий урожай.  
Ущерб хозяйству фермеров наносили и охраняемые птицы и лисы. Для того 
чтобы  сгладить  конфликты,  землевладельцы  обычно  предоставляли 
фермерам  определенную  компенсацию  либо  в  виде  сокращения  арендной 
платы, либо в форме наличных выплат за особенно серьезные убытки. 
Детально разработанная охрана дичи порождала еще более неприятную 
проблему – браконьерство.  Лендлорды  пытались  защитить  свою 
собственность, нанимая вооруженных егерей. В средневикторианский период 
борьба  егерей  и  браконьеров  уже  не  сопровождалась  такими  жертвами  и 
кровопролитием, как в начале XIX в., однако она продолжалась. Браконьеры 
направлялись  в  тюрьмы  и  исправительные  дома,  но  незаконная  охота  по-
прежнему оставалась распространенной среди сельских парней как средство 

 
156
пополнения невысокого заработка сельскохозяйственного работника. Многие 
зажиточные хозяйки готовы были платить хорошую цену за подстреленных 
рябчиков  и  фазанов,  и  организованные  шайки  браконьеров  наводняли 
заповедники (71). Но по большому счету  эти конфликты не могли серьезно 
подорвать авторитет аристократии в сельской местности. 
Развитая 
досуговая 
культура 
была 
одним 
из 
факторов, 
способствующим  повышению  международного  престижа  английской 
аристократии.  Она  стала  образцом  для  подражания  не  только  в  политике  и 
сельскохозяйственных  улучшениях,  но  также  в  образе  жизни    и  в 
развлечениях.  Охота  в  английском  стиле  приобретала  размеры  подлинного 
культа и была широко распространена в германских государствах, в Австро-
Венгрии  и  в  России.  Английский  путешественник  А.Петерсон  вспоминал 
популярный в Венгрии анекдот о пештском графе, вернувшемся из Англии. 
Когда  кто-то  спросил  его  камердинера,  видел  ли  он  англичан,  тот  ответил: 
«Видал  я  многих  англичан,  но  такого  настоящего  англичанина,  как  мой 
барин, - не  встречал  ни  одного» (72). Однако  ограниченному  в  финансах 
континентальному  дворянству  удавалось  скопировать,  скорее,  стиль 
сельских джентри, а не земельных магнатов. 
В  использовании  досуга  для  повышения  социального  авторитета 
средние  классы  проигрывали  аристократии.  Они  имели  слабо  развитую 
досуговую традицию. Изначально их культура была ориентирована на труд и 
усердие, а не на отдых. Пуританское отношение к удовольствиям, взгляд на 
тело  как  на  источник  греха,  давление  долга  и  ответственности,  уважение  к 
целевому  распределению  времени  делали  жизнь  среднего  класса  в  первой 
половине XIX в. однообразной и унылой. Скука и серьезный взгляд на жизнь 
казались  вещами  неразделимыми,  а  досуг  среднего  класса  долгое  время 
оставался  каким-то  «вымученным  и  вялым»,  как  характеризовал  его 
Э.Троллоп (73). Шаблонный комментарий иностранцев «англичане веселятся 
печально»  был  основан    на  наблюдении  за  развлечениями    именно  в 
буржуазной среде (74). 

 
157
Изменившиеся  условия  второй  четверти XIX в.  заставили  идеологов 
среднего  класса  персмотреть  свои  взгляды  на  отдых.  Необходим  был  поиск 
чего-то среднего между аскетизмом и гедонизмом. В разработке этики досуга 
они стремились к тому, чтобы каждая его форма была логически обоснована 
и  морально  оправдана,  то  есть,  чтобы  сохранялся  приоритет  работы  и 
христианского  долга.  Отдых  должен  был  восстанавливать  тело  и  ум 
человека,  делать  его  вновь  пригодным  к  исполнению  миссии,  возложенной 
на  него  Господом.  Г.Спенсер  писал: «Тот,  кто  освободившись  от  своей 
работы  и  дневных  забот,  наслаждается  изящными  зрелищами,  или  другими 
развлечениями,  тот  возвращается,  как  это  можно  видеть  по  его  сияющему 
лицу  и  живым  манерам,  с  большею  энергией  к  своим  обычным  занятиям» 
(75). 
Самыми 
лучшими 
становились 
развлечения, 
максимально 
контрастирующие с повседневной рутиной. Так, У. Гладстон,  утверждая, что 
развлечения для него являются не чем иным, как переменой занятий, отдыхал 
от трудов в кабинете за вырубкой леса в своем поместье Хэварден. 
Логическим  оправданием  отдыха  являлась  его  способность  к 
усовершенствованию  духовных,  физических  и  интеллектуальных  качеств 
личности.  По  этому  критерию,  в  первую  очередь,  и  оценивались  формы 
досуга.  Очень  хорошо,  если  они  сочетали  «невинное  развлечение  с 
обучением». В этом плане приветствовался так называемый «рациональный» 
отдых -  экскурсии  и  путешествия,  создание  клубов  по  интересам  и  т.д. 
Традиционно  благословлялись  развлечения  в  кругу  семьи – постановка 
любительских спектаклей, отдых у камина или в саду, пение и игра на рояле, 
чтение  вслух  журналов  или  романов,  игры,  викторины -  то  есть 
удовольствия, укрепляющие семейные ценности. 
Особенно  показательные  изменения  претерпевает  отношение  средних 
классов к физическому отдыху. Если в конце XVIII – начале XIX вв. спорт не 
считался  респектабельным  видом  досуга,  в  основном  из-за    связи  с 
азартными  играми,  ассоциаций  с  аристократическим  бездельем  и  из-за 
приписываемого  ему  возбуждения  жестокости  и  насилия – худших  пороков 

 
158
человечества, то к середине века на первый план выходила его утилитарная 
функция  как  главного  средства  укрепления  здоровья.  Занятия  спортом 
многократно  увеличивали  шансы  человека  на  успех  в  конкурирующем 
обществе.  В  положениях  социал-дарвинистов  стать  сильнейшим,  в  первую 
очередь, означало стать самым крепким и выносливым. Значение спорта еще 
более  возросло  в  годы  Крымской  войны,  когда  нация  столкнулась  с 
проблемой поддержания физической готовности на случай отражения угрозы 
извне,  и  лозунг  «здоровье  нации»  вытеснил  прежний – «здоровье  городов» 
(76). 
Ответом  на  подозрительное  отношение  религии  к  спорту  был  тезис  о 
том, что спорт препятствует половой разнузданности. А Ч.Кингсли, и вслед 
за ним другие христианские социалисты,  провозглашал физическое здоровье 
делом личной ответственности перед Богом и долгом по отношению к своей 
стране.  
Христианскими  социалистами  были  выдвинуты  положения  о 
примирении  классов  в  досуге,  легшие  в  основу  идеологии  досуга, 
получившей  распространение  в  средних  слоях.  В  отличие  от 
аристократических  устремлений  «единения  пэра  и  крестьянина»  в  досуге, 
они  в  формулировании  социальной  роли  досуга  исходили  из  идеи 
объединения  респектабельных  из  всех  общественных  групп.  Тем  самым 
досуг  связывался  с  решением  одной  из  самых  насущных  задач  времени – 
задачей  улучшения  классовых  отношений.  Если  в  трудовой  деятельности 
жестко 
соблюдалась 
субординация, 
а 
интересы 
участников 
производственного процесса далеко не всегда совпадали, то досуг, казалось, 
предоставлял  прекрасную  возможность  объединения  классов  в  общих 
развлечениях,  способствовал  гармонии  и  сглаживанию  социальных 
конфликтов. Досуг стал одним из важнейших после религии путей для того, 
чтобы облагородить физический и моральный облик социальных низов.  
Усилия  средних  классов  по  обеспечению  рабочих  респектабельным 
отдыхом могли напоминать аристократический патернализм, исходя хотя бы 

 
159
из  банальной  причины  нехватки  денег  у  рабочих.  Однако  это  были  уже  не 
покровители,  а  деловые  организаторы,  выступающие  за  создание  иных 
институтов и форм досуга, которые легли в основу индустрии развлечений и 
положили начало развитию новой, массовой культуры (77). 
Их деятельность принесла определенные положительные результаты в 
улучшении 
способов 
проведения 
свободного 
времени 
среди 
малообеспеченных  слоев.  Если  раньше  роль  досуга  в  поддержании 
социального порядка заключалась в том, что народу предоставлялось малое 
количество  буйных  развлечений,  служивших  для  того,  чтобы  «выпустить 
пар»,  то  средневикторианские  развлечения  стали  менее  жестокими,  более 
пристойными,  разнообразными  и  хорошо  организованными.  Такие 
«кровавые потехи», как петушиные бои, травля привязанного быка собаками, 
травля медведей, окончательно исчезли (78). 
Активисты  из  средних  классов  содействовали  развитию  спортивных 
игр,  стимулировали  любовь  к  развлечениям  на  открытом  воздухе.  В 1860-
1870-е  гг.  были  сформированы  постоянные  атлетические  клубы  и 
национальные  организации,  координирующие  их  деятельность.  Много 
внимания уделялось созданию профессиональных спортивных команд. 
Организация  досуга  для  городских  рабочих  становилась  для  средних 
классов одним из ключевых элементов установления социального контроля. 
Подчеркивая,  что  в  досуге  важнее  всего  укрепить  единение  в  противовес 
различающимся  классовым  чувствам  и  интересам,  они  одновременно 
преследовали цель не только сгладить классовые различия, но и подтвердить 
свой  авторитет.  Поэтому  о  реальном  объединении  говорить  здесь  было 
достаточно сложно.  
К  тому  же  сохранялась  и  другая  функция  досуга,  которая  помогала 
очерчивать  границы  социальных  групп.  Многие  виды  досуга  были 
ограничены  определенным  кругом  лиц,  тем  самым  они  указывали  на 
социальный статус участников (например, пабы - для рабочих, мюзик-холлы 
–  для  рабочих  и  низшего  среднего  класса  и  т.д.).  Эта  функция  приобретает 

 
160
особую  актуальность  в  контексте  нашего  исследования.  Досуг  становился 
средством приобретения исключительного общественного положения, и идея 
объединения  классов  в  высших  рядах  среднего  класса  постепенно 
вытесняется идеей единения с дворянством посредством досуга. 
Эта 
идея 
могла 
реализовываться 
такими 
способами, 
как: 
непосредственное  участие  средних  классов  в  аристократических  видах 
досуга;  подражание  аристократам  в  отдыхе;  привлечение  аристократии  в 
новые  организации  и  формы  досуга,  созданные  средним  классом. 
Установление  и  переопределение    статуса  напрямую  зависело  от  того, 
насколько  досуг  был  видим,  как  членами  своего  класса,  так  и  прочей 
публикой.  Отсюда  вытеснение  приватного  семейного  досуга  публичными  и 
полупубличными  видами отдыха. 
Идеальным вариантом для людей, решивших изменить свое социальное 
положение  с  помощью  чековой  книжки,  было  участие  во  всех 
аристократических  развлечениях,  расписанных  по  «сезонам».  Лондонский 
сезон,  с  его  нескончаемой  чередой  балов  и  выездов  ко  двору,  пышных 
приемов,  посещений  оперы,  балета,  концертов  и  т.д.,  считался  одним  из 
самых дорогих в Европе. Расходы на один такой сезон составляли несколько 
тысяч  фунтов.  Те  же,  кто  хотел  произвести  впечатление  роскошью, 
выкладывали  намного  больше.  Неудивительно,  что  он  фактически  являлся 
монополией представителей высшего дворянства с доходами свыше 10 000 ф. 
ст.  в  год.  Именно  они  являлись  законодателями  моды  в  досуге,  которая  в 
средневикторианском обществе становилась намного важнее обычая. 
Джентри,  посещавших  лондонские  сезоны,  было  довольно  мало. 
Многие  из  них  выбирались  в  Лондон  на  одну-две  недели,  а  затем 
возвращались  в  деревню.  Острой  необходимости  в  участии  в  лондонском 
сезоне они не испытывали, за исключением, может быть, тех случаев, когда 
необходимо  было  удачно  выдать  замуж  дочерей,  так  как  Лондон  являлся 
главным  брачным  рынком  страны.  Но  что  касается  торгово-промышленной 
верхушки или представителей научной и творческой интеллигенции, то они 

 
161
прилагали  максимум  усилий,  чтобы  попасть  сюда.  Как  говорил  граф 
Абердин,  никто  не  мог  считаться  элитой,  не  участвуя  в  лондонском  сезоне 
(79). 
К  сожалению,  мы  не  имеем  данных  о  посещаемости  лондонских 
сезонов  в  средневикторианский  период,  но  динамику  можно  увидеть  из 
следующих  цифр:  если  в  конце XVIII в.  в  них  участвовал  относительно 
небольшой круг лиц – около 300-400 семей, то к концу XIX в. их количество 
уже составляло приблизительно 4 000 семей (80). 
Привлекательность Лондона как центра развлечений была велика. Но в 
то  же  время  в  третьей  четверти XIX в.  сельский  досуг  уже  вполне  мог 
поспорить с ними по популярности. Он становился все более увлекательным 
и  все  более  респектабельным.  И  если  в  предыдущие  столетия  люди, 
обладающие  приличным  достатком,  всеми  силами  стремились  вырваться  из 
деревни,  то  в XIX в.  такие  факторы,  как  улучшение  связи,  развитие 
загородных  видов  спорта  и  столкновение  со  все  большими  проблемами  в 
городах,  изменили  ситуацию (81).  Некоторым,  в  особенности  тем,  кто  не 
был воспитан для сельской жизни, как, например, Б. Дизраэли, пребывание в 
деревне  и  в  середине XIX в.  казалось  утомительной  и  не  приносящей 
удовлетворения  тратой  времени.  Но  по  большей  части  цикл  социальных 
развлечений в сельской местности, включающий нанесение визитов и прием 
гостей,  балы,  участие  в  сельских  видах  спорта,  отдых  в  садах  и  парках,  
вызывал  восхищение.  Даже  певец  труда  Т.Карлейль  после  пребывания  в 
Альверстоке, имении лорда Ашбертона, писал: «Такая судьба на всю жизнь – 
все равно, что смерть. Между тем  пожить так сезон приятно и, может быть, 
небесполезно» (82).  У  аристократов,  а  вместе  с  ними  и  у  высших  средних 
классов, вошло в привычку проводить приблизительно полгода в графствах.   
 
Для аристократии эти визиты являлись одновременно и удовольствием, 
и  обязанностью.  Они  давали  возможность  соединить  отдых  на  свежем 
воздухе с решением поместных дел, которые требовали личного присутствия 
землевладельца, 
с 
участием 
в 
деятельности 
органов 
местного 

 
162
самоуправления и благотворительных организаций, и тем самым напоминать 
о своем влиянии.  
Многие  аристократы,  кроме  главного,  владели  еще  несколькими 
сельскими поместьями, переезжая из одного в другое вместе с семьями. Даты 
и  продолжительность  пребывания  в  поместьях  колебались  от  нескольких 
недель  до  нескольких  месяцев  и  зависели  от  разных  факторов.  Чаще  всего 
владельцы  старались  приурочить  свои  визиты  к  сезону  охоты,  скачкам  и 
другим развлечениям. Так, например, маркиз Эйлсбери обычно посещал свои 
йоркширские  поместья  в  августе,  в  сезон  охоты  на  рябчиков,  герцог 
Клевелэнд – осенью,  во  время  охоты  на  фазанов.  Для  герцога  Ратленда 
посещение Шевели было тесно связано со скачками в Ньюмаркете (83). 
В  принадлежащих  им  особняках  находился  постоянный  штат 
домашней прислуги, которая поддерживала их в надлежащем состоянии для 
того,  чтобы  в  любой  момент  они  были  готовы  к  приезду  владельца,  хотя 
чаще  хозяева  заранее  оповещали  о  своем  визите,  и  тогда  поместье 
охватывала суматоха приготовлений.  
Иногда  дома  могли  пустовать  годами,  находясь  под  присмотром 
дворецкого или экономки, а визиты хозяев носили лишь случайный характер. 
Такое  чаще  происходило  с  собственностью  английских  аристократов  в 
Ирландии.  Например,  герцог  Фитцуильям  ту  часть  года,  которую  он 
проводил  в  деревне,  делил  между  Милтон  Хауз  и  Вентворт  Хауз,  а  свои 
обширные владения в Ирландии посещал крайне редко (84). 
Но  это  высшая  аристократия.  Джентри,  не  обладающие  столь 
значительными  земельными  угодьями,  постоянно  проживали  в  одной  и  той 
же  местности,  и  сельский  досуг  оставался    постоянной  сферой  их 
развлечений, в которой они издавна свободно смешивались с титулованными 
землевладельцами. Выходцев из среднего класса, участвующих в охотничьем 
сезоне, было достаточно много, прежде всего за счет тех, кто покупал землю 
в графствах.  

 
163
Сельский  досуг  часто  целенаправленно  пропагандировался  в  средних 
классах. «Куотерли  ревью»,  к  примеру,  пишет  об  отдыхе  в  Шотландском 
нагорье как о полезном и благотворном прежде всего для бизнесменов: «Для 
человека,  время  и  мысли  которого  в  течение  долгих  месяцев  целиком 
посвящены суровой реальности и заботам активной деловой жизни, переход 
от  вихря  и  шума  переполненного  города  к  спокойствию  и  одиночеству  его 
уединенного дома в нагорье – это … новое существование. Его грубое жилье 
роскошно, его труднейшие упражнения – отдых для него, его возбуждение – 
релаксация, его развлечения – средство, укрепляющее сердце» (85).  
Для  большей  части  верхов  среднего  класса  правилом  хорошего  тона 
становились  выезды  на  морское  побережье  или  на  континент  во  время 
курортного сезона.  «Если вы иного фешенебеля встретите на улице позднее 
20  августа, [Н.К. – к  августу  заканчивался  лондонский  сезон], - делился 
впечатлениями П.Боборыкин, - то он способен смутиться и будет уверять вас, 
что какие-нибудь экстренные дела помешали ему уехать из Лондона» (86). 
Излюбленными 
местами 
пребывания 
аристократии 
были 
средиземноморское  побережье,  швейцарские  курорты  и,  конечно,  Мадейра, 
где  аристократические  семьи  владели  собственными  особняками  и  тесно 
контактировали  с  представителями  местной  знати (87). Все  большую 
популярность  приобретали  выезды  на  охоту  и  рыбалку  в  Норвегию, 
Карпатские  горы  и  Северную  Америку.  Развитие  транспортных  средств 
облегчало  возможности  высшим  средним  классам  присоединяться  к 
аристократии в этих путешествиях. 
В  общем  то,  экскурсионный  бум  средневикторианского  периода  не  в 
меньшей  степени  охватывал  и  низшие  ряды  среднего  класса,  и  «рабочую 
аристократию».  Именно  на  эти  социальные  слои  ориентировалось 
экскурсионное агентство  Томаса Кука, с 1860-х гг. организующее поездки по 
странам  Европы,  Ближнего  Востока  и  даже  в  Северную  Америку.  Но 
принципиальная  разница  между  путешествиями  высшего  среднего  класса  и 
нижестоящими  группами  населения  была  в  том,  что  первые  не 

 
164
ограничивались  отдельными  поездками.  Следуя  аристократическому 
образцу,  они  старались  покупать  или  арендовать  виллы,  чтобы  стать 
постоянными  посетителями  той  или  иной  местности.  Особенно  характерно 
это было для творческой элиты. Скульпторы, живописцы, романисты, поэты, 
философы и историки в поисках вдохновения устремлялись в южные страны, 
и  часто  их  пребывание  там  выходило  за  рамки  курортного  сезона  и 
растягивалось на более длительный срок (88). 
В пределах Британии  знаменитым курортом  был Бат, хотя благодаря 
принцу-регенту  не  менее  известным  стал  Брайтон – «город  роскоши, 
удовольствий, модный город», как писал о нем Л.Блан (89). В таких местах 
аристократические  резиденции  составляли  целые  городские  кварталы,  к 
которым  пристраивались  виллы  среднего  класса.  Местные  строители 
зарабатывали немалые состояния, обеспечивая разбогатевших людей новыми 
домами на побережье. Некоторые из них проводили на курортах только часть 
времени,  а  многие  находили  для  себя  более  удобным  постоянно  проживать 
там (90).  Они смешивались с городскими джентри, проживающими в южных 
и  прибрежных  городках,  и  в  конце XIX в.  вместе  с  ними  формировали 
существенную  часть  местного  населения.  С  одной  стороны,  тихая  и 
размеренная жизнь в курортных местечках в обычное время напоминала все 
более  ценимую  сельскую,  а    с  другой  стороны,  это  была  возможность 
разделить курортный сезон с «лучшим обществом».  
 
Что касается форм досуга высшего общества, то их можно разделить на 
такие,  участие  в  которых  зависело  только  от  финансовых  возможностей,  и 
такие, которые сохраняли исключительность социального состава. 
 
Доступ  ко  многим  публичным  развлечениям  был  открыт  для  всех. 
Сдерживать могли только цены на билеты. Естественно, что такой отдых был 
менее  значим  для  повышения  социального  статуса,  поскольку  исключал 
установление  отношений  с  дворянством.  Но  это  подражание  тоже  имело 
значение - оно  создавало  иллюзию  присутствия  в  высшем  обществе, 
поднимало человека в своих глазах и в глазах равных и нижестоящих. 

 
165
 
Этим объясняется высокий статус искусства в высшем среднем классе. 
В  картинные  галереи  хлынули  толпы  людей,  не  отличавшихся,  за 
исключением  небольшой  прослойки  интеллектуалов  и  творческой 
интеллигенции,  ни  тонким  вкусом,  ни  взыскательностью.  Художественная 
правда и детально точное изображение для них являлись синонимами. «Здесь 
нет  и  капли  правды, - размышляла  в  картинной  галерее  главная  героиня 
романа  Ш.Бронте  «Городок»  Люси  Сноу. -  Разве  в  природе  бывают  при 
дневном  свете  такие  мутные  краски,  даже  когда  небо  затянуто  тучами  или 
бушует гроза, а тут ведь оно цвета индиго! Нет, этот сине-фиолетовый воздух 
не  похож  на  дневной  свет,  а  мрачные,  как  будто  наклеенные  на  полотно 
длинные сорняки, не похожи на деревья» (91).  
Такая точка зрения была в высшей степени характерна для отношения 
средних  классов  к  живописи.  Обычно  они  предпочитали  большие  полотна 
маленьким,  старые  и  признанные  произведения - новым,  любили 
сентиментальные  жанровые  картины,  пейзажи  и  анималистику.  Особенно 
высоко  ценилась  академическая  живопись,  посвященная  античным  и 
библейским  сюжетам.  Причем,  как  удачно  заметил  Л.Е.Кертман: «Нельзя 
сказать,  что  она  ему  [Прим.Н.К. - буржуа]  действительно  нравилась  и 
доставляла 
эстетическое 
наслаждение. 
Но 
в 
ней 
было 
нечто 
аристократическое,  она  соответствовала  его  представлению  о  «хорошем 
тоне» (92). 
То  же  самое  мы  можем  сказать  и  о  музыке.  Все  иностранцы, 
посещавшие Англию, отмечали, что не обладая музыкальностью,  англичане 
очень  часто  посещали  оперу  и  концерты. «Но  посмотрите  на  этих,  по 
бальному  разодетых,  женщин  и  мужчин  во  фраках  и  белых  галстуках, 
наполняющих ложи и партер, - восклицал русский путешественник В.Боткин, 
- какие все равнодушные и серьезные лица и с какою величавою важностью 
сидят  они».  И  далее  пояснял: «Дело  в  том,  что  к  обязанностям  хорошего 
общества и джентльменства принадлежит – знать и высоко почитать великие 

 
166
музыкальные  имена  и  вследствие  этого  бывать  в  концертах  и  слушать  их 
классические композиции» (93). 
К  середине XIX в.  существовало  уже  достаточно  много  мест,  где 
средние  классы  могли  приобщиться  к  музыке,  просто  купив  билет  на 
утренний или вечерний концерт в «Уиллис Румс», «Фримейсонс Холл» и др. 
Особым  изыском  было  посещение  Итальянской  оперы,  приезжавшей  в 
Лондон из Парижа в начале апреля. Ложи абонировались на весь сезон, места 
в партере стоили  более 10 шил., а на галерее – не дешевле 5 шил. Публика 
пускалась только в вечерних платьях (94). 
Оперу и балет ставили также два других лондонских театра - «Ковент-
Гарден» и «Друри-Лейн». Долгое время они были единственными театрами, 
имевшими королевский патент на постановку драм. С 1843 г. право ставить 
драмы получили и другие театры (95). С этого времени растет популярность 
театров.  К  концу  века  многие  из  них  превратились,  по  выражению 
российского корреспондента в Великобритании, в театры для «вышесредних 
классов» (96). Быстро росла посещаемость их членами  среднего класса, над 
которыми  уже  не  довлели  религиозные  предубеждения  против  театра. 
Аристократы  тоже  начали  проявлять  больший,  чем  ранее  интерес  к  драме. 
Открывались  новые  театры,  самым  модным  из  которых  среди  аристократов 
стал  театр принца Уэльского (97). 
Репертуар театров третьей четверти XIX в. составляла классика (чаще 
всего Шекспир) и  современная реалистическая драма (чаще всего переделки 
романов  Диккенса) (98). Моральная  нагрузка  была  очень  заметна  и  в 
драматических, и в музыкальных постановках. Леди Сент Хельер вспоминала 
о средневикторианской опере как о «серьезном и обучающем представлении. 
«Норма», «Лукреция Борджиа», «Дон Джованни» … были любимыми» (99). 
Фарс, водевили, легкомысленные комедии не считались хорошим тоном для 
высшего общества. 
Но искусство могло быть и исключительным в социальном отношении 
удовольствием.  Любительские  представления,  частные  концерты,  на 

 
167
которые  приглашалась  избранная  публика  и  всемирно  известные  певцы  и 
музыканты,  по-прежнему  были  в  моде.  Особую  популярность  в  третьей 
четверти  века  приобрели  закрытые  просмотры  частных  выставок. 
Богатейшими  коллекциями  живописи  славились  Гросвенор  Хаус, 
принадлежащий  герцогу  Вестминстерскому,  Стэффорд  Хаус  герцога 
Сатерлндского,  Бриджуотер  Хаус  лорда  Элесмора,  Бат  Хаус  лорда 
Эшбертона. В них можно было найти замечательные образцы итальянской и 
фламандской живописи, античной скульптуры (100). 
 Частные  особняки  в  средневикторианский  период  становились 
центрами светской жизни. Конечно, приглашений на государственные балы в 
Букингемском  дворце  или  другие  королевские  приемы  добивались  многие: 
это немедленно создавало репутацию в обществе (101). Но королевский двор 
был  слишком  чопорным  и  скучным,  а  после  смерти  принца-консорта  стал 
еще  более  унылым  и  малопривлекательным  для  аристократов.  В  частных 
домах  устраивались  балы  и  приемы.  Последние,  по  словам  К.П.Паулович, 
отличались  тем,  что  на  них  собиралась  избранная, «хорошего  тона  публика 
мужеского  и  женского  пола  не  для  танцев,  а  для  свидания,  угощения  и 
другого  приятного  препровождения  времени…» (102). В  светской  болтовне 
люди  знакомились  друг  с  другом,  устанавливали  связи,  решали  многие 
вопросы.  Н.Элиас  пишет  о  том,  что  в  лондонских  и  сельских  домах  семьи 
утверждали себя как «хорошее общество» страны, как «Общество (Society) с 
большой буквы». Здесь они оценивали друг друга, «повышали, понижали или 
теряли свою индивидуальную «рыночную стоимость», свою репутацию, свой 
престиж» (103). Исследователь  пишет  это  об  Англии XVII-XVIII вв.,  но  в 
третьей  четверти XIX в.  социальная  функция  приемов  в  частных  домах 
оставалась практически той же самой.  
Для  новых  людей  участие  в  таких  видах  досуга  было  и  более 
показательным  и  более  результативным.  Попасть  в  разряд  приглашенных 
было  делом  трудным,  но  возможным.  А  вот  организация  собственных 
приемов  с  присутствием  аристократии  была  задачей  куда  более  сложной.  

 
168
Приемов  и  без  того  давалось  так  много,  что  хозяйкам  приходилось  сверять 
даты приглашений, чтобы их обеды и балы не приходились на одни и те же 
дни,  за  популярных  гостей  шла  изнурительная  борьба,  поэтому  в  лучшем 
случае  на  приемах  новоявленных  членов  общества  присутствовало  лишь 
несколько членов аристократических семейств.  
Одна  из  карикатур  журнала  «Панч»  с  говорящим  названием 
«Всепоглощающая  страсть»  изображает  сцену  разговора  между  м-ром 
Сноубли,  амбициозным  парвеню,  организовавшим  прием,  и  приглашенным 
лордом  Фицрэдом.  Разговор  касался  еще  одного  гостя – иностранца, 
который,  красуясь  перед  женской  половиной,  выпятил  грудь,  чтобы 
продемонстрировать  свои  награды. «Посмотрите  на  моего  заслуженного 
друга, милорд, - язвительно замечал хозяин дома, - он так горд всеми этими 
крестами и медалями, как…как…как…». «Как вы, добившись того, чтобы я 
пришел  и  обедал  с  вами,  м-р  Сноубли», - заканчивает  за  него  фразу  лорд 
Фицрэд,  который  прекрасно  сознает,  какую  великую  услугу  он  оказывает 
хозяину одним только фактом своего присутствия (104). 
 
В  высшем  обществе  сплетничали  о  попытках  дать  светские  приемы, 
которые  предпринимала  супруга  железнодорожного  короля: «… миссис 
Хадсон, когда у нее были обеды, имела привычку говорить  своей горничной: 
«Оденьте  меня  для  десятерых,  оденьте  меня  для  двенадцати»,  умеряя 
пышность  своего  платья  в  соответствии  с  числом  гостей» (105). Конечно, 
таким людям трудно было тягаться со сливками общества, им недоставало ни 
опыта, ни стиля. И ничего, кроме едкой иронии, их усилия не вызывали. 
Противоположную  светским  салонам  модель  общения  представляла 
клубная  жизнь.  В  то  время  как  в  салонах,  где  собиралось  смешанное 
общество, каждый должен был в чем-нибудь блеснуть, завоевать и тщательно 
поддерживать  репутацию,  предполагалось,  что  в  клубе  джентльмен 
находится среди равных, и ему не нужно идти на какие-то ухищрения, чтобы 
доказать  свою  состоятельность.  Основной  задачей,  которую  выполняли 
викторианские  клубы,  было  обеспечение  спокойного  досуга,  дающего 

 
169
возможность  человеку  побыть  самим  собой (106). Здесь  не  обязательно 
предполагалось  общение,  более  значимым  было  культивирование 
определенной  уединенности,  то  есть  клубы  предоставляли  меньшие,  в 
сравнении  с  салонами,  возможности  для  социальной  мобильности.  Тем  не 
менее в них также могли устанавливаться полезные знакомства, заключаться 
неформальные сделки в бизнесе и в политике.   
Клубы  отражали  структуру  общества,  они  являлись  институтами 
оформления  социальной  или  корпоративной  идентичности,  и  изменения  в 
социальной  структуре  неизбежно  отражались  на  составе  клубов, 
становящемся все более разнородным. Некоторые клубы, такие, как «Уайтс», 
«Брукс», «Будлз»,  основанные  еще  в XVIII в.,  по-прежнему  оставались 
элитарными  заведениями  закрытого  типа,  посещаемыми  исключительно 
потомственными аристократами. Б.Дизраэли, например, так и не удостоился 
чести  попасть  в  «Уайтс»,  даже  когда  стал  премьер-министром.  Но  многие, 
особенно  возникшие  ближе  к  середине  века,  клубы  были  потенциально 
открыты  для  объединения  с  новыми  элитами.  Из  таких  клубов  можно 
выделить «Атенеум», созданный для деятелей искусства и науки, «Гаррик» - 
для литераторов и актеров, «Реформа» - политический клуб для сторонников 
реформ, «Травеллерз» - для  любителей  путешествий, «Оксфорд»  и 
«Кембридж» - для выпускников этих университетов (107).   
Несмотря  на  массовое  возникновение  клубов  для  деловых  и 
профессиональных  групп,  созданных  по  образцу  аристократических  и 
сочетавших  экономию  и  комфорт,  и  создание  так  называемых  «дочерних 
клубов» - филиалов с тем же названием и упрощенными правилами приема, 
именно вышеназванные клубы являлись центром притяжения  претендентов 
на  признание  в  обществе.  Как  вспоминал  А.Вамбери,  В  Англии    «больше 
всего … обращают  внимание  на  круг  знакомства  и  на  то,  в  каком  клубе 
числишься  членом.  Если  я,  например,  указывал  в  качестве  своего  адреса 
Атенеум-клуб, то замечал, что сразу вырастаю в глазах собеседника» (108).  

 
170
А  Е.Водовозова  отмечала,  что    количество  желающих  намного 
превышало  количество  принимаемых  в  клубы: «В  каждое  заседание 
кандидаты  толпами  собираются  в  них» (109). Основными  критериями  для 
приема  в  клубы  были  репутация  и  финансовая  состоятельность.  Но,  кроме 
них,  существовало  еще  очень  много  детально  разработанных  правил  и 
регулирований,  определявших  прием  в    зависимости  от    направленности 
клуба.  
Социальная дифференциация наблюдалась и в спорте, хотя в обществе 
постоянно  декларировалось,  что  спорт  является  лучшим  «объединителем». 
Она  проявлялась даже в  крикете, о котором одна из провинциальных газет в 
1863  г    писала: «…крикет  не  признает  классовых  различий … он  есть  и 
всегда  был  одной  из  главных  сил,  соединяющих  различные  ступени 
общества» (110). В  ежегодно  проводимых  на  стадионе  «Лордз» 
соревнованиях  «Джентльмены  против  Игроков»,  которые  отражали 
противопоставление  аристократического  любительства  профессионализму 
средних  классов,  предпочтение  первой  категории  было  выражено  вполне 
отчетливо.  Капитанами  ведущих  команд  могли  быть  только  любители,  в 
программах крикетных матчей даже в ХХ в. у любителей значились фамилии 
и инициалы, а у игроков – лишь фамилии (111). 
Многие виды спорта сохраняли элитарный характер и ограничивались 
узким  кругом  лиц.  Их  имел  в  виду  Ч.Диккенс,  когда  восклицал  в  своем 
письме  к  Уилсу: «Кто  может  хоть  на  миг  предположить,  что  «спортивные 
развлечения» - достояние  простого  народа!» (112). Например,  яхтенный 
спорт  был  одним  из  самых  дорогих.  Яхтенные  клубы  на  острове  Уайт, 
притягивавшие во время августовских регат светское общество всей Европы 
и посещаемые членами королевской семьи, были местами в высшей степени 
фешенебельными. Но в менее престижных яхт-клубах наблюдалась большая 
разнородность.  В 1860-х  гг.  Э.Троллоп  отмечал  присутствие  в  яхтенном 
спорте  новых  элементов: «Парламент  и  Даунинг  Стрит,  Лондонская 
фондовая биржа, духовенство, адвокатура, медицинская профессия, армия и 

 
171
флот,  государственная  служба,  изящные  искусства,  литература,  коммерция 
…  и    сельские  сквайры - все  они  могли  находиться  бок  о  бок  в  списках 
клуба» (113). Это  была  прекрасная  возможность  продемонстрировать  свой 
исключительный  статус  перед  зрителями,  благо  на  подобных  мероприятиях 
их собиралось немало. 
То  же  самое  можно  сказать  и  о  скачках,  которые  еще  с XVI в.  стали 
одним  из  любимых  развлечений  аристократии.  С  одной  стороны,  дерби – 
всеобщий  праздник, «который  заставляет  на  один  день  жить  одной  жизнью 
сильных  и  слабых,  лордов  и  их  лакеев» (114), когда  «все  чистосердечно 
веселятся,  никто  не  обращает  внимания  на  сословные  различия» (115). На 
ипподромах  «Гудвуд», «Аскот», «Эпсом»  собирались  огромные  толпы 
людей,  для  которых  с 1870 г.  была  введена  плата  за  вход.  Но,  с  другой 
стороны,  проходило  четкое  социальное  разграничение  между  зрителями  и 
участниками. 
Активное участие в скачках было дорогим удовольствием, и его могли 
позволить  себе  только  собственники  с  большим  доходом.  Те 1500 – 3000 
ф.ст.  в  год,  которые  тратил  на  свои  конюшни  скаковых  лошадей  в  первой 
половине XIX в.  лорд  Фитцуильям,  в  третьей  четверти XIX в.  казались 
весьма умеренными расходами (116). Жокейский клуб оставался монополией 
аристократов, которые руководили проведением скачек. 
 Для  английской  аристократии  лошадь  была  символом  социального, 
политического  и  экономического  господства.  Р.Мартин  замечает: «Те,  кто 
владели  лошадьми  и  скакали  на  них,  делили  общество  на  две  категории: 
небольшой круг избранных аристократов, обладателей сапог и шпор, то есть 
всадников, и аморфной массы, рожденной, чтобы ее запрягали или оседлали, 
то  есть  чтобы  на  ней  ездили» (117). Сказано,  может  быть,  излишне 
категорично, но доля истины в этом есть. Аристократ, ведя лошадь в стойло 
после скачек или прогуливаясь верхом по Роттен-Роу (118), сопровождаемый 
тысячами восхищенных взглядов, еще полнее ощущал свое величие.  

 
172
В  середине  века  А.С.Хомяков,  наблюдая  прогулки  верхом  в  Гайд-
парке, отмечал присутствие большого количества богачей из среднего класса. 
Он пишет, что лошади их были из рук вон плохи и гуляли они «для своего 
удовольствия,  а  не  для  показа».  Вряд  ли,  конечно, «богатые,  иногда 
миллионные горожане» стали бы ездить на «пегих и соловых клячонках», как 
описывает  их  автор (119). Похоже,  он  слишком  увлекся  развенчиванием 
стереотипов  и  предубеждений  против  англичан.  Но  то,  что  конный  спорт 
стал популярен в этих слоях, сомнений не вызывает. 
Лидерство  дворянства  проявлялось  и  на  охоте.  Именно  аристократ 
чаще  всего  являлся  Хозяином  гончих (120), и  именно  он  погашал  большую 
часть  издержек,  связанных  с  организацией  и  проведением  охоты,  включая 
расходы  на  охрану  дичи  и  компенсации  за  причиненный  фермерам  ущерб. 
Английские  аристократы  натаскивали  превосходных  охотничьих  собак,  не 
знавших  себе  равных  (число  используемых  на  охоте  псов  доходило  до 
семидесяти  пяти) (121). Кстати,  в  Европе  мало  кто  из  дворян  отваживался 
держать  свору  гончих  за  собственный  счет.  Значительных  сумм  требовала 
охрана  дичи.  Статьи  расходов  в  хозяйственных  счетах  неуклонно 
увеличивались.  В  Лонглит,  например,  расходы  на  охрану  фазанов  в 1810 г. 
составляли  400 ф.  в  год;  к 1856 г. - 2 555 ф.,  а  в 1880-е  и 1890-е  гг - не 
падала ниже 3 000 ф. (122). 
Э.Троллоп заявлял, что для человека, который занимался охотой 4 дня 
в  неделю,  требовалось  не  менее 2 000 ф.  в  год.  Возникла  необходимость  в 
подписке  и  открытии  этого  вида  спорта  для  большого  числа  городских  и 
сельских  энтузиастов.  В  третьей  четверти XIX в.  многие,  пожалуй  даже 
большая  часть  охотничьих  обществ,  существовали  за  счет  подписки.  Когда 
по  причине  экономии  некоторые  землевладельцы  отказывались  от  охоты,  в 
данной местности сразу же появлялось множество новичков, которые могли 
позволить себе роскошь иметь охотничий домик (123). 
В  средневикторианский  период  происходило  постепенное  сближение 
социальных  функций  различных  видов  охоты,  которые  в  первой  половине 

 
173
XIX  в.  были  абсолютно  разными.  Так,  пешая  охота  на  дичь  носила 
исключительный  характер  и  ограничивалась  землевладельцами  и 
приглашенными  ими  лицами,  и  ее  функцией  была  консервация  и 
подчеркивание  статусных  отличий.  Верховая  охота  на  лис,  напротив,  была 
видом  спорта,  в  котором  титулованное  и  нетитулованное  дворянство  тесно 
контактировало  с  представителями  других  социальных  групп,  включая 
фермеров  и  крестьян,  то  есть  ее  основной  ролью  было  не  разделение,  а 
объединение сельского общества. С сокращением в третьей четверти XIX в. 
вовлечения  местного  населения  в  охоту  на  лис  и  увеличением  притока 
среднего  класса  в  оба вида  охоты на первый план выходила новая функция 
охоты  как  вида  спорта, «сплавляющего  средний  класс  и  аристократию  в 
новый имперский правящий класс»  (124). 
В  спорте  наиболее  очевидно  проявилось  влияние,  которое  стали 
оказывать  на  досуг  аристократии  средние  классы.  Появление  с  начала  века 
аристократических  спортивных  обществ  и  клубов,  ведающих  регистрацией 
участников,  разрабатывающих  правила  игр,  определяющих  место  и  время 
проведения  спортивных  мероприятий,  свидетельствовало  о  том,  что  спорт 
становился все более организованным. В некоторых видах спорта появлялась 
не  присущая  им  ранее  состязательность.  К  примеру,  на  охоте  предметом 
соревнования  становилась  добыча.  В  охотничьих  клубах  были  заведены 
специальные  книги  для  записи  дичи,  в  которые  заносилось  число 
произведенных  выстрелов  и  количество  добычи (125). При  этом  начинает 
практиковаться  найм  профессиональных  охотников,  что  говорит  о  многом, 
так как аристократию всегда отличало презрение к профессионализму.  
Постепенно в дворянской среде начинают получать распространение и 
новые виды спортивного отдыха, созданные средним классом, – альпинизм, 
теннис, езда на велосипеде, гольф, катание на коньках. Из этих видов спорта 
намеренно  исключались  нижестоящие  слои  населения,  тогда  как  участие 
аристократии приветствовалось. Но в средневикторианский период  оно еще 

 
174
не  было  существенным.  Более  ярко  эта  тенденция  проявится  в  последней 
четверти XIX в. 
В  остальных  формах  досуга  влияние  среднего  класса  было  менее 
значительным.  В  основном  они,  скорее,  впитывали  аристократическую 
традицию, чем воздействовали на нее сами. Постепенно досуговая культура 
верхов  среднего  класса  становилась  неотличима  от  дворянской,  а  различия 
между  высшим  и  низшим  средними  классами  высвечивались  более  явно. 
Cменилось  содержание самого понятия «праздный класс», так как больше не 
предполагалось, что его члены не должны работать. 
В  конечном  счете  формирование  общего  досугового  пространства 
стало  одним  из  механизмов  консолидации  высшего  среднего  класса, 
аристократии  и  джентри  в  единую  категорию  социальной  элиты 
Великобритании.  
 
***** 
 
Таким образом, можно утверждать, что в частной жизни аристократии 
и  высшего  среднего  класса  проявлялись  те  же  тенденции  к  культурному 
сближению, что и в социальном пространстве.  
Семейные  ценности  среднего  класса  к  середине XIX в.  преобразили 
облик  дворянских  семей.  Здесь  получили  широкое  распространение  идеалы 
любви,  духовной  близости  и  взаимопонимания,  моральных  обязательств 
супругов  по  отношению  друг  к  другу.  Супружеская  семья  стала  занимать 
более важное  место в жизни дворянства. Стереотипы полоролевых функций 
мужчины  и  женщины,  свойственные  средним  классам,  определяли 
публичное  поведение  полов,  хотя  в  семейной  жизни  аристократии  они 
сказывались в меньшей степени. Также в дворянской среде  заметно большее 
равноправие полов, чем в других социальных группах. 
Значение  семьи  еще  больше  возрастало  с  ужесточением  диктата 
общественного  мнения.  В  семье  аристократы  могли  вести  себя  более 
свободно,  она  давала  возможность  отдохнуть  от  социальных  контактов. 

 
175
Перемены  в  домашней  обстановке  свидетельствовали  о  возросшем 
индивидуализме дворянства. 
В то же время границы семейной и социальной жизни в высшем классе 
были крайне расплывчаты. Дом часто являлася местом проведения крупных 
социальных  мероприятий,  а  социальная  сфера – местом  активности  семьи, 
семейные праздники часто превращались в события регионального значения. 
С одной стороны, вовлечение семьи в социальную жизнь было частью 
общественных  обязанностей  аристократии,  с  другой  стороны,  оно  было 
обусловлено  необходимостью  поддерживать  престиж  семьи  в  обществе  в 
целом и в высшем обществе в частности. 
По  этой  причине  демонстрация  статуса  приобретала  особую 
значимость и для тех, кто пытался войти в элитные круги. В высшем среднем 
классе можно наблюдать прямо противоположную тенденцию – постепенный 
отход  от  приватности  семейной  жизни  и  большую  вовлеченность  в 
публичную сферу. 
Одним из объектов демонстрации становилась  женская  половина. Это 
приводило  к  большей  свободе  и  равноправию  женщин,  их  выходу  за  узкие 
границы  дома,  но  в  то  же  время  разрушало  интимный  характер  семейной 
жизни. 
Если  в  аристократической  среде  возрастало  значение  супружеской 
семьи,  то  в  разбогатевших  семьях  среднего  класса  большее  значение  стало 
придаваться  созданию  династий,  причем  династий  земельных.  В  брачной 
политике это отразилось в сокращении многократных брачных связей между 
предпринимательскими семьями и в увеличении числа браков, роднящих их 
с аристократией и джентри. 
Поиском  возможностей  для  установления  более  тесных  связей  с 
представителями  старой  элиты  объясняется  изменение  в  способах 
проведения  свободного  времени.  Развлечения  в  кругу  семьи  в  высшем 
среднем  классе  начинают  вытеснять  публичные  и  полупубличные  формы 
досуга. Чаще всего средние классы просто подражали аристократии в выборе 

 
176
форм развлечений. Привлечение дворянства в новые виды досуга, созданные 
средним  классом,  оставалось  достаточно  редким  явлением,  и  в  целом 
досуговая  культура  средних  классов  оказала  незначительное  влияние  на 
досуг дворянства в третьей четверти XIX в. 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

 
177
ЗАКЛЮЧЕНИЕ 
 
 
В  третьей  четверти XIX в.  национальной  элитой  Великобритании 
оставались 
землевладельцы. 
Представители 
дворянских 
фамилий 
доминировали  в  нижней  палате  парламента,  занимали  большинство 
министерских  постов,  должностей  высшего  ранга  на  государственной 
службе,  под  сильным  влиянием  аристократии  находилась  армия  и 
англиканская  церковь.  В  качестве  пэров  они  оставались  высшей  судебной 
властью  в  стране.  Местное  управление  и  судопроизводство  в  сельской 
местности  также  находилось  в  их  руках.  Аристократия  удерживала  очень 
высокий  социальный  авторитет,  ее  престиж  в  обществе  был  неоспорим.  К 
тому же сохранялась мощная экономическая база, основу которой составляло 
землевладение. 
В то же время в отношении последнего показателя она уже не являлась 
единственной  элитной  группой.  Крупные  предприниматели  в  середине  века 
имели  не  меньше  прав  называться  экономической  элитой  страны.  По  мере 
роста  экономического  благосостояния  среднего  класса  росли  его  претензии 
на  власть  и  положение  в  обществе.  В  средневикторианский  период 
аристократия  продолжала  проведение  социальных  и  политических  уступок 
среднему классу. 
Одной  из  важных  мер,  принимаемых  в  этом  отношении,  являлась 
стратегия  единения  с  новыми  элитами – предпринимательской,  научной, 
творческой, представителями свободных профессий и бюрократией высшего 
ранга. Поглощение элитных групп не было новым явлением, но с середины 
XIX в. оно начинает привлекать всеобщее внимание. 
Это внимание обязано было прежде всего тому факту, что количество 
представителей  среднего  класса,  желающих  войти  в  высшие  круги, 
значительно  увеличилось  в  сравнении  со  столетием,  прошедшим  с  начала 
Промышленной революции. 

 
178
Говоря  об  особенностях  интеграции  элит  в  третьей  четверти XIX в. 
следует отметить два очень важных момента. С одной стороны, в этот период 
возросла численность выходцев из среднего класса, в частности финансистов 
и  торговцев,  введенных  в  высшее  общество.  Новым  явлением  стало 
присутствие  в  нем  промышленников.  Ускорились  также  темпы  признания 
новых людей в элитном обществе. Особенно заметным это стало на низшем 
уровне  аристократической  иерархии – в  рядах  земельных  джентри. 
Лондонское светское общество оставалось менее доступным (хотя указанные 
тенденции наблюдались и в нем). 
С  другой  стороны,  в  средневикторианский  период  наблюдается 
сокращение количества наследственных пэрских пожалований, абсолютно не 
использовалась  практика  предоставления  пожизненных  титулов.  Даже 
получение  рыцарских  званий  для  предпринимателей  стало  более 
затруднительным. Это свидетельствует о том, что, признавая представителей 
среднего класса членами высшего общества, аристократия и джентри в то же 
время старались сохранить свою исключительность. 
К  тому  же  колоссальный  приток  желающих  вынуждал  дворянство 
осуществлять  даже  более  строгий  контроль  за  доступом  в  светские  круги, 
чем  ранее.  Основными  критериями,  определяющими,  насколько  приемлемы 
были  претенденты,  являлись  в  меньшей  степени  финансовые  ресурсы,  а  в 
большей - близость  по  духу  и    образу  жизни  к  аристократии.  Вот  почему 
предпринимательские  группы  вливались  в  высшее  общество  значительно 
медленнее чиновников или представителей свободных профессий. 
Но  и  они  не  рассматривались  как  равные  в  светском  обществе.  Здесь 
сохранялись  отчетливые  статусные  градации,  заметные  не  столько  между 
высшим  и  низшим  дворянством,  сколько  между  дворянством,  лицами  из 
среднего  класса,  занятыми  на  государственной  службе  и  в  свободных 
профессиях, и лицами, связанными с предпринимательством. В то же время в 
глазах  широких  кругов  общественности  разделение  между  аристократией  и 

 
179
средним  классом  начинало  нивелироваться.  Более  значимым  становилось 
новое деление – на высший и средний  классы. 
Тактика,  которую  использовали  представители  средних  классов  для 
того,  чтобы  войти  в  высшее  общество,  оставалась  традиционной – покупка 
земли,  формирование  родственных  и  социальных  связей  с  представителями 
старой  элиты.  Нововведением  средневикторианского  периода  стало  лишь 
обучение в паблик скулз, дававших своим выпускникам высокий социальный 
статус. 
В  викторианский  период  происходило  постепенное  культурное 
сближение  аристократии  и  среднего  класса – так  называемые 
«аристократизация  буржуазии»  и  «обуржуазивание  аристократии».  Это 
сближение  во  многом  определило  формирование  викторианства  как 
социокультурного явления, сочетавшего обычаи, ценности, идеалы, нормы и 
стереотипы,  свойстенные  аристократии  и  среднему  классу.  Новая  элита 
формировала  культурные  образцы,  которые  в  преломленном  и 
трансформированном  виде  воспринимались  представителями  остальных 
общественных групп. 
Перемены в образе аристократии сказывались прежде всего в том, что 
она  усвоила  моральные  ценности  среднего  класса.  Исчезал  культ 
наслаждения, вызывающая роскошь, буйства и распутство, характерные для 
эпохи  Регентства.  Аристократы  стали  более  ответственно  относиться  к 
исполнению  общественных  обязанностей.  Религиозность  и  строгие 
моральные  нормы  теперь  определяли  поведение  аристократов,  что  было 
обязано влиянию среднего класса.  
Но эти перемены были мало связаны с процессами интеграции. И то, и 
другое  было  следствием,  а  причина  была  в  нежелании  терять  социальный 
авторитет, от которого, как справедливо полагали аристократы, зависело их 
существование  как  правящей  элиты  общества.  Не  случайно,  что  наиболее 
заметные  перемены  в  поведении  аристократии  происходили  не  в  третьей 
четверти XIX в.,  а    в  ранние  годы  правления  Виктории,  нестабильные  и 

 
180
угрожающие. 
Средневикторианский 
период 
лишь 
зафиксировал 
произошедшие  ранее  перемены.  По  этой  же  причине  изменения  затронули 
прежде всего поведение аристократии на публике. В третьей четверти XIX в. 
давление  буржуазных  моральных  норм  было  особенно  мощным,  но  зримых 
изменений в жизни дворянства происходило меньше.  
Поделившись  властью  и  престижем  с  представителями  других 
социальных  групп,  успокоив  критику  улучшением  нравов  и  манер, 
аристократия  лишь  укрепила  собственный  престиж.  Она  в  течение  многих 
лет  оставалась  законодательницей  моды  и  тона  в  обществе.  Стиль  жизни, 
который  вели  аристократы – изысканный,  яркий,  сочетавший  простоту  и 
некоторую  театральность,  скромность  и  великолепие, – делал  ее 
необыкновенно  привлекательной.  Эта  привлекательность  являлась  одной  из 
причин  того,  что  многие  наиболее  богатые  и  выдающиеся  личности 
отдалялись  от  своего  класса  и  тяготели  к  аристократическому  обществу. 
Поразительное  усиление  влияния  среднего  класса  к  середине XIX в.  дает 
основания  полагать,  что  в  средневикторианский  период  социально-
политической  элитой  они  могли  бы  стать  и  самостоятельно,  не  ощущая 
вторичности  своего  положения  в  светском  обществе  и  не  подвергаясь 
постоянной цензуре со стороны аристократии. 
Благодаря стилю и культуре,  аристократии удалось сохранить высокий 
статус  и  в  последующие  годы,  когда  она  потеряла  лидирующие  позиции  в 
общественно-политической  жизни  страны,  а  ее  экономический  потенциал 
существенно ослаб. 
В  средневикторианский  период  сближение  культур  происходило  в 
основном  за  счет  изменения  среднего  класса  и  было  самым 
непосредственным образом связано с интеграцией социальных групп. Войти 
в  высшее  общество  представители  среднего  класса  могли  только  при 
условии, что они будут признаны джентльменами членами этого общества. А 
образ  джентльмена,  на  который  они  ориентировались,  составляли  по 
преимуществу  аристократические  идеалы.  Этикет,  воплощавший  кодекс 

 
181
поведения  джентльмена  (или  его  женского  эквивалента – леди),  детально 
регламентировал  все  стороны  жизни.  Он  сокращал  возможности  для 
проявления  индивидуальности,  но  взамен  гарантировал  единство  стиля  и 
поведения формирующейся новой элиты. Знание правил этикета приобретало 
исключительно  важное  значение  и  меняло  внешний  облик  выходцев  из 
среднего класса. 
 
В  то  же  время  не  мог  не  меняться  и  их  внутренний  мир.  То,  что  они 
сами  стремились  к  аристократическому  стилю  жизни,  говорило  о  смене 
жизненных приоритетов и о серьезных сдвигах в мировоззрении этих групп. 
А  обучение  в  паблик  скулз  закладывало  новые  идеи  и  представления  в 
сознание подрастающего поколения новых членов британской элиты.  
Для  тех,  кто  ставил  перед  собой  цель  объединения  с  дворянством, 
подражание  аристократическому  стилю  жизни  являлось  обдуманной 
стратегией.  Для  тех,  кто  вовлекался  в  него  непроизвольно,  уже  добившись 
славы и положения в обществе, – естественным результатом ассимиляции. 
Главной  особенностью,  отличающей  частную  жизнь  элитного 
общества, была условность самого понятия «частная жизнь». В то время как 
в других общественных группах наблюдалось достаточно четкое разделение 
жизненного  пространства  на  публичное  и  приватное,  на  работу  и  дом,  в 
высшем  обществе  такого  разделения  не  существовало.  Семейная  жизнь 
включала  многочисленные  социальные  контакты,  она  была  очень  тесно 
связана  с  политикой,  общественными  проблемами.  По  традиции  многие  из 
этих  вопросов  разрешались  в  ходе  неформального  общения,  и,  таким 
образом, служба, обязанности и отдых переплетались. 
 
Свободное время семьи высшего класса проводили по большей части в 
обществе. Это могло быть общество в широком понимании, где вовлечение 
элиты  объяснялось  желанием  укрепить  уважение  к  своим  собственным 
семьям и к классу в целом. Это могло быть и общество равных, постоянное 
присутствие  в  котором  было  необходимо  для  подтверждения  места  семьи  в 
его рядах. 

 
182
 
Следовательно  связь  частного  и  публичного  в  большой  степени 
объяснялась 
необходимостью 
поддерживать 
свое 
исключительное 
социальное  положение.  Статус  должен  быть  видим,  он  должен 
демонстрироваться  хотя  бы  потому,  что  он  сам  зависит  от  оценки 
окружающего мира. 
 
Отсюда  те  значительные  перемены,  которые  происходили  в  жизни  
высшего  среднего  класса.  Само  понятие  частной  сферы  было  порождением 
предпринимательской  культуры,  и  размывание  границ  между  приватным  и 
публичным  здесь  было  особенно  заметным.  Расширение  зоны  активности 
женщин  и  вовлечение  их  в  светскую  жизнь  подтачивало  доктрину 
«раздельных  сфер»,  которая  определяла  место  женщины  в  доме,  а  место 
мужчины - в обществе. 
 
Ориентация  на  социум  меняла  характер  частной  жизни.  Из  нее 
исчезали  интимность  и  уединенность.  Дом  переставал  быть  убежищем  от 
действительности,  он  становился  частью  окружающего  мира.  Да  и  время, 
проводимое  в  границах  дома,  уменьшалось.  Разбогатевшие  члены  среднего 
класса  предпочитали  отдыхать  и  развлекаться  не  в  семейном  кругу,  а  в 
публичных местах. Это являлось как прямым подражанием дворянству, так и 
поиском возможностей для установления и укрепления связей с ним. 
 
Но  аристократия  тоже  изменилась.  Индивидуалистические  тенденции 
века  сказывались  на  ней.  Супружеская  семья  приобретала  определенную 
самодостаточность,  хотя  по  значению  и  уступала  династии.  Идеалы  любви, 
духовной близости супругов, исполнение обязательств по отношению друг к 
другу,  внимание  к  детям – все  это  пришло  в  аристократическую  среду  из 
мира средних классов, хотя замечались они не во всех семьях. 
 
Досуговая  культура  средних  классов  повлияла  на  аристократию  в 
значительно меньшей степени отчасти потому, что проблемам досуга в годы 
формирования  идеологии  среднего  класса  уделялось  очень  мало  внимания. 
Изменился  стиль  проведения  свободного  времени:  развлечения  стали  более 

 
183
пристойными, сдержанными. Но это больше связано с влиянием моральных 
ценностей. Формы досуга были подвержены переменам в меньшей степени.  
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

 
184
ПРИМЕЧАНИЯ 
Введение 
 
1.  Репина Л.П. Вызов постмодернизма и перспективы новой культурной и 
интеллектуальной истории. // Одиссей 1996. – М., 1996. С.31. 
2. Professions  –  точного  аналога  в  русском  языке  нет,  чаще  всего 
переводится  как  «свободные  профессии»,  иногда  как  «либеральные 
профессии»  или  «интеллигентные  профессии».  Признанными 
свободными профессиями в середине XIX в. являлась служба в армии и 
флоте, 
англиканской 
церкви, 
медицина, 
юриспруденция, 
преподавательская  деятельность.  В  викторианский  период  борьбу  за 
статус  профессий  вели  литераторы,  художники,  преподаватели, 
архитекторы, 
инженеры. 
Наблюдается 
оформление 
новых 
профессиональных  организаций  с  четко  выраженными  критериями 
доступа и принципами деятельности.  
3.  Wingfield-Stratford E. Those Earnest Victorians. – N.Y., 1930; Petrie Ch. 
The Victorians. – L., 1961; Gray R. Class Hegemony in Victorian Britain. / 
Class, Hegemony and Party. / ed. by I.Bloomfield – L., 1977.P.73-91; 
Christie O.F. The Transition from Aristocracy, 1832-1867. – L., 1927; Clark 
K. An Expanding Society Britain, 1830-1900. – Melbourne, 1967; Clark K. 
The Making of Victorian England. – L., 1977. 
4. Thompson F.M.L. English Landed Society in the XIX-th century. – L.-
Toronto, 1963. P.2. 
5. Thompson F.M.L. Town and City. / The Cambridge Social History of 
Britain, 1750-1950. / ed. by F.M.L.Thompson V.I. – Cambridge-N.Y.-
Melbourne, 1990. P.1-86. 
6.  Тревельян Дж.М. История Англии от Чосера до королевы Виктории. – 
Смоленск, 2001.  
7. Gash N. Aristocracy and People: Britain 1815-1865. – Cambridge 
(Massachusetts), 1979. 

 
185
8. Cannadine D. The Decline and  Fall of the British Aristocracy. – L.-
Basingstoke-Oxford, 1996; Mingay G.E. Rural Life in Victorian England. – 
L., 1976 
9.  Ливен  Д.  Аристократия  в  Европе, 1815-1914. - СПб., 2000; Spring D. 
Landed Elites Compared. / European Landed Elites in the XIX-th century. / 
ed. by D.Spring  – Baltimore – L., 1977. 
10. Perkin H. The Origins of Modern English Society. 1780-1880. – L., 1978. 
P.270. 
11. Houghton  W.E.The  Victorian  Frame  of Mind, 1830-1870. - New Haven – 
L., 1957; Briggs A. The Age of Improvement, 1783-1867. – L.- N.Y., 1979; 
Briggs A. Victorian People. Some Reassessments of People, Institutions, 
Ideas and Events, 1851-1867. – L., 1954, Briggs A. Victorian Values. / In 
Search of Victorian Values. / ed. by E.M.Sigsworth. – Manchester – N.Y., 
1988; Praz M. The Victorian Mood: a Reappraisal. / Background to 
Victorian Literature. / ed. by R.A.Levine – San Francisco, 1967. P.55-80. 
12. Young G.M. Victorian England. Portrait of an Age. – L.- N.Y.-Toronto, 
1939; Young G.M. Victorian Essays. – L., 1962. 
13. Arnstein W.L. The Survival of the Victorian Aristocracy. /  The Rich, the 
Well Born, and the Powerful. Elites and the Upper Classes in History. / ed. 
by F.C.Jaher. – Urbana-Chicago-L., 1973. 
14. Chapman S. Merchant Enterprise in Britain from the Industrial Revolution 
to World War I. – Cambridge–N.Y.–Port Chester-Melbourne-Sydney; 
Wiener M.J. English Culture and the Decline of the Industrial Spirit, 1850-
1980. – Cambridge, 1981  
15.  Morgan M. Manners, Morals and Class in England, 1774-1858. –N.Y., 
1994. P. 6.  
16. Tingsten H. Victoria and the Victorians. – L., 1972; Girouard M. Victorian 
Values and the Upper Classes. / Victorian Values. A Joint Symposium of the 
Royal Society of Edinburgh and the British Academy,  December 1990. / ed. 
by T.C.Smout. – Oxford, 1992. P.49-52. 

 
186
17. Mason M. The Making of Victorian Sexuality. – Oxford – N.Y., 1994; 
Johnson W.S. Living in Sin: the Victorian Sexual Revolution. – Chicago, 
1979; Hart J. Religion and Social Control in the Mid-Nineteen century. / 
Social Control in XIX-th century Britain / ed. by A.P.Donajgrodzki – L., 
1977; Terner M. The Victorian Crisis of Faith and the Faith That was Lost. / 
Victorian Faith in Crisis. Essays on Continuity and Change in XIX-th 
century. Religious Belief. / ed. by R.J.Helmstadter, B.Lightman – L., 1990. 
P.9-37; Moore J.R. Theodicy and Society: The Crisis of the Intelligentsia. / 
Victorian Faith in Crisis ... P. 153-180. 
18. Kruppa P.S. “More Sweet and Liquid than any other”: Victorian Images of 
Mary Magdalene. /  Religion and irreligion in Victorian Society. / ed. by 
R.W.Davis and  R.J.Helmstadter. – L.- N.Y., 1992. P.117-130; Gay P. The 
manliness of Christ. / Religion and irreligion ... P.102-116; Billington L. 
Revivalism and Popular Religion. / In Search of Victorian Values ... P.147-
159. 
19. Stra