20398

Ведение защиты в суде с участием присяжных заседателей

Книга

Государство и право, юриспруденция и процессуальное право

Во многих странах такая защита обеспечивается отменой смертной казни и функционированием наряду с обычными судами конвейерами через которые проходит основной поток стандартных оформительских дел судов присяжных рассчитанных на рассмотрение наиболее сложных и общественно значимых уголовных дел и правильное и справедливое их разрешение в нестандартных ситуациях. Как будет показано ниже процессуальная форма суда присяжных обеспечивает по таким делам более надежную защиту права на жизнь и других прав и свобод человека и гражданина от...

Русский

2013-07-25

4 MB

10 чел.

Ведение защиты в суде с участием присяжных заседателей

 

Введение

 

...В Италии на здании одного из дворцов правосудия можно увидеть мемориальную доску с надписью: "Помни о мельнике!"

Эта мемориальная доска представляет собой своеобразный памятник невинным жертвам следственных и судебных ошибок, приговоренным к смертной казни на основании незаконного и необоснованного обвинения в особо тяжком преступлении - убийстве.

Подозрение в совершении убийства пало на мельника при следующих обстоятельствах. Стражники, обходя улицы ночного города, услышали крик о помощи. Они бросились к месту происшествия и обнаружили там неизвестного человека, стоявшего с ножом в руке над жертвой. Это был мельник.

Сразу же после задержания и во время следствия он категорически отрицал свою причастность к убийству. Однако доказательства его вины (схвачен ночью на месте происшествия с ножом в руке возле истекающего кровью человека) казались бесспорными, и по приговору суда он был казнен.

Через некоторое время выяснилось, что мельник невиновен. На месте происшествия он оказался случайно: идя по улице, он, как и стражники, услышал зов о помощи и поспешил к месту события. Увидев лежащего на земле человека с торчащим в теле ножом, мельник наклонился над ним, вынул из раны нож и в этот момент был схвачен прибежавшими стражниками.

Для того чтобы подобные трагические, непоправимые судебные ошибки случались как можно реже (полностью их, к сожалению, исключить нельзя), любое цивилизованное общество нуждается в более надежном социальном механизме защиты прав и свобод человека и гражданина от незаконного и необоснованного обвинения, чем мемориальные доски, установленные в память о жертвах следственных и судебных ошибок.

Во многих странах такая защита обеспечивается отменой смертной казни и функционированием наряду с обычными судами-"конвейерами", через которые проходит основной поток стандартных, "оформительских" дел, судов присяжных, рассчитанных на рассмотрение наиболее сложных и общественно значимых уголовных дел и правильное и справедливое их разрешение в нестандартных ситуациях.

Как будет показано ниже, процессуальная форма суда присяжных обеспечивает по таким делам более надежную защиту права на жизнь и других прав и свобод человека и гражданина от незаконного и необоснованного обвинения.

Однако это преимущество данной формы судопроизводства в полной мере проявляется лишь при условии искусной, надежной, безошибочной защиты. В суде присяжных, где рассматриваются наиболее сложные дела об убийствах и других особо тяжких преступлениях, наказуемых длительными сроками лишения свободы или смертной казнью, чрезвычайно высока цена любой ошибки защиты, даже мелкой промашки адвоката, которая может "аукнуться" неправильным или несправедливым вердиктом коллегии присяжных заседателей.

Цена таких ошибок возрастает в связи с тем, что новый российский Уголовный кодекс резко повысил верхние пределы наказания: по рассматриваемым в суде присяжных преступлениям, связанным с применением насилия, - с 15 до 20 лет, а за особо тяжкие преступления, посягающие на жизнь, - смертная казнь, которая может быть заменена в порядке помилования пожизненным лишением свободы или лишением свободы на срок 25 лет (ст. 59 УК); по совокупности приговоров сроки лишения свободы могут достигать 30 лет (ст. 70 УК).

В этих условиях в обществе возникает повышенный спрос на добросовестных и квалифицированных профессиональных защитников, подлинных "адвокатов-воинов", в совершенстве владеющих сложным искусством ведения защиты в суде с участием присяжных заседателей.

Слово "искусство" означает "способ хорошо исполнять что-либо" *(1), высокую степень умения, мастерства в определенном виде деятельности. В широком смысле термин "искусство" применяется к любой сфере человеческой деятельности, когда какая-либо работа выполняется умело, мастерски, искусно в технологическом, а часто и эстетическом смысле.

В основе любого вида искусства лежат возникающие в процессе творчества продуманные обобщения, организованные знания (концепции, теории, принципы, методы), которые применяются с учетом реальной обстановки для достижения желательного практического результата *(2).

О важном значении научных, теоретических знаний для обеспечения искусной, надежной, эффективной практической деятельности в любой сфере человеческой деятельности свидетельствует известный афоризм о том, что нет ничего практичнее, чем хорошая теория, и высказывание великого итальянского художника, инженера и философа Леонардно да Винчи: "Влюбленные в практику без науки - словно кормчий, вступающий на корабль без руля или компаса, он никогда не уверен, куда плывет. Всегда практика должна быть воздвигнута на хорошей теории... Наука - полководец, и практика - солдаты" *(3).

Девизом искусной, надежной, безошибочной деятельности защитника в суде с участием присяжных заседателей могли бы быть слова Микеланджело Буонарроти: "Не пренебрегайте мелочами, поскольку от мелочей зависит совершенство, а совершенство - это не мелочь" *(4).

Способность схватывать при ведении защиты существенные "мелочи", от которых зависит успех защиты, в значительной степени зависит от основательной теоретической подготовки адвоката. Известный английский адвокат Р. Гаррис в своей знаменитой книге "Школа адвокатуры", отмечая важное значение теоретической подготовки адвоката для успешной защиты в состязательном судопроизводстве, писал: "Если задуматься над тем, что в деле бывают поставлены на карту жизнь, достояние, общественное положение, честь и доброе имя людей, вверившихся адвокату, то нельзя не сказать, что нравственный долг обязывает его потрудиться настолько, чтобы усвоить хотя бы основные начала того искусства, которое служит успеху в этой ответственной борьбе" *(5).

Подчеркивая, что одна практика без теоретических знаний может только развить и укрепить небрежность и неискусные приемы, Гаррис предостерегал начинающих адвокатов от недооценки теоретической подготовки и преувеличения роли практики: "...для того, кто учится только на практике, ошибки будут общим правилом, а избегание ошибок - счастливой случайностью. Избежать ошибки - значит сделать шаг вперед на пути к совершенству, и мои наблюдения убедили меня, что практика адвокатского искусства без теории больше приучает к ошибкам, чем отучает от них" *(6).

Все это имеет прямое отношение и к практике адвокатского искусства в суде присяжных. Искусная, надежная, безошибочная деятельность защитника в указанном суде в значительной степени зависит от знания и понимания адвокатом рассмотренных в данном пособии общих вопросов ведения защиты в суде с участием присяжных заседателей, а также вопросов, раскрывающих особенности организации и ведения защиты на разных этапах судопроизводства с участием присяжных заседателей.

Книга предназначена прежде всего для практикующих адвокатов. Она представляет интерес и для преподавателей, аспирантов и студентов юридических вузов и факультетов, судей, прокуроров, следователей, научных консультантов и сотрудников службы профотбора органов юстиции, а также для преподавателей основ права в средней и высшей школе и широкого круга читателей, многим из которых придется исполнять нелегкую гражданскую обязанность присяжного заседателя.

Работа может быть использована в качестве учебного пособия при изучении следующих учебных дисциплин: основ адвокатской деятельности, уголовного процесса, судебной этики, юридической психологии и судебного ораторского искусства.

 

Раздел I. Общие вопросы ведения защиты в суде присяжных

 

Глава 1. Социальная ценность, духовный и правозащитный потенциал суда с участием присяжных заседателей

 

В 1896 г. прокурор и поэт А.М. Бобрищев-Пушкин в предисловии к своему капитальному труду "Эмпирические законы деятельности русского суда присяжных" писал: "Русский суд присяжных до сих пор для громадного большинства русских людей тот же сфинкс, каким он явился еще в день рождения его в Уставах 20 ноября 1864 г."

Таким же суд присяжных продолжает оставаться и для большинства современных россиян, в том числе профессиональных юристов, после его возрождения в Российской Федерации.

И в прошлом, и сейчас главной причиной того, что суд присяжных в сознании россиян предстает в виде загадочного "сфинкса", является непонимание его социальной ценности, духовного и правозащитного потенциала, что порождало и порождает устойчиво-снобистское отношение к судопроизводству с участием присяжных заседателей как к "суду с улицы", "суду толпы", которое сформировалось еще ХIХ веке не без влияния консервативно настроенных юристов и публицистов.

В своих выступлениях против суда присяжных его противники искусно апеллировали к мнениям крупных авторитетов - высокопоставленных чиновников, известных писателей, российских и западных юристов с мировым именем, которые блестяще владели искусством полемики и умели эффективно внедрять в общественное сознание свои взгляды, высказанные в совершенной форме.

Так, противникам суда присяжных в России было удобно сокрушать своих оппонентов высказыванием известного немецкого ученого-юриста Иеринга о том, что присяжные - "добрые люди, но плохие музыканты", неспособные судьи, ибо не могут быть хорошими судьями люди "без знания права, которое достигается только внимательным его изучением, без сознания ответственности, которое приобретается профессией, вырабатывается лишь практикой, люди, часто приходящие в суд уже с предвзятым мнением вследствие ходячих газетных сплетен, покорные речи защитника и всевозможным общественным влияниям" *(7).

Если же на оппонента это высказывание не производило должного впечатления, его обычно "добивали":

высокопросвещенным мнением английского философа и правоведа Бентама о том, что суд присяжных - это "суд, пригодный для варваров, но недопустимый у нас";

авторитетным свидетельством австрийского криминалиста Гросса о том, что "девяносто процентов всех практиков-юристов и большая часть образованной публики убеждены в том, что достоинства суда присяжных ничтожны, а опасность его для правосудия огромна";

эффектным высказыванием австрийского юриста Ваха о том, что "если бы хотели учредить премию за изобретение самой плохой формы суда, то эту премию получил бы изобретатель суда присяжных" *(8).

Если же зарубежные полемические "заготовки" не срабатывали, особенно когда попадался "твердолобый" оппонент, неспособный оценить изящность обрушенных на него цитат хотя бы потому, что его когда-то крепко зацепил тяжелый маховик отечественной Фемиды, направляемый властной рукой судьи-профессионала, в ход пускалась увесистая домашняя "заготовка" высочайшей российской пробы - аргумент о неразвитости "вчерашнего раба" - русского народа, которого, по выражению Я.И. Ростовцева, "до освобождения крестьян не существовало" *(9).

Такое пренебрежительное отношение к суду присяжных, борьба между его сторонниками и противниками сохранились и после его введения. Не случайно А.М. Бобрищев-Пушкин в своем труде обращал внимание на "воинственное отношение к вопросу о суде присяжных русских людей как науки и публицистики, так и юристов-практиков, служащих и неслужащих" *(10).

Воинствующее отношение к суду присяжных, активное отрицание его социальной ценности проявлялось и среди современных противников возрожденного в Российской Федерации суда присяжных.

Многочисленные публикации, полемика в средствах массовой информации свидетельствуют о том, что результаты деятельности этого суда оцениваются неоднозначно. Разброс мнений о нем достаточно широк - от полного неприятия, отрицания его значения для обеспечения прав и законных интересов подсудимых, потерпевших и других участников процесса *(11) до абсолютной уверенности в прогрессивности этой формы судопроизводства, ее повышенном правозащитном потенциале *(12).

Позиция решительных противников суда присяжных из числа прокурорских работников очень четко представлена в материале Ф. Садыкова "Я против суда присяжных", в котором он, в частности, отмечает: "Я убежден, что любую сомнительную идею, любой вздор можно возвести в ранг научного понятия, запустить в оборот и всегда найдется немало адептов и последователей такого понимания вопроса, т.е. любой вздор, если он положен в основу, в данном случае идеи демократизации правосудия за счет функционирования суда присяжных, приобретает статус реальности, с которой нельзя не считаться и которую нельзя игнорировать. Понятно, что, коль скоро машина запущена - идею суда присяжных протащили в Конституцию Российской Федерации, - она просто так, сама по себе не остановится..." *(13).

Эту позицию разделяют и некоторые судьи, не имеющие опыта работы в суде присяжных. Один из них - С. Мельников - в полемической статье "Пир во время Чечни" рассматривает возрождение в России суда присяжных чуть ли не как масштабное социальное бедствие и предрекает, что эксперимент с судом присяжных неизбежно закончится крахом и трагическими последствиями для нашего многострадального народа и общества: "...тысячи человеческих судеб будут загублены, миллиарды и миллиарды рублей будут брошены на ветер..." *(14).

Представляется, что для объективной оценки позиций С. Мельникова и Ф. Садыкова их необходимо рассмотреть с учетом основного постулата социологии, сформулированного известным французским социологом Эмилем Дюркгеймом: "Никакой институт, созданный человеком, не мог быть построен на заблуждении и лжи, иначе он не смог бы долго существовать. Если бы он не основывался на природе вещей, он бы встретил такое сопротивление, преодолеть которое ему было бы не под силу" *(15).

Если бы идея учреждения суда присяжных была ошибочной, сомнительной, произвольной, вздорной, теоретически и практически несостоятельной, как это утверждает Ф. Садыков, и ее реализация представляла бы угрозу для прав и свобод человека и гражданина и всего общества, сопровождалась бы такими катастрофическими последствиями, в наступлении которых убежден С. Мельников, то они проявлялись бы и в других странах, прежде всего на исторической родине суда присяжных - в Англии, и этот институт не смог бы просуществовать на протяжении многих веков в этой стране и тем более не стал бы распространяться на другие страны.

Между тем в последнее время количество стран, в которых учрежден суд присяжных, не только не уменьшается, но и увеличивается. Так, в 1996 г. вслед за Россией суд присяжных возрожден в Испании *(16).

Многовековая история существования в цивилизованных странах наряду с обычным судом суда присяжных может быть объяснена только тем, что он удовлетворяет такие социальные потребности, которые не обеспечивает обычное судопроизводство.

Исторический опыт свидетельствует о том, что многовековая деятельность суда присяжных в Великобритании и распространение его на другие страны обусловлены тем, что учреждение и функционирование этой формы судопроизводства имеют важное общественно-политическое и юридическое значение для обеспечения прав и свобод человека и гражданина. В этой связи представляют интерес рассуждения авторитетного французского политолога Алексиса де Токвиля: "Когда англичане учредили суд присяжных, они представляли собой варварский народ. С тех пор они стали одной из самых просвещенных наций в мире, и их приверженность суду присяжных возрастала по мере развития у них просвещения. Они вышли за пределы своей территории, распространились по всему миру. Они образовали колонии, независимые государства. Основная часть нации сохранила монархию. Часть из тех, кто покинул страну, создали мощные республики. И повсюду англичане оставались верны суду присяжных. Повсюду они либо вводили его, либо спешили восстановить. Такой судебный орган, который заслуживает одобрения великого народа на протяжении веков, который неизменно возрождается во все периоды развития цивилизации, во всех странах, при всех правлениях, не может быть чужд духу справедливости. Однако рассмотрение суда присяжных только как судебного органа очень сузило бы его значение. Оказывая огромное влияние на ход судебного процесса, он еще большее влияние оказывает на судьбу самого общества. Таким образом, суд присяжных - это прежде всего политический институт. Чтобы оценить его, нужно встать именно на эту точку зрения" *(17).

В Великобритании вплоть до нынешнего столетия институт присяжных считался главной гарантией защиты личности от произвола королевской власти или государственного аппарата управления *(18).

Несмотря на то, что суд присяжных часто критикуется юристами-профессионалами за его дилетантизм, в Англии и других странах от него не собираются отказываться, потому что он имеет важное общественно-политическое и юридическое значение для защиты прав и свобод человека по гражданским и уголовным делам, особенно в тех случаях, когда человека обвиняют в серьезном преступлении. "Пусть никто не думает, что народ в какой-то мере настроен против судебного разбирательства с помощью присяжных, - пишет английский профессиональный юрист-барристер Рональд Уолкер. - На протяжении слишком долгого времени присяжные были оплотом наших свобод, чтобы кто-нибудь из нас пытался это изменить. Когда человека обвиняют в серьезном преступлении или когда в гражданском деле решается вопрос о его чести или неприкосновенности либо преднамеренной лжи одной из сторон, тогда суд присяжных не имеет себе равных" *(19).

 

1.1. Суд присяжных как центральное звено судебной реформы 1864 года?

 

После отмены в Российской Империи в 1861 г. крепостного права и формального признания равенства всех перед законом и судом в стране особенно остро ощущался кризис законности, который заключался в повсеместном неуважении к закону и повседневном его нарушении, в том числе высокопоставленными сановниками, местной администрацией, прокурорами и судьями, что еще больше усугубляло кризис законности, ибо, как отмечал учитель А.С. Пушкина - А.П. Куницын, "закон, нарушаемый блюстителями оного, не имеет святости в глазах народа" *(20).

Переход от феодализма к капитализму, появление на рынке труда миллионов лично свободных крестьян не совмещались со старой судебной системой, не обеспечивавшей равенство перед судом и законом, соблюдение и защиту прав и свобод простых людей и пораженной коррупцией, формализмом, жестокостью, волокитой и другими не совместимыми с подлинным правосудием пороками, от которых страдали прежде всего права и законные интересы низших слоев населения.

Наглядное представление о царивших в дореформенных судах нравах и порядках, при которых "мздоимство, волокита, ябедничество, кормление были не злоупотреблением, а системой" *(21), т.е. обычным явлением, лучше всего дают русские юридические пословицы и поговорки того времени *(22):

В суд ногой - в карман рукой.

Перед богом ставь свечку, а перед судьей - мешок!

С кого судья взял, тот и прав стал.

Когда судью подаришь, то всех победишь.

Дари судью, так не посадят в тюрьму.

Дарами и праведного судью к неправде приведешь.

Мздою, что уздою, обратишь судью в твою волю.

Перед судом все равны: все без окупа виноваты.

Судьи за деньги страх Божий забыли - стараются, чтобы виноватые правы были.

Утиного зоба не накормишь, судейского кармана не наполнишь.

Скорее дело вершишь, коли судью подаришь.

С сильным не борись, с богатым не тяжись.

В суде убогий с богатым, хоть и прав, бывает виноватым.

При такой порочной судебной системе дела, как правило, разрешались несправедливо и незаконно, не в пользу тех, кто был прав, а в пользу тех, кто "больше дал", т.е. представителей привилегированных сословий, а права и законные интересы потерпевших и подсудимых из числа крестьян и других низших слоев игнорировались или грубо попирались.

"Барину, человеку со средствами, с связями, - словом, привилегированному преступнику нечего было бояться суда, - пишет Г. Джаншиев. - Всею тяжестью своего жестокого ослепления и бессердечного скудоумия он обрушивался на низшие классы и на людей без средств, без общественного положения. Недаром народ сравнивал суд с паутиною, через которую шмель проскакивает, а муха вязнет. Засудить крестьянина за мнимое убийство жены, якута за мнимое сопротивление властям ничего не значило; но осудить закоренелого преступника, если в нем принимало участие влиятельное лицо, не в состоянии был старый суд с его рабскими инстинктами" *(23).

Еще один органически присущий дореформенной судебной системе порок, от которого страдали права и законные интересы российского народа, заключался в волоките при расследовании и рассмотрении уголовных дел. В отчете министра юстиции за 1863 г. указывалось, что к 1 января 1864 г. из числа неоконченных дел находились в производстве более 20 лет - 561 дело, более 15 лет - 1 466, более 10 лет - 6 758 дел *(24).

Следует отметить, что от волокиты, коррупции, повсеместного неуважения к закону и повседневного его нарушения высокопоставленными сановниками, местной администрацией и судьями страдали законные интересы не только низших классов, но и добропорядочных представителей правительственных кругов и зарождающейся буржуазии. Один из них, В.П. Безобразов, об этом писал:

"Правосудие - эта первая потребность жизни гражданской почти не существует, ибо суд получается большею частью ценою денег или влияний. Нетрудно доказать, ежели бы это не было всем известно, что нет дела, сопряженного сколько-нибудь с значительным интересом, которое имело бы правильное законное производство... Как уголовное, так и гражданское судопроизводство неудовлетворительны, что отрицательно влияет на экономику страны. В результате отсутствия правосудия и гражданской безопасности... останавливается дух предприимчивости в народной промышленности и правильное обращение капитала" *(25).

Основной причиной царившего в России накануне Судебной реформы беззакония, административного и судебного произвола, казенно-бюрократического стиля деятельности судей являлась устаревшая судебная система, приспособленная для защиты крепостного права, поддержания крепостных порядков. Для обеспечения этой функции решающее значение имели четыре основных фактора, определявшие антидемократический, казенно-бюрократический характер судебной системы:

1) совмещение судебной власти с исполнительной и законодательной, следствием чего явилось то, что в судах хозяйничала всесильная бюрократия, диктовавшая судьям угодные ей, дворянам и высокопоставленным сановникам приговоры. Подобные случаи нередко происходили и в либеральное время, предшествовавшее Судебной реформе. По свидетельству Г. Джаншиева, именно в это время "благодушнейший из администраторов, санкт-петербургский генерал-губернатор князь А.А. Суворов не постеснялся арестовать в 1860 г. члена суда..., проигравшего дело высокопоставленного лица" *(26);

2) сословный характер судебной системы, состоявшей из многочисленных инстанций, что способствовало беззаконности преступников из привилегированных сословий, которые благодаря своим связям и деньгам уходили от ответственности даже в тех случаях, когда суд первой инстанции обоснованно признавал их виновными, так как всегда можно было добиться угодного им решения в последующих судебных инстанциях, где заседали представители "своего" сословия. И.С. Аксаков в своих воспоминаниях приводит многочисленные факты произвола "сановных стариков" - сенаторов. Так, когда он, будучи секретарем в Сенате, отказался "скрепить истинно неправомерное постановление, благоприятствовавшее людям, занимающим очень видное положение в высшем обществе... рябой нахал с громким именем, нагло рекомендовавшийся обер-секретарю при подаче оправдательного объяснения словами "по милости царской - я сын боярский", добился от Сената явно пристрастного приговора" *(27);

3) инквизиционное судопроизводство, основанное на теории формальных доказательств. Приговор можно было вынести на основании признания подсудимого, которое считалось "лучшим свидетельством всего света". Прочие доказательства по значимости приравнивались лишь к доле этого "совершенного" доказательства. Так, признание вне суда, подтвержденное свидетелями, рассматривалось как "половинное" доказательство. По свидетельству Н.Н. Розина, "стремление добиться сознания подсудимого, несмотря на категорическое воспрещение закона, находило свое осуществление в самых уродливых и бесчеловечных формах. Юридически отмененная уже в 1801 г. пытка фактически практиковалась весьма нередко. В Москве существовали "клоповники" и совершенно темные ямы, называемые "аскольдовыми могилами", куда сажали несознавшихся обвиняемых и откуда они часто выходили слепыми. Кормление соленою селедкою "не в виде пытки" являлось любимым приемом следственных органов того времени" *(28);

Отрицательные последствия применения теории формальных доказательств заключались не только в том, что на суд возлагалась обязанность "склонять" подсудимого к признанию, но и в том, что эта теория, как отмечал А.Ф. Кони, "связывая убеждение судьи и внося в его работу элемент бездушного формализма, создавала уголовный суд, бессильный в ряде случаев покарать действительно виновного, но достаточно могущественный, чтобы разбить личную жизнь человека слиянием акта бесконтрольного возбуждения преследования воедино с преданием суду и оставлением невиновного в подозрении, что заставляло его болезненно переживать стыд, который ни разъяснить, ни сбросить с себя нельзя" *(29);

Для нейтрализации действия указанных выше факторов, обусловливавших продажность, несправедливость, бессердечную жестокость, формализм, волокиту и другие пороки старого суда были подготовлены и утверждены царем к осени 1862 г. основные положения Судебной реформы. Сущность их заключалась "в полном отделении судебной власти от исполнительной и законодательной; в установлении единого бессословного суда; в ограничении количества инстанций; во введении в отправление правосудия народного элемента; в учреждении института выборных мировых судей; в замене розыскного порядка процесса порядком состязательным с поручением обвинения органам прокурорского надзора, а защиты - сословию присяжных поверенных; в отмене формальной системы доказательств; в установлении гласности и устности процесса" *(30).

Центральным звеном судебной реформы явилось введение 20 ноября 1864 г. суда присяжных, который был призван обеспечить для всех народов и слоев России "суд скорый, правый, милостивый и равный для всех подданных, создать судебную власть, дать ей надлежащую самостоятельность и вообще утвердить в народе то уважение к закону, без которого невозможно общественное благосостояние и которое должно быть постоянным руководителем действий всех и каждого, от высшего до низшего" *(31).

Одной из главных причин введения суда присяжных в качестве центрального звена судебной реформы 1864 г. явилось то, что сложная процессуальная форма суда присяжных содержит процессуальные механизмы, затрудняющие возможность коррупции и произвола в судопроизводстве. Этому способствует прежде всего деление суда на две коллегии, действующие самостоятельно в пределах своей компетенции коллегию присяжных заседателей (двенадцать присяжных) и коллегию профессиональных судей (в современном российском суде присяжных она состоит из одного профессионального судьи - председательствующего). В компетенцию коллегии присяжных заседателей входит решение вопросов о фактической стороне дела и виновности (доказано ли, что имело место деяние, в котором обвиняется подсудимый; доказано ли, что это деяние совершил подсудимый; виновен ли подсудимый в совершении этого деяния), а также вопроса о том, заслуживает ли он снисхождения. Коллегия профессиональных судей решает все вопросы юридического характера: об исключении из судебного разбирательства недопустимых доказательств, о квалификации преступления, наказании виновного и т.п. Председательствующий судья руководит судебной процедурой, организует судопроизводство на основе состязательности и равноправия сторон.

Вся наиболее сложная и тонкая работа по доказыванию виновности или невиновности подсудимого проводится обвинителем и защитником.

Благодаря такому разделению функций в суде присяжных более строго соблюдаются процессуальные нормы; защитник, обвинитель, председательствующий и присяжные заседатели проявляют большую сознательность, активность и интерес к судебному разбирательству. На это специально обращал внимание известный русский процессуалист С.И. Викторский: "...если одни и те же судьи (коронные, шеффены, напр.) и разрешают дела, и наблюдают за исполнением законов по соблюдению разных формальностей производства, да если при этом у них всегда под руками данные предварительного следствия, то такие судьи бывают нередко склонны пренебрегать соблюдением форм производства, так как у них складывается впечатление, что они уже достаточно хорошо знают дело, а требования сторон только затягивают окончание его; вот почему большая терпимость к речам сторон, продолжительным допросам свидетелей, экспертов замечается именно на суде присяжных" *(32).

Особенно хорошо это ощущают адвокаты. По свидетельству Г. Джаншиева, "всякому мало-мальски знакомому с бытовыми условиями судебной деятельности известно, какая громадная разница между судоговорением при участии или без участия присяжных заседателей. Насколько в первом случае стороны оживляются, видя перед собой горячо интересующихся делом судей, настолько на коронном суде и стороны, и суд затягиваются тиною рутины и скучного ремесла..." *(33).

В суде шеффенов (обычном суде), в котором народные представители (2 или больше заседателей) объединены в одной коллегии с судьей-профессионалом для совместного решения всех вопросов (в том числе вопросов наказания и других), унылое, тоскливое, безучастное, равнодушное отношение народных представителей к происходящему в суде предопределено тем, что их житейский опыт и другие сильные стороны их человеческого потенциала оказываются невостребованными или подавляются авторитетным влиянием опытных и сведущих в праве юристов. Под влиянием таких авторитетов народный заседатель чувствует, что он ничего не решает, что его участие в судебном процессе мнимое, что он всего лишь декоративный элемент, символизирующий торжественность судебной обстановки.

Конечно, авторитетное влияние юристов на народных представителей проявляется и в суде присяжных, но здесь, как точно подметил Г. Джаншиев, оно "проявляется публично и действует на них просвещающим, а не подавляющим образом; оно совершенствует, а не сводит к нулю участие народного элемента" *(34) (выделено мной. - В.М.).

Хотя решение главных вопросов - о фактической стороне дела, виновности, от которых зависят судьба подсудимого и интересы потерпевшего, относится к компетенции коллегии присяжных заседателей, председательствующий судья располагает достаточными правомочиями для обеспечения того, чтобы присяжные не уклонялись от требований закона и не увлекались общественными симпатиями и антипатиями; он также обладает легальными способами воздействия на присяжных, способствующими вынесению ими юридически правильного и справедливого вердикта. Этому, в частности, способствуют:

1) реализация председательствующим своих полномочий по контролю за правильным отбором и образованием коллегии присяжных заседателей в суде;

2) решение председательствующим вопроса о роспуске коллегии присяжных, если от обвинителя, потерпевшего, гражданского истца, гражданского ответчика, подсудимого и его защитника до приведения присяжных к присяге поступило заявление о тенденциозном составе коллегии присяжных заседателей;

3) принятие председательствующим присяги у каждого присяжного;

4) разъяснение присяжным их прав и обязанностей;

5) окончательное формулирование председательствующим вопросов, подлежащих разрешению присяжными;

6) напутственное слово председательствующего, которое представляет собой наставление судьи-профессионала по юридическим вопросам.

Просвещающее влияние добросовестного судьи, прокурора, адвоката помогает присяжным заседателям лучше осознать сложность и ответственность возложенной на них гражданской обязанности, формирует у них чувство ответственности перед вынесением вердикта, обостряет их внимание, мышление, другие психические процессы, активизирует их нравственное и правовое сознание, вызывает живой интерес к рассматриваемому делу, судьбе потерпевшего и подсудимого, что способствует правильному и справедливому решению вопросов о виновности.

Самое большое достоинство такой формы судопроизводства заключается в том, что в суде присяжных даже лишенные всякой самостоятельности бывшие народные заседатели, которых в народе называют "кивалами", "пешками в руках судьи", "бессловными судьями", оказавшись в коллегии присяжных заседателей, словно по мановению волшебной палочки внутренне преображаются и внезапно обретают утраченные в народном суде (суде шеффенов) независимость и судейское достоинство.

Эта метаморфоза объясняется тем, что при разделении суда на две не зависимые друг от друга коллегии самостоятельность, независимость присяжных не подавляются не только авторитетом судьи-профессионала, но и внешним влиянием. Заинтересованные чиновники и частные лица не могут оказать какого-либо давления на вынесение вердикта по вопросам о виновности, во-первых, потому, что заранее не бывает известен конкретный состав присяжных по интересующему их делу; во-вторых, во время самого процесса присяжные ограждаются председательствующим и законом от посторонних влияний; в-третьих, уголовно-процессуальный закон гарантирует тайну совещания присяжных при вынесении вердикта, им запрещается оглашать высказанные во время совещания суждения. В этих условиях не нужно большого гражданского мужества, чтобы при вынесении вердикта руководствоваться только указаниями своей совести.

Одновременно такая форма судопроизводства удобна и для честного судьи-профессионала, поскольку она помогает ему без особых с его стороны подвигов, самоотверженности исполнять свои обязанности беспристрастно, несмотря на лица и не внимая ничьим требованиям и намекам. Хорошо известно, какому сильному давлению со стороны высокопоставленных чиновников подвергся А.Ф. Кони накануне рассмотрения дела Веры Засулич. Суд присяжных дает возможность и людям, склонным к посторонним влияниям, проявлять стойкость и энергично отражать незаконные притязания, беспристрастно выполнять свои обязанности.

О важном значении суда присяжных для решения указанных задач Судебной реформы 1864 г. свидетельствует то, что Российская Империя не отказывалась от расходов на его содержание даже во время мировой войны, опустошавшей ее казну. Примечательно, что в этот период в России, в отличие от многих других стран, деятельность суда присяжных не только не ограничивалась, но и получила более широкое распространение в результате введения постановлениями Временного правительства от 6 и 28 мая 1917 г. военного суда присяжных *(35).

Не считались с издержками и лишениями, связанными с исполнением обязанностей присяжного заседателя, и те, ради обеспечения прав и свобод которых был введен суд присяжных, - освобожденные от ига крепостного права крестьяне. Согласно статистике, большинство присяжных заседателей в России составляли крестьяне, которые в период выполнения своей гражданской обязанности вынуждены были оставлять хозяйство, отправляться в уездный или губернский город. При этом им не предоставлялось ни жилья, ни денежного пособия. Для своего пропитания и найма помещения в городе они вынуждены были закладывать носильное платье, наниматься на поденную работу, даже просить подаяние на улицах. Несмотря на эти тяготы и лишения, крестьяне к исполнению своих обязанностей относились добросовестно *(36).

Постепенно важное значение суда присяжных для обеспечения прав и свобод российского народа стали признавать и его бывшие противники. Один из них - профессор Михайловский, отмечая положительное его действие в неотвыкшей еще от самодержавно-крепостнических порядков и нравов Российской империи, в которой судьи по своему менталитету, казенно-бюрократическому стилю деятельности ничем не отличаются от обыкновенных чиновников, писал:

"В вопросе о суде присяжных надо строго различать юридическую точку зрения, с одной стороны, и политически-историческую - с другой. Пока страна не обладает классом профессиональных судей, принадлежащих к высшей духовной аристократии... пока судьи ничем не отличаются от чиновников, пока государственный строй не знает политической свободы, пока существует рознь между правительством и обществом... до тех пор требования упразднения судов присяжных во имя теоретического идеала лучшей формы суда должны рассматриваться как проявление научной близорукости. Вполне естественно, что такие требования находят резкий и страстный отпор со стороны тех, кто ясно понимает важную политическую роль суда присяжных, кто не без основания видит в них палладиум гражданской свободы" *(37).

Таким образом, введение в России суда присяжных явилось центральным звеном Судебной реформы 1864 г. потому, что, благодаря разделению функций между присяжными заседателями и профессиональными судьями и другим рассмотренным выше особенностям сложной процессуальной формы суда присяжных, функционирование этой формы судопроизводства способствовало решению после отмены крепостного права следующих задач судебной реформы:

- обеспечению равенства всех слоев населения перед законом и судом, судебной защите их прав и свобод:

- формированию в России самостоятельной судебной власти, независимой от законодательной и исполнительной властей;

- демократизации и гуманизации судебной системы, искоренения в ней коррупции, жестокости, формализма, волокиты, неравенства перед законом и судом, судебных ошибок в виде незаконного и необоснованного привлечения к уголовной ответственности невиновных людей;

- воспитанию в состязательном уголовном процессе с участием присяжных заседателей "духовной аристократии" среди следователей, прокуроров, адвокатов и судей, искоренения среди них казенно-бюрократического отношения к правам человека, чиновничьего и полицейского менталитета, формирования у них нового правового мышления, высокой нравственной и профессиональной культуры.

 

1.2. Признание права каждого лица на разбирательство его дела судом присяжных в случаях, установленных законом, как одно из важнейших направлений современной судебной реформы в России

 

В условиях переживаемого страной политического, экономического, криминального и нравственного кризиса, связанного с переходом из одной общественно-экономической системы в другую, в постсоветской России приходилось решать задачи судебной реформы, во многом схожие с теми, которые стояли перед Российской Империей после отмены крепостного права накануне Судебной реформы 1864 г.

Возрождение в Российской Федерации суда присяжных было обусловлено прежде всего тем, что при переходе от социалистической, принудительно управляемой экономики к рынку, от тоталитаризма - к построению демократического правового государства возникла объективная необходимость в такой форме судопроизводства, которая бы более надежно защищала права и свободы человека и гражданина в уголовном процессе.

О том, что наши суды общей юрисдикции не обеспечивают надежной защиты прав и свобод человека и гражданина от незаконного и необоснованного обвинения и что в процессе предварительного расследования и судебного разбирательства права и свободы потерпевшего, подозреваемого, обвиняемого и подсудимого часто нарушаются, при советской власти впервые откровенно заговорили в период гласности, порожденной перестройкой, когда в средствах массовой информации были высвечены многочисленные факты произвола органов дознания, следователей, прокуроров и судей, игнорирования ими прав и свобод потерпевших, подсудимых и других участников процесса, нарушения должностными лицами правоохранительных органов закона, попыток его обойти.

Особенно сильный общественный резонанс вызвали многочисленные факты фабрикации уголовных дел в отношении невиновных людей, фальсификации доказательств, юридических приписок, когда менее тяжкое преступление квалифицируется по статьям Уголовного кодекса, предусматривающим ответственность за более тяжкое преступление, и т.п. *(38).

Проявлению подобного следственного и судебного произвола способствовали не только нравственная и профессиональная несостоятельность отдельных следователей, прокуроров и судей, но и то, что судебная система не была независима от влияния партийных и советских органов, их идеологических установок, в соответствии с которыми суд рассматривался как один из множества компонентов, образующих "единую систему борьбы с преступностью и перевоспитания осужденных".

Включенность в эту систему не обеспечивала независимость суда от органов предварительного расследования, прокуратуры, способствовала формированию конформизма судей, их некритического отношения к выводам следователей и прокуроров по некачественно расследованным делам. Такие дела редко возвращались на дополнительное расследование и почти не прекращались. В результате суды, как правило, выносили обвинительные приговоры, воспроизводящие выводы следователей и прокуроров. За внешне привлекательным ничтожным процентом оправдательных приговоров (0,1% в 1984 г.) скрывалось немалое количество невинно осужденных *(39).

Этому способствовала и несовершенная процессуальная форма судов общей юрисдикции, которая не обеспечивала защиту прав и свобод человека и гражданина от незаконного и необоснованного обвинения, обвинительного уклона следователей, прокуроров и судей. Этот обвинительный уклон проявлялся в нарушении процессуального порядка расследования, конституционных и процессуальных прав потерпевших, свидетелей, подозреваемого, обвиняемого, подсудимого и других участников процесса при собирании доказательств; в игнорировании требований презумпции невиновности, принципов обеспечения подозреваемому, обвиняемому, подсудимому права на защиту; состязательности и равноправия сторон; всесторонности, полноты и объективности; самостоятельности судов, независимости судей и народных заседателей, принципа законности; обеспечения прав и свобод человека и гражданина; публичности. В соответствии с последним принципом высокое призвание органов предварительного расследования, прокуроров заключается не только в том, чтобы осуществлять уголовное преследование и обвинять, но и в том, чтобы ни один невиновный не был привлечен к уголовной ответственности и осужден, а высокое призвание суда заключается не только в осуждении виновного, но и в оправдании неповинного человека, возмещении ему причиненного незаконным и необоснованным уголовным преследованием ущерба.

Все это вызывало безотлагательную необходимость в радикальной судебной реформе, способствующей построению в России демократического правового государства, в котором права и свободы человека и гражданина являются непосредственно действующими, т.е. не только провозглашаются государством, но и признаются, соблюдаются, защищаются, определяют смысл деятельности исполнительной, законодательной и судебной власти, всех должностных лиц и народных представителей, участвующих в предварительном расследовании и судебном разбирательстве уголовных дел.

По замыслу разработчиков судебной реформы достижению этой цели должно было способствовать возрождение в стране суда присяжных в качестве средства "преобразовать инквизиционный процесс в состязательный, а чиновников, обслуживающих расправную советскую юстицию, превратить в профессионалов-правоведов в подлинном смысле этого слова; суд присяжных, хотя бы и рассматривающий небольшой процент дел, должен облагородить российскую юстицию в целом, задать ту высокую планку, к которой будут стремиться судьи и другие практикующие юристы" *(40).

При выборе формы судопроизводства с участием присяжных заседателей авторы Концепции судебной реформы в РСФСР исходили из того, что для решения этой сверхзадачи, искоренения среди следователей, прокуроров и судей казенно-бюрократического отношения к правам и свободам человека и гражданина, принципу презумпции невиновности и другим демократическим принципам справедливого правосудия, для развития у них гуманно-демократического менталитета и высокого профессионализма, предупреждения непоправимых судебных ошибок такого масштаба, как по "витебскому делу", искоренения коррупции среди судей больше всего подходит классическая модель суда присяжных.

В Концепции судебной реформы на основании обобщения мировой практики и 53-летнего опыта функционирования суда присяжных в Российской империи отмечается, что суд присяжных по сравнению с обычной формой судопроизводства обладает большей коллегиальностью и независимостью от узковедомственных соображений, стимулирует состязательность уголовного процесса и имеет другие преимущества, уменьшающие риск судебных ошибок и злоупотреблений при осуществлении правосудия.

С учетом этих преимуществ предлагалось ввести суд присяжных в Российской Федерации по делам о преступлениях, грозящих виновному лишением свободы на срок свыше одного года или более суровым наказанием. При этом по делам о преступлениях, наказуемых смертной казнью, а также по некоторым другим, таким, как превышение власти, тяжкие преступления против личности, слушание дела перед присяжными заседателями предполагалось сделать обязательным *(41).

Верховный Совет РСФСР, обсудив представленную Президентом РСФСР Концепцию судебной реформы, в своем постановлении от 24 октября 1991 г. принял решение рассматривать в качестве одного из важнейших направлений судебной реформы "признание права каждого лица на разбирательство его дела судом присяжных в случаях, установленных законом" *(42).

Положения указанного постановления Верховного Совета РСФСР и Концепции судебной реформы о суде присяжных нашли отражение в Декларации прав и свобод человека и гражданина и четырех статьях Конституции РФ.

Так, в соответствии с ч. 4 ст. 123 Конституции судопроизводство с участием присяжных осуществляется в случаях, предусмотренных федеральным законом. За обвиняемым в этих случаях признается право на рассмотрение его дела судом с участием присяжных заседателей (ч. 2 ст. 47), причем исключительная мера наказания - смертная казнь может быть назначена только при предоставлении обвиняемому права на рассмотрение его дела судом с участием присяжных заседателей (ч. 2 ст. 20). Это право провозглашено и в Декларации прав и свобод человека и гражданина: "Смертная казнь впредь до ее отмены может применяться в качестве исключительной меры наказания за особо тяжкие преступления только по приговору суда с участием присяжных" (ст. 7).

Праву обвиняемого на рассмотрение его дела судом присяжных в предусмотренных законом случаях Конституция РФ придает настолько важное значение, что запрещает ограничивать это право человека и гражданина даже в условиях чрезвычайного положения (ч. 3 ст. 56).

Верховный Совет РСФСР в названном выше постановлении предложил рассматривать в качестве одного из важнейших направлений судебной реформы признание права каждого лица на разбирательство его дела судом присяжных в случаях, установленных законом, с учетом того, что реализация этого права имеет не только юридическое, но и общественно-политического значение для решения задач судебной реформы, связанных с построением в Российской Федерации демократического правового государства, становлением и развитием в России независимой судебной власти, ориентированной на правовые ценности, отраженные в международных стандартах в области прав человека, демократизацией и гуманизацией судебной системы, совершенствованием уголовно-процессуального законодательства и практики его применения, приведением их в соответствие с требованиями Конституции РФ.

Законодательство о суде присяжных и практика его применения явились своеобразным правовым "полигоном", на котором в современном российском уголовном процессе стали практически реализовываться закрепленные в Конституции РФ демократические принципы построения уголовного судопроизводства на основе состязательности и равноправия сторон (ч. 3 ст. 123) и недопустимости использования при осуществлении правосудия доказательств, полученных с нарушением федерального закона (ч. 2 ст. 50), положение ч. 3 ст. 69 УПК РСФСР о том, что доказательства, полученные с нарушением закона, признаются не имеющими юридической силы и не могут быть положены в основу обвинения, а также использоваться для доказывания обстоятельств, перечисленных в статье 68 УПК РСФСР.

Законодательство о суде присяжных и практика его применения оказали также большое влияние на разработку в УПК РФ правил определения недопустимых доказательств (ст. 75 УПК РФ), порядка исключения доказательств по ходатайству сторон на предварительном слушании, которое предусмотрено и в процедуре традиционного правосудия (ст. 235 УПК РФ), принципа состязательности сторон (ст. 15 УПК РФ), правил построения судопроизводства на началах состязательности и равноправия сторон (председательствующий руководит судебным заседанием, принимает все предусмотренные УПК меры для обеспечения состязательности и равноправия сторон - ч. 1 ст. 243 УПК РФ; наделение сторон равными процессуальными правами и возможностями - ст. 244 УПК РФ; правомочия прокурора полностью или частично отказаться от обвинения либо изменить его в сторону смягчения - ч. 7 и 8 ст. 246 УПК РФ и др.).

Реализация конституционного права каждого человека на рассмотрение его дела судом с участием присяжных заседателей в случаях, предусмотренных законом, функционирование этой формы судопроизводства в Российской Федерации способствуют воспитанию у следователей, прокуроров, адвокатов и судей нового правового мышления, основанного на уважении прав человека, искоренению у них казенно-бюрократического отношения к правам и свободам человека, поддержанию их профессиональной натренированности на уровне, обеспечивающем качественное выполнение их профессиональных обязанностей в состязательном уголовном процессе, в том числе по обеспечению непосредственного действия прав и свобод человека и гражданина в уголовном процессе, соблюдению процессуального порядка расследования и судебного разбирательства.

Этому способствует, в частности, то, что суд присяжных предъявляет более строгие требования к качеству предварительного расследования, доказанности предъявленного подсудимому обвинения на основании достаточного количества допустимых доказательств, не прощает ошибок, нарушений прав человека и процессуального порядка расследования при собирании доказательств. Это подтвердили 84,8% опрошенных судей, 87,1% прокуроров и 53,3% следователей. Опрошенные прокуроры отметили, что по делам, рассматриваемым в суде присяжных, они более внимательно и ответственно осуществляют прокурорский надзор за предварительным расследованием (67,7%), более тщательно готовятся к состязательному процессу в суде присяжных и активно участвуют в нем (96,6%).

Деятельность в суде присяжных способствует повышению профессиональной культуры и у судей. Поставленный перед необходимостью произнести публично юридически правильное и понятное для присяжных заседателей напутственное слово судья-профессионал вынужден более внимательно изучать действующее уголовное и уголовно-процессуальное законодательство, постановления Пленумов Верховного Суда, комментарии, справочники, знакомиться с новейшей научной литературой по теории доказательств и уголовного права и т.п. Все это способствует расширению его кругозора, а значит и профессионального мастерства.

Резюмируя сказанное, можно сделать вывод, что признание права каждого лица на рассмотрение его дела судом присяжных в случаях, установленных законом, является одним из важнейших направлений судебной реформы в Российской Федерации не только потому, что эта форма судопроизводства более надежно защищает права и свободы каждого человека от незаконного, необоснованного и несправедливого обвинения и уголовного наказания, но и потому, что функционирование возрожденного в Российской Федерации суда присяжных способствовало решению следующих задач судебной реформы, связанных с построением в Российской Федерации демократического правового государства, становлением и развитием в России независимой судебной власти, ориентированной на правовые ценности, отраженные в международных стандартах в области прав человека:

1) формированию в Российской Федерации самостоятельной судебной власти, независимой от законодательной и исполнительной властей, прокуратуры;

2) совершенствованию уголовно-процессуального законодательства, приведению его в соответствии с конституционным принципом состязательности и равноправия сторон;

3) повышению профессиональной культуры следователей, прокуроров, адвокатов и судей, поддержанию их профессиональной натренированности на уровне, обеспечивающем качественное выполнение их профессиональных обязанностей в состязательном уголовном процессе с участием присяжных заседателей;

4) побуждению правоохранительных органов бороться с преступностью только законными методами; демократизации и гуманизации деятельности органов дознания, предварительного следствия, прокуратуры и судов, искоренению в них коррупции, казенно-бюрократического отношения к правам и свободам человека и гражданина, пренебрежительного отношения к требованиям Конституции и уголовно-процессуального закона, предупреждению случаев незаконного и необоснованного осуждения к смертной казни, пожизненному лишению свободы или к длительным срокам лишения свободы человека, который невиновен или хотя и виновен, но не в такой степени, чтобы его можно было лишать права на жизнь или "на всю оставшуюся жизнь" права на свободу.

И все же закрепление в четырех статьях Конституции РФ права обвиняемого на рассмотрение его дела судом с участием присяжных заседателей свидетельствует о том, что основной закон главное предназначение этой формы судопроизводства видит в обеспечении защиты прав и свобод человека и гражданина от незаконного и необоснованного обвинения.

Согласно п. 2 ч. 2 ст. 30 УПК РФ по ходатайству обвиняемого судья с участием присяжных заседателей в качестве суда первой инстанции рассматривает уголовные дела о преступлениях, указанных в ч. 3 ст. 31 УПК РФ, т.е. подсудных Верховному суду республики, краевому или областному суду, суду города федерального значения, суду автономной области и суду автономного округа.

Данное положение в соответствии с Федеральным законом "О внесении изменений в Федеральный закон "О введении в действие Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации" от 11 декабря 2002 г. введено в действие во всех субъектах РФ, за исключением Чеченской Республики, где оно будет введено с 1 января 2007 г.

 

1.3. Значение конституционного права обвиняемого на рассмотрение его дела судом с участием присяжных заседателей для защиты от следственных и судебных ошибок, обусловленных обвинительным уклоном профессиональных юристов

 

Традиционно основную роль суда с участием присяжных заседателей в уголовном судопроизводстве видят в обеспечении права человека быть признанным виновным в преступлении не иначе как по решению равных обвиняемому людей, народных представителей. Реализация этого права обеспечивает более надежную, чем в обычном суде, защиту прав и свобод человека и гражданина от незаконного и необоснованного уголовного преследования, следственных и судебных ошибок, обусловленных обвинительным уклоном профессиональных юристов.

С логической точки зрения обвинительный уклон представляет собой предубеждение, т.е. заранее сложившееся суждение - вера, точка зрения, решение о виновности человека без достаточных на то оснований. Сформировавшееся предубеждение обусловливает избирательный подход к информации: человек начинает целенаправленно искать лишь ту информацию, которая подтвердила бы правильность его мнения, точки зрения, решения, игнорируя ту, которая с ними не согласуется" *(43).

Предубеждение является разновидностью установки, которая представляет собой готовность субъекта к совершению определенного действия или к реагированию в определенном направлении, например, определенным образом воспринимать, оценивать, понимать, трактовать объект восприятия, мышления и оценки *(44).

Известный российский психолог Я.Л. Коломинский отмечает, что установки возникают "совершенно незаметно то в виде обычая, то привычки, то в форме присоединения к мнению окружающих. Порой такие установки действуют как предубеждение, предрассудок, предвзятость. Легко заметить, что приставка "пред" во всех этих словах означает, что определенная тенденция так или иначе воспринимать явления окружающего мира возникает еще до встречи с объектом, предшествовала этой встрече" *(45).

Установки - предубеждения могут быть осознанными и неосознаваемыми. Наглядной иллюстрацией осознанной установки является следующий пример, заимствованный из древнекитайского литературного памятника:

"Пропал у одного человека топор. Подумал он на сына своего соседа и стал к нему приглядываться: ходит, как укравший топор, глядит, как укравший топор, говорит, как укравший топор. Словом, каждый жест, каждое движение выдают в нем вора.

Но вскоре тот человек стал вскапывать землю в долине и нашел свой топор. На другой же день посмотрел на сына соседа: ни жестом, ни движением не похож он на вора" *(46).

Коварность предубеждения, особенно в деятельности следователя, прокурора и судьи, заключается в том, что оно вызывает осознаваемую или плохо осознанную обвинительную установку и, таким образом, искажает восприятие, мышление, воображение и другие познавательные психические процессы, задает тенденцию только с позиции обвинения воспринимать, оценивать, понимать, трактовать исследуемые и оцениваемые доказательства, обстоятельства расследуемого события, действия причастных и непричастных к нему и осведомленных о нем лиц. Все это и обусловливает обвинительный уклон, необъективное, пристрастное отношение к личности подозреваемого, обвиняемого и подсудимого и исследуемым доказательствам.

Обвинительный уклон профессиональных юристов проявляется в том, что дознаватели, следователи, прокуроры и судьи в нарушение требований принципа презумпции невиновности относятся к человеку (подозреваемому, обвиняемому и подсудимому), чья вина в совершении преступления еще не доказана в предусмотренном законом порядке, как к лицу, виновному в совершении определенного преступления, не сомневаются в его виновности, необъективно, пристрастно и предвзято относятся к личности подозреваемого, обвиняемого и подсудимого, а также к исследуемым доказательствам, не обращают внимание на доказательства и обстоятельства, исключающие преступность деяния, уголовную ответственность и являющиеся основанием для отказа в возбуждении уголовного дела, прекращения уголовного дела и уголовного преследования, а также на доказательства и обстоятельства, смягчающие наказание.

Предубежденность, предвзятость судьи к личности подсудимого, его показаниям, к совокупности собранных доказательств влечет за собой односторонность их оценки, обращение внимания только на факты, которые в той или иной мере соответствуют заранее сложившемуся мнению. Предубежденность влечет за собой судебные ошибки не только в исследовании фактических обстоятельств дела, но и в правовой квалификации содеянного, в избрании меры пресечения *(47).

Предвзятость, необъективность в деятельности судьи может проявляться и в чрезмерном доверии к следователю, что исключает критическое отношение к материалам предварительного следствия, поскольку у судьи возникает твердая уверенность в том, что все возможные версии выдвинуты и проверены следователем *(48).

В условиях действия УПК РСФСР проявление обвинительного уклона профессиональных юристов нередко приводило к трагическим следственным и судебным ошибкам. Наибольший общественный резонанс вызвало печально знаменитое "витебское дело", по которому правоохранительные органы Белоруссии в течение 14 лет не могли изобличить маньяка, убившего 33 женщин. По этому делу были осуждены к смертной казни и длительным срокам лишения свободы ни в чем не повинные люди. Тем временем настоящий преступник - Михасевич, оставаясь на свободе, продолжал совершать убийства *(49).

Обвинительный уклон следователей, прокуроров и судей явился причиной не менее трагических следственных и судебных ошибок и по другому широко известному делу Чикатило. Напомним: за первое совершенное им убийство был привлечен к уголовной ответственности, осужден и по приговору суда расстрелян не совершивший этого убийства Кравченко; Чикатило же, пользуясь тем, что оперативники и следователь увлеклись "разоблачением" Кравченко, совершил еще полсотни убийств *(50).

В условиях действия нового уголовно-процессуального закона не исключена возможность проявления у профессиональных юристов обвинительного уклона, обвинительной установки. Это объясняется тем, что доминирующее, главное направление деятельности органов дознания, следователя и прокурора, действующих в состязательном уголовном судопроизводстве на стороне обвинения, связано с осуществлением уголовного преследования от имени государства по уголовным делам публичного и частно-публичного обвинения. Как известно, уголовное преследование - процессуальная деятельность, осуществляемая стороной обвинения в целях изобличения подозреваемого, обвиняемого в совершении преступления (п. 55 ст. 5 УПК РФ). О том, что именно это направление деятельности является доминирующим для органов дознания, следователя и прокурора свидетельствует и содержание ч. 2 ст. 14 УПК РФ: "бремя доказывания обвинения и опровержения доводов, приводимых в защиту подозреваемого или обвиняемого, лежит на стороне обвинения".

Поскольку доминирующее, главное направление деятельности органов дознания, следователей и прокуроров связано с осуществлением уголовного преследования, доказыванием обвинения и опровержением доводов, приводимых в защиту подозреваемого или обвиняемого, это неизбежно порождает у них в той или иной степени обвинительный уклон, обвинительную установку, своеобразный "дальтонизм" на обстоятельства, оправдывающие обвиняемого и смягчающие его ответственность.

С точки зрения психофизиологии человеческого поведения это объясняется тем, что, как отмечает академик А.А. Ухтомский, "человек видит реальность такою, каковы его доминанты, т.е. главенствующие направления его деятельности... Мы можем воспринимать лишь то и тех, к чему и к кому подготовлены наши доминанты, т.е. наше поведение. Человек подходит к миру и к людям через посредство своих доминант, своей деятельности... Наши доминанты, наше поведение стоят между нами и миром, между нашими мыслями и действительностью... Целые неисчерпаемые области прекрасной или ужасной реальности данного момента не учитываются нами, если наши доминанты не направлены на них или направлены в другую сторону..." *(51) (выделено мною - В.М.).

С учетом того, что доминантное, ведущее направление дознавателя, следователя и прокурора связано с уголовным преследованием и это является главной причиной образования у них обвинительной установки, их обвинительный уклон в состязательном уголовном судопроизводстве в определенной степени может быть нейтрализован оправдательным уклоном стороны защиты, прежде всего действиями профессионального защитника, его односторонней функцией в уголовном процессе. К сожалению, сущность и основное содержание односторонней функции защиты в состязательном процессе не отражены в ст. 49 и 53 УПК РФ. В них отсутствует содержащееся в части 1 ст. 51 УПК РСФСР важное положение о том, что защитник в уголовном процессе обязан использовать все указанные в законе средства и способы защиты в целях выявления обстоятельств, оправдывающих подозреваемого или обвиняемого, смягчающих их ответственность.

Благодаря всестороннему исследованию сторонами доказательств и обстоятельств дела с позиции обвинения и защиты судьи в процессе доказывания в ходе судебного следствия и прений сторон как бы обретают бинокулярное, стереоскопическое зрение на исследуемые доказательства и обстоятельства дела, Об этом очень хорошо сказал известный московский адвокат В.Л. Россельс:

"Судья с помощью прокурора и защитника воспринимает обстоятельства дела подобно человеку, смотрящему в стереоскоп обоими глазами, из которых каждый видит предмет со своей "позиции", вследствие чего предмет этот виден не только в его плоскостном изображении, но и как бы рельефно, пространственно и в глубину" *(52).

Это помогает суду в процессе доказывания сохранить объективность, избежать обвинительного и оправдательного уклона.

И все же и в условиях действия УПК РФ не исключено проявление обвинительного уклона со стороны профессиональных судей. Несмотря на то, что новый уголовно-процессуальный закон полностью освободил председательствующего судью от несвойственной ему обвинительной функции, тем не менее это не исключает возможность проявления его обвинительного уклона.

Формированию и закреплению у судей обвинительной установки способствует ряд социально-психологических факторов, во-первых, личный опыт судьи, его коллег, свидетельствующий о том, что в подавляющем большинстве случаев люди, которых следствие обвинило в преступлении, оказывались преступниками в самом деле, что приводит к образованию в сознании судьи условно-рефлекторной связи между двумя явлениями: появлением подсудимого - появлением преступника *(53). Этим объясняется то, что большинство судей оценивают подсудимого не объективно-нейтрально, как лицо, чья вина еще не доказана, а близко к оценке "врага" или "преступника". Такое негативное отношение судей к подсудимому побуждает их к обвинительному уклону *(54).

На этот недостаток, связанный с деформацией профессионального сознания судей, обращали внимание еще дореволюционные ученые-процессуалисты. Так, по свидетельству И.Я. Фойницкого у профессиональных судей "однообразие занятий и привычка к подсудимым развивают в более или менее значительной степени односторонность мышления рутинность в приемах его и предубеждение в пользу виновности" *(55).

Во-вторых, формированию у профессиональных судей обвинительной установки, неосознанного предубеждения в пользу виновности способствует изучение материалов предварительного расследования, особенно обвинительного заключения, где сфокусированы доказательства о виновности и приводится искусная интерпретация их содержания с позиции обвинения.

Как отмечал Л.Е. Владимиров, "Чтение актов предварительного следствия предубеждает судью. Помимо своей воли он составляет себе определенное убеждение о деле. Такой судья невольно будет рассматривать судебное следствие не как самостоятельное исследование истины, а только как повторение, проверку следствия предварительного... судья не может не иметь известного убеждения о деле, когда он приступает к судебному следствию" *(56).

В-третьих, формированию у профессиональных судей обвинительной установки, обвинительного уклона способствует и такой мощный социально-психологический фактор, как давление общественного мнения, в том числе работников прокуратуры и милиции, особенно по делам об убийствах и других тяжких преступлениях.

Об этом свидетельствует следующее высказывание председателя суда г. Геленджика Чурсиной Г.В. из ее интервью: "Чего греха таить: когда приходит "дело", судья стоит в определенных рамках, действует по принципу: нет дыма без огня. Если судья не осудит, его самого осудят. Та же милиция твердит: "Мы ловим преступников, а в суде их выпускают" *(57).

В условиях действия УПК РСФСР формированию у судей обвинительной установки способствовало и то, что в разбирательстве дел далеко не всегда участвовали обвинение и защита (прокуроры, в частности, выступали менее чем по половине дел). В случаях, когда в процессе не участвовал обвинитель или когда он неумело поддерживал обвинение, председательствующий судья вынужден был принимать на себя всю тяжесть исследования доказательств - и обвинительных, и оправдательных, вольно или невольно втягиваясь в уличение подсудимого.

Как отмечала в указанном интервью председатель суда г. Геленджика Г.В. Чурсина, в "традиционном" суде судья обычно не закрывал рта: от первого до последнего слова вся тяжесть доказательств была на нем. В таких условиях "судья не имеет возможности быть "весами" - все видеть, анализировать со стороны, абстрагироваться и невольно бросает лишнюю каплю на чашу обвинения. Государство должно доказать свое обвинение. Не смогло это сделать - выпусти человека... Человек должен иметь шанс. В суде присяжных все быстро становится на свои места" *(58).

До принятия нового уголовно-процессуального закона председательствующему судье трудно быть "весами", т.е. последовательно руководствоваться принципами состязательности и равноправия сторон, законности, презумпции невиновности, обеспечения прав и свобод человека и гражданина и другими демократическими принципами уголовного судопроизводства, еще и потому, что исторически сложившаяся у нас до этого форма судопроизводства и судебная практика были ориентированы не на то, чтобы исключить осуждение невиновного, а прежде всего на то, чтобы исключить оправдания виновного, что характерно для репрессивного типа судопроизводства.

Сформировавшийся у опытных судей за многие годы работы в условиях действия старого уголовно-процессуального закона обвинительный уклон превратился в устойчивый стереотип поведения. Потребуются годы, а, может быть, и десятилетия для того, чтобы искоренить его в условиях действия УПК РФ, по которому судопроизводство осуществляется в соответствии с конституционным принципом состязательности и равноправия сторон.

В этих условиях судопроизводство с участием присяжных заседателей призвано не только обеспечить более надежную защиту прав и свобод подозреваемого, обвиняемого и подсудимого от следственных и судебных ошибок, обусловленных обвинительным уклоном профессиональных юристов, но и помочь им преодолеть этот обвинительный уклон.

Таким образом, функционирование суда с участием присяжных заседателей позволяет, образно говоря, "налить новое вино в старые меха", т.е. способствует формированию и развитию нового мышления, свободного от обвинительного уклона, у судей, профессиональное сознание которых сформировалось в условиях старого уголовно-процессуального законодательства.

 

1.4. Суд с участием присяжных заседателей как "пристань последней надежды" для обвиняемого", средство разрешения нестандартных ситуаций

 

Для того, чтобы уменьшить вероятность трагических судебных ошибок по серьезным уголовным делам, имеющим повышенную общественную значимость, в обществе наряду с обычными судами-"конвейерами", через которые проходит основной поток простых, стандартных, "оформительских" дел, должны существовать и особые суды - суды присяжных, рассчитанные на рассмотрение наиболее сложных уголовных дел о преступлениях, наказуемых длительными сроками лишения свободы, пожизненным лишением свободы или смертной казнью, и разрешение по ним вопросов о фактической стороне и виновности в нестандартных ситуациях, когда позиции сторон по этим вопросам существенно расходятся.

Об этом значении суда присяжных четко сказано в Концепции судебной реформы в Российской Федерации: "Известно, что за рубежом не более 3-7% дел проходит через суды присяжных, но они существуют как гарантированная для всех возможность. И в этом есть глубокий смысл. Суд присяжных, как и всякое человеческое установление, имеет собственную область применения, вне которой он в лучшем случае бесполезен. Это не инструмент рутинной юстиции, оперирующей удовлетворяющим всех шаблоном. Там, где стабильность важнее правды и законность уместнее справедливости, достаточно судей-профессионалов. Но если применение закона окажется большей жестокостью, чем содеянное преступление, если подсудимый верит в собственную невиновность, если общество не может, самоустранившись, доверить решение государству - тут поле деятельности присяжных.

Словом, суд присяжных выступает в качестве средства разрешения нестандартных ситуаций, где из-за тяжести возможных последствий опаснее погрешить против справедливости, нежели против веления абстрактной правовой нормы" *(59).

При разрешении подобных нестандартных ситуаций суд присяжных как антипод рутинной юстиции суд присяжных выступает в качестве "Пристани Последней Надежды" или "Высшего Суда Последней Надежды" для обвиняемого и "Суда Общественной Совести" для всего общества.

Яркую характеристику этого значения суда присяжных дал А.Ф. Кони в речи по делу Мясниковых: "Дело это тянется четырнадцать лет и возбудило целую массу толков. Общественное мнение клонилось по отношению к нему то в одну, то в другую сторону, и судом общественного мнения дело было несколько раз и самым противоположным образом разрешаемо. Подсудимых признавали то закоренелыми преступниками, то жертвами судебного ослепления. Но суд общественного мнения не есть суд правильный, не есть суд свободный от влечений, общественное мнение бывает часто слепо, оно увлекается, бывает пристрастно, или жестоко не по вине, или милостливо не по заслугам. Поэтому приговоры общественного мнения по этому делу не могут и не должны иметь значение для вас. Есть другой, высший суд - суд общественной совести. Это ваш суд, господа присяжные заседатели. Мы переносим теперь дело Мясниковых из суда общественного мнения на суд общественной совести, которая не позволит вам не признать виновность подсудимых, если они действительно виновны, и не допустит уклониться от оправдания их, если вы найдете их невиновными. Произнеся ваш приговор, вы или снимите с них то ярмо подозрений и слухов, которое над ними тяготеет издавна, или скрепите его вашим спокойным и решительным словом" *(60).

В последнее время в связи с тем, что суды присяжных чаще, чем обычные суды, выносят оправдательные приговоры, в средствах массовой информации высказывалась озабоченность тем, что суды присяжных, жалея убийц и других опасных преступников, не жалеют потерпевших. С этим можно согласиться, если иметь ввиду два типа нестандартных нравственно-конфликтных ситуаций, при которых присяжные нравственно-психологически предрасположены жалеть подсудимого, а чувство жалости к потерпевшему у них как бы отступает на второй план:

1) когда присяжные заседатели сомневаются в причастности подсудимого к совершению преступления;

2) когда насильственное преступление подсудимого совершено в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения, спровоцированного виктимным поведением потерпевшего, его наглыми, дерзкими, безнравственными и противоправными действиями, особенно когда подсудимый относится к случайному типу преступников для исправления которых их, как говорится, "достаточно провести по тюремному коридору", а потерпевший относится к типу людей, по которым, как говорится, "уже давно тюрьма плачет".

Тому, чтобы при возникновении второго типа нестандартных ситуаций присяжные заседатели решали вопросы о фактической стороне и виновности в соответствии с требованиями присяги, несправедливо не оправдывали виновного подсудимого только из чувства жалости к нему, способствует, в частности, постановка перед коллегией присяжных заседателей на случай признания подсудимого виновным вопроса о том, заслуживает ли он снисхождения (ч. 4 ст. 339 УПК РФ). Этот механизм создает благоприятные социально-психологические условия для того, чтобы чувство жалости к заслуживающему снисхождения подсудимому они выражали в предусмотренной законом справедливой форме - путем вынесения соответствующего вердикта по этому вопросу.

Что же касается первого типа нестандартных нравственно-конфликтных ситуаций, при которых у присяжных чувство жалости к потерпевшему отходит на второй план и возникает нравственно-психологическая готовность вынести подсудимому оправдательный вердикт, то чаще всего они возникают по делам об убийствах и других особо тяжких преступлениях, рассматриваемых и разрешаемых в неопределенной обстановке, т.е. при дефиците или противоречивости доказательств, когда подсудимый отрицает свою причастность или виновность в рассматриваемом деянии и все исследуемые доказательства не позволяют сделать однозначный вывод ни о несомненной виновности, ни о несомненной невиновности обвиняемого и следствием исчерпаны все возможности для собирания дополнительных доказательств.

В подобных ситуациях в соответствии с презумпцией невиновности и вытекающими из нее правилами оценки доказательств возможно принятие только одного правильного и справедливого решения по вопросам о виновности - оправдание подсудимого, признание его невиновным, даже если судье кажется, что обвиняемый скорее виновен, чем невиновен. Но в обычном суде принять такое решение, как уже отмечалось, судье мешает обвинительный уклон.

Вот почему, если "тупиковые", нестандартные ситуации первого типа (когда подсудимый отрицает свою виновность, а исследованные в суде доказательства не позволяют сделать однозначный вывод ни о несомненной виновности, ни о несомненной невиновности - из-за дефицита или противоречивости доказательств) возникают в обычном суде, то подсудимого, скорее всего, ожидает обвинительный приговор, вероятность которого прямо пропорциональна общественной опасности рассматриваемого деяния и силе, с которой на него отреагировало Его Величество Общественное Мнение.

И наоборот, если подобные ситуации возникают в суде присяжных, то у подсудимого и его защитника больше шансов рассчитывать на оправдательный вердикт. Это объясняется тем, что, благодаря разделению функций между председательствующим судьей и коллегией присяжных заседателей и другим особенностям этой формы судопроизводства, в суде присяжных возникают более благоприятные, чем в обычном суде, социально-психологические и процессуальные условия для того, чтобы судья и присяжные заседатели ориентировались на ценности не репрессивного, а охранительного типа судопроизводства, и при выполнении своих функциональных обязанностей могли быть "весами", т.е. последовательно руководствовались принципами законности, презумпции невиновности, обеспечения прав и свобод личности и другими демократическими принципами уголовного судопроизводства.

Так, 84,8% опрошенных судей подтвердили, что суды присяжных более надежно, чем обычные суды, обеспечивают соблюдение презумпции невиновности и вытекающих из нее процессуальных правил, сформулированных в ст. 49 Конституции РФ (каждый обвиняемый в совершении преступления считается невиновным, пока его виновность не будет доказана в предусмотренном федеральным законом порядке, вступившим в законную силу приговором суда; обвиняемый не обязан доказывать свою невиновность; неустранимые сомнения в виновности лица толкуются в пользу обвиняемого).

83,6% судей считают, что суды присяжных обеспечивают более строгое соблюдение требований ч. 2 ст. 50 Конституции РФ, запрещающей использование при осуществлении правосудия доказательств, полученных с нарушением федерального закона, и требований ст. 74 УПК РФ о том, что доказательства, полученные с нарушением закона, признаются не имеющими юридической силы и не могут быть положены в основу обвинения, а также использоваться при доказывании обстоятельств, предусмотренных в ст. 37 УПК РФ.

В суде присяжных права и свободы человека и гражданина более надежно защищены от незаконного и необоснованного обвинения еще и потому, что согласно ч. 1 ст. 348 УПК РФ для председательствующего судьи обязателен только оправдательный вердикт, который влечет постановление им оправдательного приговора. Обвинительный вердикт коллегии присяжных заседателей не обязателен для председательствующего в двух случаях:

1) если председательствующий признает, что обвинительный вердикт вынесен в отношении невиновного и имеются достаточные основания для постановления оправдательного приговора ввиду того, что не установлено событие преступления либо не доказано участие подсудимого в совершении преступления, то он выносит постановление о роспуске коллегии присяжных заседателей и направлении дела на новое рассмотрение иным составом суда со стадии предварительного слушания (ч. 5 ст. 348 УПК РФ);

2) обвинительный вердикт коллегии присяжных заседателей не препятствует постановлению оправдательного приговора, если председательствующий признает, что деяние подсудимого не содержит признаков преступления (ч. 4 ст. 348 УПК РФ). По аналогичному основанию, предусмотренному ч. 4 ст. 459 УПК РСФСР, в 1995 г. постановлен 1 оправдательный приговор, в 1996 г. - 10, в 1997 г. - 2, в 1998 г. - 1, в 1999 г. - 0, в 2000 г. - 0, в 2001 г. - 0 (установить, сколько вынесено оправдательных приговоров по этому основанию в последующие годы не представляется возможным, поскольку с 2002 г. этот статистический показатель, к сожалению, исключен).

Таким образом, процессуальная форма суда присяжных содержит двойной процессуальных механизм защиты невинного человека от ошибок, обвинительного уклона профессиональных и непрофессиональных судей. Благодаря этому механизму суд присяжных по своему правозащитному потенциалу не имеет себе равных. Об этом свидетельствует высказывание знаменитого французского историка, социолога и психолога, основателя социальной психологии, крупнейшего исследователя поведения человеческих масс, в том числе в суде присяжных, Гюстава Лебона (1841-1931):

"Я решительно не вижу ни одного случая, когда бы мог не пожелать лучше иметь дело с присяжными, нежели с судьями, если бы мне пришлось быть неправильно обвиненным в каком-нибудь преступлении. С первыми я все-таки имел бы некоторые шансы на оправдание, тогда как со вторыми этого бы не было" *(61).

 

1.5. Способны ли присяжные заседатели правильно судить о виновности подсудимого?

 

Высокомерное профессиональное сознание юристов бунтует, противится и никак не может смириться с тем, что законодатель доверил решать сложнейшие и ответственнейшие вопросы о виновности подсудимого "однодневным судьям" - присяжным заседателям, не имеющим юридического образования.

Суть позиции противников суда присяжных и в прошлом, и сейчас вытекает из главной посылки: хорошим судьей может быть только профессионал, знающий право, теорию доказательств, судебную практику, так же как надо быть профессионалом, знатоком своего дела, а не руководствоваться лишь здравым смыслом инженеру, врачу, ремесленнику, торговцу. Присяжные заседатели - не профессионалы, следовательно, они не настоящие, а "потешные" судьи и поэтому не могут по-настоящему участвовать в процессе доказывания, а значит, и судить по вопросам о фактической стороне дела и виновности.

В Российской Империи многие профессиональные юристы сомневались в способности присяжных заседателей правильно и справедливо решать вопросы о виновности еще и потому, что обязанность присяжного заседателя легла в основном на плечи оторванных от сохи неграмотных крестьян, еще не успевших отвыкнуть от крепостного ярма и самодержавно-крепостнических порядков.

С учетом этого, перед реформой 1864 г. даже такие выдающиеся умы из либерально-консервативного и демократического лагерей, как Блудов и Спасович, по свидетельству А.Ф. Кони, исходили из предположения о "неспособности русского человека отличить закон от распоряжений начальства, преступника от несчастного, справедливость от милосердия и служение потребностям государства от личных чувств и настроений" *(62).

Однако многолетняя деятельность суда присяжных - с ноября 1864 г. по ноябрь 1917 г. - не подтвердила этих опасений. Уже через два года после начала деятельности этого суда, в 1866 г., министр юстиции Д.Н. Замятин в своем "всеподданнейшем" отчете отметил:

"присяжные заседатели, состоящие преимущественно из крестьян (например, в Ямбурге из 12 заседателей было 11 крестьян), вполне оправдали возложенные на них надежды: им предлагались весьма трудные для решения вопросы, над которыми обыкновенно затруднялись люди, приученные опытом к правильному пониманию уголовных дел, и все эти вопросы благодаря поразительному вниманию, с которым присяжные заседатели вникают в дело, разрешались в наибольшей части случаев правильно и удовлетворительно" *(63).

Способность присяжных заседателей правильно и справедливо решать по сложным уголовным делам вопросы о виновности была подтверждена в 1894 г. на совещании старейших председателей и прокуроров судебных палат (с участием и А.Ф. Кони) по поводу предстоящего пересмотра законодательства, где они на основании изучения многолетней деятельности российского суда присяжных пришли к выводу о том, что "по деятельности своей современный суд присяжных не только является удовлетворяющим своей цели, но и представляет лучшую форму, какую только можно представить для решения большей части серьезных уголовных дел, особливо в тех случаях, когда тяжелое обвинение связано с уликами, требующими житейской мудрости" *(64).

В 1896 г. прокурор А.М. Бобрищева-Пушкин в капитальном труде "Эмпирические законы деятельности русского суда присяжных" на основании тринадцатилетнего изучении судебной практики (он присутствовал на 716 процессах суда присяжных в различных губерниях России, закончившихся осуждением 918 и оправданием 590 подсудимых) пришел к выводу: "...чтобы быть присяжным средней силы, обыкновенный житейский опыт и здравый смысл вполне достаточны" *(65). С учетом результатов своего исследования он высказал убеждение, что присяжные заседатели способны принять правильное и справедливое решение о виновности или невиновности подсудимого, даже при неблагоприятных условиях условиях судебного разбирательства:

"...даже при... сочетании наиболее невыгодных условий... присяжным не помешают ни упущенное время, ни политиканство обвинителя, ни хитросплетения и беспринципность защитника, ни пристрастие председательствующего - составить себе и высказать в вердикте здравое и вполне самостоятельное мнение о действительной вине или невиновности подсудимого. Порукой в этом может служить ...присущий русскому человеку здравый смысл..." *(66)

Таким образом, еще в ХIХ веке эмпирически подтвердилось положение, которое накануне судебной реформы 1864 г. высказал предводитель дворянства Тверской губернии и будущий адвокат А.М. Унковский в записке об освобождении крестьян:

"...разве суд присяжных в Англии в ХV и ХVI столетиях был более образован, нежели наш? Англия вводит суд присяжных всюду, куда достигает ее владычество, и везде это учреждение оказывает благодетельные последствия. Суд присяжных существует даже в Новой Зеландии. Неужели дикари этого острова более развиты, чем наш народ..? Для суждения о виновности... нужны только здравый смысл и совесть - ничего более. Неужели можно отвергать в нашем народе и эти качества?" *(67) (выделено мною - В.М.).

Продолжающаяся в России более века бесконечная дискуссия между сторонниками и противниками суда присяжных среди профессиональных юристов по существу сводится к попыткам теоретически подтвердить или опровергнуть это положение.

Для объективной оценки способности присяжных заседателей правильно и справедливо решать сложные и ответственные вопросы о виновности важное значение имеет анализ роли "человеческого фактора" судопроизводства с участием присяжных заседателей.

 

1.6. Значение учета роли "человеческого фактора" судопроизводства с участием присяжных заседателей для оценки духовного и правозащитного потенциала этой формы судопроизводства

 

Понятие "человеческий фактор" означает сущностные силы человека, которые определяют его творческий потенциал, активность и сознательность и выступают как движущая сила определенного социального процесса *(68).

Как справедливо отмечает Э. Фромм при оценке эффективности социальных систем следует учитывать не только узкие экономические критерии (затраты сил и средств), но и "человеческий фактор системы", т.е. "надо принять во внимание и человеческий элемент как основной фактор системы, эффективность которой мы пытаемся оценить" *(69).

Реализация такого подхода имеет особенно важное значение для объективной оценки правозащитного и духовного потенциала такой сложной системы судопроизводства как суд с участием присяжных заседателей.

Представляется, что в судопроизводстве с участием присяжных заседателей основными движущими силами этого социального процесса являются не только профессиональное сознание председательствующего судьи, обвинителя и защитника, их профессиональные знания, умения и навыки, но и такие важные компоненты духовного мира человека, как здравый смысл и совесть, которые в той или иной степени присущи всем участникам уголовного процесса, в том числе присяжным заседателям и профессиональным юристам.

Для того, чтобы объективно оценить, способны ли обыкновенные здравомыслящие и совестливые люди удовлетворительно исполнять обязанности присяжного заседателя, объективно, правильно и справедливо решать вопросы о виновности, важное значение имеет анализ с точки зрения современных научных представлений категорий "здравый смысл" и "совесть".

В предисловии к русскому изданию книги американского юриста Уильяма Бернэма "Суд присяжных заседателей" заведующий кафедрой международного права МГИМО МИД РФ Ю.М. Колосков справедливо заметил, что, "поскольку в состав жюри присяжных входят непрофессиональные юристы, большое значение приобретают такие категории, как мораль, нравственность, здравый смысл, справедливость и т.п." *(70).

Однако ни в одном из 36 разделов этой книги не содержится специального анализа этих категорий, в том числе здравого смысла и совести. Начало этому направлению исследования положила серия статей автора настоящей книги *(71), в которых здравый смысл и совесть рассматривались как соответственно интеллектуальная и нравственная основы "человеческого фактора" судопроизводства с участием присяжных заседателей.

Как будет показано ниже, в процессе судопроизводства с участием присяжных заседателей, принятия ими коллективного решения по вопросам о виновности их здравый смысл и совесть активизируются под влиянием торжественной процедуры принятия присяги и других опосредованных процессуальной формой социально-психологических факторов, (качественный и количественный состав коллегии присяжных заседателей, ее разнородный личный состав, коллективное мышление и др.), определяющих интеллектуально-духовный потенциал коллегии присяжных заседателей как субъекта коллективного решения указанных вопросов. Поэтому в содержание "человеческого фактора" судопроизводства с участием присяжных заседателей входят и рассмотренные ниже социально-психологические факторы, опосредованные процессуальной формой.

Следует отметить, что учет роли указанных элементов "человеческого фактора" имеет важное значение не только для объективной оценки духовного и правозащитного потенциала этой формы судопроизводства, но и для обеспечения эффективной деятельности профессиональных юристов при рассмотрении дела в суде с участием присяжных заседателей. Одним из важнейших условий качественной и эффективной деятельности государственного обвинителя и защитника в таком суде является понимание сущности, значения и физиологических, психологических и социально-психологических механизмов здравого смысла и совести как соответственно интеллектуальной и нравственной основы "человеческого фактора" этой формы судопроизводства.

Кроме того, для того, чтобы действовать в суде присяжных с какими-то шансами на успех в качестве государственного обвинителя и защитника, прокурор и адвокат должны прежде всего сами обладать здравым смыслом и совестью, что является обязательной предпосылкой их психологической совместимости с присяжными заседателями, без чего невозможно устанавливать и поддерживать с присяжными психологический контакт, невозможно эффективно использовать свои процессуальные полномочия для убеждения присяжных заседателей в правильности и справедливости своей позиции в ходе судебного следствия и прений сторон.

При анализе таких элементов "человеческого фактора" судопроизводства с участием присяжных заседателей как здравый смысл, совесть и опосредованных процессуальной формой социально-психологических факторов будет использован комплексный подход с применением современных научных данных из философии, социологии, психологии, социальной психологии и других отраслей науки в качестве средства теоретического анализа и научного обоснования.

Следует отметить, что такой комплексный подход применяется во всех отраслях современной науки. При этом в каждой отрасли науки данные из смежных отраслей используются в качестве научного инструментария теоретического анализа с учетом предмета своей науки.

Например, в социологии данные из области философии, биологии и психологии и других наук применяются как научное средство всестороннего социологического анализа, позволяющие под разными углами зрения высветить исследуемую сложную социологическую проблему. "Знание психологии еще больше, чем знание биологии, - пишет известный французский философ и социолог Э. Дюркгейм, - составляет необходимую пропедевтику для социолога. Но оно будет полезно ему лишь в том случае, если он, овладев им, освободится от его влияния и выйдет за пределы данных психологии, дополняя их специфическим социологическим знанием. Нужно, чтобы он отказался делать из психологии в некотором роде центр своих операций... обращаясь к науке об индивиде лишь за общей подготовкой, а в случае нужды и за полезными мыслями" *(72).

Соответственно и в нашем, юридическом по своему предмету исследовании данные из области социологии, философии, этики, психологии, социологии и других наук будут использованы в качестве источника полезных мыслей и теоретического инструментария уголовно-процессуального, юридическо-психологического и судебно-этического анализа и научного обоснования рассматриваемых вопросов.

При этом наиболее важные и оригинальные положения из указанных наук будут приводиться в виде цитат, во-первых, чтобы не исказить их смысл, поскольку автор не является специалистом в области этих наук. Во-вторых, потому что цитаты из работ авторитетных специалистов являются одним из способов объективизации знания, ибо "посредством цитаты ученый оказывается в состоянии наращивать достоверность того относительного знания, которое ему желательно высказать в своих текстах. Апелляция к авторитетам или даже просто к напечатанному слову делает собственное высказывание столь же достоверным, включает его в контекст ряда высказываний, т.е. в своего рода интертекст" *(73).

Кроме того, в "обрамлении" уместной и содержательной цитаты обосновываемая мысль, идея обретает "стереоскопическое", "органное", диалогическое звучание, большую убедительность, легче воспринимается, прочнее запоминается, особенно когда цитируются оригинальные по форме высказывания авторитетных специалистов.

Для анализа и обоснования рассматриваемых сложных вопросов, в которых раскрывается роль "человеческого фактора" судопроизводства с участием присяжных заседателей, и обеспечения необходимой ясности и понятности изложения в необходимых случаях будет приводить оригинальные по форме высказывания известных российских юристов, содержащие их экспертные оценки по рассматриваемым вопросам. С этой же целью будут использоваться аналитические и иллюстративные цитаты из произведений художественной литературы, являющихся ценным источником достоверных знаний об окружающей действительности и духовном мире человека в его различных проявлениях, включая и в области судопроизводства.

То, что художественная литература, искусство могут быть объектом научного анализа, поскольку являются источником достоверного знания об окружающей действительности, внутреннем мире человека, подтверждают представители различных отраслей современной науки.

Так, авторы монографии "Конкретно-социологические исследования в области права" полагают, что "художественная литература может дать богатый материал исследователю для выводов о социально-психологической и нравственной атмосфере общества, что важно для изучения правовой культуры" *(74).

Е.Л. Доценко в монографии, посвященной психологии манипуляции, отмечает, что для психолога "художественное произведение может служить достаточно валидным источником эмпирических данных" *(75).

Художественное произведение талантливого автора может быть надежным источником не только эмпирических данных, но и научных фактов. По свидетельству доктора психологических наук, профессора, заведующей кафедры психологии развития и образования РГПУ им. А.И. Герцена (Сакт-Петербург) Регуш Л.А. "Писатели в силу своей наблюдательности дают обобщения-прогнозы, которые становятся научно-обоснованным знанием много лет спустя. В "Записках сумасшедшего" Н.В. Гоголь убедительно показал этапы бреда, которые были описаны как научный факт только через полвека. Феномен двойника, исчерпывающе проанализированный Эдгаром По и Ф.М. Достоевским, признан в медицине спустя 77 лет после выхода этой повести" *(76).

Известный современный российский психофизиолог академик П.В. Симонов особо подчеркивает, что "нет ничего нелепее представления о том. что искусство относится к науке как нечто более простое и неразвитое к более сложному и могущественному. Система образов и техническая вооруженность, используемые современным искусством для постижения внутреннего мира человека, по своей изощренности не уступают теоретическому аппарату и методам современной науки" *(77).

Методологической основой использования произведений искусства и художественной литературы в научном исследовании являются философские работы, объясняющие возрастание роли духовного синтеза, взаимного обогащения представителей различных видов творческой деятельности.

Отмечая эту тенденцию, академик Б.М. Кедров писал об очерке О.Э. Мандельштама "К проблеме научного стиля Дарвина": "...поэт читает Дарвина, и его пленяет стиль и слог, каким великий натуралист написал свои бессмертные творения... если поэт, подойдя с эстетической стороны, может оценить труды естествоиспытателя, то и ученый в состоянии с научной стороны проанализировать художественное произведение... В итоге все глубже и все полнее раскрывается то общее, что объединяет все виды творческой деятельности человеческого духа" *(78).

Этим общим, объединяющим все виды творческой деятельности человеческого духа, являются различные идеи. "Благодаря идеям, содержащимся в искусстве, - пишет А.Л. Андреев, - оно взаимодействует с наукой, философией, политической идеологией, обогащает их и само воспринимает их достижения: сначала в обобщенном виде, а затем развертывая их в системе ярких и эмоционально насыщенных образов" *(79).

В процессе научного анализа художественного произведения основная задача ученого заключается в том, чтобы декодировать выраженные художественным образом идеи, перевести их в концептуальную форму путем сопоставления художественного содержания с данными из области соответствующей отрасли науки. К этой операции автор работы неоднократно будет прибегать в процессе анализа и обоснования рассматриваемых ниже вопросов.

 

1.7. Социально-психологические факторы, определяющие способность коллегии присяжных заседателей принимать правильное и справедливое коллективное решение по вопросам о виновности (вердикт)

 

Представляется, что одна из главных причин сомнения некоторых профессиональных юристов в способности коллегии присяжных заседателей правильно и справедливо решать сложные и ответственные вопросы о фактической стороне дела и виновности подсудимого заключается в недооценки ими интеллектуально-духовного потенциала коллегии присяжных заседателей как субъекта коллективного решения указанных вопросов.

Для объективной оценки интеллектуально-духовного потенциала коллегии присяжных заседателей следует учитывать следующие опосредованные процессуальной формой социально-психологические факторы, определяющие ее способность как малой социальной группы вырабатывать качественное согласованное коллективное решение по вопросам о фактической стороне дела, виновности подсудимого:

1) качественный и разнородный личный состав коллегии присяжных заседателей;

2) количественный состав коллегии присяжных заседателей;

3) уровень социально-психологического развития коллегии присяжных заседателей как малой социальной группы, призванной решать сложные и ответственные вопросы о виновности.

 

1.7.1. Качественный и разнородный личный состав коллегии присяжных заседателей

 

Способность коллегии присяжных заседателей правильно и справедливо решать сложные и ответственные вопросы о виновности зависит прежде всего от ее качественного состава, наличия в составе коллегии присяжных заседателей людей, способных быстро и эффективно включиться в деятельность по исполнению обязанностей присяжного заседателя. Социально-психологическое понятие "включенность" означает степень вхождения человека в систему требований, норм, ролей, прав, обязанностей, ожиданий, которые предъявляет к нему сфера его деятельности *(80). Формированию качественного состава коллегии присяжных заседателей способствуют прежде всего предусмотренные законом требования к кандидатам в присяжные заседатели, которые позволяют:

1) включать в состав коллегии присяжных заседателей только лиц, обладающих достаточной социальной, нравственной и интеллектуальной зрелостью и эмоционально-волевой устойчивостью, способных быстро и эффективно включиться в исполнение обязанностей присяжного заседателя;

2) не включать в состав коллегии присяжных заседателей: а) лиц, не способных быстро и эффективно включиться в исполнение обязанностей присяжного заседателя из-за преклонного возраста, состояния здоровья, физических и психических недостатков; б) лиц, которые не могут отключиться от исполнения своих функциональных обязанностей на государственной службе или в других важных сферах деятельности.

Согласно ст. 2 и 3 Федерального закона "О присяжных заседателях федеральных судов общей юрисдикции в Российской Федерации", принятого Государственной Думой 31 июля 2004 г., обязанности присяжного заседателя могут быть возложены только на лиц, которые отвечают следующим требованиям:

1. Присяжными заседателями могут быть граждане Российской Федерации, включенные в списки кандидатов в присяжные заседатели и призванные в установленном Уголовно-процессуальном кодексом Российской Федерации порядке к участию в рассмотрении судом уголовного дела. Участие в осуществлении правосудия граждан, включенных в указанные списки, является их гражданским долгом.

2. Присяжными заседателями и кандидатами в присяжные заседатели не могут быть лица:

1) не достигшие к моменту составления списков кандидатов в присяжные заседатели возраста 25 лет;

2) имеющие непогашенную или неснятую судимость;

3) признанные судом недееспособными или ограниченные судом в дееспособности;

4) состоящие на учете в наркологическом или психоневрологическом диспансере в связи с лечением от алкоголизма, наркомании, токсикомании, хронических и затяжных психических расстройств.

К участию в рассмотрении судом конкретного уголовного дела в порядке, установленном УПК РФ, не допускаются также лица:

1) подозреваемые или обвиняемые в совершении преступлений;

2) не владеющие языком, на котором ведется судопроизводство;

3) имеющие физические или психические недостатки, препятствующие полноценному участию в рассмотрении судом уголовного дела.

В соответствии со ст. 7 указанного закона граждане, включенные в общий и запасной список кандидатов в присяжные заседатели, исключаются из этих списков высшим исполнительным органом государственной власти субъекта Российской Федерации в случаях:

1) выявления обстоятельств, указанных в части 2 ст. 3 названного закона (не достижение возраста 25 лет; непогашенная или неснятая судимость; признание судом недееспособным или ограниченно дееспособным; состояние на учете в наркологическом или психиатрическом диспансере в связи с лечением от алкоголизма, наркомании, токсикомании, хронических и затяжных психических расстройств);

2) подачи гражданином письменного заявления о наличии обстоятельств, препятствующих исполнению им обязанностей присяжного заседателя, если он является:

а) лицом, не владеющим языком, на котором ведется судопроизводство;

б) лицом, не способным исполнять обязанности присяжного заседателя по состоянию здоровья, подтвержденному медицинскими документами;

в) лицом, достигшим возраста 65 лет;

г) лицом, замещающим государственные или выборные должности или выборные должности в органах местного самоуправления;

д) военнослужащим;

е) судьей, прокурором, следователем, дознавателем, адвокатом, нотариусом или имеющим специальное звание сотрудником органов внутренних дел, органов по контролю за оборотом наркотических средств и психотропных веществ, службы судебных приставов, таможенных органов, органов и учреждений уголовно-исполнительной системы, а также лицом, осуществляющим частную детективную деятельность на основе специального разрешения (лицензии);

ж) священнослужителем.

Формированию качественного состава коллегии присяжных заседателей из числа лиц, которые могут качественно исполнять обязанности присяжного заседателя, объективно, правильно и справедливо разрешать поставленные перед коллегией присяжных заседателей вопросы способствует также предусмотренные статьями 328 и 330 УПК РФ правила, связанные с отбором присяжных заседателей в суде, их мотивированным и немотивированным отводом и самоотводом, роспуском коллегии присяжных заседателей ввиду тенденциозности ее состава.

Для формирования качественного состава коллегии присяжных заседателей, обеспечения ее способности правильно и справедливо решать вопросы о виновности особенно важное значение имеют разнородный личный состав коллегии присяжных заседателей и ее возрастной состав (от 25 до 65 лет). Такой возрастной состав обеспечивает формирование коллегии присяжных заседателей из числа лиц, обладающих достаточной социальной, нравственной и интеллектуальной зрелостью, достаточным запасом житейской мудрости, практического рассудка, достаточным развитием умения логически мыслить и жизненного опыта личности, которые необходимы для правильного решения вопросов о фактической стороне, виновности.

Как правильно отмечал С.И. Викторский, "для решения вопросов, касающихся фактической стороны и виновности, самое главное - умение логически мыслить и житейский опыт, а у народных судей нельзя отнять первого из этих качеств, вторым же они богаче, чем коронные судьи, обстановка жизни которых гораздо однообразнее, как у людей одного и того же склада занятий" *(81).

Коллегия присяжных заседателей превосходит профессиональных судей по богатству жизненного опыта, разнообразию знаний об окружающей действительности, необходимых для правильного и справедливого решения вопросов о фактической стороне дела, виновности подсудимого, еще и потому, что она обладает разнородным личным составом.

В социально-психологической литературе *(82) отмечается, что группы с неоднородным личным составом, со значительными индивидуально-психологическими различиями участников лучше, чем однородные (состоящие из личностей с примерно одинаковой системой качеств, имеющих значение для содержания совместной деятельности), справляются со сложными проблемами и задачами. Это объясняется тем, что неоднородный состав группы способствует активизации коллективного мышления. Благодаря различиям в опыте, в подходах к делу, в точках зрения, мышлении, особенностях восприятия, памяти и т.д. участники группы с разных сторон подходят к решению задач. В результате увеличивается число идей, разнообразных вариантов решения и, следовательно, вероятность эффективного выполнения поставленной задачи.

На важное значение разнородного личного состава коллегии присяжных заседателей для выработки качественного, согласованного коллективного решения по вопросам о виновности российские исследователи суда присяжных обращали внимание еще в прошлом веке. "Если каждый новый субъект, - писал В.Н. Палаузов, - вращался в одной сфере с прежними, находился под одними с ними влияниями (это именно и бывает в коллегии ученых судей), то своим присоединением он не внесет ничего в общую сумму знаний. Но если (как это имеет место при образовании коллегии присяжных судей) члены набираются из разных слоев общества - тогда действительно можно ожидать, что каждое новое лицо внесет свою лепту в общую массу сведений, необходимых для разрешения различных вопросов" *(83).

Л.Е. Владимиров отмечал, что разнородный состав коллегии присяжных заседателей имеют особенно важное значение в такой многонациональной стране, как Россия, где каждая нация, народность имеет специфические для нее особенности быта, характера, нравов, обычаев и т.п., без учета которых невозможно всесторонне исследовать вопросы о виновности, особенно по делам, обвинение по которым построено на косвенных уликах. "Конечно, и судья может знать этот (народный) быт, - писал он. - Но никогда в нем нельзя найти такого всестороннего знания, какое имеется в составе присяжных, в котором почти всегда находятся представители разных сфер жизни. Никогда судейская коллегия, поглощенная своей специальной профессией, не может внести в суд такого обширного и глубокого знания ежедневной жизни, как состав присяжных... Эти сведения в особенности важны в стране, где различные сословия народа живут совершенно отдельною жизнью, различными идеями и имеют различный характер... Нигде, может быть, с этой точки зрения суд присяжных так не нужен, как у нас, в России" *(84).

Неоднородный состав коллегии присяжных заседателей оказывает благотворное влияние на выработку качественного коллективного решения по вопросам о виновности еще и тем, что способствует уменьшению в коллегии конформности, психологического давления на членов группы мнения большинства. Как отмечают социальные психологи, "установлено, что гомогенные, т.е. однородные по какому-либо признаку, группы отличаются большей конформностью, чем гетерогенные группы" *(85).

 

1.7.2. Количественный состав коллегии присяжных заседателей

 

Суд присяжных как элемент судебной системы общества, в котором сложнейшие вопросы о фактической стороне дела и виновности подсудимого решает не профессиональный судья, а коллегия присяжных заседателей, состоящая из 12 народных представителей, возник на достаточно высоком этапе развития человеческой цивилизации, когда люди не только перестали верить в суд богов, но и убедились, что идеальные судьи, обладающие совершенной мудростью, редко встречаются даже в мифах и легендах, а тем более на грешной земле, как среди профессиональных судей, так и среди народных представителей.

Постепенно человечество осознало, что, как справедливо отмечал арабский философ и врач Ибн-Рушд (1126-1198), "скорее всего совершенство существует преимущественно во многих индивидах, взятых вместе. Для отдельного же индивида без помощи других, видно, невозможно обрести и какую-нибудь из этих добродетелей. Для приобретения своей добродетели человек нуждается в других людях" *(86).

В других людях человек как субъект практической деятельности и общения особенно нуждается при выработке ответственных решений, затрагивающих интересы окружающих людей и общества. В современной социально-психологической литературе отмечается, что групповые решения во многих случаях являются менее субъективными и более эффективными и ответственными, чем индивидуальные *(87).

Особенно важным представляется вывод известного американского социального психолога Дэвида Майерса о том, что "в интеллектуальных проблемах, где существует объективно правильный ответ, групповое решение обычно лучше большинства индивидуальных" *(88).

Основной секрет продуктивности группового решения заключается в том, что оно вырабатывается в процессе групповой дискуссии. Благотворное влияние групповой дискуссии на выработку качественного группового решения отмечал еще средневековый арабский философ - "первый философ Востока" Аль-Фараби: "Ведь достоверно известно, что нет более веских, полезных и сильных доводов, чем свидетельства различных знаний об одной и той же вещи и объединение многих мнений в одном, ибо интеллект у всех служит для доказательства... Когда же различные умы сойдутся после размышления, самопроверки, споров, прений, дебатов, рассмотрения с противоположных сторон, то тогда не будет ничего вернее того убеждения, к которому они придут, доказав его и единодушно согласившись с ним" *(89).

Групповая дискуссия имеет особенно важное значение для обеспечения объективной проверки и оценки доказательств. Как отмечал Л.Е. Владимиров "...для того чтобы оценка доказательства достигла известной степени объективности, нужно, чтобы она была произведена значительным числом оценщиков, рассматривающих его с разных точек зрения, сообразно своим индивидуальным особенностям. Это единственное существующее средство сделать определение силы доказательства по возможности объективным. Различные воззрения при этом методе сталкиваются, борются: в этом состязании все исключительно субъективное должно отпасть, остается только то, что может вынести процесс всестороннего обсуждения" *(90).

О продуктивности такого подхода для обеспечения объективного исследования сложных предметов и явлений, преодоления заблуждения на пути к истине в житейских, практических делах говорил и Ф. Ницше: "Видеть вещи как они есть! Средство: смотреть на них сотней глаз, из многих лиц" *(91).

По наблюдениям Р. Гарриса, возникающие в процессе групповой дискуссии умственные "трения" между присяжными заседателями способствуют нейтрализации их предубеждений: "Предубеждения присяжных сглаживаются некоторого рода умственным трением; они могут даже вполне нейтрализовать друг друга" *(92).

Современные социальные психологи отмечают *(93), что метод групповой дискуссии обеспечивает принятие группой наиболее оптимальных коллективных решений благодаря тому, что его применение позволяет:

активизировать творческие возможности членов группы, их интерес к предмету обсуждения, повысить эффективность отдачи и заинтересованности участников дискуссии в решении групповой задачи, предоставляя им возможность проявить свою компетентность и тем самым удовлетворить потребность в признании и уважении;

нивелировать скрытые конфликты, поскольку в процессе открытых высказываний появляется возможность устранить эмоциональную предвзятость в оценке позиции партнеров;

в условиях сопоставления противоположных позиций дать возможность участникам дискуссии увидеть проблему с разных сторон, уточнить взаимные позиции, что уменьшает сопротивление восприятию новой информации;

использовать механизм возложения ответственности за судьбу принимаемого решения, его последствия на каждого члена группы, поскольку, активно участвуя в обсуждении групповых решений, члены группы являются как бы их авторами и в большей степени испытывают ответственность за их выполнение, чем когда эти решения принимаются без их непосредственного участия. Наибольшую ответственность члены группы ощущают при обсуждении ситуаций, связанных с угрозой здоровью или жизни людей, когда результатом групповой дискуссии может быть сдвиг не в сторону риска, а в сторону осторожности принимаемого группой решения *(94).

Все это проявляется и при обсуждении ответов присяжных заседателей на поставленные перед ними вопросы, что помогает им выработать качественное согласованное решение (вердикт) по вопросам о фактической стороне дела и виновности подсудимого.

В социально-психологической литературе отмечается, что качество группового решения зависит от величины группы, ее количественного состава. С увеличением группы наступают социально-психологические последствия, благотворно влияющие на качество вырабатываемого решения: в группе появляется больше людей с яркой индивидуальностью, что способствует широкому и разностороннему обсуждению различных вопросов; увеличивается способность группы собрать и переработать за одно и то же время большее количество информации; большее число людей может участвовать в выработке и принятии решения, во взвешивании и в оценке положительных и отрицательных сторон; с ростом группы обычно повышается ее "ресурс талантов", что увеличивает вероятность принятия оптимальных решений для задач, имеющих много альтернативных вариантов решения *(95).

Однако увеличение группы оказывает благотворное влияние на качество коллективных решений и коллективной деятельности в целом лишь в пределах того количественного состава, который оптимален для данного вида деятельности, для качественного и эффективного решения задач, определяющих содержание этой деятельности.

Как установлено социально-психологическими исследованиями, "с увеличением группы ее эффективность возрастает, но лишь до определенного уровня: при достижении некоторого "критического значения" величина группы перестает влиять на эффективность ее деятельности, а затем - при большем увеличении - эффективность снижается (слишком большая численность группы приводит к тому, что люди начинают мешать друг другу)" *(96).

Поскольку социально-психологическими следствиями увеличения количественного состава может быть как улучшение, так и ухудшение деятельности группы, качества принимаемого ею коллективного решения, постольку важное теоретическое и практическое значение имеет проблема оптимального размера группы, что относится и к коллегии присяжных заседателей.

Конструктивный подход к этой проблеме содержится в работах известного российского психолога А.В. Петровского, который исходит из того, что оптимальный размер коллектива определяется практически с учетом содержания групповой деятельности таким образом, чтобы он обеспечивал эффективное решение ее функциональных задач *(97).

В судебной коллегии благоприятные социально-психологические условия, способствующие принятию оптимального качественного решения по вопросам о виновности, могут возникнуть, лишь когда:

количество людей, входящих в состав судебной коллегии, не очень мало, поскольку при слишком малой величине группы ее члены не взаимодополняют и не взаимообогащают друг друга по разнообразию жизненного опыта, по широте и глубине социальной компетентности, степени развития естественной логической способности;

количество людей, входящих в состав судебной коллегии, не очень велико (как в суде гелиастов в Древней Греции - до 2001 судьи), поскольку слишком большое количество судей затрудняет возможность эффективного использования сильных сторон духовного потенциала каждого судьи, снижает чувство личной ответственности при разрешении дела, превращает правосудие в его противоположность - произвол разъяренной толпы ("суд Линча").

Опытным путем (методом проб и ошибок) человечество постепенно пришло к выводу, что по сложным делам для принятия оптимального качественного решения по вопросам о виновности больше всего приспособлена коллегия присяжных заседателей, состоящая из 12 народных представителей.

Установлено, что при таком количественном составе (12) присяжные заседатели не только дополняют друг друга по запасу знаний об окружающей действительности, но и в меньшей степени подвержены влиянию конформизма, т.е. склонности без достаточного самостоятельного осмысления, пассивно, некритически присоединяться к мнению большинства или авторитетов, формальных или неформальных лидеров *(98).

Это создает благоприятные социально-психологические условия для того, чтобы меньшинство критически относилось к мнениям большинства, формальных и неформальных лидеров и чтобы эти лидеры и большинство в процессе дискуссии с достаточным почтением и вниманием относились к здравомыслящим суждениям меньшинства, т.е. в условиях, когда группа более устойчива против конформизма, растет конструктивное влияние меньшинства на качество решения.

Следует отметить, что процесс влияния на членов группы меньшинства принципиально отличается от процесса влияния на них большинства. В социально-психологической литературе отмечается, что большинство оказывает довольно сильное влияние в основном на "наивных субъектов". Некритически принимая навязанную им позицию, такие субъекты "сужают выбор рассматриваемых возможностей, ограничиваясь лишь той из них, которую им предлагает большинство, не стремятся к поиску альтернатив, не замечают другие решения, в том числе правильные" *(99).

Совершенно по-другому влияет на членов группы, на позицию большинства, а через него и на "наивных субъектов" меньшинство: "Если на ранней стадии рассмотрения проблемы его мнение может быть отвергнуто индивидом, то при уверенном и последовательном отстаивании меньшинством выдвигаемой точки зрения она постепенно должна начать приниматься во внимание членами группы, что приведет к переоценке всей ситуации, в которой в качестве одной из наличных альтернатив выступит именно позиция меньшинства. Кроме того, устойчивая и долговременная позиция меньшинства, расходящаяся с мнением как отдельного члена группы, так и ее большинства, порождает своеобразную конфликтную ситуацию, ведущую к усилению познавательной активности ее участников..." *(100).

Особенно важным для понимания влияния меньшинства на позицию отдельных членов группы и ее большинства является вывод о том, что хотя влияние меньшинства "проявляется с гораздо меньшей силой, однако стимулирует более дивергентные стратегии мышления членов группы, способствует росту оригинальности и разнообразия решений и, что очень важно, их эффективности. Причем влияние меньшинства оказывается полезным (в плане генерирования индивидами оригинальных решений) даже в том случае, когда лежащее в его основе мнение является ошибочным" *(101).

Дело в том, что "в случае рассогласования мнений меньшинства с точкой зрения того или иного члена группы последний проверяет значительное количество альтернативных решений, и мыслительный процесс разворачивается во многих направлениях. Возрастает вероятность найти новые, неожиданные решения, которые, вполне возможно, окажутся эффективнее предыдущих" *(102).

В коллегии присяжных заседателей влияние меньшинства и незначительного большинства возрастает, когда вердикт по вопросам о виновности вырабатывается в условиях информационной неопределенности, не позволяющей уверенно судить ни о несомненной виновности, ни о несомненной невиновности подсудимого, и когда это меньшинство или незначительное большинство настаивает на оправдании.

Как отмечает Д. Майерс, "когда доказательства не столь убедительны... обсуждение может смягчить присяжных... Это уточняет "правило большинства в две трети": даже если незначительное большинство настаивает на оправдании, оно обычно побеждает... Более того, меньшинство, предлагающее оправдание, имеет больше шансов победить, чем меньшинство, предлагающее осуждение" *(103).

Оптимальный количественный состав коллегии присяжных заседателей создает благоприятные социально-психологические условия для их продуктивного коллективного мышления, вынесения ими качественного коллективного решения по вопросам о фактической стороне дела и виновности подсудимого в сочетании с другими опосредованными процессуальной формой суда присяжных социально-психологичскими факторами: качественным составом коллегии присяжных заседателей и уровнем ее социально-психологического развития.

 

1.7.3. Высокий уровень социально-психологического развития коллегии присяжных заседателей как малой социальной группы, призванной решать сложные и ответственные вопросы о виновности подсудимого

 

Коллегия присяжных заседателей становится дееспособным субъектом коллективного решения сложных и ответственных вопросов о виновности не сразу же после ее образования в суде присяжных. В этот момент по уровню своего социально-психологического развития она представляет собой группу-конгломерат, под которой в социальной психологии понимается группа ранее непосредственно незнакомых людей, оказавшихся (или собранных) на одном пространстве и в одно время и общающихся поверхностно и ситуативно.

В суде присяжных быстрое и эффективное преобразование коллегии из "гадкого утенка" - группы-конгломерата в "прекрасного лебедя" - малую социальную группу, обладающую достаточно высоким уровнем социально-психологического развития для правильного и справедливого решения сложнейших и ответственейших вопросов о фактической стороне дела и виновности подсудимого, обеспечивается различными элементами процессуальной формы суда присяжных.

Этому способствуют прежде всего следующие элементы процессуальной формы суда присяжных, направленные на формирование здорового социально-психологического микроклимата в коллегии присяжных заседателей, сознательного отношения к выполнению своего долга, чувства ответственности, корректировку и "подтягивание" их нравственного и правового сознания до уровня решаемых задач (вопросов), повышение их юридической информированности, активизацию их здравого смысла, совести и коллективного мышления в процессе выработки согласованного коллективного решения по указанным вопросам:

1) разъяснение председательствующим судьей присяжным заседателям стоящих перед ними задач, их прав и обязанностей (п. 5 ч. 2 ст. 328, ч. 1 ст. 334, ст. 333 УПК РФ);

2) торжественная процедура принятия присяжными присяги следующего содержания: "Приступая к исполнению обязанностей присяжного заседателя, торжественно клянусь исполнять их честно и беспристрастно, принимать во внимание все рассмотренные в суде доказательства, как уличающие подсудимого, так оправдывающие его, разрешать уголовное дело по своему внутреннему убеждению и совести, не оправдывая виновного и не осуждая невиновного, как подобает свободному гражданину и справедливому человеку" (ч. 1 ст. 332 УПК РФ);

3) ответственному и добросовестному исполнению присяжными заседателями своих обязанностей в соответствии с требованиями присяги способствует и предусмотренный уголовно-процессуальным законом порядок ограждения коллегии присяжных заседателей от неправомерного влияния заинтересованных лиц и присутствующей в зале судебного заседания публики. В соответствии с ч. 22 ст. 328 УПК РФ по завершению формирования коллегии присяжных заседателей председательствующий предлагает двенадцати присяжным заседателям занять отведенное им место на скамье присяжных заседателей, которая должна быть отделена от присутствующих в зале судебного заседания и расположена, как правило, напротив скамьи подсудимых. Запасные присяжные заседатели занимают на скамье присяжных заседателей специально отведенные для них председательствующим места.

Такое ограждение благотворно психологически воздействует на присяжных, повышает у них чувство ответственности и гражданского мужества. А.М. Бобрищев-Пушкин считал, что "важным подспорьем" для формирования у присяжных "вполне достаточного запаса судейского мужества... является то изолирование, которому они подвергаются в силу закона; устраняя от них всякое постороннее влияние, оно не только объединяет их в сознании выпавшей на их долю тяжелой задачи, но и создает вокруг них как бы особую гражданско-правовую атмосферу, в которой нет места легкомыслию, личным вкусам и случайным влияниям; значение такого изолирования так важно и благодетельно, что даже коронные судьи во сколько-нибудь серьезных делах... когда они действуют с присяжными, принимают всевозможные меры для отдаления себя от посторонних элементов" *(104).

Представляется, что изолирование присяжных формирует в коллегии такую гражданско-правовую атмосферу не само по себе, а в сочетании с процедурой публичного разъяснения присяжным заседателям их прав и обязанностей и торжественной процедурой принятия ими присяги. О значении присяги очень хорошо сказал Г.В. Плеханов: "Присяга - великая вещь даже для человека нерелигиозного. Присягающий честью своей ручается за исполнение взятого на себя обязательства" *(105).

Формированию в коллегии присяжных заседателей гражданско-правовой атмосферы, здорового социально-психологического микроклимата способствуют и другие элементы процессуальной формы суда присяжных, направленные на создание оптимальной структурной организации коллегии, нейтрализующей психологическое давление на присяжных внешних и внутренних авторитетов, обладающих высоким статусом и престижем:

реализация требований ст. 341 УПК РФ об обеспечении тайны совещания присяжных заседателей. После напутственного слова председательствующего коллегия присяжных заседателей удаляется в совещательную комнату для вынесения вердикта (ч. 1). Присутствие в совещательной комнате иных лиц, кроме коллегии присяжных заседателей, не допускается (ч. 2). Присяжные заседатели не могут разглашать суждения, имевшие место во время совещания (ч. 4);

реализация требований ст. 331 УПК РФ, регламентирующей демократический порядок выбора старшины присяжных заседателей, его права и обязанности. Присяжные заседатели, входящие в состав коллегии, в совещательной комнате открытым голосованием избирают большинством голосов старшину, который о своем избрании сообщает председательствующему (ч. 1 ст. 331 УПК РФ). Старшина присяжных заседателей руководит ходом совещания присяжных заседателей, по их поручению обращается к председательствующему с вопросами и просьбами, оглашает поставленные судом вопросы, записывает ответы на них, подводит итоги голосования, оформляет вердикт и по указанию председательствующего провозглашает его в судебном заседании (ч. 2 ст. 331 УПК РФ).

Нетрудно заметить, что, хотя старшина является для остальных членов коллегии присяжных заседателей и формальным, и неформальным лидером (ведь именно его предпочли избрать старшиной остальные присяжные), его социальная власть в коллегии носит почти символический характер: его властные полномочия по отношению к остальным присяжным ограничены тем, что он руководит ходом их совещания и выступает в качестве своеобразного "диспетчера", координирующего предусмотренные уголовно-процессуальным законом коммуникативные связи между присяжными и председательствующим.

Для того чтобы старшина в ходе судебного следствия и в процессе выработки коллективного решения по вопросам о виновности не мог оказывать психологического давления на других присяжных заседателей *(106), он наделяется равными с ними общими обязанностями и правами в решении всех вопросов, возникающих при рассмотрении дела и вынесении вердикта.

С этой же целью старшина не наделяется такими атрибутами социальной власти, как право поощрять или наказывать членов коллегии присяжных заседателей, предписывать им какое-либо поведение. Не обладает старшина и привилегированным положением в коммуникативной сети, когда любой руководитель является ее центром *(107). Этому препятствует децентрализованная коммуникативная сеть коллегии присяжных заседателей: все члены коллегии обладают одинаковыми с остальными возможностями принимать, передавать и перерабатывать доказательственную информацию, доводы сторон, содержание напутственного слова председательствующего, вступая в прямое общение друг с другом. Поскольку уголовно-процессуальный закон не содержит каких-либо препятствий для свободного межличностного общения членов коллегии присяжных, каждый из них может свободно взаимодействовать с любым другим присяжным заседателем. Таким образом, в коллегии присяжных заседателей складывается полная, неограниченная сеть коммуникации, которая, как отмечается в социально-психологической литературе *(108), оптимальна для решения сложных, нестандартных задач, а также в тех случаях, когда вмененная деятельность должна служить развитию межличностных отношений, повышению удовлетворенности членов группы групповым членством.

Все это предрасполагает старшину присяжных заседателей к либерально-демократическому стилю руководства. При таком стиле возникает благоприятная социально-психологическая атмосфера для активного включения участников в совместную деятельность, эффективной мобилизации их интеллектуальных, эмоциональных ресурсов, улучшаются восприятие, переработка информации и качество решений, предупреждается возможность ошибок *(109), а соответственно повышается качество принимаемого вердикта.

Совершенно другая социально-психологическая атмосфера складывается в судебной коллегии, когда формальным и неформальным лидером в ней является председательствующий судья-профессионал, который по своим социально-психологическому "весу", статусу, правам и обязанностям, властным полномочиям существенно превосходит других членов судебной коллегии, лучше них знает материалы уголовного дела, действующее законодательство, имеет больше возможностей контролировать процесс циркуляции доказательственной информации.

Как установлено социально-политическими исследованиями, "человек, обладающий большим объемом информации и большей возможностью регулировать ее циркуляцию, выполняет более значимую роль в решении проблемы. Эта роль тем весомее, чем центральнее позиция, которую он занимает. В этом случае он становится главным субъектом окончательного решения" *(110).

С учетом сказанного, следует критически отнестись к опыту тех стран, в которых присяжные заседатели и профессиональные судьи образуют единую судебную коллегию при обсуждении вопросов о виновности и вынесении вердикта. После того как во Франции в 1945 г. жюри присяжных и судей объединили в единую судебную коллегию, "влияние профессиональных судей стало решающим вплоть до того, что в ряде случаев обвинительный приговор навязывался присяжным вопреки мнению большинства" *(111). При таком объединении правозащитный потенциал суда присяжных существенно снижается и его функционирование теряет социальный смысл.

По свидетельству французского судьи Ж.М. Ламбера, при такой форме судопроизводства в суде присяжных председательствующий имеет возможность единолично распоряжаться жизнью обвиняемого: "... этим... грешили некоторые председатели суда присяжных, обладавшие даром навязывать свое мнение другим и мастерски затаскивать подсудимых под нож гильотины: "Не знаю, что об этом думаете вы, но ведь перед нами убийца пожилой супружеской пары, который уже через восемнадцать лет выйдет на волю, если мы и приговорим его к пожизненному заключению. Кто может поручиться, что он не возьмется за старое?" Или: "Что бы ни говорили психиатры, я никогда не поверю, что убийца полицейского - сумасшедший или что-то в этом роде. К таким людям у нас не должно быть снисхождения. Пусть это послужит примером для других" *(112).

К счастью, рассмотренные выше особенности процессуальной формы нашего суда присяжных исключают возможность такого психологического давления на присяжных со стороны как профессиональных судей, так и старшины присяжных заседателей, что создает благоприятные социально-психологические условия для выработки качественного согласованного коллективного решения по поставленным перед коллегией присяжных заседателей вопросам. Этому способствует и рассмотренные ниже элементы процессуальной формы суда присяжных;

4) процедура постановки вопросов, подлежащих разрешению присяжными заседателями (ст. 338 и 339 УПК РФ). Давно известно, что на правильно сформулированный вопрос любой здравомыслящий человек способен найти адекватный ответ. "Когда человека о чем-нибудь спрашивают, - писал Платон в диалоге "Федон", - он сам может дать правильный ответ на любой вопрос при условии, что вопрос задан правильно" *(113).

Правильно поставленный вопрос, выполняя в процессе мыслительной деятельности функцию выделения и фиксации неизвестного, а также рефлексивную, регулятивную и стимулирующую функции *(114), определяет пути и способы его решения.

Как отмечает П.В. Копнин, "правильно поставить вопрос - это уже в значительной мере определить его решение... Уже при постановке вопроса определяется способ его решения" *(115).

Однако даже достаточно информированный и сообразительный здравомыслящий человек, способный дать точные ответы на правильно заданные ему вопросы, не всегда может их правильно поставить. Тем более трудно рассчитывать на то, что сложные вопросы о виновности в безукоризненной логической и юридической форме одновременно зародятся в 12 головах присяжных заседателей. Для точной формулировки этих вопросов, выполняющих в уголовном судопроизводстве функцию процессуально-правового алгоритма, определяющего основные направления и пределы судебного исследования по рассматриваемому уголовному делу *(116), необходимы специальные юридические знания, умения и навыки.

Таким образом, получается, что по сложным делам решение вопросов о виновности - это слишком ответственное дело, чтобы его можно было доверять привыкшим к человеческим страданиям и пораженным обвинительным уклоном профессиональным судьям, а правильная постановка вопросов о виновности - это очень сложное дело, чтобы его можно было поручать не имеющим специальной юридической подготовки, юридических умений и навыков непрофессиональным "однодневным судьям" - присяжным заседателям.

Это противоречие и призвана разрешить предусмотренная статьями 338 и 339 УПК РФ процедура постановки вопросов, подлежащих разрешению присяжными заседателями, которая возлагает всю ответственность за правильную постановку этих вопросов на председательствующего судью, что также необходимо учитывать при определении способности коллегии присяжных заседателей правильно и справедливо решать относящиеся к ее компетенции вопросы (более подробно процедура постановки вопросов присяжным заседателям будет рассмотрена в разделе "Участие адвоката в постановке вопросов присяжным заседателям");

5) правильно поставленные на разрешение присяжных вопросы о фактической стороне дела и виновности подсудимого способствуют их правильному решению коллегией присяжных заседателей лишь в том случае, если все члены коллегии при разрешении вопросов о виновности в своих рассуждениях опираются на одни и те же исследованные в суде достоверные фактические данные и юридические основания и правильно понимают их смысл. Это обеспечивается юридическим наставлением, содержащимся в напутственном слове председательствующего. Согласно ч. 2 и ч. 3 ст. 340 УПК РФ при произнесении напутственного слова председательствующий, не выражая свое мнение по вопросам, поставленным перед коллегией присяжных заседателей:

- приводит содержание обвинения;

- сообщает содержание уголовного закона, предусматривающего ответственность за совершение деяния, в котором обвиняется подсудимый;

- напоминает об исследованных в суде доказательствах, как уличающих подсудимого, так и оправдывающих его, не выражая при этом своего отношения к этим доказательствам и не делая выводов из них;

- излагает позиции государственного обвинителя и защиты;

- разъясняет присяжным заседателям основные правила оценки доказательств в их совокупности; сущность принципа презумпции невиновности; положение о толковании неустранимых сомнений в пользу подсудимого; положение о том, что их вердикт может быть основан лишь на тех доказательствах, которые непосредственно исследованы в судебном заседании, никакие доказательства для них не имеют заранее установленной силы, их выводы не могут основываться на предположениях, а также на доказательствах, признанных судом недопустимыми;

- обращает внимание коллегии присяжных заседателей на то, что отказ подсудимого от дачи показаний или его молчание в суде не имеют юридического значения и не могут быть истолкованы как свидетельство виновности подсудимого;

- разъясняет порядок совещания присяжных заседателей, подготовки ответов на поставленные вопросы, голосования по ответам и вынесения вердикта.

Не трудно заметить, что содержащееся в напутственном слове юридическое наставление представляет собой популярную теорию доказательств и уголовного права в объеме, необходимом для правильного и справедливого решения вопросов о фактической стороне дела, виновности подсудимого, что также обеспечивает достаточно высокий уровень социально-психологического развития коллегии присяжных заседателей как субъекта коллективного решения указанных вопросов.

Этому способствует и то, что:

- председательствующий завершает свое напутственное слово напоминанием присяжным заседателям содержания данной ими присяги и обращает внимание на то, что в случае вынесения обвинительного вердикта они могут признать подсудимого заслуживающим снисхождения (ч. 4 ст. 340 УПК РФ);

- присяжные заседатели, выслушав напутственное слово председательствующего и ознакомившись с поставленными перед ними вопросами, вправе получить от него дополнительные разъяснения (ч.5 ст. 340 УПК РФ).

Эта же статья предоставляет сторонам право заявить в судебном заседании возражения в связи с содержанием напутственного слова председательствующего по мотивам нарушения им принципа объективности и беспристрастности (ч. 6).

Все это обеспечивает повышение уровня ориентированности членов коллегии присяжных заседателей в условиях решаемой ими ответственной социальной задачи, в исходных данных (исследованных доказательствах, доводах сторон, требованиях уголовного и уголовно-процессуального законов, требованиях общественной совести, изложенных в тексте присяги), которые необходимо использовать в качестве логических посылок в рассуждениях, выводах коллегии присяжных заседателей при решении вопросов о фактической стороне дела и виновности.

В связи с этим сошлемся на мнение Н.А. Буцковского, который полагал, что и присяжные, и "судьи-техники" пользуются "одними и теми же данными, обнаруженными следствием, и едва ли можно допустить, чтобы из этих данных естественная логика, присущая каждому человеку с более или менее проницательным умом, не могла вывести относящиеся к предмету обвинения соображения, в которых наглядная непосредственность суждений во многих случаях вернее ученых и тонких анализов" *(117).

Дальнейшее социально-психологическое развитие коллегии присяжных заседателей как малой социальной группы, призванной решать сложные и ответственные вопросы о фактической стороне дела и виновности подсудимого, обеспечивается следующими элементами процессуальной формы суда присяжных:

- если в ходе совещания присяжные заседатели придут к выводу о необходимости получить от председательствующего дополнительные разъяснения по поставленным вопросам, то они возвращаются в зал судебного заседания и старшина обращается к председательствующему с соответствующей просьбой (ч. 1 ст. 344 УПК РФ);

- председательствующий в присутствии сторон дает необходимые разъяснения, либо, выслушав мнение сторон, при необходимости вносит соответствующие уточнения в поставленные вопросы, либо дополняет вопросный лист новыми вопросами (ч. 2 ст. 344 УПК РФ). По поводу внесенных в вопросный лист изменений председательствующий произносит краткое напутственное слово, которое отражается в протоколе (ч. 3 ст. 344 УПК РФ);

- после этого присяжные заседатели возвращаются в совещательную комнату для вынесения вердикта (ч. 4 ст. 344 УПК РФ). Если у присяжных заседателей во время совещания возникнут сомнения по поводу каких-либо фактических обстоятельств уголовного дела, имеющих существенное значение для ответов на поставленные вопросы и требующие дополнительного исследования, то они возвращаются в зал судебного заседания и старшина обращается с соответствующей просьбой к председательствующему (ч. 5 ст. 344 УПК РФ);

- председательствующий, выслушав мнение сторон, решает вопрос о возобновлении судебного следствия. После окончания судебного следствия с учетом мнения сторон могут быть внесены уточнения в поставленные перед присяжными заседателями вопросы или сформулированы новые вопросы. Выслушав речи и реплики сторон по вновь исследованным обстоятельствам, последнее слово подсудимого и напутственное слово председательствующего, присяжные заседатели возвращаются в совещательную комнату для вынесения вердикта (ч. 6 ст. 344 УПК РФ);

- после подписания вопросного листа с внесенными в него ответами на поставленные вопросы присяжные заседатели возвращаются в зал судебного заседания (ч. 1 ст. 345 УПК РФ). Старшина присяжных заседателей передает председательствующему вопросный лист с внесенными в него ответами. При отсутствии замечаний председательствующий возвращает вопросный лист старшине присяжных заседателей для провозглашения. Найдя вердикт неясным или противоречивым, председательствующий указывает на его неясность или противоречивость коллегии присяжных заседателей и предлагает им возвратиться в совещательную комнату для внесения уточнений в вопросный лист. Председательствующий вправе также после выслушивания мнений сторон внести в вопросный лист дополнительные вопросы. Выслушав краткое напутственное слово председательствующего по поводу изменений в вопросном листе, коллегия присяжных заседателей возвращается в совещательную комнату для вынесения вердикта (ч. 2 ст. 345 УПК РФ).

Таким образом, дальнейшее социально-психологическое развитие коллегии присяжных заседателей, достижение ею достаточного уровня социально-психологического развития для правильного решения вопросов о фактической стороне дела, виновности подсудимого обеспечиваются: 1) дополнительными разъяснениями председательствующего по поводу поставленных перед присяжными вопросами; 2) внесением председательствующим соответствующих уточнений в поставленные вопросы, либо дополнением им вопросного листа новыми вопросами; 3) произнесением председательствующим краткого напутственного слова по поводу внесенных в вопросный лист изменений; 4) возобновлением судебного следствия для разрешения возникших у присяжных заседателей во время совещания сомнений по поводу каких-либо фактических обстоятельств уголовного дела, имеющих существенное значение для ответов на поставленные вопросы и требующие дополнительного исследования; 5) внесением председательствующим судьей уточнений в поставленные перед присяжными заседателями вопросы или формулировкой новых вопросов с учетом вновь исследованных обстоятельств и мнения сторон; 6) выслушиванием присяжными заседателями речи и реплик сторон по вновь исследованным обстоятельствам, последнего слова подсудимого и напутственного слова председательствующего; 7) указанием председательствующего судьи коллегии присяжных заседателей на неясность или противоречивость вердикта, внесением председательствующим с учетом мнений сторон в вопросный лист дополнительных вопросов и выслушиванием присяжными краткого напутственного слова председательствующего по поводу изменений в вопросном листе.

Основываясь на проведенном анализе, можно сделать вывод, что способность коллегии присяжных заседателей как малой социальной группы выработать качественное согласнованное коллективное решение по вопросам о фактической стороне дела и виновности подсудимого определяется следующими взаимосвязанными социально-психологическими факторами, опосредованными процессуальной формой суда присяжных: 1) достаточным уровнем социально-психологического развития коллегии присяжных заседателей как субъекта коллективного решения указанных вопросов; 2) качественным и разнородным личным составом коллегии присяжных заседателей, состоящей из людей, способных быстро и эффективно включиться в исполнение обязанностей присяжного заседателя, в том числе ее возрастным личным составом; 3) оптимальным количественным составом коллегии присяжных заседателей (12 присяжных заседателей).

Все сказанное о благотворном влиянии процессуальной формы суда присяжных на способность коллегии присяжных заседателей правильно решать вопросы о фактической стороне дела и виновности можно подытожить словами В.Д. Спасовича из его речи по делу персидского принца Кейкубата Мирзы: "Суд присяжных не дает отчета о том, как он пришел к известному убеждению, но в своих отправлениях он так великолепно обставлен и такими гарантиями окружен, которые изобретены наукою и освещены долговременным опытом всех образованных народов, что правомерность его решений образцовая и стоит вне сомнения. Решителей по совести вопросов о виновности подсудимого много - 12 человек, и они заимствуются из лучших и надежных слоев общества - они совокупляются в один компонент случайно и не на долгое время, так что не могут приноровиться один к другому, спеться между собою, выработать известную рутину; они действуют под впечатлением торжественной присяги - судить правдиво, они пользуются руководящими постановлениями председателя, наконец, им преподносят не все дело в сыром виде, но дело, очищенное посредством отсечения от него данных сомнительного свойства, могущих направить на ложные пути; до них не доносится все дознание, все оговоры, изветы и все сведения по слуху, без указания источника или из мутных источников" *(118).

 

Глава 2. Здравый смысл - интеллектуальная основа судопроизводства и ведения защиты в суде с участием присяжных заседателей

 

Для объективной оценки духовного потенциала здравого смысла как интеллектуальной основы "человеческого фактора" судопроизводства с участием присяжных заседателей необходимо рассмотреть следующие взаимосвязанные вопросы: 1) здравый смысл как рациональная сфера общественного сознания; 2) здравый смысл как практическое мышление, основанное на рациональных знаниях; 3) качества личности, препятствующие принятию здравомыслящих решений в практических делах, в том числе связанных с обвинением, защитой и разрешением уголовных дел в суде с участием присяжных заседателей; 4) мудрость - здравый смысл социально, интеллектуально и нравственно зрелой личности, способной решать сложные и ответственные практические задачи.

 

2.1. Здравый смысл как рациональная сфера общественного сознания

 

В самом широком смысле понятие "здравый смысл" употребляется для обозначения всего того, что имеет смысл. Его антиподом является понятие "бессмысленное", обозначающее все, что лишено смысла, нереально, абсурдно.

В монографии современного исследователя обыденного сознания доктора философских наук, профессора М.Е. Миронова отмечается, что "понятие "здравый смысл" отражает определенное, исторически обусловленное понимание в человеческой культуре осмысленного и бессмысленного, естественного и неестественного, реального и нереального, возможного и невозможного, понятного и непонятного и т.д., в котором выражается социальная потребность в рациональной ориентации индивида и общества в духовной и практической деятельности. Здравый смысл отделяет рассудок от предрассудка, рациональный взгляд на мир от суеверия, трезвое понимание вещей от влияния случайных обстоятельств, колебаний моды и т.п. К здравому смыслу практически апеллируют все люди, как ученые, так и люди, занимающиеся практической деятельностью... Здравый смысл является важнейшим элементом обыденного сознания, его рациональной сферой в противоположность всему иррациональному в обыденном сознании: мифам, предрассудкам, суевериям и т.д." *(119) (выделено мною - В.М.).

Таким образом, понятие "здравый смысл" в широком смысле используется для обозначения рациональной сферы всех уровней общественного сознания, в том числе теоретического и обыденно-житейского сознания.

Одна из причин скептического отношения юристов к здравому смыслу присяжных заседателей при решении ими сложных и ответственных вопросов о виновности заключается в представлении о том, что к рациональной сфере общественного сознания относятся только научное и профессиональное сознание, а обыденное сознание полностью относится к иррациональной сфере общественного сознание.

С точки зрения современных научных представлений обыденное сознание включает в себя не только ошибочные представления, знания, взгляды, убеждения, не соответствующие действительности, но и рациональную сферу, ядром которой являются рациональные обыденные эмпирические знания. Огромное большинство людей в своей жизнедеятельности руководствуются именно этими знаниями.

"Нисколько не принижая возможные высоты человеческого духа, - пишет известный российский философ А.Г Спиркин, - можно сказать, что подавляющее большинство народа любого государства, а следовательно, человечества, пожалуй, больше всего интересует то, что может быть полезным и надежным именно в обыденной жизни: ведь делами науки, философии, искусства, политики занимается относительно небольшой процент людей в любом обществе. Кроме того, и они большую часть своего времени так или иначе живут в стихии обыденной жизни, оперируя житейскими понятиями и представлениями, опираясь на логику здравого смысла" *(120).

По своему источнику и функциональному предназначению обыденные эмпирические знания - "это практические знания, которые формируются на основе практического отношения человека к миру. Их накопление, обработка, распространение осуществляются в процессе общественного производства и непосредственного общения между людьми... Они тесно взаимосвязаны с повседневной практикой: являются ее результатом, проверяются и закрепляются практикой и более или менее адекватно воспроизводят ее структуры и обслуживают ее" *(121).

Обыденные знания обслуживают практику тем, что позволяют правильно оценить конкретную жизненную ситуацию с учетом всех существенных обстоятельств и принять разумное, здравомыслящее практическое решение. "Практическое знание, руководящее поступками человека, - пишет А.А. Ивин, - это особый, самостоятельный тип знания. Практическое знание направлено на конкретную ситуацию и требует учета "обстоятельств" в их бесконечном разнообразии. Жизнь не строится, исходя из теоретических начал и общих принципов, она конкретна и руководствуется конкретным знанием, оцениваемым с точки зрения здравого смысла" *(122).

На это обращает внимание и социолог С.А. Белановский: "В своем повседневном поведении человек, как правило, руководствуется не концепциями, а своего рода доконцептуальными знаниями и представлениями. К примеру, знание о том, как добраться от дома до работы, за исключением каких-то особых случаев, не требует специальной рефлексии и концептуальной проработки. Повседневный контекст жизнедеятельности человека, неконцептуализированный в силу своей привычности и "беспроблемности", может служить источником важной информации для социального исследователя, плохо знакомого с конкретными условиями на изучаемом объекте. То, что привычно и почти не осознаваемо для членов определенной социальной среды или субкультуры, для внешнего наблюдателя может быть поразительным и неожиданным. Сказанное относится, в частности, к реально существующим в нашей стране производственным отношениям на микроэкономическом уровне, образующим практически неизученные до сих пор "производственные субкультуры" *(123) (выделено мной. - В.М.).

По-видимому, именно в недооценке информационности производственной субкультуры заключается одна из причин низкой раскрываемости экономических преступлений, многочисленных следственных и судебных ошибок при собирании, исследовании и оценке доказательств по делам этой категории.

Следует отметить, что по таким делам без понимания особенностей конкретной "производственной субкультуры" и обусловленного ею повседневного контекста жизнедеятельности работников определенного производственного участка невозможно не только собрать полную доказательственную информацию, но и обнаружить надежные фактические основания для ее объективной и всесторонней проверки и оценки.

Таким образом, именно благодаря рациональным обыденным знаниям об окружающей действительности "обыденное сознание ближе, чем его теоретические формы, к непосредственной действительности, к пестрому потоку жизни, поэтому в нем полнее отражена специфика ситуации со всеми ее конкретными деталями и смыловыми ньюансами" *(124).

Вместе с тем современное обыденное сознание активно взаимодействует с научным сознанием. "Опыт обыденного сознания - пишет А.Г. Спиркин, - это то богатство, из которого черпают свое содержание частные науки, философия и искусство. Таким образом, обыденное сознание есть первичная форма понимания обществом социального и природного мира, форма, которая имеет объективную обусловленность в самой природе человека. Оно исторически изменчиво в своих качествах. Если, например, обыденное сознание в средние века было далеко от научных представлений, то современное обыденно-практическое сознание общества уже не является наивным отражением мира, оно, напротив, пропитано научными знаниями, но вместе с тем обобщает их в некое единство с помощью собственных средств, не сводимых к научным" *(125).

О том, что современные рациональные обыденные знания пропитаны научными знаниями свидетельствует и то, как отмечает социолог С.А. Белановский, что "в составе обыденного знания могут быть обнаружены неконцептуализированные, слабоконцептуализированные и высококонцептуализированные компоненты. В этом заключается одно из его коренных отличий от научного знания, которое если и не является целиком высококонцептуализированным, то, во всяком случае стремится к этому идеалу" *(126).

На основании эмпирического обобщения и научного анализа обыденных знаний становится возможным развитие науки и специализированного теоретического и практического знания, которое усваивается человеком путем образования, специализированной практики *(127).

 

2.2. Здравый смысл как практическое мышление, основанное на рациональных знаниях

 

Понятие "здравый смысл", помимо самого широкого значения, как рациональной сферы общественного сознания, всех рациональных знаний об окружающей действительности, имеет еще одно значение, которое выражает практическую познавательную способность психически здорового человека. Так, в теории познания И. Канта "здравый смысл" является синонимом "здравого", "правильного" рассудка, которые он также называл "практической познавательной способностью", находящей свое применение в эмпирических делах, в удовлетворении насущных потребностей человека в отличие от теоретической, или спекулятивной способности, имеющей своей сферой науку" *(128);

В современной научной литературе практическая познавательная способность психически здорового человека, используемая при решении практических задач, обозначается и при помощи таких синонимов понятия "здравый смысл", как "здравый рассудок", "практический рассудок", "практическая мудрость", "практический интеллект" или "практическое мышление". Кроме того, понятие "здравый смысл" означает также интеллектуальный багаж психически здорового человека, определяющий степень его разумности, сообразительности в практических делах, совокупность его знаний об окружающей действительности, навыков, форм мышления, используемых в его практической повседневной деятельности *(129).

Таким образом, понятие "здравый смысл" охватывает все компоненты практического мышления психически здорового человека, которые обеспечивают его способность принимать осмысленные, разумные практические решения, правильно решать различные практические задачи, ориентируясь в их условиях (обстановке, ситуации), в том числе естественная логическая способность психически здорового человека, а также приобрененный им в процессе социализации (семейного воспитания, образования, выполнения профессиональных и общественных обязанностей и т.п.) духовный "капитал", который относится к рациональной сфере общественного сознания, в том числе научные, профессиональные и обыденно-житейские знания.

Представляется, что именно эти компоненты определяют духовный потенциал здравого смысла как интеллектуальной основы "человеческого фактора" всех видов практической деятельности, в том числе связанной с обвинением, защитой и разрешением дел в суде присяжных заседателей по вопросам о виновности.

Отношение к здравому смыслу присяжных заседателей - это тот оселок, на котором проверялось отношение к суду присяжных в России накануне и после его введения. Один из наиболее известных противников суда присяжных - граф Д.Н. Блудов писал: "...могут сказать, что для получения убеждения о вине или невиновности подсудимого не нужно особого образования и достаточно одного здравого смысла. Действительно, здравый смысл присущ учености; но здравый смысл обыкновенного человека ограничивается тесным кругом его общественной жизни и ежедневного положения: он редко и с трудом достигает предметов, выходящих из его круга. Нетрудно заключить о вине и невиновности подсудимого, когда для него есть в виду положительные, так сказать, осязаемые доказательства и данные; но в большей части случаев к сему заключению может довести только внимательное соображение многих обстоятельств и высшая способность к тонкому анализу и логическим выводам; для сего уже одного здравого смысла далеко не достаточно" *(130).

Таким образом, сторонники этой точки зрения здравый смысл обыкновенного человека рассматривают как низшую форму интеллекта, как более элементарную, легкую, рутинную, менее квалифицированную форму интеллектуальной деятельности, которой недоступно опосредованное познание истины по сложным вопросам о виновности в неопределенной обстановке. В такой обстановке, по мнению Д.Н. Блудова, правильно разрешать вопросы о виновности способен только ученый, высокообразованный ум профессиональных юристов.

Среди современных противников суда присяжных такое отношение к здравому смыслу как низшей форме интеллекта, как мышлению домашне-кухонного обихода сформировалось не без влияния известного высказывания Ф. Энгельса о том, что "здравый человеческий рассудок, весьма почтенный спутник в четырех стенах домашнего обихода, переживает самые удивительные приключения, лишь только отважится выйти на широкий простор исследования" *(131).

Однако в этом высказывании речь идет о беспомощности здравого смысла в решении лишь теоретических проблем. Например, на основании одного лишь здравого смысла невозможно самостоятельно раскрыть понятие состава преступления, которое является научной абстракцией, выстраданной научным анализом.

Но, как справедливо отмечает М.С. Строгович, "судебная деятельность не есть теоретическое исследование, академическое изучение фактов и явлений. Судебная деятельность - это практика... протекающая в сложной обстановке и трудных условиях, а не лабораторное исследование" *(132).

Методологической основой объективной оценки интеллектуального потенциала здравого смысла как практического мышления, основанного на рациональных знаниях, являются положения из области философии и психологии о том, что для различных областей человеческой деятельности подходят различные формы мышления.

На это обращал внимание еще в 1916 г. известный американский философ и психолог Вильям Джеймс: "Здравый смысл лучше подходит для одной сферы жизни, наука - для другой, философская критика - для третьей" *(133).

Комментируя это высказывание, профессор Вашингтонского университета психолог Дж. Верч пишет: "В подходе Джеймса особенно важно то, что он не допускал, что здравый смысл как-то более примитивен или стоит ниже других форм мышления... По его мнению, он гносеологически явно более ранний... и все же это никоим образом не означает, что он менее эффективен или менее мощный. Наоборот, он лучше подходит для одной сферы жизни..." *(134)

Здравый смысл по своему творческому потенциалу, способности решать нестандартные задачи в неопределенной обстановке уступает теоретическому мышлению только в теоретической деятельности, направленной на открытие принципиально новых научных знаний. В научной сфере деятельности одним из основных психологических барьеров на пути открытия принципиально новых знаний является рассудочная деятельность, в которой в качестве логических посылок для умозаключений выступают устоявшиеся знания, представления, опирающаяся на здравый смысл.

Доктор философских наук, профессор А.К. Сухотин об этом пишет: "По существу, здравый смысл - это совокупность устоявшихся догм, принадлежащих вчерашнему дню науки... Сколько выдающихся результатов было объявлено абсурдным только потому, что они выходили за границы здравого смысла!... Будучи хранилищем старых парадигм, здравый смысл осуществляет функцию, так сказать, "методологического деспотизма" *(135).

Для того, чтобы избавиться от этого своеобразного методологического деспотизма, психологического барьера на пути к принципиально новым знаниям, "исследователь действует вопреки существующему здравому смыслу, вопреки принятым взглядам, вопреки тому, что кажется очевидным. Он совершает невероятные, даже абсурдные с точки зрения устоявшихся представлений действия... именно такие нетрадиционные, фантастические операции формируют неожиданные сочетания объектов, позволяют проникнуть в новые области действительности, к новым сторонам явлений" *(136).

Однако применение подобных полуфантастических приемов, вполне допустимо и даже необходимо для активизации, искусственного взбадривания, "подстегивания" творческого воображения ученых. Это помогает им эффективно преодолевать психологические барьеры на пути к научным открытиям, но едва ли может быть полезным в практической деятельности, особенно судебной, поскольку при использовании этих нестандартных приемов творческая интуиция активизируется за счет освобождения ее от контроля сознательной логической деятельности и необходимости считаться с ценным для принятия ответственных практических решений "человеческим капиталом" - жизненным опытом личности. Как отмечает выдающийся ученый XX в., канадский биолог и врач Ганс Селье, "истинное открытие очень редко произрастает из логических построений, и это особенно характерно для естественных наук" *(137).

Еще более определенно об этом сказал А. Эйнштейн: "Открытие не является делом более логического мышления, даже если конечный продукт связан с логической формой" *(138).

Здравый смысл, или практический рассудок, в своих индуктивных и дедуктивных умозаключениях опирающийся на выстраданные прошлым опытом знания, факты, представления, по своему творческому потенциалу, способности решать нестандартные задачи в неопределенной обстановке уступает теоретическому мышлению только в научной сфере, но превосходит его в практической сфере жизни.

Известный российский психолог Б.М. Теплов в своей капитальной работе "Практический ум полководца" отмечает, что "нет ни малейшего основания считать работу практического ума более простой и элементарной, чем работу теоретического ума... Если уж устанавливать градации деятельности по трудности и сложности требований, предъявляемых уму, то придется признать, что с точки зрения многообразия, а иногда и внутренней противоречивости интеллектуальных задач, а также жесткости условий, в которых протекает умственная работа, первые места должны занять высшие формы практической деятельности..." *(139) (выделено мной. - В.М.).

К высшим формам практической деятельности относятся не только деятельность полководца, военачальника, связанная с разработкой и реализацией стратегии и тактики ведения сложной боевой операции, но и другие виды практической деятельности, в которых сложные и ответственные практические решения нужно принимать "здесь и сейчас" (а не потом, когда "поезд уже ушел") в неопределенной обстановке, при дефиците и противоречивости исходных данных. К таким видам практической деятельности, безусловно, относится и деятельность, связанная с раскрытием и расследованием преступлений, рассмотрением и разрешением уголовных дел.

На сложность и ответственность практического мышления обращал внимание А.А. Ухтомский: "Совершенно обыденный факт, что человек, внимание которого застлано текущими ближайшими впечатлениями и короткими рефлексами, не успевает в них разобраться, уловить их выгодную или невыгодную сторону, и лишь много спустя в другой обстановке начинает отдавать отчет в том, как надо было бы поступать, если можно было оказаться снова в прежних условиях. Можно даже сказать, что это особенно ценный дар и мудрость, когда человек оказывается способен очень быстро оценить ближайшую обстановку, не растеряться в коротких рефлексах и "уловить существенное" в мелочах текущей обстановки. Для этого нужен Наполеон, Тюренн и Суворов, чтобы сразу уловить в текущей обстановке главное для того, чтобы достичь желаемого. Так самое близкое и нагляднейшее может оказаться препятствием для понимания главного..." *(140).

Таким образом, показателями развитого практического мышления являются умение быстро и правильно оценить неопределенную, быстро меняющуюся текущую обстановку, конкретную ситуацию, выделить в ней выгодные или невыгодные для достижения поставленной цели существенные стороны, обстоятельства, мелкие детали, абстрагироваться от бросской "шелухи" случайных, привходящих обстоятельств, в "оперении" которых является сущность.

Один из секретов превосходства здравого смысла над теоретическим мышлением при принятии практических решений в подобных ситуациях раскрывается в содержательной монографии Б.Я. Пушканского "Обыденное знание", в которой отмечается, что здравый смысл превосходит теоретическую мудрость "в смысле способности принимать разумные решения в вопросах практической жизни (житейских или государственных)... так как основывается на знании не только общего, но и частного, на учете не только общих принципов, но и многообразия конкретного опыта. Аристотель особо подчеркивал, что для целей непосредственной практики (не только житейской, но и такой, как, например, государственные дела) знание частных вопросов даже важнее, чем знание общего" *(141).

Знание частных вопросов имеет важное значение для правильного и своевременного разрешения актуальных практических проблем, которые нередко возникают внезапно, под давлением независимых от субъекта практической деятельности внешних обстоятельств, требующих безотлагательного разрешения в жестких пространственно-временных рамках, порой в неопределенной, неясной и противоречивой обстановке и при ограниченных силах и средствах.

В подобных ситуациях одним из важных познавательных средств восполнения информационной неопределенности и выработки нестандартного оптимального практического решения являются лежащие в основе повседневного жизненно-практического опыта обыденные знания об окружающей действительности.

Наглядным подтверждением тому является рассказ участника описанных ниже событий, происшедших в 1916 г. на одном из участков Западного фронта: "Как-то командиру части сообщили, что на его участок собирается с инспекцией великий князь. Было приказано продемонстрировать боеготовность полка и доблесть войск: атаковать противника и занять некоторые его рубежи. Поставленная задача не соответствовала, однако, боезапасу, которым располагала часть. Возникла проблема выбора объектов, на которых следовало сосредоточить артогонь, и объекта для первого удара, чтобы при ограниченном числе снарядов возможно ослабить ожидаемое сопротивление противника. Офицеры штаба высказали разные предположения. Все они, однако, были слабо аргументированы. Споры затянулись бы, если бы денщик командира полка не попросил разрешения вмешаться в разговор. Наблюдая время от времени в перископ за позициями противника, он заметил, что, как только выглядывает солнце, на крыше одной из землянок появляется и греется на солнце котенок с бантиком. С выводом нельзя было не согласиться: землянка явно была офицерским жильем или командным пунктом. И в том и в другом случае первой целью артобстрела следовало выбрать землянку с котенком..." *(142) (выделено мной. - В.М.).

Нетрудно заметить, что достаточно высокого общего и специального образования квалифицированных офицеров оказалось недостаточно для того, чтобы в условиях неочевидности совместными усилиями восполнить информационную неопределенность и выработать нестандартное оптимальное практическое решение.

Главным психологическим барьером на пути решения этой творческой задачи явилось то, что высокообразованным умам офицеров не хватило здравого смысла, практической сметки, частных обыденных знаний об окружающей действительности, при помощи которых неграмотный денщик сумел в неопределенной обстановке найти фактическое основание для выбора оптимального в данной ситуации практического решения. Он определил его путем наблюдения, т.е. целенаправленного восприятия объектов окружающей реальности, их признаков и взаимосвязей, имеющих значение для решения поставленной задачи. Наблюдение является методом непосредственного познания.

Однако расследуемое деяние, содержащее признаки преступления, является событием прошлого. Поэтому истина по вопросам о виновности может быть установлена только опосредованным путем собирания и оценки следов-отображений и иных доказательств с использованием таких сложных форм аналитико-синтезирующей деятельности, как мысленное моделирование картины расследуемого события и образов причастных к нему лиц, составление их психологического портрета, построение и проверка версий о сущности происшедшего, причастных к нему лицах, об их виновности или невиновности и других существенных обстоятельствах *(143).

Эффективное использование этих методов познания истины в условиях неочевидности в значительной степени зависит от степени развития его естественной логической способности и богатства житейского опыта, разнообразных рациональных знаний об окружающей действительности, местных условий жизни, культуры, нравов и обычаев людей разных социально-психологических типов.

Это убедительно показано в классических произведениях детективного жанра, в которых непрофессиональные сыщики неизменно посрамляют бестолковых профессионалов исключительно благодаря более высокому интеллектуальному потенциалу здравого смысла *(144). Приведем для примера рассказ выдающегося русского ученого и педагога К.Д. Ушинского об американском индейце:

"Индеец Северной Америки, возвратившись в свою хижину, открыл, что окорок ветчины, который он повесил на дерево провялиться, был украден. Осмотрев внимательно местность, индеец пустился преследовать вора и спрашивал у всех, кто встречался ему: не видели ли они старого белого человека небольшого роста с коротким ружьем и с небольшою собакою, у которой очень длинный и мохнатый хвост. Многие отвечали ему, что действительно встречали такого человека, но в то же время спрашивали, как он мог давать такое подробное описание лица, которого никогда не видел. "Что вор небольшого роста, - отвечал индеец, - это я заключил из того, что он должен был подкладывать камни, чтобы снять ветчину, которую я повесил, стоя на земле; что он старик - я знаю это по его коротким шагам, следы которых остались на упавших листьях в лесу, что он белый - я знаю это потому, что он выворачивает свои пятки, чего индеец никогда не делает. Ружье его должно быть коротко, это я видел потому, что, поставив его у дерева, он сдернул немного кору. Собака его невелика - это видно по ее следам; а что у нее пушистый хвост - это я заметил по знаку, который она оставила на песке, когда сидела и облизывалась, пока хозяин ее крал мою ветчину" *(145).

В этом рассказе убедительно показано, что вопреки мнению противников суда присяжных здравому смыслу как форме практического мышления, основанного на рациональных знаниях, вполне по силам опосредованное познание истины по вопросам о фактической стороне дела, виновности в неопределенной обстановке с использованием таких сложных форм аналитико-синтезирующей деятельности, как:

поиск в условиях неочевидности следов-отображений расследуемого прошлого события, причастных к нему лиц, используемых ими сил и средств;

мысленное воссоздание по обнаруженным следам-отображениям картины расследуемого события (в данном случае - кражи), образа причастного к нему человека, его психологического портрета, используемых им сил и средств;

выдвижение, логическая и психологическая разработка и проверка версии о личности субъекта преступления, что имеет особенно важное значение при доказывании на основании косвенных улик.

Кроме того, в рассказе реалистически изображена "анатомия" здравого смысла, т.е. его структура, основные компоненты, взаимодействие которых определяет интеллектуальный потенциал здравого смысла, продуктивность его аналитико-синтезирующей деятельности в неопределенной обстановке.

Нетрудно заметить, что филигранная интеллектуальная работа неграмотного индейца по поиску в условиях неочевидности следов-отображений вора, используемых им сил и средств, мысленному моделированию по этим следам способа совершения кражи, образа вора, его психологических особенностей, а также по выдвижению, логико-психологической разработке и проверке версии о личности преступника - вся эта сложная аналитико-синтезирующая деятельность покоится на двух "китах":

1) на естественной логической способности рассуждать и делать логические выводы из рассуждений;

2) на жизненном опыте охотника, знании им местных условий жизни, культуры, нравов и обычаев людей.

Итак, именно естественная логическая способность и жизненный опыт личности определяют духовный потенциал здравого смысла как практического мышления, основанного на рациональных знаниях, продуктивность его аналитико-синтезирующей деятельности в неопределенной обстановке, в том числе и в процессе доказывания на предварительном следствии и в суде. Рассмотрим эти компоненты здравого смысла подробнее применительно к процессу доказывания.

Естественная логическая способность рассуждать и делать логические выводы из рассуждений возникла в процессе человеческого развития. Для человека жизненно необходимо думать логически правильно, потому что иначе он не смог бы понять самые элементарные закономерности природы и общества, не смог бы правильно регулировать свое поведение в соответствии с объективной реальностью. В общем и целом люди мыслят логически правильно, даже те, кто науку логики не изучал *(146).

В той или иной степени способность рассуждать и делать логические выводы из рассуждений присуща любому разумному человеку независимо от сферы его деятельности.

В принципе абстрактный аппарат естественной логической способности одинаков у людей разных социально-психологических типов - от охотника до крестьянина и академика. Об этом говорит и выдающийся российский психофизиолог академик А.А. Ухтомский: "Несколько лет тому назад известный германский теоретик познания профессор Алоиз Риль писал, что мышление ученого ничем не отличается от мышления мужика. Это совершенно верно. Абстрактный аппарат мысли один и тот же..." *(147).

И в практической и в теоретической деятельности в процессе мышления используются одни и те же логические приемы (анализ и синтез, абстрагирование и обобщение, индукция и дедукция) *(148).

Всякая логическая абстракция обобщает определенные черты и закономерности объективной действительности. Реальной основой и критерием логически правильного обобщения и сопоставления является практика. "...Если мы подвергнем анализу все понятия, которыми пользуется человек в процессе абстрактного мышления, - пишет известный болгарский философ Панайот Гиндев, - то убедимся в том, что они - плод его практической деятельности" *(149).

И ученый, и практик при поиске истины в своих рассуждениях и логических выводах так или иначе опираются на практику, но в реальной ситуации эта связь имеет более непосредственный характер, что объективно и субъективно усложняет условия интеллектуальной деятельности, повышает ее ответственность. На это указывал известный российский ученый-психолог Б.М. Теплов:

"Работа практического ума непосредственно вплетена в практическую деятельность и подвергается ее непрерывному испытанию, тогда как работа теоретического ума обычно подвергается такой проверке лишь в конечных результатах. Отсюда та своеобразная ответственность, которая присуща практическому мышлению. Теоретический ум отвечает перед практикой лишь за конечный результат своей работы, тогда как практический ум несет ответственность в самом процессе мыслительной деятельности. Ученый-теоретик может выдвигать разного рода рабочие гипотезы, испытывать их иногда в течение очень длительного срока, отбрасывать те, которые себя не оправдывают, заменять их другими и т.д. У практика возможности пользоваться гипотезами несравненно более ограниченны, так как проверяться эти гипотезы должны не в специальных экспериментах, а в самой жизни, и - что особенно важно - практический работник далеко не всегда имеет время для такого рода проверок. Жесткие условия времени - одна из самых характерных особенностей работы практического ума" *(150) (выделено мной. - В.М.).

При проверки версий, гипотез, предположений по вопросам о фактической стороне дела, виновности здравый смысл как практическое мышление опирается не только на естественную логическую способность, но и на его второй компонент - жизненный опыт личности.

Жизненный опыт личности - это совокупность приобретенных и освоенных в ходе индивидуальной человеческой жизни знаний, умений и навыков личности, используемых ею в целях решения актуальных жизненных проблем *(151).

Основу жизненного опыта образуют рациональные обыденные знания об окружающей действительности, которые имеют важное значение для собирания, исследования и оценки доказательств.

Как отмечал Л.Е. Владимиров, "Уголовные доказательства берутся из жизни. Это не абстрактные доводы, а факты, клочки действительности. Правильная их оценка предполагает знание общества, его жизни, его характера. Оценка, например, показаний свидетелей обусловлена знанием известного класса, из которого они вышли, его нравов, обычаев - словом, быта народного" *(152).

Черпаемые из глубокого и обширного резервуара народной жизни конкретные обыденные практические знания о быте народном, о различных видах "производственных субкультур", о повседневном контексте жизнедеятельности людей разных социально-психологических типов имеют важное значение не только для правильной оценки относимости, достоверности и достаточности доказательств, но и для правильного решения вопросов о виновности на основании оценки всех собранных доказательств. Наглядное представление об этом дает следующее высказывание одного из первых исследователей дореволюционного российского суда присяжных - С. Гогеля:

"Кто бывал в зале суда и внимательно относился к происходившему, тот, несомненно, поражался, какую громадную массу познаний, чисто житейских, необходимо иметь судьям для того, чтобы оценить собранные предварительным следствием и выясненные судебным следствием улики; необходимо, например, знать сельский быт, начиная с того, как устроена хата, где что хранят, как ссыпают хлеб, как обряжают телегу и сани, какие следы остаются и т.д.; как важны эти сведения для оценки показаний потерпевших, для определения, действительно ли они могли опознать похищенное у них и т.д.; столь же важно знать особые условия жизни городской, жизни коммерческой и т.д. Нельзя забывать, что достаточно потерпевшему или мнимо потерпевшему решительно заявить о совершении такого-то преступления, чтобы было начато следствие, опознать у лица, на которое он указал как на преступника, один из похищенных предметов, чтобы почва для обвинения была готова; как часто все следствие идет исключительно на показаниях свидетелей сторон: одни говорят в пользу обвинения, другие - в пользу оправдания; как часто свидетели подучены так хорошо, что говорят так же гладко, складно, как и свидетели, на стороне которых правда, и вот необходимо найти тот оселок, на котором можно испробовать истинность показаний, и тут-то присяжные заседатели с их глубокими познаниями жизни повседневной, жизни крестьянской, помещичьей, городской, купеческой, лавочной и т.д., безусловно незаменимы. При подробных расспросах знающими жизнь присяжными окажется, что одна из сторон говорит неправду, путается, но не логически, а, так сказать, жизненно: собирает хлеб не туда, куда следует, покупает или продает не тогда и не там, где можно, и т.д.; эти мелочи исчезают, пропадают совершенно для людей кабинета, а между тем лишь благодаря им удается раскрыть истину, и не в пустых делах, а в серьезных, в убийствах и др. (выделено мной. - В.М.).

А мотив преступления - этот нерв преступления - какое необъятное море житейских познаний необходимо иметь для того, чтобы в каждом отдельном случае решить, есть ли преступный мотив или нет?" *(153)

Столь длинная цитата приведена потому, что в ней очень четко показано, что именно лежащие в основе совокупного здравого смысла 12 присяжных заседателей, выстраданные их житейским опытом разнообразные познания о повседневных производственно-бытовых реалиях, о "закоулках" и "подвалах" обыденной, повседневной практической жизни, отражающие устойчивые причинно-следственные и пространственно-временные связи окружающей повседневной реальности, являются практическим критерием истины *(154) при проверке и оценке относимости и достоверности доказательств, а также при исследовании мотива и других обстоятельств, подлежащих доказыванию на основании всех собранных и исследованных сведений.

Кроме того, в этом высказывании очень рельефно показана полезная и эффективная работа здравого смысла по поиску и обнаружению прочных фактических оснований как для тщательной, всесторонней и объективной проверки и оценки отдельных доказательств, так и для правильного разрешения дела на основании всех собранных, проверенных и оцененных доказательств. Нетрудно заметить, что суть работы здравого смысла по поиску надежных фактических оснований для объективной, тщательной и всесторонней проверки и оценки исследуемых доказательств заключается в способности "знающих жизнь присяжных" вести "подробные расспросы", т.е. задавать допрашиваемым толковые, дельные, умные дополняющие, уточняющие и контрольные вопросы. Чем больше задано таких вопросов, в основании которых лежат житейские знания об окружающей среде, причинно-следственных и пространственно-временных связях между предметами и явлениями объективной реальности, и чем больше получено ответов, в которых правильно или неправильно раскрываются житейские связи, тем больше будет степень уверенности, прочность внутренней убежденности субъектов доказывания о доброкачественности или недоброкачественности, относимости или неотносимости, достоверности или недостоверности этого доказательства, ибо, "чем всестороннее представлен факт в высказываниях субъектов, тем полнее и глубже его понимание, тем больше оснований для взаимопонимания сторон. И наоборот, чем ограниченнее представлены связи искомых событий, тем меньше объяснительные возможности их понимания, а значит, и меньше возможности взаимопонимания субъектных сторон" *(155).

При поиске и обнаружении фактических оснований для объективной проверки и оценки показаний свидетелей, потерпевших и подсудимых наиболее сильной стороной здравого смысла является способность быстро "схватывать" фактические данные, по которым можно отличить достоверные показания от лжи или добросовестного заблуждения.

Вооруженные специальными познаниями в области теории доказательств, криминалистики, в том числе о следственно-прокурорских "хитростях", юристы проявляют своеобразный "дальтонизм" по отношению к хитростям житейским, особенно изощренным формам лжи, замешанной на искусном сочетании вымысла и житейской реальности, когда допрашиваемые, говоря словами С. Гогеля, "путаются не логически, а, так сказать, жизненно". Следователь, прокурор, адвокат, судья-профессионал, если они умные люди, в лучшем случае способны "вычислить" ложь "логическую" - путем логического анализа информации, содержащейся в показаниях допрошенного, и сопоставления ее со сведениями из других источников. Однако если допрашиваемый тоже неглупый человек и ладно лжет, т.е. ни в чем себе не противоречит и искусно "вплетает" свою ложь в другие имеющиеся в деле фактические данные, разоблачить его юрист-профессионал чаще всего не в состоянии, потому что не обладает достаточным запасом житейско-бытовых знаний.

Эти знания помогают лучше понять доказательственное значение определенных фактических данных, что является обязательной предпосылкой их эффективного использования в процессе доказывания. Нередко следователи, прокуроры, адвокаты и судьи не обращают внимания на имеющиеся в деле ценные фактические данные и не используют их в процессе собирания, проверки и оценки сведений, потому что не осознают их доказательственное значение. В результате эти данные так и не превращаются в доказательственную информацию, ибо они "превращаются в информацию, когда осознается их значение" *(156).

К входящим в содержание жизненного опыта присяжных заседателей рациональным обыденным знаниям относится и хранящиеся в кладовой человеческой памяти "архивы казуистики" - житейские знания и представления о причинно-следственных, пространственно-временных и вероятностных связях между предметами и явлениями объективной действительности.

"У здоровых людей, - пишет психофизиолог Д.А. Ширяев, - в памяти сохраняется не только сам факт реализации прошедших событий, временные связи и ассоциации между ними, но и вероятностные соотношения между имевшими место событиями, т.е. информация о том, с какой вероятностью после реализации одного события следует ожидать наступления другого, после другого - третьего и т.д. Использование этой информации уменьшает субъективную неопределенность ситуации и позволяет осуществлять активное прогнозирование вероятных событий" *(157).

"Каждый из проживших на свете, - писал Л.Е. Владимиров, - имеет свой архив казуистики, при помощи которого он ориентируется в жизни между людьми" *(158).

В процессе доказывания в условиях неочевидности хранящиеся в "архивах казуистики" схемы причинно-следственных, пространственно-временных и вероятностных связей между предметами и явлениями объективной действительности выступают в роли своеобразной познавательной кальки, облегчающей аналитико-синтезирующую деятельность по преобразованию вероятностного знания в достоверное знание о виновности или невиновности подсудимого. Эти схемы, с одной стороны, помогают не обращать внимания на броскую "шелуху" случайных, привходящих обстоятельств, в "оперении" которых является сущность. С другой - сосредоточивают внимание субъектов доказывания на существенной информации, имеющей значение для выдвижения, логической разработки и проверки разнообразных версий, собирания, оценки и использования доказательств, особенно косвенных улик.

Одним из важнейших элементов "архивов казуистики" является знание практической психологии людей, понимание общих свойств человеческой природы и психологических особенностей людей разных социально-психологических типов. В приведенном выше примере именно эти знания в значительной степени предопределили продуктивную интеллектуальную деятельность индейца по обнаружению и расшифровке следов-отображений кражи, их контекстного функционального значения, воссозданию по ним картины происшедшего в прошлом события, способа кражи, образов вора, его собаки и ружья.

Все это подтверждает справедливость высказывания Л.Е. Владимирова о том, что "ни одна отрасль эмпирических знаний так часто нами не прилагается к ежедневной жизни, как та практическая психология, которая называется на обыденном языке знанием людей. Мы мало сознаем законы этого знания, мы мало анализируем сведения, которые при этом применяются. Но каждый из нас действует в жизни на основании этих сведений, и часто тот, кто наиболее понимает характеры человеческие, наименее может объяснить теорию своего знания. Можно быть отличным специалистом по психологии и не понимать самые сложные характеры, и можно быть невеждою в науке о душе и отлично понимать людей" *(159) (как их понимал наш неграмотный американский индеец. - В.М.).

Выстраданные житейским опытом различные обыденные знания об окружающей действительности имеют особенно важное значение в процессе доказывания в условиях неочевидности - при дефиците или противоречивости сведений.

В подобных ситуациях эти знания в процессе собирания дополнительных доказательств являются ключом, помогающим даже при неясной картине происшествия быстро догадаться, предположить, практически проверить и понять, на каких объектах окружающей среды (людях, участках местности, помещениях, расположенных в них предметах, вещах) могли отобразиться следы (отпечатки) расследуемого прошлого события, т.е. какие объекты находились в причинно-следственной и пространственно-временной связи с расследуемым событием, причастными к нему лицами.

С точки зрения современной теории понимания это объясняется тем, что житейские знания и опыт являются средством понимания: "Разнообразные знания подобны стеклам очков: в познании и общении они играют роль линзы, с помощью которой мы лучше видим и понимаем окружающее...", так как, "чтобы понимать отображенную в знании действительность, необходимо осмысливать ее содержание, опираясь на прошлый опыт, т.е. знания, полученные в мыслительной деятельности, осуществленной ранее" *(160).

Мощность этих "линз", "кратность" усиления понимания и чувствительность восприятия неочевидных следов прямо пропорциональны богатству, объему и разнообразию накопленного прошлого опыта. Дело в том, что в соответствии с психологическим законом апперцепции, определяющим зависимость восприятия от прошлого опыта и от общего содержания психической деятельности человека, чем богаче житейский опыт, разнообразнее знания об окружающей действительности, тем выше способность обращать внимание на смысловые связи между ними и расследуемым событием и правильно осмысливать их. Это существенно повышает продуктивность интеллектуальной деятельности по выдвижению и проверке гипотез о местах возможного нахождения неочевидных следов расследуемого события, поскольку, "чем этот опыт богаче, тем разнообразнее гипотезы и тем больше шансов найти среди них верную" *(161).

В процессе собирания доказательств ценность богатого жизненного опыта, разнообразных знаний об окружающей действительности, о людях разных социально-психологических типов, об их нравах, обычаях, условиях их жизни, работы заключается еще и в том, что эти знания помогают субъектам доказывания ставить правильные дополняющие, уточняющие и контрольные вопросы, направленные на получение от допрашиваемого всей известной ему полезной информации, имеющей доказательственное значение.

Чем более обширен и разнообразен "веер" заданных дополняющих, уточняющих и контрольных вопросов и чем больше получено правильных или неправильных ответов допрашиваемого о причинно-следственных и пространственно-временных связях источника доказательств с расследуемым событием, причастными к нему лицами, тем больше "запас прочности" того информационного фундамента, который служит основой проверки и оценки этого и других отдельных доказательств и выводов об обстоятельствах, подлежащих доказыванию.

Следует особо отметить, что в содержание жизненного опыта личности, на который опирается здравый смысл как практическое мышление, основанное на рациональных знаниях, входят не только обыденные, но и научные знания. Современные исследователи подчеркивают, что здравый смысл как критерий рационального мышления "не может существовать лишь в качестве некритического сочетания наивного реализма с господствующими в данном обществе традиционными представлениями... Новое здравомыслие насквозь пронизано современными научными идеями, концепциями, оно питается ими и их питает" *(162).

Благодаря тому, что в структуре жизненного опыта обыденные знания тесно переплетаются с научными, здравый смысл обладает достаточным интеллектуальным потенциалом для правильных суждений о различных сферах деятельности и ее результатах, в том числе о научной деятельности. "Хотя здравый смысл касается в первую очередь социальной жизни, - пишет А. А. Ивин, - по своей природе он более универсален, так как способен судить о любой деятельности, включая теоретическую деятельность и ее результаты - сменяющие друг друга теории и концепции" *(163).

Как отмечалось в предыдущем разделе, в современных условиях выделить в структуре общественного сознания и жизненного опыта личности знания, которые являются чисто научными и чисто обыденными, очень трудно, потому что не существует четкого "водораздела", а тем более "китайской стены", между научным и обыденным знанием, научным и обыденным сознанием.

Таким образом, в жизненном опыте современного человека тесно переплетаются научные и обыденные знания, элементы которых могут быть использованы в решении и научных, и практических задач.

С учетом этого следует согласиться с оригинальной мыслью известного российского философа и историка А.И. Ракитова о том, что "главное отличие здравого смысла от науки состоит не в количестве и содержании охватываемой ими информации, а в системообразующих принципах, ибо они противоречат друг другу не как хаос системе, но как системы, опирающиеся на разные познавательные принципы.

Системообразующий принцип научного познания коротко можно сформулировать так: "Все об объекте".

Напротив, системообразующий принцип здравого смысла гласит: "Все для субъекта" *(164) (выделено мной. - В.М.).

Представляется, что системообразующий принцип здравого смысла точнее было бы сформулировать так: "Все для субъекта жизненного опыта об объекте его жизненного опыта". Субъектом жизненного опыта является человеческая личность, определенный, реально существующий и изменяющийся во времени человек, являющийся членом того или иного общества. Объектом жизненного опыта являются всевозможные проблемы жизни, которые предстоит решать *(165).

Человек изменяется во времени не только как индивид, как биологическое существо, как физиологический организм, но и как личность, обладающая определенным жизненным опытом. Поскольку на протяжении всей своей жизни ему приходится выполнять различные роли и в соответствии с ними решать разнообразные задачи, жизненный опыт личности, ее научные и обыденные знания, умения и навыки постоянно изменяются, пополняются и совершенствуются.

Поэтому в широком смысле опыт - это "отражение в памяти результатов активного восприятия внешнего мира в процессе познания и практики, включая и определенную возможность для действующего субъекта обращения к внешним, социальным накопителям опыта (социальной памяти): литературе художественной и научно-технической, документам, специальным массивам (банкам) данных, имеющимся внешним системам и устройствам, созданным ранее, опыту других индивидов или сообществ и т.д." *(166).

Одно из важнейших преимуществ суда присяжных по сравнению с другими формами судопроизводства заключается в том, что он создает идеальные процессуальные условия для приобщения присяжных заседателей как субъектов жизненного опыта к социальным накопителям опыта, расширяющим и углубляющим их личный жизненный опыт до уровня решаемых ими практических задач, связанных с определением виновности. Этому, в частности, способствуют напутственное слово председательствующего, содержащее наставление по юридическим вопросам, и качественно-количественный состав коллегии присяжных заседателей, состоящей из 12 народных представителей, взаимно дополняющих друг друга по своей естественной логической способности и запасу знаний об окружающей действительности.

Все это не учитывают противники суда присяжных, для которых типично метафизическое видение жизненного опыта присяжных заседателей как однообразных, неизменных, остановившихся в своем развитии обыденных знаний, умений и навыков, "зацикленных" только на ограниченной области их прошлой практической деятельности.

Именно такое метафизическое видение при оценке "человеческого капитала" присяжных заседателей, их жизненного опыта как духовной основы для решения вопросов о виновности делает методологически уязвимыми приведенные выше рассуждения Д.Н. Блудова о том, что "здравый смысл обыкновенного человека ограничивается тесным кругом его общественной жизни и ежедневного положения: он редко и с трудом достигает предметов, выходящих из его круга...", и о том, что ему недоступны "внимательное соображение многих обстоятельств и высшая способность к тонкому анализу и логическим выводам...", а также о том, что это доступно только ученому, т.е. высокообразованному, уму.

 

2.3. Качества личности, препятствующие высокообразованным людям принятию здравомыслящих практических решений, в том числе связанных с обвинением, защитой и разрешением уголовных дел в суде с участием присяжных заседателей

 

Одним из самых излюбленных доводов дореволюционных противников суда присяжных заключался в следующем: "Согласитесь, - говорят они, - что средний умственный уровень присяжных - посредственность, между тем коронных судей можно выбирать из людей весьма талантливых" *(167).

Действительно, большинство присяжных - это обыкновенные люди. Но то же самое можно сказать и о среднем умственном уровне профессиональных судей, следователей, прокуроров и адвокатов, представителей других сфер практической деятельности. Таланты и гении редко встречаются даже среди писателей и поэтов, а также среди ученых, большинство из которых - это полезные для науки чернорабочие, кропотливо собирающие для нее факты.

Если бы общество делало ставку только на талантливых и гениальных судей, следователей, прокуроров и адвокатов, оно могло бы остаться без правосудия ввиду отсутствия среди служителей Фемиды достаточного количества талантов и гениев.

Между тем человеческое правосудие как-то выживает без талантов и гениев, потому что для правильного и справедливого разрешения уголовных и гражданских дел требуются не они, а прежде всего обладающие здравым смыслом и совестью обыкновенные люди, которые хотя и не располагают таким мощным творческим потенциалом, как у талантов и гениев, зато и не впадают в присущие им крайности.

По свидетельству известного канадского ученого Г. Селье, "В течение всей моей научной жизни я не встречал ни одного выдающегося ученого, полностью свободного от эгоизма и тщеславия. Всецело поглощенные достижением своих целей, лишь некоторые из них проводили столько времени в кругу семьи или уделяли решению общественных проблем столько внимания, сколько следовало среднему добропорядочному гражданину" *(168) (выделено мной. - В.М.).

Не очень высокого мнения о духовных качествах служителей науки был и академик А.А. Ухтомский, который отмечал у них целый "букет" качеств, крайне нежелательных для служителей Фемиды: "сама ученая профессия порядочно искажает людей! В то время как натуралистическая наука сама по себе исполнена этим настроением широко открытых дверей к принятию возлюбленной реальности как она есть, - "профессионалы науки", обыкновенно люди гордые, самолюбивые, завистливые, претенциозные, стало быть, по существу маленькие и индивидуалистически настроенные..." *(169).

Эти личностные особенности, препятствующие полноценному общению с окружающими людьми, в том числе в процессе отправления правосудия, по мнению А.А. Ухтомского, обусловлены неповторимой утратой, или неумением жить с людьми целой, неабстрактной жизнью. Этот недостаток в определенной степени присущ и представителям других творческих профессий: "А ведь сплошь и рядом бывает, что писатель, ученый, моралист и поэт, разливающийся соловьиной сладостью для дальнего, оказывается несносным субъектом для своих ближайших домашних! Чем ближе к человеку, тем хуже! Тут какая-то радикальная ложь, когда начинают серьезно уверять, будто забывают ближнего для дальнего! Это сбрехнул когда-то Ницше в минуту недуга, а дураки повторяют как некую норму" *(170).

А.А. Ухтомский признавал, что этот недостаток полностью он не мог изжить и в себе, несмотря на то, что более всего он хотел обладать способностью "видеть в ближайшем встречном человеке своего основного искомого, главного и лежащего на моей ответственности собеседника. Всю жизнь хочу жить для ближнего, а на деле умею кое-как жить только для дальнего, не находя сил жить до конца для ближнего" *(171).

Представляет интерес и мнение А.А. Ухтомского о том, что указанный недостаток представляет собой некоторое отклонение от нормы, которое предрасполагает человека заниматься художественным творчеством: "Это в сущности, уже плохо, если человек вступил на путь писательства! С хорошей жизни не запишешь! Это уже дефект и некоторая болезнь, если человек не находит собеседника вблизи себя и потому вступает на путь писательства. Это или неповторимая утрата, или неумение жить в людьми целой, неабстрактной жизнью!" *(172).

В связи с этим надо заметить, что многие талантливые и гениальные люди по складу своего творческого мышления вообще не предрасположены следовать стандартам поведения среднего добропорядочного гражданина. Более того, многим из них в определенной степени свойственно отклоняющееся от нормы поведение, их деятельность в повседневности не всегда вписывается в рамки обыденных представлений об образе жизни, о нормальных отношениях между людьми *(173), которые имеют важное значение для правильной нравственной и юридической оценки рассматриваемой в суде житейской драмы.

Все это характерно и для ученых, и для художников, поэтов и писателей. Последних от среднего добропорядочного гражданина порой отличает еще и некоторая экстравагантность поведения.

По свидетельству известного польского писателя и литературоведа Яна Парандовского, эта экстравагантность не обязательно бывает тщетной потугой на оригинальность: "Человеку, живущему воображением, свойственна склонность воплощаться в образы, занимающие его фантазию. Поэтому, вместо того чтобы руководствоваться общепринятыми нормами, он поступает, как пишет, т.е. сообразно со своей фантазией. Нередко это перерастает в вызывающее и упрямое пренебрежение к общественным нормам и правилам поведения, к моде, к языку, ко всем условностям - дурным и хорошим. Так поступают не только представители богемы, но и их противники - аристократы от искусства вроде Байрона или Уайльда. Они придают своей жизни определенный стиль, делают ее оригинальным и красочным вымыслом и противопоставляют его скучной, серой действительности" *(174).

По-видимому, людям с художественным типом мышления, испытывающим непреодолимую потребность предаваться красочным вымыслам, оторванным от повседневной действительности, разукрашивать ее своим воображением, больше всего свойственна человеческая слабость, на которую обращал внимание Ф. Бэкон:

"...человеческий разум в силу своей склонности легко предполагает в вещах больше порядка и единообразия, чем их находит. И в то время как многое в природе единично и совершенно не имеет себе подобия, он придумывает параллели, соответствия и отношения, которых нет" *(175).

Эта особенность при решении вопросов о виновности на основании косвенных улик проявляется в большей степени у людей с развитым воображением.

Известный английский юрист прошлого века У. Уильз в подтверждение этого в своей книге приводит следующее высказывание опытного судьи Одерсона: "Необходимо предупредить присяжных относительно опасности ошибки, в которую они могут быть введены целым рядом косвенных улик. Ум всегда находит удовольствие в прилаживании одного обстоятельства к другому и готов даже делать маленькие натяжки, если это нужно для того, чтобы связать их в одно стройное целое. Чем даровитее человек, тем легче ему впасть в это заблуждение и обмануть самого себя, прибавив какое-нибудь недостающее звено в цепи доказательств и признав действительность какого-нибудь факта, согласного с прежде составленным убеждением и необходимого для его полноты" *(176) (выделено мной. - В.М.).

К этой человеческой слабости, которая проявляется в умозрительных, не основанных на реальных фактах и их взаимосвязях индуктивных и дедуктивных умозаключениях, художники, писатели, поэты и ученые больше всего предрасположены в силу их оторванности от непосредственной практики.

"Одним из худших "заболеваний" научного мышления, - пишет Г. Селье, - является тенденция видеть то, что хотелось бы увидеть; у себя в лаборатории мы называем это явление "гнилым оптимизмом"... Поскольку в науке мы постоянно сталкиваемся с фактами, полностью противоречащими повседневному опыту, избавиться от наших предубеждений - нелегкое дело" *(177) (выделено мной. - В.М.).

Люди, обладающие практическим рассудком, не предрасположены предаваться "гнилому оптимизму", парадоксальным "кульбитам" творческого воображения, потому что за это их моментально наказывает расчетливая практическая жизнь, требующая быстрого, надежного и хорошо ощутимого практического результата и не прощающая незрелых или скороспелых плодов "гнилого оптимизма", высоко парящего над суровой повседневной реальностью в поисках парадоксального научного или художественного открытия.

Поэтому люди, обладающие посредственным творческим воображением, в своих суждениях и выводах менее предубеждены, проявляют большую объективность и осторожность, меньше предрасположены к спекулятивным умозаключениям, свои выводы стремятся строить на конкретных фактах, проверенных личным опытом, что особенно характерно для малообразованных людей, практический рассудок которых очень цепко держится за выстраданные житейским опытом знания и представления.

Об этом свидетельствует исследование выдающегося российского психолога А.Р. Лурия. В начале 30-х годов он, изучая познавательные процессы у неграмотных крестьян, проживающих в отдаленных кишлаках Узбекистана, просил их сделать вывод из следующих посылок: "На далеком Севере, где снег, все медведи белые". "Новая Земля - на далеком Севере, и там всегда снег". "Какого цвета там медведи?" На это часто следовал ответ: "Я не знаю, какие там медведи, я на Севере не был" или: "Мы всегда говорим только то, что видим, того, чего мы не видели, мы не говорим" *(178).

Эта характерная для здравого смысла, практического рассудка черта - в своих суждениях, выводах, умозаключениях опираться на те посылки, доступные им общие и частные знания, в истинности которых субъект практической деятельности убедился на собственном опыте - обусловлена непосредственной связью с практикой, ответственностью за решение практических задач.

Указанная особенность здравого смысла как формы мышления гносеологически более ранней, чем теоретическое мышление, была в полной мере присуща еще первобытному человеку и сохранилась у современного человека, обладающего практическим рассудком, на что обращал внимание знаменитый швейцарский философ, психолог и психиатр Карл Юнг: "Первобытный человек в высшей степени основывается на фактах окружающего внешнего мира... Он ведет себя точно так же, как и мы" *(179).

Стремление как первобытного, так и современного человека с практическим рассудком опираться на твердую почву фактов обусловлено практической нуждой: у первобытного человека от этого зависела его выживаемость в процессе естественного отбора и борьбы с природной стихией; у современного человека от этого зависят его успехи или неудачи во всех важнейших житейских делах.

Использование в качестве логических посылок для дедуктивных и индуктивных умозаключений только тех общих и частных знаний, в истинности которых субъект практической деятельности искренне убежден, не сомневается, поскольку они проверены на практике, стали достоянием его личного опыта, - это очень ценное качество практического рассудка, которое помогает человеку избегать ошибок в важнейших житейских делах, в том числе и судебных, ибо, как справедливо отмечают известные французские философы, основоположники современной логики А. Арно и П. Николь, "человеческие заблуждения... проистекают в большинстве своем из того, что люди основывают умозаключения на ложных началах, а не из того, что они неправильно умозаключают, исходя из принятых ими начал. Редко когда умозаключение ложно лишь по той причине, что неправильно выведено следствие..." *(180).

И все же в приведенных ответах крестьян о белых медведях не может не смущать некоторая мужицкая "упертость", упрямое нежелание в своих рассуждениях использовать в качестве логических посылок объективно истинные общие и частные знания, выходящие за пределы их ограниченного житейского опыта. Представляется, что эта "упертость" имеет ситуационную обусловленность и не связана с какой-либо ущербностью логического аппарата малообразованного человека, его неспособностью перерабатывать разнообразную информацию об окружающей действительности, не имеющую прямого отношения к его практическим делам.

Дело в том, что для того. чтобы запустить и эмоционально активизировать психофизиологический механизм естественной логической способности у малообразованного крестьянина, занятого тяжелым повседневным физическим трудом, необходим достаточно серьезный повод, так или иначе связанный с его важнейшими житейскими делами. Для тружеников отдаленных районов знойного Узбекистана таким поводом едва ли могло стать отвлеченное от их повседневных производственно-бытовых и географических реалий задание ученого столичного гостя, при помощи которого он пытался побудить их рефлексировать о белых медведях и прочих диковинных для узбекского крестьянина 30-х годов предметах и одновременно предаваться дедуктивным умозаключениям.

Другое дело - участие в расследовании (еще раз вспомним пример с индейцем), рассмотрении и разрешении сложного уголовного дела. Это очень серьезный повод для того, чтобы даже у посредственного по своим интеллектуальным способностям человека как следует заработала, эмоционально активизировалась естественная логическая способность, и для того, чтобы даже малограмотный человек почувствовал сильную потребность при разрешении сложнейших вопросов о виновности опираться не только на свой житейский опыт, но и на все исследованные в суде доказательства, фактические данные, добросовестно использовать их в качестве посылок для дедуктивных и индуктивных умозаключений по вопросам о виновности.

Здесь мы подошли к анализу еще одного субъективного фактора, препятствующего высокообразованным людям качественно выполнять обязанности присяжного заседателя, быстро и эффективно психологически включаться в эту деятельность: в структуре их жизненного опыта преобладают общие теоретические знания, оторванные от действительности, современной жизни, ее практических проблем, производственно-бытовых реалий, что мешает им правильно ориентироваться в "закоулках" и "подвалах" обыденной, повседневной практической жизни.

Наиболее уязвимы в этом плане люди с теоретическим или философским складом ума.

На это обращал внимание еще Платон в диалоге "Теэтет", в котором служанка посмеялась над философом Фалесом, когда он, засмотревшись на небесные светила, упал в колодец, "что-де он стремится знать, что на небе, того же, что рядом и под ногами, не замечает. Эта насмешка относится ко всем, кто бы ни проводил свой век в занятиях философией..." *(181).

В этом диалоге Сократ рассуждает о том, что оторванный от действительности человек, привыкший в своих умозрениях "обозревать всю землю", но не знающий простых вещей и теряющийся в любых обстоятельствах, нередко становится объектом насмешек окружающих его людей: "...такой человек, общаясь с кем-то частным образом или на людях, например... когда ему приходится в суде или где-нибудь еще толковать о том, что у него под ногами и перед глазами, - вызывает смех... на каждом шагу по неопытности попадая в колодцы и тупики, и эта ужасная нескладность слывет придурковатостью..." *(182) (выделено мной. - В.М.).

Отсюда видно, что у таких людей одной из главных причин "придурковатости" и непрактичности является то, что из-за оторванности от окружающей действительности, отсутствия достаточного житейского опыта в структуре их знаний преобладают общие истины и отсутствуют частные знания о простых вещах, т.е. о повседневной жизни и ее производственно-бытовых реалиях.

Эти реалии можно безнаказанно игнорировать лишь в умозрительных теоретически-философских построениях. В практической жизни отсутствие в логических посылках необходимых элементов частных знаний о производственно-бытовых реалиях неизбежно приводит к тому, что человек в своих умозаключениях и основанных на них решениях попадает в "лужи", "тупики" и "колодцы" и ударяется тем больнее, чем выше от повседневной реальности он воспаряет в своих абстрактных, умозрительных рассуждениях.

Некоторые люди в своей оторванности от действительности заходят так далеко, что, как инопланетяне, не способны ориентироваться в повседневной жизни, не могут самостоятельно решать даже элементарные практические вопросы. Людей такого типа в народе не случайно называют "умными дураками". Естественно, что такие люди не могут быть хорошими судьями, присяжными заседателями, даже если очень хотят этого, порой проявляя характерную для умных и не очень умных "дураков с инициативой" бурную, но неадекватную активность.

Об одном таком "шальном" присяжном заседателе рассказывает А.М. Бобрищев-Пушкин: при рассмотрении дела в отношении крестьянского парня Федора Тимофеева, обвинявшегося в убийстве любовницы, в составе коллегии присяжных заседателей был профессор, "делавший необычно наивные вопросы свидетелям. Сами присяжные... отзывались о последнем как о чудаке, и поэтому можно было думать, что в вердикте будут странности; на деле же оказалось следующее: присяжные ответили отрицательно на первый вопрос о предумышленном убийстве и, признавая Тимофеева виновным в убийстве в запальчивости, дали ему снисхождение" *(183) (выделено мной. - В.М.).

В данном случае высокообразованному профессору, который прекрасно ориентировался в своем узком предмете, свободно оперировал в его рамках отвлеченными, абстрактными понятиями, поставить правильные вопросы о существенных обстоятельствах рассматриваемого дела помешала оторванность от действительности, ее житейско-бытовых проблем, вследствие чего теряется способность схватывать фактические основания для логически правильных вопросов и умозаключений при исследовании вопросов о фактической стороне дела и виновности подсудимого.

Обычно этот недостаток вызван еще одним субъективным фактором, который мы упоминали и на который указывал А.М. Бобрищев-Пушкин: "...профессора по большей части знают почти исключительно, притом часто слишком теоретично, только наиболее развитую часть общества и склонны относиться к остальным как к детям или дикарям..." *(184).

Этот субъективный фактор представляет собой одно из проявлений социально-психологической некомпетентности, которая в той или иной степени присуща представителям всех слоев общества. Подоплеку этой тотальной социально-психологической некомпетентности объясняет герой повести И. Грековой "Кафедра": "Я не раз думал о слоистом строении общества: отдельные слои живут, почти не смешиваясь. Активное общение происходит внутри слоя, соприкосновения с другими эпизодичны" *(185).

И все же этот универсальный недостаток в большей степени присущ высокообразованным и талантливым людям, которые обычно с достаточным интересом и почтением относятся только к людям "такого же калибра", как и они. В меньшей степени он проявляется у обыкновенных людей, среди которых чаще встречаются "гении общения", хорошо понимающие практическую психологию и умеющие общаться с людьми разных социально-психологических типов, поскольку от этого зависит эффективное решение повседневных практических проблем.

К ненадежным, "очень плохим" присяжным заседателям, А.М. Бобрищев-Пушкин относил не только бездарных, но и талантливых профессоров, увлеченных наукой и чтением лекций, склонных относиться к задачам общественным "как к вопросам второстепенного интереса" *(186).

Надо заметить, что такое отношение к исполнению обязанностей присяжного заседателя нередко проявляется среди различных категорий высокообразованных людей. Очень характерны первые слова, с которыми в романе Л.Н. Толстого "Воскресение" к Нехлюдову при встрече в комнате присяжных обратился его знакомый "товарищ по несчастью": "А, и вы попали, - с громким хохотом встретил Петр Герасимович Нехлюдова. - Не отвертелись?" *(187).

И все же стремление "отвертеться" от обязанностей присяжного заседателя больше характерно для увлеченных творчеством людей, ученых, писателей, которые редко проявляют интерес к каким-либо обязанностям, выходящим за пределы решаемых творческих задач, требующих полной душевной сосредоточенности, мобилизации всех интеллектуальных, эмоциональных и волевых ресурсов. Все это психологически предрасполагает их к нерадивому исполнению гражданских обязанностей, отвлекающих от творческого процесса.

Подтверждением тому является своеобразная исповедь Г. Селье: "...положа руку на сердце, должен признаться в периодических угрызениях совести по поводу моей расхлябанности при исполнении прямых обязанностей гражданина, администратора, члена комиссий и редакционных советов, члена научных обществ и при заполнении разного рода анкет. Понимаете, я не то чтобы пренебрегаю своими обязанностями во всех этих отношениях, просто, похоже, мне не удается накапливать достаточно энергии для всего этого... Если бы каждый относился к своим обязанностям такого рода столь же нерадиво, как я, мы оказались бы в состоянии чудовищного хаоса... я хочу делать только то, что могу делать лучше других" *(188) (выделено мной. - В.М.).

С учетом проведенного анализа следует согласиться с выводом Л.Е. Владимирова о том, что для правильного суждения по вопросам о виновности "совсем не нужно быть человеком выше обычного уровня умственной посредственности..." *(189), поскольку при таком среднем уровне развития обыкновенный, нормальный человек обладает достаточным запасом здравого смысла, знаний об окружающей действительности и достаточной степенью развития естественной логической способности суждения. В то же время он лишен тех крайностей, которые мешают принимать правильные и справедливые практические решения, соответствующие императивам здравого смысла (ответственный, осторожный, взвешенный, всесторонне продуманный системный подход к принятию решения с учетом объективной реальности, действующих в обществе нравственных, правовых и других социальных норм, последствий принимаемого решения для себя, других людей и всего общества).

А вот как он обосновывает этот вывод: "Все, что нужно, - это внимание и осторожность. Человек талантливый может сделать в этой сфере гораздо больше ошибок, чем человек посредственный.

В самом деле, в чем заключается характеристический признак таланта? Талант смел; он имеет воображение. Весьма часто из ничтожного количества данных он делает выводы... Талант есть по преимуществу способность дедуктивная. Он гораздо более наклонен к синтезу, чем к анализу. Талант деспотичен: если он умеет оценивать факты, то он их умеет и насиловать, когда дело идет об оправдании любимой идеи. Талант часто софистичен в своих идеях и почти всегда блистателен в аргументации. Он сильно в себя верит и поэтому - часто шибок на вывод. Словом, его шествие сильно напоминает прогулку по канату, прогулку смелую и чудную, но полную опасности.

В науке талант освещает; в жизни - впадает в крайности; в юстиции - это обоюдоострый меч: он может давать прекрасные решения, но он может также произнести приговор необдуманно-смелый, а потому часто и ложный. Если бы мы могли себе вообразить суд присяжных, составленный из одних талантов, то нет сомнения, что мы бы имели великолепные приговоры, но мы бы имели также и фатальные ошибки. Мы имели бы удивительную цепь улик, заковывающих злодея. Но эта же цепь могла бы по временам заковывать и невиновного.

Совсем не то посредственность. Если талант смел, то посредственность почти всегда боязлива, осторожна. Талант дедуктивен, посредственность индуктивна и любит озираться кругом. Это уже не блестящий марш по канату, марш, вызывающий удивление, но полный опасности, а тяжелое шествие по твердой почве... Посредственность не деспотична: если она не гениальна в оценке фактов, то она их зато и не насилует. Доказательства, могущие убедить ее, должны быть, как и она сама, тяжелы, осязательны, вески. Посредственность совершает свои логические операции медленно, что вовсе не заслуга, но она зато не делает и прыжков в темноту, как часто бывает с талантом.

Коротко, посредственность не изобрела бы пороха, но она может пользоваться правильно тем порохом, который выдуман другими. В науке посредственность... полезный чернорабочий... в жизни - это партия без цвета, но также и без крайностей; в юстиции - это сама осторожность, которая, может быть, не сумеет изобличить ловкого злодея, но которая зато предоставляет гарантии для невиновного.

Теперь, если бы вы имели несчастье сделаться подсудимым, каких судей предпочли бы вы - представителей осторожной посредственности или представителей таланта? Что до меня, я предпочел бы осторожную посредственность" *(190) (выделено мной. - В.М.).

Столь длинная цитата приведена потому, что в ней образно и точно описаны те особенности здравого смысла, естественной логической способности обыкновенного человека, которые обеспечивают надежный, взвешенный, фактически обоснованный, правильный логический вывод по вопросам о виновности, и те личностные особенности незаурядных людей, которые мешают им сформулировать правильные выводы по этим вопросам, соответствующие императивам здравого смысла.

Правда, в этих рассуждениях Л.Е. Владимирова содержится одна спорная посылка, основанная на противопоставлении индукции и дедукции, - о том, что талант силен в дедукции, а посредственность - в индукции. С точки зрения современных научных представлений эффективное решение любой теоретической или практической задачи возможно лишь тогда, когда указанные логические операции функционируют неразрывно.

Еще Ф. Энгельс, критикуя "всеиндуктивистов", писал, что индукция и дедукция "связаны между собой столь же необходимым образом, как синтез и анализ. Вместо того, чтобы односторонне превозносить одну из них до небес за счет другой, надо стараться применять каждую на своем месте, а этого можно добиться лишь в том случае, если не упускать из виду их связь между собою, их взаимное дополнение друг друга" *(191).

Человек, который силен в дедукции, но слаб в индукции или наоборот, вряд ли станет талантливым ученым, писателем, поэтом, художником либо толковым практиком. Именно люди, у которых не все в порядке с индукцией или дедукцией, а тем более с той и другой, обычно и страдают дефицитом здравого смысла, что проявляется в том, что они за "деревьями" не видят "леса", а в "лесу" не различают отдельных "деревьев", не умеют толково распорядиться своим человеческим "капиталом" - жизненным опытом, знаниями, умениями и навыками, правильно применить их к конкретной жизненной ситуации.

Этот недостаток обычно указывает на слабое развитие логической способности суждения, которую И. Кант называл "природным умом" и полагал, что она проявляется в "умении подводить под правила, т.е. различать, подчинено ли нечто данному правилу или нет" *(192). Слабое развитие способности суждения, которое проявляется в ошибочном применении известных правил, неумении использовать общие и частные знания в конкретной ситуации, И. Кант называл "глупостью" и добавлял, что "против этого недостатка нет лекарства". По его мнению этот недостаток проявляется и у высокообразованных людей: "Тупой или ограниченный ум, которому недостает лишь надлежащей силы рассудка и собственных понятий, может обучением достигнуть даже учености. Но так как в таких случаях подобным людям обычно недостает способности суждения... то нередко можно встретить весьма ученых мужей, которые, применяя свою науку, на каждом шагу обнаруживают этот непоправимый недостаток" *(193).

Среди глупых людей с "тупым и ограниченным умом", не могущих самостоятельно мыслить из-за слабого развития способности суждения, И. Кант особо выделял представителей тех профессий, у которых наличие этого недостатка делает их источником повышенной опасности для других людей и общества:

"...врач, судья или политик может иметь в своей голове столь много превосходных медицинских, юридических или политических правил, что сам способен быть хорошим учителем в своей области и тем не менее в применении их легко может впасть в ошибки или потому, что ему недостает естественной способности суждения... так что он хотя и способен in abstracto усматривать общее, но не может различить, подходит ли под него данный случай in concreto, или же потому, что он к такому суждению недостаточно подготовлен примерами и реальной деятельностью" *(194).

Последнее обстоятельство препятствует развитию и совершенствованию способности суждения как одного из важнейших компонентов практического рассудка, здравого смысла, поддержанию этой способности в практической "форме", обеспечению ее достаточной натренированности для решения практических задач.

Наибольшую ценность в этом плане представляют те виды практической деятельности, которые развивают, совершенствуют, оттачивают и шлифуют естественную логическую способность в завершающих практических действиях, позволяющих отличить истину от заблуждения. Люди с таким практическим опытом обнаруживают в своих суждениях больше здравого смысла, чем люди с отвлеченными от реальной практической жизни занятиями.

На это специально обращал внимание Р. Декарт, который под здравым смыслом понимал способность "правильно рассуждать и отличать истину от заблуждения": "...мне казалось, что я могу встретить более истины в рассуждениях каждого, касающихся непосредственно интересующих его дел, исход которых немедленно накажет его, если он неправильно рассудил, чем в кабинетных умозрениях образованного человека, не завершающихся действием" *(195) (выделено мной. - В.М.).

О значении систематически повторяющихся успешных действий для поддержания натренированности способности суждения свидетельствуют следующие любопытные рассуждения Гегеля. Он поясняет, почему высокообразованным людям с глубоким умом и блестящим воображением не везет при игре в карты: "Игрок узнает правила и ежеминутно применяет их с помощью способности суждения. Поэтому-то люди, обладающие глубоким умом и блестящим воображением, часто оказываются плохими игроками - и не просто потому, что игра их не интересует, а потому, что их способность суждения не столь натренирована в применении правил в повседневной жизни" *(196) (выделено мной. - В.М.).

С учетом высказываний Гегеля, И. Канта, Р. Декарта и проведенного выше анализа можно сделать вывод, что высокообразованные люди, как отмеченные печатью таланта и гениальности, так и без признаков таковых, а просто многознающие, в практических делах оказываются "в дураках" либо потому, что они не проявляют интереса к определенной сфере практической деятельности, либо потому, что в структуре их жизненного опыта преобладают общие знания, оторванные от повседневной жизни, и недостает конкретных знаний о практических правилах, производственно-бытовых деталях какой-то сферы практической жизни, либо потому, что их логическая способность суждения не натренирована в применении определенных правил в повседневной жизни. У многознающих людей без признаков таланта и гениальности к этому еще добавляется слабое развитие логической способности суждения, без которой "многознание уму не научает", о чем свидетельствуют слова Фауста:

Я богословьем овладел,

Над философией корпел,

Юриспруденцию долбил.

И медицину изучил.

Однако я при этом всем

Был и остался дураком *(197).

В подобных случаях принятие разумных, здравомыслящих практических решений невозможно. В связи с этим необходимо отметить, что А.М. Бобрищев-Пушкин среди бестолковых присяжных заседателей особо выделял бездарных профессоров:

"Другой разряд - профессора-буквоеды, рутинеры, представляющие собой сборники книжных теорий, потерявшие способность самостоятельно мыслить - действуют на суде слишком недальновидно и слишком педантично" *(198).

Высокообразованных, талантливых и обыкновенных людей, у которых в практических делах подобные "человеческие слабости" не проявляются, называют мудрыми.

 

2.4. Мудрость - здравый смысл социально, интеллектуально и нравственно зрелой личности, способной решать сложные и ответственные практические задачи

 

При решении сложных и ответственных практических задач, в том числе связанных с обвинением, защитой и разрешением уголовных дел в суде с участием присяжных заседателей по вопросам о виновности, высшим уровнем проявления здравого смысла является мудрость.

На важное значение мудрости в практических делах указано в Библии - в Притчах Соломоновых: "...Блажен человек, который снискал мудрость, и человек, который приобрел разум... Потому что приобретение ее лучше приобретения серебра, и прибыли от нее больше, нежели от золота... Она дороже драгоценных камней, и ничего из желаемого тобою не сравнится с нею".

С древнейших времен мудрость почитается людьми за то, что от нее, по выражению Демокрита, "получаются следующие три плода", от которых зависит успех человека во всех его важнейших практических делах: "дар хорошо мыслить, хорошо говорить и хорошо делать" *(199) (выделено мной. - В.М.).

Мудрость, успешное ведение практических дел, умение хорошо мыслить, хорошо говорить и хорошо делать, невозможно без знания. Но, как мы уже убедились выше, не всякого знающего человека можно назвать мудрым, даже если он располагает обширными и разнообразными познаниями. Еще древние отмечали, что "многознание уму не научает". Мудрым можно назвать только такого здравомыслящего человека, который обладает обобщенными знаниями существенного в жизни, умеет правильно применять эти знания в своей деятельности, вести себя благоразумно, с достоинством и предусмотрительно, способен схватывать общее и существенное в вещах, с наименьшими затратами сил и средств достигать максимальных результатов, решать возникающие в настоящем проблемы на основании прошлого опыта, логических приемов и реалистической оценки ситуации с точки зрения возможных будущих последствий *(200).

Мудрость, умение хорошо мыслить, хорошо говорить и хорошо делать имеет особенно важное значение в процессе подготовки, обоснования, принятия и реализации ответственных практических решений в сложных жизненных ситуациях, в условиях информационной неопределенности, дефицита или противоречивости исходных данных.

"Умен и мудр тот, - пишет А.Г. Спиркин, - кто обладает способностью разобраться и найтись в сложной, запутанной, темной обстановке. И недаром сова Минервы, осуществляя свой полет в сумерках, символизирует собой мудрость - высшую степень ума" *(201).

Умение правильно и быстро сориентироваться в неопределенной обстановке, восполнить или устранить дефицит либо противоречивость информации путем постановки правильных вопросов и правильного осмысления полученных ответов, адекватно оценить актуальную (текущую, оперативную) и потенциальную информацию (хранящуюся в памяти субъекта принятия решения, людей, с которыми он взаимодействует, и в других носителях) и самостоятельно принять оптимальное ответственное практическое решение - один из важнейших показателей, по которому человечество уже давно научилось отличать мудрых, умных людей, обладающих высоким интеллектуально-духовным потенциалом здравого смысла, от глупцов, страдающих его дефицитом.

Об этом свидетельствует старинная притча о хозяине и двух его работниках. Один работник спросил своего хозяина, почему за одну и ту же работу в качестве приказчика второй работник получает в 5 раз больше, чем он. Хозяин ему ответил: "Узнай, что это там, вдалеке, пылится". Работник сбегал и доложил: "Гонят гурт овец". Хозяин спросил: "Куда гонят овец?" Работник сбегал и доложил: "В город". Хозяин спросил: "Зачем гонят овец в город?" Работник сбегал и доложил: "Продавать на рынке". Хозяин спросил: "Сколько овец?" Работник сбегал и доложил. Хозяин спросил: "Кто хозяин?" Работник сбегал и доложил. Хозяин спросил: "По какой цене он собирается продавать овец?" Не получив ответа, хозяин увидел, что к ним подъезжает второй приказчик, и дал ему то же поручение, с которым не справился первый приказчик: "Узнай, что это там пылится".

Второй приказчик отъехал, а через некоторое время вернулся и рассказал: "Гонят гурт овец в количестве 562 голов в город на продажу. Хозяин такой-то. Продавать намеревался по цене 25 за голову. Я перекупил весь гурт по 20 за голову. Цена в городе - 24". Хозяин, обращаясь к первому приказчику, сказал: "Ну, а теперь ты понимаешь, почему я плачу ему в 5 раз больше, чем тебе?" *(202).

В данном случае для восполнения информационной неопределенности и принятия правильного, самостоятельного, ответственного решения достаточно было догадаться поставить несколько правильных вопросов.

Однако в процессе подготовки и принятия ответственных практических решений не всегда удается собрать полную и достоверную информацию по объективным причинам, например в связи с противодействием заинтересованных лиц, быстро меняющейся обстановкой и т.п. Эффективность подготовки, принятия и реализации решений в подобных ситуациях в значительной степени зависит от умения планировать предстоящую практическую деятельность с учетом различных факторов, как благоприятствующих, так и препятствующих предстоящей деятельности, что также является одним из существенных признаков подлинного здравомыслия, истинной житейской мудрости.

Планирование - это способ организации деятельности путем мысленного моделирования содержания предстоящей деятельности, составления ее рабочей программы (плана), предусматривающей цель, пути, средства и способы ее достижения, а также оптимальную последовательность целесообразных действий *(203).

В условиях неопределенной, сложной, быстро меняющейся обстановки житейская мудрость при подготовке, обосновании и принятии решений проявляется, во-первых, в способности правильно определить основную цель деятельности: "Кораблю, который не знает, к какой гавани он плывет, не поможет никакой попутный ветер" (Сенека).

Для того чтобы в практической деятельности в максимальной степени использовать те шансы, возможности, которые дают "дуновения" или "порывы" капризного "попутного ветра" (переменчивой благоприятной обстановки), планирование и организация деятельности, направленной на достижение основной цели, должны осуществляться таким образом, чтобы одновременно с основной (стратегической) целью намечались и реализовывались промежуточные (тактические) цели, способствующие ее достижению.

Это правило житейской мудрости прекрасно выразил Ф. Бэкон: "Во всех наших действиях мы должны так внутренне настроить и подготовить себя, так расставить в своем уме и подчинить друг другу все наши намерения и цели, чтобы в случае, если нам не удастся в каком-нибудь деле добиться высшей степени успеха, мы могли бы, однако, вплотную приблизиться к ней или в крайнем случае занять хотя бы третью от вершины успеха ступеньку... Мы должны постоянно следить за тем, чтобы каждое наше действие и каждое наше решение приносили нам тот или иной полезный результат, ни в коем случае не позволять себе прийти в отчаяние, пасть духом и сразу опустить руки, если вдруг окажется, что мы не можем достичь нашей основной цели. Ибо... деятелю менее всего подобает стремиться к достижению одной-единственной цели. Тот, кто поступает так, неизбежно поплатится за это потерей бесчисленного множества возможностей, которые всегда попутно возникают в деловой практике и которые, пожалуй, смогут оказаться более благоприятными для чего-то другого, что лишь позднее раскроет свою пользу, чем то, что уже находится у нас в руках. Поэтому нужно хорошенько запомнить следующий принцип: "Это необходимо сделать, но не следует забывать и о другом" *(204) (выделено мной. - В.М.).

Для того чтобы каждое действие и каждое решение приносило определенный полезный результат, приближающий достижение поставленных основной и промежуточных целей, эти решения необходимо планировать и реализовывать своевременно и в оптимальной последовательности. Как отмечал Л.Н. Толстой, "мудрость во всех житейских делах... состоит не в том, чтобы знать, что нужно делать, а в том, чтобы знать, что делать прежде, а что после" *(205) (выделено мной. - В.М.).

Разумный, здравомыслящий подход к выработке оптимального практического решения в неопределенной обстановке заключается в стремлении предельно минимизировать риск при выборе основной и промежуточных целей и средств их достижения, снизить его уровень до такой степени, при которой он не представляет опасности для интересов субъекта практической деятельности, других людей и общества.

"Летчики-испытатели вовсе не искатели приключений, - пишет заслуженный летчик-испытатель, Герой Советского Союза Юрий Гарнаев, - и летают они не ради риска, а борясь с ним, чтобы не пришлось потом при массовой эксплуатации самолета рисковать другим летчикам. Риск только тогда имеет право на существование, если он необходим обществу, для которого мы работаем и живем. Всякий другой риск бессмыслен и аморален...

Бывает, человек благополучно совершает очень рискованный поступок, потому что не знает, как это было опасно. Мы против такой храбрости неведения.

Человек должен знать, на что идет, уметь в самой опасной ситуации поступать, сообразуясь с разумом, со знаниями, опытом. Тогда он сможет не просто одерживать победы над опасностью, но одерживать их во имя высокой цели" *(206).

Для эффективного управления риском, уменьшения его уровня человек, обладающий здравым смыслом, житейской мудростью, практическим рассудком, "учитывает все внешние обстоятельства и свои возможности и, главным образом, учитывает правовые и нравственные законы того общества, в котором он живет, а также различные правила, установления, рекомендации, инструкции и т.д., выработанные этим обществом" *(207), т.е. различные социальные нормы, соблюдение которых обеспечивает безопасность субъектов практической деятельности, надежность их деятельности.

Этому способствуют и заблаговременное прогнозирование возможных опасностей, и планирование соответствующих контрмер, обеспечивающих выживание человека, сохранность управляемой им техники, и т.п., что имеет особенно важное значение в деятельности космонавтов, летчиков-испытателей *(208).

"...Труд летчика-испытателя опаснее многих иных профессий, - пишет летчик-космонавт Г.Т. Береговой, - но бесспорно также и то, что труд этот не лотерея, где повезет или не повезет, не балансирование на лезвии неконтролируемых случайностей... Подавляющее большинство неожиданностей, с которыми пилот встречается или может встретиться в воздухе, детально продуманы им еще на земле... против всякой из них разрабатывается система соответствующих контрмер и действий. Иначе профессия летчика-испытателя смахивала бы на нечто схожее с клубом добровольных самоубийц. т.е. попросту не была бы профессией" *(209).

Такой ответственный, взвешенный, всесторонне продуманный, системный подход к принятию практических решений в важнейших делах характерен для здравомыслящих людей в любой сфере человеческой деятельности. Об этом свидетельствуют рассуждения известного российского хлебороба Т.С. Мальцева:

"Земля, на которой мы возделываем хлеб, представляется мне в виде шахматной доски с множеством клеток-массивов. И над нею склонились двое: природа мыслящая, т.е. человек, и природа немыслящая (стихия, погодные и другие условия). Да, собственно, и сама "шахматная доска" - тоже природа и тоже немыслящая... Белыми всегда играет природа, за ней, как говорится, право первого хода, ибо она определяет особенности времени года, температурные режимы, нормы осадков, их распределение. Действует природа неосознанно, однако самоуверенно, будучи хозяйкой положения. Поэтому задача земледельца очень сложна, и всякий раз она меняется, но у него есть преимущества, и среди них - разум, опыт прошлых поколений, техническая оснащенность. Чтобы не проиграть очередную "партию", земледелец должен точно соизмерять свои цели и задачи, исходя из конкретных условий.

У любого шахматиста есть свои излюбленные приемы... особенно в середине и в конце партии. Кто часто встречается с одним и тем же партнером, тот, разумеется, лучше усваивает все эти особенности, лучше приноровится к ним. Но и у природы есть, так сказать, свои излюбленные "ходы". Самый сильный из них - засуха, который она чаще всего и применяет, чередуя разные варианты. Современный земледелец, опираясь на науку, опыт лучших мастеров, способен осуществлять сложнейшие маневры, тактические приемы и таким образом уклоняться от ударов стихии или же смягчать их действие. Выигрывают, как правило, наиболее искусные хозяева земли, умудренные жизнью, опытом, знаниями" *(210) (выделено мной. - В.М.).

Еще одно существенное проявление мудрости в процессе выработки оптимального практического решения в условиях информационной неопределенности заключается в тщательном продумывании, всесторонней оценке, "взвешивании" социальной ценности альтернативных решений с учетом их явных или вероятных последствий для других людей и общества.

"Разумный человек, - пишут М.-А. Робер и Ф. Тильман, - решая проблему, расширяет поле решений, рассматривает все большее число возможных последствий своих действий и их вероятности и яснее осознает социальные требования и ценности, которые он выбирает... Если нужно рисковать, то разумнее выбрать "самое лучшее из возможного". Если последствия неопределенны, нужно спасать прежде всего то, чем дорожишь больше всего" *(211).

Следует особо выделить такое проявление мудрости, как великодушие, которое выражается в душевном, добром, гуманно-безкорыстно-внимательном отношении к людям, готовности прийти к ним на помощь, разделить их радость и горе. Великодушие - это всегда примат истины и добра над заботой о себе, всегда поступок в пользу другого (или других) *(212). Анаксагора, Фалеса и других древних философов называют мудрецами, а не просто умными, еще и потому, что они в своем творчестве игнорировали собственную выгоду *(213).

Антиподом великодушного отношения к людям является недоброе, бездушное, корыстное или равнодушное отношение к людям, которое особенно опасно когда исходит от умных, образованных, но себялюбивых, эгоистичных, беспринципных, корыстолюбивых людей, думающих только о собственной выгоде. "Себялюбивая мудрость гнусна во всех видах своих. Это мудрость крыс, покидающих дом, которому суждено завалиться; мудрость лисы, выгоняющей барсука из вырытой им норы; мудрость крокодила, проливающего слезы перед тем, как пожрать свою жертву" *(214).

Таким образом, не всякого умного и многознающего человека, успешно решающего свои практические дела, можно назвать великодушным, мудрым. Дело в том, что, как справедливо отмечает академик Симонов П.В., "...простое присвоение добытых другими знаний само по себе не ведет к вершинам духа... обладание большим запасом знаний особенно в какой-либо специальной области не обязательно связано с великодушием, духовным богатством. И, наоборот, неграмотный, проживший всю жизнь в глухом "медвежьем" углу человек вдруг оказывается способен на необыкновенное величие человеческого духа. Образами таких людей наполнена классическая русская литература... Сам по себе ум не только не гарантирует высоких душевных качеств человека, но зачастую услужливо предлагает сознанию весьма убедительное оправдание неблаговидных поступков. Так, бросив товарища в беде, человек способен уверять других и что особенно важно - искренне поверить сам в необходимость и целесообразность такого поступка, оправдывая его своей попыткой позвать на помощь, бессмысленностью собственной гибели в случае, если бы он остался рядом с потерпевшим, необходимостью сохранить себя для важного дела и т.д." *(215).

Поскольку смысл мудрости, ее цель - в истине, в правде и добре, она ничего общего не имеет с такой формой практического мышления, как хитрость.

Комментируя притчу Соломона "Умный следит за своими поступками, глупец же прибегает к хитрости", Ф. Бэкон пишет: "Есть два вида практической мудрости: одна - истинная и здравая, другая - недостойная и ложная, которую Соломон не боится назвать глупостью. Тот, кто выбирает первую, заботится о своем собственном пути, заранее предвидит опасности, думает о том, как их избежать, прибегает к помощи честных людей, вооружается против бесчестных, осторожен в своих начинаниях, готов и к отступлению, готов и воспользоваться удобным случаем, энергичен в борьбе с препятствиями и вообще принимает во внимание бесчисленное множество других обстоятельств, которые имеют отношение к его собственным действиям и поступкам. Другой же вид целиком сшит из лжи и хитрости и все надежды свои возлагает на обман других людей и на возможность использовать их в своих интересах. Такую мудрость притча эта с полным основанием отвергает не только как бесчестную, но и просто как глупую. Ибо, во-первых, все это меньше всего принадлежит к тем вещам, которые находятся в нашей власти, и не существует никакого твердого правила, на которое такая мудрость могла бы опираться; наоборот, каждый день здесь нужны все новые и новые хитрости, поскольку прежние теряют свою силу и устаревают. Во-вторых, кто хоть однажды снискал себе славу хитрого и коварного человека, тот полностью лишил себя важнейшего средства всякой практической деятельности - доверия, и поэтому ему придется столкнуться с тем, что его расчеты не оправдаются. Наконец, все эти хитрости, какими бы прекрасными они ни казались и как бы они ни нравились, все же чаще всего терпят полный крах, что хорошо заметил Тацит: "Хитрые и дерзкие планы хороши в мечтах, тяжелы в исполнении и плохо кончаются" *(216) (выделено мной. - М.В.).

Упражнения в подобных хитростях особенно неуместны перед лицом Фемиды.

П.С. Пороховщиков (П. Сергеич) подчеркивал, что защита должна быть верная, надежная, безошибочная, что "лучшая защита - это защита законом. Она не всегда ведет к полному оправданию, но ее преимущество заключается в том, что, если защитник нашел юридически верное положение, оно обязательно для судей" *(217). В то же время он предостерегал начинающих адвокатов от адвокатских хитростей, за которые расплачиваются их клиенты: "Всякий нечестный прием есть прием ненадежный, и одна нечестная уловка может при самой умелой защите погубить подсудимого" *(218).

В том, что предрасположенный к нечестным уловкам адвокат является источником повышенной опасности для своего подзащитного, что применение им таких уловок неразумно, бессмысленно, ибо опасно для обвиняемого, особенно в суде присяжных, был убежден и известный английский юрист Р. Гаррис, который в своей книге весьма нелестно отзывается о таких адвокатах и об их "хитростях":

 "Нечестные уловки на суде ничего, кроме жалкой известности, не создадут для адвоката" *(219), они "пригодны скорее для фокусника на балаганах, чем для адвоката на суде... Такие уловки - прием плохих адвокатов, и худшее или лучшее в них заключается в том, что они никогда не достигают цели. Присяжные сразу видят их; они вредят делу вместо того, чтоб служить ему, как объявления врача-шарлатана, выдающие его обман" *(220) (выделено мной. - В.М.).

С учетом всего сказанного, можно сделать вывод, что мудрость представляет собой здравый смысл социально, нравственно и интеллектуально развитой личности, для которой характерен ответственный, осторожный, взвешенный, тщательно и всесторонне продуманный, системный подход к принятию важных практических решений, к определению целей, задач, путей, средств и способов их достижения с учетом природы вещей, существующих в обществе нравственных, правовых и других социальных норм, иных человеческих ценностей, общих свойств человеческой природы, особенностей культуры, нравов, обычаев, производственно-бытовых условий жизни людей разных социально-психологических типов, а также с учетом складывающейся обстановки, своих возможностей, прогнозируемых последствий принимаемого решения для себя, других людей и общества.

Одним из важнейших показателей мудрости, свидетельствующий о достаточно высоком социальном и нравственном уровне развития личности для решения ею сложных и ответственных практических задач, в том числе в уголовном судопроизводстве, является наличие у ней совести. В сложных и ответственных видах практической деятельности, имеющих повышенную общественную значимость, умные, образованные, но бессовестные люди ненадежны, что ставит под сомнение их способность принимать мудрые, осторожные, взвешенные, всесторонне продуманные решения, соответствующие требованиям общественной морали, закона и других социальных норм.

Основываясь на проведенном анализе, можно сделать следующие выводы, имеющие принципиальное значение для объективной оценки духовного потенциала здравого смысла интеллектуальной основы "человеческого" фактора судопроизводства с участием присяжных заседателей.

1. Духовный потенциал здравого смысла как интеллектуальной основы "человеческого фактора судопроизводства с участием присяжных заседателей определяют два основных его духовных компонента: 1) естественная логическая способность рассуждать и делать логические выводы из рассуждений; 2) жизненный опыт личности.

2. В содержание жизненного опыта присяжных заседателей входят все их общие и частные знания об окружающей действительности (научные, специальные, юридические и обыденные), а также основанные на них умения и навыки, приобретенные и освоенные ими как в процессе личной познавательно-практической деятельности, так и путем приобщения в процессе рассмотрения данного дела к внешним социальным накопителям опыта, в том числе:

обыденные знания о производственно-бытовых реалиях повседневной жизни, о практической психологии людей разных социальных типов, об их нравах, обычаях и т.п.;

приобретенные в процессе рассмотрения дела общие и частные знания по юридическим вопросам и об исследованных в суде доказательствах, доводах сторон.

Короче говоря, в содержание жизненного опыта присяжных заседателей входят все общие и частные знания, которые выступают в качестве духовной, информационной основы для логически и юридически правильного исследования в процессе доказывания и решения вопросов о фактической стороне дела и виновности подсудимого, начиная с момента выдвижения, логической и психологической разработки и проверки версий и заканчивая логическим, психологическим и юридическим обоснованием выводов в процессе выработки вердикта по этим вопросам.

3. Естественная логическая способность рассуждать и делать логические выводы из рассуждений присуща в той или иной степени любому психически здоровому присяжному заседателю и профессиональному судье. Абстрактный аппарат естественной логической способности одинаков и у профессиональных судей, и у присяжных заседателей разных социально-психологических типов.

4. Интеллектуальный потенциал естественной логической способности рассуждать и делать логические выводы из рассуждений при решении практических вопросов, в том числе о виновности, зависит не только и не столько от образованности профессионального судьи и присяжных заседателей, сколько от их способности суждения, сущность которой заключается в умении самостоятельно мыслить, применять правила и другие общие и частные знания к конкретной, индивидуально неповторимой ситуации, учитывать ее уникальный смысл.

Для поддержания способности суждения в достаточно высокой интеллектуальной "форме", ее практической натренированности наибольшую ценность представляют те виды практической деятельности, которые развивают, совершенствуют, оттачивают и шлифуют естественную логическую способность в завершающих практических действиях, позволяющих отличить истину от заблуждения. Люди, обладающие хорошо развитым практическим рассудком и опытом, обнаруживают в своих суждениях больше здравого смысла, чем субъекты, занимающиеся отвлеченными от реальной практической жизни, кабинетными вопросами, имеющие высокий уровень общего и специального образования.

5. В процессе доказывания в условиях неочевидности лежащие в основе здравого смысла естественная логическая способность суждения, разнообразный жизненный опыт, разносторонние знания об окружающей действительности помогают субъектам доказывания быстро догадаться, предположить, практически проверить и понять, на каких объектах окружающей среды могли остаться следы-отображения расследуемого прошлого события. Здравый смысл позволяет определить их относимость к расследуемому событию, обнаружить надежные фактические основания для полной, всесторонней и объективной проверки достоверности собранных доказательств и их достаточности, психологически и логически расшифровать взаимное контекстное функциональное значение собранных доказательств, мысленно реконструировать картину расследуемого прошлого события, образы причастных к нему лиц, используемых ими предметов, средств, что способствует формированию у присяжных и других субъектов доказывания правильного внутреннего убеждения по вопросам о виновности, вынесению правильного и справедливого вердикта.

6. Для логически и юридически правильного решения вопросов о виновности пригодны обыкновенные психически здоровые люди, не заинтересованные в исходе дела, обладающие достаточным житейским опытом и способностью суждения, т.е. умением применять усвоенные общие и частные знания, в том числе и юридические, к разрешаемому уголовному делу с учетом его специфических особенностей.

То, что большинство присяжных заседателей по своему среднему умственному уровню являются посредственностями, не только не препятствует вынесению логически и юридически правильного вердикта по вопросам о виновности, но и, наоборот, способствует предупреждению логических и юридических ошибок, поскольку это не мешает таким людям в своих важнейших житейских делах, в том числе и судебных, держаться за накопленные житейским опытом знания и представления, использовать в качестве посылок для умозаключений, выводов и основанных на них практических решений только проверенные факты, обстоятельства. Кроме того, присяжные, наделенные здравым смыслом и совестью, менее предрасположены "насиловать", произвольно интерпретировать факты в своих предположениях, рассуждениях и выводах. Поэтому они, как правило, менее предубеждены, проявляют большую объективность и осторожность при исследовании вопросов о виновности на основании оценки доказательств и вынесении вердикта. Им меньше свойственно отношение к общественным обязанностям как к вопросам второстепенного интереса, что чаще проявляется у увлеченных людей, которые вследствие полной сосредоточенности на своей деятельности предрасположены относиться к судейским обязанностям как к общественным "веригам".

7. Вместе с тем проведенный анализ не дает оснований для слишком оптимистического вывода о том, что посредственность всегда превосходит высокообразованного человека в способности принимать качественные решения, соответствующие императивам здравого смысла (ответственный, осторожный, взвешенный, всесторонне продуманный, системный подход к подготовке и принятию решений с учетом их последствий для других людей и общества).

Было бы наивно полагать, что человеческая глупость, проявляющаяся в легкомысленном, безответственном отношении к выработке решений, затрагивающих судьбы других людей и общества, - это "привилегия" только высокопросвещенного ума высокообразованных людей, так сказать, своеобразная расплата за многознание, за годы мучений, потраченные на учение, на усвоение общих истин. Глупые люди, обделенные способностью суждения и при этом психически совершенно здоровые, встречаются и среди посредственностей.

Но все же у большинства людей, имеющих посредственный уровень умственного развития и более или менее успешно занимающихся каким-либо видом практической деятельности, основные компоненты здравого смысла, от которых зависит их способность вырабатывать правильные практические решения, соответствующие объективной реальности, развиты вполне удовлетворительно.

8. Неспособность удовлетворительно заниматься каким-либо видом практической деятельности, хронические неудачи, негативное отношение к социальным нормам, своим гражданским, семейным и служебным обязанностям, неумение разумно сопрягать их, непонимание окружающих людей, игнорирование их потребностей и законных интересов, неумение нормально общаться с ними и другие проявления социальной и личностной незрелости - серьезный повод для того, чтобы усомниться в наличии достаточного интеллектуально-духовного потенциала здравого смысла как у высокообразованного, так и у не очень образованного человека, как у обыкновенной посредственности, так и у необыкновенной личности, обнаруживающей признаки таланта и гениальности. Такие люди при исследовании вопросов о виновности в процессе доказывания ненадежны ни в каком качестве - ни следователей, ни прокуроров, ни адвокатов, ни судей, ни присяжных заседателей.

 

Глава 3. Совесть - нравственная основа судопроизводства и ведения защиты в суде с участием присяжных заседателей

 

3.1. Совесть как способность личности к саморегуляции поведения путем нравственного самоконтроля

 

В свете современных научных представлений из области философии, этики, психологии и психофизиологии *(221) совесть представляет собой способность личности к саморегуляции поведения путем нравственного самоконтроля, который проявляется в оценке и переживании индивидом нравственного достоинства своих намерений и поступков, субъективном осознании личностью своего долга и ответственности перед обществом и другими людьми.

Способность нравственно контролировать свое поведение личность приобретает в процессе социализации (воспитания, образования, выполнения различных социальных ролей) путем постепенного перенесения во внутренний план внешнего контроля со стороны родителей и других значимых для нее окружающих людей. "При формировании совести, - пишет Э. Фромм, - такие авторитеты, как родители, церковь, государство, общественное мнение, сознательно или бессознательно признаются в качестве нравственных и моральных законодателей, чьи законы и санкции усваиваются, интернализируются индивидом. Таким образом, законы и санкции внешнего авторитета становятся частью индивида и вместо чувства ответственности перед кем-то внешним появляется ответственность перед своей совестью. Совесть - более эффективный регулятор поведения, чем страх перед внешним авторитетом; ибо если от последнего можно спастись бегством, то от себя не убежишь, а значит, нe убежишь и от интернализированного авторитета, ставшего частью индивидуального "я" *(222).

Основой совести являются усвоенные индивидом в процессе воспитания, образования и выполнения различных социальных ролей нравственные ценности, представления о добре и зле, справедливости и несправедливости, долге и ответственности перед другими людьми и обществом; требования и запреты, содержащиеся в моральных, религиозных, правовых и других социальных нормах, регулирующих поведение людей; требования и запреты со стороны окружающих людей и другие личностно значимые для индивида нравственные ценности.

В процессе саморегуляции поведения путем нравственного самоконтроля усвоенные личностью нравственные ценности внутренне контролируют намерения и поведения человека, выступая в роли своеобразного внутреннего морального "закона", "судьи", "свидетеля", "утешителя" или "обвинителя". Об этом свидетельствуют следующие высказывания философов и поэта:

"Закон, живущий в нас, называется совестью. Совесть есть, собственно, применение наших поступков к этому закону" (И. Кант).

"Совесть - это наш внутренний судья, безошибочно свидетельствующий о том, насколько наши поступки заслуживают уважения или порицания наших ближних" (П. Гольбах) *(223).

Сколь неизбежна власть твоя,

Гроза преступников, невинных утешитель,

О совесть, наших дел закон и обвинитель,

Свидетель и судья (В.А. Жуковский) *(224).

Следует отметить, что в качестве внутреннего "закона", "обвинителя", утешителя", "свидетеля" и "судьи" наших дел (т.е. внутреннего регулятора поведения) выступают только такие компоненты морального самосознания индивида, которые им осмыслены и прочувствованы, превратились в личные убеждения и идеалы, приняты индивидом для себя как свои собственные внутренние ориентиры, стали составной частью его системы ценностных ориентаций *(225). Только такие лично "выстраданные" своими размышлениями и чувствами элементы морального сознания индивида определяют его способность как субъекта деятельности и общения правильно оценивать и переживать нравственное достоинство своих намерений и поступков не только перед другими людьми и обществом, но и перед самим собой.

Именно от глубины усвоения этих нравственных ценностей зависит содержание, сила и чистота нашего внутреннего голоса, его способность "шептать", "говорить", "взывать" или даже "вопить", когда человек в своих поступках или "грешных" намерениях покушается на личностно значимые ценности.

В системе ценностных ориентаций человека особенно важное значение имеет личностное отношение к другим людям, правам человека, нормам общественной морали, которые в концентрированном виде выражены в библейских заповедях: "возлюби ближнего своего", "не убий", "не прелюбодействуй" и т.д., нормам профессиональной этики, закону, окружающей природной среде. Голос совести, выстрадавшей свое отношение (личностное отношение) к этим фундаментальным ценностям, является, говоря словами В.А. Сухомлинского, "эмоциональным стражем убеждений", который побуждает человека к активной жизненной позиции в соответствии со своими внутренними убеждениями - ценностными ориентациями. Например, в произведениях В. Распутина и Ч. Айтматова изображена борьба между героями с чистой и нечистой "экологической" совестью.

Совесть имеет особенно важное значение при рассмотрении и разрешении уголовных дел. По свидетельству А.Ф. Кони, "Ни в одной деятельности не приходится так часто тревожить свою совесть, то призывая ее в судьи, то требуя от нее указаний, то отыскивая в ней одной поддержки" *(226).

Именно совесть помогает судье и присяжным заседателям достойно выполнять свой долг по осуществлению правосудия в соответствии с требованиями закона, присяги и профессиональной этики. "То, что называется "судейской совестью", есть сила, поддерживающая судью и вносящая особый, возвышенный смысл в творимое им дело. Условия ее проявления прекрасно изображены в присяге судей и присяжных заседателей. С ее голосом надо считаться под угрозой глубокого душевного разлада с собой... непосредственным приложением ее голоса к решению каждого дела связаны и трудные и сладкие минуты. Последние бывают тогда, когда на закате своей трудной жизни, вспоминая отдельные эпизоды своей деятельности, судья имеет возможность сказать себе, что ни голос страсти, ни посторонние влияния, ни личные соображения, ни шум и гул общественного возбуждения - ничто не заглушало в нем сокровенного голоса, не изменяло его искреннего убеждения и не свело его с намеченного судейским долгом пути действительного правосудия" *(227).

Следует особо остановиться на значении совести как "грозе преступников" и "невинных утешителе". Повидимому, именно это значение совести имел в виду Сенека, говоря о ней как о "внутреннем голосе, обвиняющем и оправдывающем наши поступки с точки зрения их нравственного достоинства" *(228).

Роль совести как внутреннего "утешителя" или "обвинителя" обусловливается внутренней оценкой нравственной достойности своих намерений и поступков (как правильных, достойных или неправильных, недостойных), чувством нравственной ответственности за свое поведение перед окружающими людьми и обществом. Это чувство эмоционально переживается личностью как чистая совесть или как угрызения совести.

Чистая совесть, основанная на осознании моральной чистоты помыслов и поступков, преисполняет человека внутренним спокойствием, уверенностью, придает ему твердость и решимость в борьбе со злом. И наоборот, угрызения совести, возникающие, когда человек сознает, что поступил или намеревается поступить не так, как должен был по требованию морали, закона, проявляются во внутреннем беспокойстве, неуверенности, страхе, чувстве стыда и других неприятных переживаниях, которые представляют собой моральное наказание за нарушение моральных норм *(229).

Вот почему первое наказание для виновного заключается в том, что он не может оправдаться перед судом своей совести. Переживаемые человеком состояния чистой совести и угрызений совести хорошо описаны А.С. Пушкиным в "Борисе Годунове":

...Едина разве совесть?

Так, здравая, она восторжествует

Над злобою, над темной клеветою.

Но если в ней единое пятно,

Единое случайно завелося,

Тогда - беда! как язвой моровой

Душа сгорит, нальется сердце ядом,

Как молотком стучит в ушах упрек.

И все тошнит, и голова кружится,

И мальчики кровавые в глазах...

И рад бежать, да некуда... ужасно!

Да, жалок тот, в ком совесть нечиста.

Научной основой, объясняющей эмоциональные переживания чистой совести и угрызений совести, является разработанная академиком П.В. Симоновым психофизиологическая теория эмоций, раскрывающая их отражательно-оценочную и регуляторную функции *(230). В свете этой теории "совесть есть присущая человеку способность эмоционально реагировать на последствия своих прогнозируемых или совершаемых поступков в той мере, в какой они затрагивают удовлетворение двух фундаментальных потребностей - в объективной истине и альтруистической потребности добра" *(231). Основная функция совести заключается в том, чтобы "просигналить об отступлении от истины и напомнить о причиненном зле" *(232). Представляется, что психофизиологическое понятие совести объясняет ее значение в качестве не только внутреннего "судьи", "утешителя", "обвинителя", но и внутреннего "свидетеля".

Совесть как внутренний "свидетель". Эмоциональные сигналы совести, свидетельствующие об отступлении от истины и напоминающие о причиненном зле, осознаются личностью как чувства стыда, вины и раскаяния, которые выбивают человека из обычной душевной колеи и сопровождаются потерей внутренней, психологический устойчивости. Это душевное состояние великолепно описано А.С. Пушкиным:

...Совесть,

Когтистый зверь, скребущий сердце, совесть,

Незваный гость, докучный собеседник,

Заимодавец грубый, эта ведьма,

От коей меркнет месяц и могилы

Смущаются и мертвых высылают... *(233)

Не случайно в древнегреческой мифологии муки совести изображались в виде эриний - страшных чудовищ, которые неотступно преследуют и терзают человека. Чувства стыда, вины и раскаяния по поводу безнравственного или противоправного поступка проявляются в виде не только субъективного переживания, внутреннего психологического дискомфорта, напряженности и беспокойства, но и определенных психофизиологических реакций, обусловленных тем, что угрызения совести по своей психофизиологической природе представляют собой стрессовое состояние, вызванное недостойным поступком. Это состояние прекрасно выразил английский поэт Генри Филдинг:

Тому, чья совесть нечиста,

Не утаить вины,

Кричат глаза, когда уста

Молчать принуждены.

Комментируя эти строки, доктор медицинских наук, профессор Л.П. Гримак пишет: "К этому следовало бы добавить, что кричат не только глаза, кричит нервная система, кричит весь организм, кричит непременно, даже если человек сознательно старается не слышать этого крика. Здесь оказывается бессилен любой аутотренинг, так как травмирующая причина представляет собой явление значительно более высокого порядка и не может быть подвластна аутогенной тренировке - относительно более низкому уровню регуляции" *(234).

Человек в таком состоянии субъективно и объективно предрасположен к двум типам поведения:

1) к откровенному признанию и искуплению своей вины перед соответствующим человеком или коллективом;

2) к различным формам дезадаптивного поведения, усугубляющим его положение.

Первый тип поведения может проявляться в деятельном раскаянии, в частности в активном содействии правоохранительным органам в раскрытии и расследовании преступления. В процессе деятельного раскаяния виновное лицо сообщает известные ему многочисленные фактические данные, сведения о расследуемом событии, имеющие значение прямых, косвенных и вспомогательных (оценочных) доказательств, что создает благоприятные процессуальные условия для раскрытия, полного и всестороннего расследования преступления (лицо, совершившее преступление, осведомлено о нем лучше, чем десятки или даже тысячи свидетелей).

Такое деятельное раскаяние, сопровождающееся удовлетворением присущей обвиняемому или подсудимому потребности в объективной истине и альтруистической потребности добра, субъективно переживается им как внутреннее облегчение, удовлетворение своими добрыми поступками, свидетельствующими о его чистосердечном раскаянии в причиненном зле.

Если же виновный человек пытается скрыть от других людей и общества свою причастность к преступлению, то это может усугубить душевный разлад, сопровождающий угрызения совести, а в некоторых случаях даже привести к постепенному психическому заболеванию.

В современной литературе по этике отмечается, что "есть великая художественная правда в образах злодеев, которых муки совести доводят до безумия. Больное сознание, которое не в силах оторваться от мыслей о прошлых ненаказанных преступлениях, карает себя бредовыми видениями душераздирающего содержания. Леди Макбет в трагедии Шекспира видятся несмываемые следы крови на собственных руках как напоминание о соучастии в давнем убийстве: "Ах, ты, проклятое пятно! Ну когда же ты сойдешь?... И рука все еще пахнет кровью. Никакие ароматы Аравии не отобьют этого запаха у этой маленькой ручки!" *(235).

В таком состоянии человек психологически предрасположен к самоубийству и другим формам дезадаптивного поведения. Одним из проявлений такого поведения человека с нечистой совестью являются его проговорки, разоблачающие его перед окружающими людьми в совершенном преступлении. По-видимому, именно это имел в виду М. Монтень, рассказывая, какие удивительные вещи способна проделывать с нами совесть:

"Она заставляет нас изменять себе, предавать себя и самому себе вредить. Даже когда нет свидетеля, она выдает нас против воли". В подтверждение он приводит рассказ о финикийце Бессии, который, когда его стали упрекать в том, что он без причины разорил гнездо и убил воробьев, "оправдывался тем, что эти птички без умолку зря обвиняли его в убийстве отца. До этого мгновения никто не знал об этом отцеубийстве, оно оставалось тайной, но мстящие фурии человеческой совести заставили раскрыть эту тайну именно того, кто должен был понести за нее наказание" *(236).

Вот почему совесть, по выражению В.А. Жуковского, - это "гроза преступников". Рассказ о Бессии помогает понять и смысл латинской поговорки: "Совесть - тысяча свидетелей" *(237).

Следует, однако, иметь в виду, что "улики поведения" могут проявляться и у невиновных людей как защитная психологическая реакция совестливого человека в связи с обрушившимся на него подозрением в причастности к совершению опасного преступления.

Нравственно-психологическую подоплеку таких "улик поведения" очень хорошо понимал герой детективных романов Агаты Кристи - сыщик Эркюль Пуаро: "...я хорошо знаю человеческую натуру... и я должен вам сказать, что даже самые невинные люди теряют голову и делают невероятные глупости, если их смогут заподозрить в убийстве" *(238).

Подобные "улики поведения" могут появляться и у работников правоохранительных органов в экстремальных ситуациях, вызванных применением преступниками различных форм противодействия раскрытию истины, направленных на компрометацию, нейтрализацию опасных для них сотрудников милиции, прокуратуры.

В интересной и содержательной повести Станислава Родионова "Долгое дело" *(239) умная и волевая преступница, в отношении которой следователь Рябинин расследовал уголовное дело, оговорила его в вымогательстве и получении от нее взятки, предварительно проникнув к нему в квартиру и спрятав конверт с деньгами в шкафу, где они и были обнаружены при обыске работниками прокуратуры. В результате Рябинина задерживают по подозрению во взяточничестве. Далее психологически убедительно показана парадоксальная психология невиновного, но заподозренного совестливого человека: обрушившееся на гордого, впечатлительного, порядочного следователя подозрение в тягчайшем преступлении вводит его в состояние сильного нравственно-психологического шока, сопровождающегося дезорганизацией мышления и других психических процессов, что существенно ограничивает его возможности защищаться от несправедливого и ошибочного обвинения. Более того, в поведении невиновного человека под влиянием оборонительной доминанты начинают проявляться защитные реакции, которые обычно свойственны виновному: сильное волнение, растерянность, суетливость, выжидательное поведение, односложные ответы, продолжительные паузы в разговоре и т.п.

Такие защитные реакции могут проявляться и у близких подозреваемому лиц. Очень характерно, что жена Рябинина, когда на квартире была обнаружена подброшенная преступницей сумма денег, для того чтобы защитить мужа, стала давать ложные показания: сначала о том, что эти деньги она одолжила у разных людей, затем - что нашла их на улице и спрятала в шкафу.

Все это убедительно свидетельствует о том, что если подобные защитные реакции - подозрительные "улики поведения" - проявляются даже у вооруженного специальными юридическими знаниями следователя и близких ему людей, то тем более уязвимыми в подобных ситуациях оказываются простые граждане, заподозренные в убийстве или другом тяжком преступлении в силу случайного стечения обстоятельств.

Как справедливо отмечает П.Д. Баренбойм, "виновность или невиновность, искренность или лживость не могут быть точно диагностированы по внешним проявлениям и психофизиологическим симптомам, которые не специфичны для определенных состояний даже одного человека в разное время. Одни и те же переживания могут приводить к различным реакциям, а одинаковые реакции вызываться разнородными переживаниями. Поэтому в теории уголовного процесса, следственной и судебной практике поведению обвиняемого, манере вести себя, экспрессии, мимике, жестикуляции, интонации и физиологическим реакциям не должно придаваться никакого доказательственного значения" *(240).

Даже если ложь заподозренного человека и близких ему людей бесспорно доказана, такая "улика поведения" сама по себе еще не доказывает причастность лгущего к расследуемому преступлению, его виновность.

Поэтому добросовестный судебный оратор в своей речи не только сам не будет преувеличивать значение "улик поведения", искажать с их помощью "перспективу" дела, но и предостережет от подобных ошибок присяжных, как это сделал Л.Е. Владимиров в защитительной речи по делу Кравцова, обвинявшегося в подлоге: "Это вообще очень слабая категория доказательств. Опыт показывает, что и невиновный человек при первом к нему прикосновении страшного аппарата уголовной юстиции может прибегать к самым предосудительным средствам для своего спасения. Но из этого нельзя еще делать заключения, что спасающийся таким образом действительно виновен. Что делать, никто не хочет погибать! Люди, спасаясь, лгут, запутываются в своей лжи и неповинно гибнут" *(241).

В то же время "улики поведения", а также чувство вины, угрызения совести и другие переживания могут не проявляться у виновного человека, если он не воспитан в духе общественной морали, не приучен соотносить свои поступки с принятыми в обществе нормами, руководствуется в жизни антиобщественными ценностями, интересами, сугубо эгоистическими мотивами и представлениями о дозволенном и недопустимом и к тому же обладает невысоким общим уровнем развития (как чеховский Злоумышленник). В подобных случаях нечистая, не воспитанная в духе общественной морали совесть выполняет функцию самооправдания, рационализации совершенного или предполагаемого поступка.

Как отмечает Э. Фромм, многие люди, творившие зло или совершавшие недобрые дела, "...уверяют, что мотивом их поступков тоже является их совесть: инквизиторы, сжигавшие людей заживо на кострах именем своей совести; завоеватели, требующие действовать от имени их совести, тогда как превыше всех соображений ставят жажду власти. Поистине нет ни одного жестокого или равнодушного поступка, совершенного против других или против самого себя, который нельзя было бы подвести под веление совести, а это говорит о том, что власть совести в том и проявляется, что всегда испытывают нужду в ее поддержке" *(242).

Таким образом, совесть - это весьма сложный и противоречивый духовный феномен, который как внутренний голос может проявляться в качестве не только строгого "закона", "обвинителя", "судьи" и "свидетеля", но и "священника", милостиво отпускающего ocтyпившeмycя или падшему человеку его нравственные грехи.

Следует отметить, что совесть в качестве внутреннего "контрольного прибора" обеспечивает надежный нравственный самоконтроль путем воздействия на самого себя только тогда, когда индивид достаточно нравственно воспитан и к тому же обладает достаточным запасом здравого смысла. Именно здравый смысл является разумом "сердца", т.е. совести.

Для здравомыслящего и нравственно воспитанного человека совесть как способность к саморегуляции поведения путем нравственного самоконтроя имеет особенно важное значение при принятии ответственных решений в сложных нравственно-конфликтных ситуациях, требующих нравственного выбора одного из нескольких конкурирующих мотивов, имеющих личностную и общественную значимость.

В подобных ситуациях человек, прежде чем отдать предпочтение тому или иному мотиву, тщательно, порой мучительно взвешивает их на весах своей совести и склоняется к тому мотиву, который занимает более высокое место в "табели о рангах" системы ценностных ориентаций личности, осуществляющей нравственный выбор с учетом общественной и личностной значимости каждого "взвешиваемого" мотива.

В произведениях художественной литературы эта борьба мотивов изображается как рефлексирующий внутренний голос совести человека, проникнутого чувством личной ответственности за свои поступки и намерения в сложной нравственно-конфликтной ситуации, требующей морального выбора одной из двух взаимно исключающих форм поведения, одной из двух моральных ценностей, например между личным и общественным интересом, между целями и средствами их достижения.

Например, как поступить сотруднику уголовного розыска или следователю в нравственно-конфликтной ситуации, когда можно оказать снисхождение, поблажку одному преступнику, чтобы поймать несколько других, не раскрыть до конца одно преступление, зато быстро и эффективно раскрыть несколько других? Разрешая этот нравственно-этический конфликт, герой романа Аркадия Адамова "Петля" приходит к правильному выводу, что "покупные" методы работы с преступником способны принести лишь неисчислимые нравственные потери: "Мало того, что "спасенный" убедится, что за счет предательства, доноса по довольно-таки циничному и не очень совестливому "раскладу" власть может списать твое собственное преступление. Так можно ли уважать такую власть? Может ли она иметь авторитет? Может ли требовать нравственных поступков от людей, если она сама безнравственна? А ведь от "спасенного" многие узнают об этой его сделке с властью. Далеко пойдут круги от каждого такого случая.

Но мало этого... Такая "выгодная" сделка, а за ней и другая, и третья в конце концов расшатают и сметут нравственные принципы у самой власти, у людей, ею уполномоченных вести борьбу с преступностью. И это во сто крат опаснее всего остального" *(243).

Таким образом, совестливый сотрудник милиции разрешает возникший моральный конфликт в соответствии с естественными нравственными идеалами, правильным представлением о том, что в борьбе со злом могут быть использованы не любые средства. Эту нравственную норму прекрасно выразил азербайджанский поэт Мирза Шафи:

Добру и злу дано всегда сражаться,

И в вечной битве зло сильнее тем,

Что средства для добра не все годятся,

Меж тем как зло не брезгует ничем.

Следует, однако, иметь в виду, что в состоянии необходимой обороны, для защиты законных личных и общественных интересов, прежде всего жизни, здоровья и других прав и свобод человека, допустимо использовать любые средства, соразмерные грозящей опасности. Неиспользование этих средств в подобных ситуациях, особенно для работника правоохранительных органов, безнравственно, поскольку поощряет, способствует злу в различных его проявлениях.

Но и в экстремальных жизненных ситуациях при выборе соразмерных средств защиты от грозящей опасности человек не лишен свободы выбора оптимального крайнего средства. В любом случае "надо стремиться к тому, чтобы избираемое средство, обеспечивая достижение поставленной цели, было наименьшим злом, а тем самым по возможности и наибольшим в данной ситуации добром" *(244).

Все это художественно убедительно показано в произведении В. Астафьева "Печальный детектив", в котором совестливому герою романа милиционеру Сошнину, неоднократно раненому в схватке с опасными вооруженными преступниками, противостоит его бессовестный коллега Федя Лебеда, который "ни разу не то что не ранен, но даже не поцарапан", потому что "жил и работал по принципу: "нас не трогай, мы не тронем", а когда нужно было вступить в единоборство с вооруженным преступником, вместо себя подставил под его пулю безоружного молодого сотрудника, вчерашнего выпускника училища, "забыв" передать ему пистолет".

Нравственная состоятельность Сошнина проявляется и в его умении преодолеть безнравственную стихию в самом себе, когда нужно было проявить "сверхнормативную" активность - прогнать из подъезда подвыпившую компанию распоясавшихся хулиганов. Сначала Сошнин сделал вид, что "ничего не видит, ничего не слышит", и попытался усыпить свою совесть: "...Надоело на службе возиться со всякой швалью, yстал... от нее, и психовать, нарываться на нож или драку не хотелось - донарывался". Память услужливо напомнила слова тюремного парикмахера: "Усю шпану не перебреешь".

Дальше психологически достоверно показано, что пассивное поведение, уступки при столкновении со злом на руку лишь антигероям, которые, убедившись, что намеченная ими жертва не проявляет никакой инициативы и даже подыгрывает им своим молчанием или заискивающими репликами, постепенно растормаживаются и переходят в наступление. И в этот самый критический момент Сошнин сумел перебороть свою минутную слабость, собраться с духом и разбросать "героев подворотни", которые на самом деле оказались "голыми королями" с жалкими, трусливыми душонками.

Таким образом, в сложных жизненных ситуациях, требующих нравственного выбора, борьба противоположных мотивов свойственна любому человеку. У совестливого и мужественного человека, в системе ценностных ориентаций которого преобладают чувство долга, личной ответственности перед другими людьми, обществом, борьба мотивов завершается выбором нравственно достойного поступка.

Итак, мы убедились в том, что основное значение совести как внутреннего "контролера" в особых, нестандартных, нравственно-конфликтных ситуациях заключается в том, что она управляет процессом мотивации поведения, под которым понимается процесс осознания мотивов, выбор из них наиболее актуального в данной ситуации и нравственно достойного мотива и внутреннего принятия его в качестве мотива действия *(245).

Проведенный выше анализ свидетельствует о том, что процесс мотивации может быть условно разделен на три основных этапа, каждый из которых находится под неусыпным контролем совести:

1) осознание (понимание и чувственное, эмоциональное влечение) конкурирующих мотивов;

2) рациональная и эмоциональная оценка нравственного достоинства конкурирующих мотивов и соответствующих им намерений с учетом их возможных последствий для себя, других людей и общества, а также того места, которое данный мотив занимает в системе ценностных ориентаций личности, ее аксиологического "Я";

3) свободный выбор одного из конкурирующих мотивов.

Главным звеном процесса мотивации является свободный выбор одного из конкурирующих мотивов, который представляет собой волевой процесс. Воля - это, прежде всего, сознательная целенаправленная психическая активность, связанная с преодолением внутренних и внешних препятствий на пути к достижению поставленной цели *(246).

В сложных жизненных ситуациях, требующих нравственного выбора, основной мотив, имеющий по "шкале" ценностных ориентаций личности наибольший личностный и общественный "рейтинг", осознается как цель деятельности (поступка), а другие конкурирующие мотивы - как внутренние препятствия. К ним относятся побуждения, желания, влечения, мешающие выполнить намеченную цель. Человек преодолевает их при помощи волевого усилия - особого состояния нервно-психического напряжения, мобилизующего его физические, интеллектуальные и моральные силы *(247).

Но даже у сильного, волевого человека волевой процесс "запускается" не сам по себе, а совестью *(248), которая выступает в роли своеобразного эмоционального "допинга", "генератора" и "аккумулятора", усиливающего:

желание добиться цели (основной мотив);

способность отказаться (полностью или частично) от препятствующих достижению этой цели конкурирующих мотивов, т.е. совесть помогает набросить на эти мотивы "уздечку", сдерживающую их проявление.

Ценность совести как "уздечки", препятствующей проявлению нежелательных мотивов, возрастает в связи с тем, что обыкновенным людям в повседневной жизни вообще свойственны противоречивые желания. Это очень тонко подметил Омар Хайям:

Противоречивых мы полны желаний:

В одной руке - бокал, другая - на Коране.

В таких случаях совесть как доброжелательный внутренний "собеседник", "советчик" или "контролер" подсказывает, какое из нескольких противоречивых внутренних побуждений предпочесть с учетом нравственной ценности конкурирующих мотивов - побуждений, места каждого из них в "табели о рангах", системе ценностных ориентаций личности.

Усиление желания добиться основной цели и мобилизация способности отказаться от конкурирующих мотивов происходят потому, что совесть как присущая человеку способность эмоционально реагировать на последствия своих прогнозируемых или совершаемых поступков в той мере, в какой они затрагивают удовлетворение потребности в объективной истине и альтруистической потребности добра энергизирует, эмоционально "подпитывает" не только волю, но и интеллект человека, что помогает в практической деятельности и общении переориентироваться в сложной, проблемной ситуации, по-новому осмыслить ее и принять разумное, ответственное решение.

Дело в том, что интеллект сам по себе не функционирует, он живет и работает в тесном единении с миром эмоций и ценностных установок человека *(249), которые в поведении проявляются как человеческие чувства. Известный российский психолог П.Я. Гальперин обращает внимание на то, что "чувства... представляют собой не просто субъективное отражение большей или меньшей физиологической взволнованности. Проявление чувства означает резкое изменение оценки предмета, на котором сосредоточивается чувство, а в связи с этим изменение в оценке остальных предметов и, следовательно, ситуации в целом. Созревая и оформившись, чувства становятся могучим средством переориентировки в ситуации" *(250).

Таким образом, в сложных нравственно-конфликтных ситуациях совесть как способность личности к нравственному самоконтролю поведения обеспечивает правильную саморегуляцию поведения благодаря тому, что эмоциональные сигналы совести активизируют не только нравственное самосознание, но и деятельность практического интеллекта (здравый смысл) по оценке возникшей ситуации и принятию адекватного ситуации практического решения.

 

3.2. Роль совести в процессе доказывания

 

В процессе доказывания, т.е. исследования вопросов о фактической стороне расследуемого события, виновности и других обстоятельств, подлежащих доказыванию путем собирания, проверки, оценки и использования доказательств, совесть проявляется как способность субъектов доказывания к нравственному самоконтролю в соответствии с требованиями уголовно-процессуального закона и нравственными нормами, в том числе профессиональной этики (следственной, прокурорской, адвокатской и судебной).

Совесть имеет особенно важное значение в процессе раскрытия, расследования и рассмотрения в суде запутанных дел об убийствах и других опасных преступлениях, наказуемых смертной казнью, пожизненным лишением свободы или длительными сроками лишения свободы.

По таким делам совесть выступает прежде всего в роли эмоционального стража соблюдения субъектами доказывания презумпции невиновности (в соответствии со ст. 49 Конституции РФ каждый обвиняемый в совершении преступления считается невиновным, пока его виновность не будет доказана в предусмотренном законом порядке и установлена вступившим в законную силу приговором суда: обвиняемый не обязан доказывать свою невиновность; всякое неустранимое сомнение должно толковаться в пользу обвиняемого) и вытекающих из нее нравственных и процессуальных норм, регламентирующих порядок предварительного расследования и судебного разбирательства.

Презумпция невиновности и вытекающие из нее нравственные и процессуальные правила только тогда реализуются в уголовном процессе, когда их соблюдение находится под неусыпным контролем совести субъектов доказывания.

Наглядной иллюстрацией тому является рассказ русского писателя И. Шкляревского (ученика Ф.М. Достоевского) "Что побудило к убийству?", в котором совестливый судебный следователь быстро догадался, что "улики поведения" заподозренной, но невиновной женщины являются всего лишь защитной реакцией на обрушившееся на нее подозрение. Успокаивая запутавшуюся во лжи неповинную женщину, судебный следователь рассказывает ей о выстраданных своими ошибками правилах производства следствия, которые диктует голос его совести, напоминающий о презумпции невиновности и необходимости объективного, всестороннего и беспристрастного расследования: "По странной случайности в начале моей службы мне попадались такие запутанные дела, в которых неотразимые подозрения падали чаще всего на лиц, совершенно невинных и оправдания их казались баснями; преступники же долго оставались вовсе в стороне, людьми посторонними. Но в конце следствия ход дела изменялся и басни превращались в быль. Вследствие этого у меня выработалось считать вероятными самые неправдоподобные истории и проследить их, если, конечно, они не полная нелепость... и ко всем неотразимым доказательствам я отношусь с крайнею осторожностью и беспристрастием..."

В этом рассказе реалистически показано, что на начальном этапе процесса доказывания вся попавшая в орбиту следствия текущая информация (знания, сведения, фактические данные), имеющая значение для решения вопросов о виновности заподозренного человека носит не достоверный, а вероятностный характер. В процессе доказывания эти вероятностные знания должны быть преобразованы в достоверные.

Сущность и диалектика развития вероятностного и достоверного знания раскрываются в книге В.В. Ильина: "Вероятность" и "достоверность" - это модальные характеристики знания, которые выражают степень его обоснованности. Знание считается достоверным, если есть основание утверждать, что истинность его установлена. Знание считается вероятным, если твердые основания для уверенности в его истинности отсутствуют и оно нуждается в дополнительном логическом или практическом обосновании. Диалектика развития знания подчиняется закону трансформации вероятностных знаний в достоверные за счет выявления оснований их истинности" *(251) (выделено мной. - В.М.).

В процессе доказывания преобразование вероятностных знаний о сущности расследуемого события, причастных к нему лицах, об их виновности, устранение сомнений в их достоверности, дополнительное логическое и практическое обоснование их истинности или ошибочности осуществляются путем построения и проверки соответствующих версий и контрверсий.

Проверка версий и контрверсий осуществляется путем их логической и психологической разработки, мысленного моделирования вытекающих из каждой из них следствий по поводу расследуемого события, действий причастных к нему лиц, на основе фактов, обстоятельств, следов-отображений, предшествующих, сопутствующих и последующих расследуемому событию, а также путем разработки "веера" вопросов, направленных на установление наличия или отсутствия соответствующих следствий (обстоятельств, фактов, следов-отображений).

Только тогда, когда в процессе дальнейшего доказывания, собирания, проверки и оценки сведений будет установлено достаточное количество следствий из проверяемых версий о виновности, т.е. дополнительных обстоятельств, фактов, следов-отображений, подтверждающих, что расследуемое событие действительно является видом преступления, что его совершило определенное лицо (или лица) и что это лицо (или лица) виновно в совершении преступления, в котором ему предъявлено обвинение, и при этом не будет установлено обстоятельств, фактов, следов-отображений, оправдывающих подозреваемых или обвиняемых, т.е. не будет контр-версий, исключающих преступность деяния, - только при всех этих условиях вероятностное знание о виновности объективно трансформируется в достоверное и субъективно осознается как таковое всеми субъектами доказывания, в том числе и присяжными заседателями.

В связи с этим представляют интерес мнение К.Ю.А. Миттермайера о том, что достоверность "есть то состояние сознания, при котором основания "за" (pro) не ослабляются никакими действительными или вероятными... основаниями "против" (contra)" *(252), а также вывод А. Жиряева о том, что "психологический переход от вероятности к достоверности совершается через постепенное удаление из сознания исследователя говорящих против действительности доказываемого факта оснований по мере открывающейся в данном случае их невероятности" *(253).

Процесс доказывания, связанный с преобразованием вероятностного знания по основным вопросам о виновности в достоверное путем выдвижения и проверки версий и контрверсий, находится под неусыпным контролем беспокойной человеческой совести, ее эмоциональных сигналов, оценивающих вероятности удовлетворения потребности в объективной истине и альтруистической потребности добра (справедливости).

При доказывании в условиях неочевидности, при дефиците или противоречивости доказательств совесть помогает субъектам доказывания честно бороться с сомнениями в виновности подозреваемого или обвиняемого. Трудность правильного разрешения возникающих в процессе доказывания сомнений обусловлена тем, что, как отмечает М.С. Строгович, "не существует в общем виде каких-либо признаков, которые позволяли бы заранее определить, какое сомнение является разумным, а какое неразумным. Если судья неразумно сомневается, он с равным успехом может быть и неразумно уверен, убежден. Судит судья - реальный, живой человек, и ему нельзя сказать заранее, до вынесения приговора, что его сомнение неразумно, а уверенность в обратном была бы разумной. Что разумно, решают сами судьи" *(254), руководствуясь указаниями своего здравого смысла и своей совести.

Сущность честной борьбы с сомнением в процессе преобразования вероятностных (сомнительных и правдоподобных) знаний в достоверные знания по вопросам о виновности четко определил А.Ф. Кони: "В деле суда достоверность вырабатывается из правдоподобности и добывается последовательным устранением возникших сомнений. Благодетельный и разумный обычай, обратившийся почти в неписаный закон, предписывает всякое сомнение толковать в пользу подсудимого. Но какое это сомнение? Конечно, не мимолетное, непроверенное и соблазнительное по легко достигаемому при посредстве него решению, являющееся не плодом вялой работы ленивого ума и сонной совести, а остающееся после долгой, внимательной и всесторонней оценки каждого доказательства в отдельности и всех их в совокупности, в связи с личностью и житейской обстановкой обвиняемого. С сомнением надо бороться - и победить его или быть им побежденным так, чтобы в конце концов, не колеблясь и не смущаясь, сказать решительное слово - "виновен" или "нет" *(255).

В процессе доказывания в условиях неопределенности совесть помогает субъектам доказывания преодолевать особое психофизиологические состояние, которое является главным психологическим барьером на пути преобразования вероятностного знания в достоверное знание о виновности или невиновности заподозренного человека. Это состояние, при котором следователь, прокурор, адвокат и судья, говоря словами Н. Заболоцкого, "позволяют душе лениться", А.Ф. Кони назвал "ленью ума, отказывающегося проникнуть в глубь вещей и пробивать себе дорогу среди кажущихся видимостей и поверхностных противоречий".

Именно совесть помогает субъектам доказывания бороться с ленью ума, заставляет их "душу трудиться", благодаря тому что эмоциональные сигналы совести "запускают" и эмоционально "подпитывают" волевой процесс, направленный на преодоление познавательных трудностей по преобразованию вероятностных знаний в достоверные знания о виновности или невиновности в процессе выдвижения, логической разработки и проверки разнообразных версий, кропотливого собирания доказательств, долгой, внимательной и всесторонней проверки и оценки каждого доказательства и всех их в совокупности в связи с личностью и житейскими обстоятельствами заподозренного человека.

С точки зрения психофизиологии мобилизующее влияние эмоции совести на этот познавательно-волевой процесс объясняется тем, что "воля очень тесно связана с эмоциями и для ее проявления непременно необходимо чувство, "питающее" ee. Без соответствующей эмоции волевой акт быстро истощается, перестает иметь такое значение для личности, которое оправдало бы волевое усилие" *(256).

По сложным, запутанным делам установить достаточное количество доказательств, свидетельствующих либо о несомненной виновности, либо о несомненной невиновности, не всегда удается по объективным причинам. Дело в том, что преступление как событие прошлого может быть познано (раскрыто) только опосредованным путем - на основании совокупности следов, в которых отобразились признаки, свойства, факты расследуемого события и причастных к нему лиц.

В свете современных научных представлений становится очевидно, что "след события всегда фрагментарен и неполно характеризует событие, его оставившее... обязательно найдутся такие свойства событий, которые будут отсутствовать в совокупности соответствующих следов. "Отсутствовать" в смысле невозможности обоснованно утверждать ни то, что эти свойства были, ни то, что их не было" *(257).

Проявлением этой общей закономерности в процессе доказывания является, как уже отмечалось, возникновение "тупиковых", логически патовых ситуаций, когда из-за отсутствия в цепи собранных доказательств существенных звеньев о некоторых свойствах, признаках исследуемого прошлого события, причастных к нему лицах невозможно обоснованно утверждать ни о несомненной виновности, ни о несомненной невиновности подозреваемого, обвиняемого или подсудимого.

В таких нестандартных ситуациях, в которых переход вероятностного (сомнительного или правдоподобного) знания в достоверное невозможен по объективным причинам *(258), совесть не только подсказывает субъектам доказывания, что они имеют моральное право признать себя побежденными возникшим у них сомнением в виновности заподозренного человека, но и напоминает им, что в соответствии с презумпцией невиновности они юридически обязаны оправдать его, даже если им кажется, что более справедливым является обратное.

В процессе доказывания совесть субъектов доказывания функционирует в неразрывном единстве с их здравым смыслом, т.е. с их естественной логической способностью и житейским опытом, ядро которого составляет "архив казуистики", в основе которого, как отмечалось выше, лежат выстраданные личным опытом житейские знания и представления об обычном течении вещей, об устойчивых, закономерных взаимосвязях между предметами и явлениями объективной реальности (причинно-следственные, пространственно-временные и вероятностные взаимосвязи).

Своими эмоциональными сигналами совесть способствует актуализации, активному извлечению из "архивов казуистики", переводу из области подсознания в сферу сознания субъектов доказывания всей полезной информации, помогающей обнаружить и переработать текущую доказательственную информацию. Эмоциональные сигналы совести облегчают анализ и синтез текущей информации еще и тем, что регулируют процесс ее восприятия и переработки таким образом, что субъект доказывания воспринимает и перерабатывает не всю информацию, поступающую извне, а только определенную ее часть, имеющую значение для удовлетворения потребности в объективной истине и альтруистической потребности добра (справедливости). Психологически это объясняется тем, что, как отмечал Л.С. Выготский, "наши чувства дают нам мир в выдержках, извлечениях, важных для нас..." *(259).

В процессе доказывания в условиях неочевидности хранящиеся в "архивах казуистики" схемы причинно-следственных, пространственно-временных и вероятностных связей между предметами и явлениями объективной действительности выступают в роли своеобразной познавательной кальки, облегчающей аналитико-синтезирующую деятельность по преобразованию вероятностного знания в достоверное знание о виновности или невиновности подсудимого. Эти схемы, с одной стороны, помогают не обращать внимания на броскую "шелуху" случайных, привходящих обстоятельств, в "оперении" которых является сущность. С другой - сосредоточивают внимание субъектов доказывания на существенной информации, имеющей значение для выдвижения, логической разработки и проверки разнообразных версий, собирания, оценки и использования доказательств, особенно косвенных улик.

В сложных, проблемных ситуациях эмоциональные сигналы беспокойной совести 12 присяжных заседателей заставляют их здравый смысл десятки, сотни и тысячи раз "рыться" в "архивах казуистики" в поисках соответствующих причинно-следственных, пространственно-временных и вероятностных связей, имеющих значение для установления правильной взаимосвязи между уликами, объективной и всесторонней оценки речей прокурора и адвоката. В подобных ситуациях эмоциональные сигналы совести выступают в роли "повивальной бабки", способствующей рождению интуитивной догадки - идеи, помогающей синтезировать, связать в единое целое внешне противоречивые факты, обстоятельства, имеющие значение косвенных улик, понять их общее происхождение от расследуемого события, действий причастных к нему лиц, используемых ими сил и средств.

С точки зрения психофизиологии такое активизирующее воздействие эмоциональных сигналов совести на аналитико-синтетическую деятельность при оценке косвенных улик в условиях неочевидности объясняется тем, что, как отмечает академик П.К. Анохин, в эмоционально "заряженном" мозгу "образуется среда, богатая возможностями всяких ассоциаций... в момент, когда энергетические заряды поступают в кору больших полушарий, ...появляется возможность соединения тех жизненных впечатлений, тех элементов нашего опыта, которые раньше не соединялись" *(260).

При оценке и использовании косвенных улик в процессе доказывания совесть, ее эмоциональные сигналы не только помогают синтезировать, правильно объяснить фрагментарную доказательственную информацию, имеющую значение косвенных улик, построить на ее основе "мозаичную" картину расследуемого события, но и выступают в роли эмоционального "стража", контролирующего, чтобы при оценке и использовании улик субъекты доказывания не рисовали в своем воображении, в своем обвинительном заключении, в своей обвинительной или защитительной речи произвольные картины расследуемого прошлого события, не соответствующие объективной реальности.

При доказывании на основании косвенных улик лежащие в основе жизненного опыта присяжных заседатели "архивы казуистики", хранящиеся в них схемы причинно-следственных, пространственно-временных и вероятностных связей между предметами и явлениями объективной действительности выступают в качестве практического критерия истины при оценке доказательств и обстоятельств дела, помогают формированию у присяжных заседателей правильного внутреннего убеждения по вопросам о фактической стороне дела и виновности на основании косвенных доказательств, "цементированию" их правильными бытовыми соображениями.

Об этом свидетельствуют следующие слова А.Ф. Кони из его обвинительной речи по делу об убийстве Белова: "Житейский опыт укажет, в каком порядке улики следуют одна за другой; для пополнения небольших пробелов между уликами явятся соображения, не произвольные, не отвлеченные, а почерпнутые из быта подсудимых, из их обстановки, из условий окружающей жизни, из общих свойств человеческой природы.... Они, как цементом, скрепят и сплотят улики между собой и образуют материал для обвинения в преступлении. Оно, это преступление, не будет доказано с точки зрения старого, отжившего суда, который имел дело с формами, с бумагою, но не с живым человеком, - оно будет видимо, оно будет чувствуемо с точки зрения нового суда, по совести и убеждению" *(261).

При оценке показаний и судебных речей извлекаемые по эмоциональным сигналам совести из глубин памяти присяжных схемы причинно-следственных, пространственно-временных и вероятностных связей между предметами и явлениями окружающей реальности выступают в роли своеобразного внутреннего "детектора", "оселка", на котором совесть присяжных поверяет правдивость и достоверность показаний и судебных речей.

Поэтому для оказания на присяжных заседателей эффективного воздействия связь между уликами в обвинительной и защитительной речах должна быть не произвольной, а основываться на правильных бытовых соображениях, отражающих реальные причинно-следственные, пространственно-временные и вероятностные связи объективной реальности, ибо только такие бытовые соображения способны "сцементировать" или "расшатать" улики и основанное на них обвинение и сформировать у присяжных правильное внутреннее убеждение "по совести" о виновности или невиновности подсудимого.

С учетом сказанного можно сделать следующие выводы о роли совести в процессе доказывания:

1. Совесть выполняет в процессе доказывания две основные взаимосвязанные функции, способствующие активной жизненной позиции субъектов доказывания, сознательному выполнению ими своего служебного и гражданского долга, эффективной переработке доказательственной информации: 1) функцию нравственного самоконтроля, эмоционального "стража" соблюдения субъектами доказывания презумпции невиновности и правил уголовного судопроизводства, обеспечивающих беспристрастность и справедливость предварительного и судебного следствия; 2) функцию эмоциональной активизации познавательно-волевых процессов при построении, логической разработке и проверке версий, собирании, проверке, оценке и использовании доказательств, что способствует поддержанию интеллектуально-волевых процессов субъектов доказывания на уровне, обеспечивающем эффективное преобразование вероятностного знания в достоверное знание о виновности или невиновности заподозренного человека.

2. Совесть субъектов доказывания функционирует в неразрывном единстве с их здравым смыслом, т.е. с их естественной логической способностью и житейским опытом, ядро которого составляет "архив казуистики" - хранящиеся в памяти данные о причинно-следственных, пространственно-временных и вероятностных связях между предметами и явлениями окружающей действительности. Своими эмоциональными сигналами совесть способствует актуализации, активному извлечению из "архивов казуистики", переводу из области подсознания в сферу сознания субъектов доказывания всей полезной информации, помогающей обнаружить и переработать текущую доказательственную информацию, что имеет особенно важное значение при доказывании на основании косвенных улик.

3. При доказывании на основании косвенных доказательств для активизации здравого смысла и совести присяжных обвинитель и защитник, анализируя в своих речах косвенные улики, их взаимосвязи, должны приводить соответствующие житейскому опыту присяжных правильные бытовые соображения, "цементирующие" или "расшатывающие" улики и основанное на них обвинение и таким образом способствующие формированию у присяжных правильного внутреннего убеждения "по совести" о виновности или невиновности подсудимого.

Следует особо отметить, что всякие попытки произвольной интерпретации в защитительной или обвинительной речах косвенных улик с целью исказить фактическую сторону дела в суде присяжных неуместны не только из этических соображений, но и потому, что находящиеся в распоряжении коллегии присяжных заседателей 12 "архивов казуистики", содержащих разнообразные схемы причинно-следственных, пространственно-временных и вероятностных связей между предметами и явлениями окружающей действительности, представляют собой мощнейший "детектор лжи", обладающий повышенной чувствительностью к улавливанию фальши, неискренности, "натяжек", любых форм человеческой лжи. Поэтому любая попытка адвокатов и прокуроров ввести в заблуждение присяжных заседателей, сформировать у них ошибочное внутреннее убеждение по вопросам о виновности представляет собой необоснованный риск, который особенно не оправдан со стороны адвоката, ввиду того что свое негативное отношение к плутующему правозащитнику присяжные невольно переносят на его подзащитного.

 

3.3. Типы человеческой совести и их проявление в уголовном судопроизводстве

 

В зависимости от системы ценностных ориентаций субъектов деятельности и общения, которые лежат в основе их нравственного сознания, человеческую совесть можно разделить на три типа: идеальный тип человеческой совести; авторитарный тип человеческой совести; гуманистический тип человеческой совести.

 

3.3.1. Идеальный тип человеческой совести

 

В идеальном типе совести выражается человеческое представление о духовном начале, определяющем достоинства нравственно совершенной личности, воплотившей в себе наиболее высокие моральные качества. Содержание этого типа совести великолепно выразил бостонский пастор и проповедник Уильям Чаннинг (1780-1842):

"Достоинство человека в том духовном начале, которое называется иногда разумом, иногда совестью. Начало это, поднимаясь выше местного и временного, содержит несомненную истину и вечную правду. В среде несовершенного оно видит совершенство. Начало это всеобще, беспристрастно и всегда в противоречии со всем тем, что пристрастно и себялюбиво в человеческой природе. Это начало властно говорит каждому из нас, что ближний наш столь же драгоценен, как и мы, и что его права столь же священны, как и наши. Оно велит нам воспринимать истину, как бы она ни противна была нашей гордости, и быть справедливым, как бы это ни было невыгодно нам. Оно же, это начало, призывает нас к тому, чтобы любовно радоваться всему, что прекрасно, свято и счастливо, в ком бы мы ни встретили эти свойства. Начало это есть луч божества в человеке" *(262).

Проявление этого божественного начала при осуществлении правосудия придает ему характер "вселенского суда". Яркий образ идеального судьи с совершенной совестью, который благодаря этому божественному началу не только хочет, но и может быть справедливым, нарисовал Ф. Ницше:

"Поистине никто не имеет больших прав на наше уважение, чем тот, кто хочет и может быть справедливым. Ибо в справедливости совмещаются и скрываются высшие и редчайшие добродетели... Рука справедливого, правомочного творить суд, уже не дрожит больше, когда ей приходится держать весы правосудия; неумолимый к самому себе, кладет он гирю за гирей, взор его не омрачается, когда чаша весов поднимается и опускается, а голос его не звучит ни излишней суровостью, ни излишней мягкостью, когда он провозглашает приговор. Если бы он был просто холодным демоном познания, то он распространял бы вокруг себя ледяную атмосферу сверхчеловечески ужасного величия, которой мы должны были бы страшиться, а не почитать ее; но он, оставаясь человеком, пытается от поверхностного сомнения подняться к строгой достоверности, от мягкой терпимости - к императиву "ты должен", от редкой добродетели великодушия - к редчайшей добродетели справедливости... стремится к истине не как к эгоистическому предмету обладания для отдельного лица... к истине как к вселенскому суду, а отнюдь не как к пойманной добыче и радости одинокого охотника... Лишь поскольку правдивый человек обладает безусловной решимостью быть справедливым, постольку можно видеть нечто великое в... стремлении к истине, тогда как для более тупого взора с этим стремлением к истине сливается обыкновенно целый ряд самых разнообразных инстинктов, как то: любопытство, бегство от скуки, зависть, тщеславие, страсть к игре - инстинктов, которые не имеют ничего общего с истиной. Поэтому, хотя мир кажется переполнен людьми, которые "служат истине", тем не менее добродетель справедливости встречается очень редко... мало кто воистину служит истине, ибо лишь немногие обладают чистой волей быть справедливыми, а из числа последних лишь самые немногие достаточно сильны, чтобы быть справедливыми. Совершенно недостаточно обладать только волей к истине: и наиболее ужасные страдания выпадают на долю людей, обладающих стремлением к справедливости, но без достаточной силы суждения; поэтому интересы общего благосостояния требуют прежде всего самого широкого посева способности суждения, которое позволило бы нам отличать фанатика от судьи и слепую страсть творить суд от сознательной уверенности в праве судить. Но где найти средства для насаждения такой способности суждения? Поэтому люди, когда им говорят об истине и справедливости, осуждены испытывать вечную боязливую неуверенность в том, говорит ли с ними фанатик или судья" *(263).

В этом высказывании очень рельефно представлено содержание идеального типа человеческой совести, его основные элементы, благодаря которым судья не только проникается сознательной уверенностью в праве судить, но и действительно способен "воистину служить истине", правильно и справедливо разрешать дело "по совести". Для этого он прежде всего должен обладать "чистой волей", т.е. безусловной решимостью быть справедливым, и стремлением к истине как к "вселенскому суду", а также соответствующими этим нравственно-волевым и интеллектуальным побуждениям нравственными добродетелями: честностью, правдивостью, принципиальностью, чувством ответственности, объективностью, беспристрастностью, великодушием, мягкой терпимостью к людям и т.п.

Для правильного и справедливого разрешения дела "по совести" судья должен обладать не только "добрым сердцем", но и "разумом сердца" - достаточным потенциалом здравого смысла, т.е. естественной логической способности суждения и житейского опыта, от которых, как уже отмечалось, зависят сила, зрелость и точность его суждений, умозаключений при разрешении дела.

Кроме того, все эти драгоценные человеческие качества высочайшей нравственной и интеллектуальной пробы, которые не у всякого найдешь, у судьи с идеальным типом совести сочетаются с совершенным отсутствием лени ума, праздного любопытства, отношения к подсудимому как к пойманной добыче и прочих "охотничьих инстинктов", зависти, тщеславия и других нравственных пороков, которые в той или иной степени проявляются почти у каждого человека, и поэтому люди предпочитают великодушно называть их "человеческими слабостями".

Совершенно очевидно, что счастливое сочетание всех необходимых для правильного, справедливого разрешения дела достоинств и полного отсутствия "человеческих слабостей", являющихся потенциальным источником судебного произвола, среди обыкновенных людей практически не встречается. В полной мере всеми этими добродетелями может обладать только сам Создатель, а не простые смертные. Перефразировав высказывание Цицерона о природе, можно сказать, что Создатель не сотворил на Земле никого с совершенной во всех отношениях совестью, но, как бы опасаясь, что ему нечего будет дать остальным, если отдаст все совершенства одному, он каждому дал свои достоинства вместе с каким-нибудь недостатком.

И человечество настолько смирилось с этим, что, по свидетельству известного польского философа и писателя Владислава Татаркевича, "мораль стремления к совершенству не будит всеобщей симпатии. Не только потому, что эта идея слишком трудна и потому ненадежна... Более того: мы видим, что стремление к совершенству легко будит в людях чувство самодовольства и превосходства, те черты, которые называют фарисейскими. И точно так же известно, что это стремление часто является эгоцентричным и дает худшие результаты в моральном и общественном плане, чем поведение экстравертивное, основанное не на собственном совершенстве, а на доброжелательности и доброте по отношению к другим" *(264).

На грешной Земле совесть, в которой выражаются присущие человеческой природе достоинства и недостатки, проявляется в различных формах гуманистической и авторитарной совести. Эти типы человеческой совести в той или иной степени (в различных пропорциях) свойственны каждому человеку. В процессе социализации индивида (воспитания, образования и деятельности) уникальное сочетание авторитарной и гуманистической совести формируется под влиянием условий жизни, воспитания и деятельности личности.

Конкретное проявление авторитарного и гуманистического типа совести в деятельности и общении зависит не только от устойчивых индивидуально-психологических особенностей и временного психического или психофизиологического состояния личности, но и от внешних условий деятельности, нравственного "микроклимата" в коллективе или группе, ценности которых разделяет данная личность, сложившейся жизненной ситуации, обстановки, в которой человек принимает решение, требующее нравственного выбора.

 

3.3.2. Авторитарный тип человеческой совести

 

Сущность этого типа совести и его обычные проявления очень точно определил и описал Э. Фромм:

"Предписания авторитарной совести опираются не на собственные ценностные суждения, а исключительно на требования и запреты, санкционированные авторитетом. Если подобным нормам случится быть хорошими, то и совесть будет направлять действия человека по хорошей стезе. Однако они выступают как нормы совести не потому, что хорошие, а потому, что предписаны авторитетом. Так что, окажись эти нормы плохими, они тоже будут элементом совести. К примеру, человек, полностью уверовавший в Гитлера, совершая отвратительные, бесчеловечные поступки, мог думать, что ведет себя согласно совести... Наличие внешнего авторитета, к которому человек относится с благоговейным страхом, - это источник, постоянно подпитывающий интернализованный авторитет - совесть. Если бы авторитет не существовал в действительности, т.е. если бы человек не имел оснований его бояться, тогда авторитарная совесть ослабла бы и утратила силу..." *(265).

Таким образом, "содержание авторитарной совести складывается из предписаний и запретов авторитета; ее сила коренится в эмоциях страха и преклонении перед авторитетом. Чистая совесть... это сознание того, что ты угодил авторитетам (внешним или интернализированным), а нечистая совесть - это сознание того, что ты не угодил им" *(266).

Сразу же отметим, что авторитарным типом совести обладают не только "законченные негодяи", но и вполне добропорядочные люди, находящиеся в зависимом положении от других людей, которые являются для них формальными или неформальными лидерами, авторитетами. Например, ярко выраженным авторитарным типом совести обладал министр юстиции Российской империи граф В.Н. Панин. В беседе с великой княгиней Еленой Павловной Александр II говорил:

"Вы не знаете характер графа Панина... У него вовсе нет убеждений и будет только одна забота угодить мне". Сам Панин утверждал: "У меня есть убеждения... сильные убеждения. Напрасно иногда думают противное. Но по долгу верноподданнической присяги я считаю себя обязанным прежде всего узнавать взгляд государя императора. Если я каким-либо путем, прямо или косвенно, удостоверюсь, что государь смотрит на дело иначе, чем я, я долгом считаю тотчас отступить от убеждений и действовать даже наперекор им с той или даже большей энергией, как если бы я руководствовался своими собственными убеждениями" *(267).

Авторитарным типом совести обладают многие высокопоставленные и мелкие чиновники, которые во всех других отношениях могут быть не просто замечательными людьми, но и образцами для подражания.

Так, герой романа братьев Вайнеров "Эра милосердия" сотрудник МУРа старший лейтенант Шарапов, который многократно проявлял невероятное мужество и находчивость при столкновении с преступниками, убедившись в невиновности подозреваемого Груздева, не сумел настоять на его освобождении, после того как на него "цыкнул" капитан Жеглов: "И больше об этом хватит, старший лейтенант Шарапов". Дальше следует нравственный монолог, во время которого младший по званию умудряется не только убаюкать свою совесть, но и показать старшему "кукиш в кармане": "Замолчал он, и мне как будто говорить нечего стало, хотя и вертелось у меня на языке, что Жеглов - это еще не МУР, что во всем этом нет логики и нет справедливости, но как-то заклинил он меня своим окриком: ведь я как-никак военная косточка и пререкаться с начальством в молодые еще годы отучен" *(268).

Здесь очень точно подмечена характерная черта "служивых" людей, которым трудно проявлять гражданское мужество, принципиальную позицию при столкновении с формальным лидером, который для них является начальником. Все они в той или иной степени страдают комплексом гоголевского смотрителя училищ Луки Лукича:

"Я, признаюсь, так воспитан, что, заговори со мною одним чином кто повыше, у меня просто и души нет, и язык как в грязь завязнул".

Таким образом, Луку Лукича воспитали не родители, а унылая и беспросветная чиновничья жизнь, построенная на началах жесткой субординации, давления бестолковых формальных лидеров с авторитарным типом совести, о чем свидетельствуют его сетования: "Упаси вас Бог служить по ученой части: всего боишься, всякий тебя поучает и хочет показать, что он тоже умный человек".

В уголовном процессе авторитарный тип совести с комплексом Луки Лукича проявляется у народных заседателей под влиянием противоестественных процессуальных условий, при которых вопреки указаниям здравого смысла о том, что "в одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань", в одну судебную коллегию объединяются для совместного решения всех вопросов, в том числе и правовых, два народных заседателя и председательствующий судья-профессионал, который по воле законодателя становится не только формальным, но и неформальным лидером. Под давлением его авторитета народные заседатели, понимая, что они сами ничего не решают и своим присутствием только символизируют торжественность судебной обстановки, превращаются в послушных "кивал".

В этих условиях у судьи-профессионала постепенно формируется авторитарно-бюрократический тип совести, чему способствует и профессиональная деформация, обусловленная привыканием к судейскому ремеслу. В результате профессиональные судьи, сами того не замечая, постепенно теряют способность быть выразителями общественной совести при разрешении дела, руководствоваться лежащими в основе права нравственными представлениями общества о правде и справедливости, особенно при решении вопросов о фактической стороне виновности, которые они нередко разрешают формально, без учета уникальных особенностей рассматриваемого дела, личности подсудимого.

На это еще в прошлом веке обратил внимание и рельефно описал основные проявления авторитарно-бюрократической совести профессиональных судей один из первых исследователей суда присяжных в России - Н.Д. Сергиевский: "Суд коронный теряет мало-помалу способность быть живым органом общественной совести; коронный судья может знать отлично закон, но жизнь от него ускользает. Сидя за своим кодексом, он забывает, что жизнь в своем развитии не ждет формальных определений закона, что возникают новые отношения, новые явления, не подходящие под старые условия, которые предусмотрены законом. Судья изо дня в день сталкивается с преступником, и в нем мало-помалу притупляется чувство сострадания к падшему человеку; в каждом преступнике он начинает видеть простой объект для приложения наказаний. Кроме того, обязанность судьи, налагающего наказание, состоит в подведении частного случая под общую норму закона. Умение и беспристрастие его выражаются более всего в том, что он облагает одинаковые преступления одинаковыми наказаниями... Поэтому он в бесконечном разнообразии юридических и фактических отношений неизбежно старается уловить общие родовые черты и по ним классифицирует деяния, подлежащие его обсуждению; постепенно он теряет охоту и способность вглядываться во внутреннее значение проходящих перед его глазами фактов и в индивидуальные черты действующих лиц. В каждом новом деле он старается прежде всего схватить ту общую сторону, которою оно соприкасается с массой других, по внешнему виду подобных дел, и все менее и менее интересуют его особенности, лежащие в личности преступника и обстоятельствах преступления. Несмотря на все разнообразие обстановки действующих лиц, он видит в них только нарушителей закона, которые должны быть наказаны; из двух интересов, которыми обусловливается наказание, интереса общественного и интереса частного, лица подсудимого, первый все более и более заслоняет в его глазах второй. Чем искуснее он становится в применении закона, тем одностороннее определяет он деяния; навык облегчает ему решение юридического вопроса, вопроса о наказании, и притупляет его взгляд при рассмотрении фактической стороны, т.е. вопроса о факте и виновности..." *(269)

Формированию у профессиональных судей авторитарно-бюрократического типа совести способствует и их зависимость от государства, которое им и прокурорам платит жалованье. Причем, как остроумно подметил Г. Джаншиев, "зависимость чиновника от правительства прямо пропорциональна получаемому содержанию, т.е. чем выше содержание, тем больше зависимость" *(270), и поэтому они вообще предрасположены в первую очередь "блюсти" публичные, государственные интересы. Когда судья-профессионал и прокурор в своем стремлении исправно отработать положенное им жалованье чрезмерно увлекаются публичными интересами в ущерб частным интересам потерпевшего или подсудимого, рождается следственный, прокурорский и судебный произвол.

Этому произволу способствует зависимость следователей, прокуроров и судей от их начальников и начальников их начальников, над которыми тоже есть начальники. Чем выше место чиновника в этой гигантской чиновничьей пирамиде, тем больше у него возможность оказать хотя бы косвенное, хотя бы незначительное, почти незаметное и неуловимое для окружающих, но влияние на своего собрата по казенной службе - следователя, прокурора и судью.

Накануне Судебной реформы 1864 г. это хорошо понимали даже консервативно настроенные законодатели, о чем свидетельствует записка Государственного совета о преобразовании судебной части: "В делах судебных могут быть нередко заинтересованы или непосредственно, или в качестве покровителей подсудимых лица, начальствующие над судьями или вообще сильные по своему положению в обществе. Такие лица имеют множество средств, не роняя внешнего достоинства, дать судье почувствовать их влияние. Конечно, судья, проникнутый чувством своего долга, не станет торговаться с совестью для угождения кому бы то ни было. Но учреждения, имея дело с действительным, а не идеальным порядком вещей, не могут не принимать в расчет людских страстей и слабостей..." *(271)

Особенно подвержены внешним влияниям бессовестные и недалекие судьи. Впрочем, такие судьи, даже если на них не оказывается внешнее влияние и они лишены личных пристрастий, являются источником повышенной опасности для правосудия уже вследствие своей душевной неразвитости и отсутствия чувства ответственности, что является одним из самых опасных проявлений авторитарно-бюрократической совести. Одной из причин Судебной реформы 1864 г., венцом которой явилось введение суда присяжных, было то, что в российских судах нередко восседали именно такие судьи.

"Знатоки нашей старой уголовной практики, - пишет Г. Джаншиев, - удостоверяют, что в старых судах было немало случаев осуждения невинных, вызванных не пристрастием судей, а исключительно близорукостью, халатностью и неспособностью их отвлечься от усвоенных долгою практикой привычек и рутины" *(272).

Не гарантируют надежной защиты частных и общественных интересов от различных проявлений авторитарно-бюрократической совести и выдающиеся способности очень ответственного профессионального судьи, ибо, чем выше его способности, тем больше он предрасположен мечтать стать "судебным генералом", тем больше боится, чтобы его приговор не "поломали" вышестоящие "судебные генералы" и, следовательно, тем больше он озирается на мнения своих непосредственных судебных начальников и их начальников из надзорных инстанций, ориентируется в своих решениях на выработанные судебной практикой "стандарты доказанности".

Чем более умен и компетентен судья-профессионал с авторитарно-бюрократической совестью, тем более опасен чинимый им произвол, который по своей изощренности, общественной опасности, особенно для интересов потерпевшего и подсудимого, может превосходить произвол административный. На это еще в 1911 г. обращал внимание Л.Е. Владимиров в своем "Пособии для уголовной защиты":

"Давняя традиция нашей интеллигенции предписывала всегда гнушаться произвола административного. Но на свете есть еще и произвол судебный, тем более страшный, что он всегда прикрыт от всяких нареканий непроницаемой чешуей - формальною законностью. Но законность, могущая идти против справедливости, и притом в безупречной со стороны буквы форме, составляет гнет даже более тяжкий, чем открытый произвол администрации" *(273).

Поистине, как остроумно заметил Г. Лихтенберг, "чтобы поступить справедливо, нужно знать очень немного, но чтобы с полным основанием творить несправедливость, нужно основательно изучить право".

Надо откровенно признать, что во многих случаях те проявления завуалированного судебного произвола, которые юристы предпочитают называть "судебными ошибками", по существу являются изощренным юридическим плутовством, на которое привыкла сквозь пальцы смотреть авторитарно-бюрократическая совесть профессиональных судей, например когда судья берет на себя смелость сделать окончательный вывод по существу дела, но этот вывод не соответствует фактическим обстоятельствам, вследствие чего невиновный признается виновным. Это особенно опасно в тех случаях, когда судья-профессионал сомневается в доказанности преступления и в то же время осознает, что при существующих заниженных "стандартах доказанности", выработанных судебной практикой, он все равно ничего не добьется. Если он не поступит "как все", т.е. в соответствии с этими стандартами, то приговор может быть отменен и другой судья все равно вынесет приговор, соответствующий устоявшейся практике по сходным делам *(274).

Еще более убедительные доводы для того, чтобы успокоить свою совесть, профессиональный судья находит, когда совершено тяжкое преступление, вызывающее у него и у публики чувство гнева и возмущения. В подобных случаях он понимает, что при данной совокупности доказательств осуждение невиновного исключается не в полной мере, но эмоционально не может устоять перед вынесением обвинительного приговора, тем более что надеется на поддержку общественности и "снисходительность" вышестоящих инстанций *(275).

Такая "гибкая" совесть обычно не присуща присяжным заседателям, которые в подобных нравственно-конфликтных ситуациях скорее оправдают преступника, чья вина не доказана с несомненностью, чем осудят невиновного.

Как временным судьям присяжным не присущи и другие нравственные недостатки профессиональных судей, обусловленные их профессиональной деформацией: привыканием к человеческим страданиям, равнодушием к подсудимому, его судьбе, нежеланием вникать в обстоятельства, смягчающие ответственность виновного *(276), формализмом и другими проявлениями авторитарно-бюрократической совести служителей Фемиды.

"И что ужаснее всего, - пишет Л.Е. Владимиров, - подсудимый везде, со всех сторон, куда ни повернется, в царстве Фемиды встречает людей, смотрящих на его дело, на его жизнь лишь как на материал интересный или неинтересный, "большое" или "обыкновенное" дело, "выигрышное" или "невыигрышное", подвигающее в карьере или безразличное. Только одни присяжные заседатели слушают дело без всяких посторонних соображений" *(277).

Здесь мы подошли к рассмотрению следующего типа человеческой совести.

 

3.3.3. Гуманистический тип человеческой совести

 

обращая внимание на принципиальное отличие этого типа совести от авторитарной, Э. Фромм пишет: "Гуманистическая совесть - это не интернализированный голос авторитета, которому мы стараемся угодить и недовольства которого мы боимся; это наш собственный голос, не зависящий от внешних санкций и одобрений" *(278).

Сущность гуманистической совести заключается в готовности человека "прислушиваться к голосу собственной человечности вне зависимости от чьих бы то ни было распоряжений" *(279).

Нравственной основой гуманистического типа совести является стремление человека к истине и справедливости. Э. Фромм, отмечая, что "стремление человека к справедливости и истине является неотъемлемой чертой человеческой природы", обосновывает это анализом природы человека, как социальной, так и индивидуальной: "В ней мы обнаруживаем, что для каждого бесправного идеи справедливости и истины - важнейшее средство в борьбе за свою свободу и развитие. Наряду с тем, что большая часть человечества на протяжении его истории была вынуждена защищать себя от более сильных групп, которые подавляли и эксплуатировали ее, каждый индивид в детстве проходит период бессилия" *(280).

Для обоснования на индивидуально-психологическом уровне того, что человеческой природе присуще стремление к истине и справедливости, можно сослаться на высказывание И. Канта: "Ничто не возмущает нас больше, чем несправедливость; все другие виды зла, которые нам приходится терпеть, ничто по сравнению с ней... Мы движимы сочувствием к несчастиям и беде других в такой же мере, как и к нашим собственным" *(281).

Любой человек предрасположен к такому сочувствию и сопереживанию хотя бы потому, что и сам опасается подобных бед и несчастий, порожденных различными формами зла, произвола, несправедливости. Как подметил Ф. Ларошфуко, "у большинства людей любовь к справедливости - это просто боязнь подвергнуться несправедливости" *(282).

В принципе стремление к истине и справедливости как общечеловеческое качество в той или иной степени присуще и присяжным, и судьям. Но присяжные заседатели превосходят профессиональных судей в этой человеческой способности, потому что им как временным судьям и народным представителям больше свойственна боязнь подвергнуться несправедливости, а значит, и боязнь принять ошибочное судебное решение; они более способны к эмпатии, умению сочувствовать, сопереживать людям, их стремлению к истине и справедливости, их желанию защитить свои личные права и интересы, и поэтому они превосходят судей и в способности поставить себя на место потерпевшего, виновного или невиновного подсудимого, войти в его положение, "влезть в его шкуру".

Сама новизна положения присяжных, временно исполняющих судебные функции, вносит в их суждения такую свежесть и серьезность, какую трудно найти у судьи-профессионала. Непривычка к судебной деятельности заставляет присяжных внимательно приглядываться к особенностям каждого дела, индивидуализировать его. "...Эта способность, - отмечает Г. Джаншиев, - сообщается суду только присоединением к нему присяжных из народа, относящихся к подсудимому как люди, не заеденные судебной рутиной, с живым интересом, а не как к очередному N для свода статистических сведений".

В отличие от народных заседателей, действующих по подсказке председательствующего, и профессиональных судей, озирающихся в своих решениях на разъяснения вышестоящих многочисленных судебных начальников и инстанций, присяжные заседатели при разрешении дела ориентируются на подсказку только одного "начальника" - своей совести.

Следовательно, по-настоящему свободой воли, необходимой для оценки исследуемых в суде доказательств, правильного и справедливого разрешения дела на основании истинного внутреннего убеждения "по совести", обладают только присяжные, которые при осуществлении правосудия являются не мнимыми (как народные заседатели), а подлинными выразителями общественной гуманистической совести.

 

3.4. Общечеловеческие потребности и чувства, лежащие в основе общественной гуманистической совести коллегии присяжных заседателей

 

Одной из важнейший детерминант стремления присяжных заседателей к истине и справедливости при разрешении сложных уголовных дел в нестандартных нравственно-конфликтных ситуациях является то, что они сочувствуют и сопереживают общечеловеческим потребностям и чувствам потерпевшего и подсудимого, их родственников, близких им людей.

Важнейшими общечеловеческими потребностями и чувствами, лежащими в основе общественной гуманистической совести коллегии присяжных заседателей, являются потребность в защите свободы и безопасности личности и других прав человека, альтруистическая потребность добра, потребность следовать принятым в данном обществе социальным нормам и потребность в правде, а также вызванные удовлетворением или неудовлетворением этих потребностей чувства. На актуализацию и активизацию в сознании и подсознании присяжных заседателей этих потребностей и чувств направлены и торжественная процедура принятия присяги, и разъяснение присяжным их прав и обязанностей, и напутственное слово председательствующего, и речи сторон.

В качестве примера нравственно корректной "настройки" присяжных на гуманистическую "волну" путем актуализации и активизации у них общечеловеческих потребностей и чувств можно привести следующий фрагмент из речи С.А. Андреевского по делу Кронштадтского банка, в котором адвокат с этой целью удачно обыграл выражение "суд улицы": "Еще недавно один публицист дерзнул назвать суд присяжных "улицей". Но вопреки намерениям автора я вижу в этом слове не унижение или поругание суда присяжных, а такую характеристику его, в которой метко соединены едва ли не самые дорогие черты этого суда. И правда: пусть вы - улица! Мы этому рады. На улице свежий воздух; мы бываем там все без различия, именитые и ничтожные; там мы все равны, потому что на глазах народа чувствуем свою безопасность; перед улицей никто не позволит себе бесстыдства - вспомним и похороны, о которых говорил вчера прокурор; когда вы на улице провожаете близкого покойника, незнакомые люди снимут шапку и перекрестятся... На улице помогут заболевшему, подадут милостыню нищему, остановят обидчика, задержат бегущего вора! Когда у вас в доме беда - грабеж, убийство, пожар - куда вы бежите за помощью? На улицу. Потому что там всегда найдутся люди, готовые служить началам общечеловеческой справедливости. Вносите к нам, в наши суды, эти начала... Приходите судить с улицы, потому что сам законодатель пожелал брать своих судей именно оттуда, а не из кабинетов и салонов" *(283).

Образно обыгрывая выражение "суд улицы", С.А. Андреевский под "улицей" имел в виду обыкновенных, простых людей, знающих жизнь, которые в большей степени способны служить началам общечеловеческой справедливости, сочувствовать и сопереживать потребностям и чувствам попавшего в беду человека, чем оторванные от жизни люди с кабинетными или салонными занятиями.

Способность судебного оратора произнести качественную судебную речь, активизирующую в сознании и подсознании присяжных заседателей общечеловеческие потребности и чувства, лежащие в основе общественной гуманистической совести коллегии присяжных заседателей, зависит от правильного понимания оратором содержания этих потребностей и чувств, к рассмотрению которых мы приступаем.

Потребность в защите свободы и безопасности личности и других прав человека. К этим правам относятся право на жизнь, свободу и безопасность личности, на равенство перед законом; право на защиту от произвольного ареста, задержания или изгнания, от рабства и подневольного существования, от пыток и жестокого обращения, от произвольного вмешательства в личную и семейную жизнь; право на труд и другие неотъемлемые права и свободы, которые индивид обретает в силу рождения *(284).

Альтруистическая потребность добра. Эта потребность, которую еще называют потребностью "для других", выражается в присущем в той или иной степени каждому человеку естественном желании заботиться о благе других людей, нуждающихся в помощи, готовности оказывать им действенную и бескорыстную помощь, не считаясь с личными интересами. Альтруистическая потребность добра обусловлена способностью человека к эмоциональному резонансу, т.е. сопереживанию эмоционального состояния другого человека, нуждающегося в помощи *(285).

Побуждаемое этой потребностью альтруистическое поведение отличается двумя существенными признаками. Первый из них проявляется в оказании действенной помощи другому человеку, который нуждается в этой помощи. Такое альтруистическое поведение может быть направлено на благо не только своих родных, близких, но и совершенно незнакомого человека, который беспомощен, слаб, немощен, покалечен, болен, устал, унижен, оскорблен, отвержен, одинок, потерпел поражение, испытывает душевное смятение и т.п.

Второй существенный признак альтруистического поведения заключается в том, что действенная помощь другому человеку ради его блага оказывается бескорыстной, т.е. без ожидания каких-либо внешних наград и без расчета на взаимность. Как справедливо заметил известный немецкий психолог Хайнц Хекхауден, "если помощь оказывается по сути с расчетом на взаимность, т.е. с расчетом на будущую компенсацию, то она теряет свой альтруистический характер" *(286).

Пожалуй, единственная "корысть" альтруистического поведения заключается в том, что человек, совершивший альтруистический поступок, обретает внутреннее удовлетворение, душевное спокойствие, чувство спокойной совести, т.е. не испытывает угрызений совести. Только на такую "внутреннюю награду" рассчитывает подлинный альтруист. И в этом его принципиальное отличие от "героя", спасающего своего ближнего в расчете на взаимность, на "достойную компенсацию" либо на "награду Родины".

Еще раз заметим, что альтруистическая потребность добра в той или иной степени присуща каждому здоровому человеку, так же как и эгоистическая потребность добра для самого себя. Но для того чтобы в процессе удовлетворения этих естественнейших человеческих потребностей не создавать проблемы себе, своим близким, другим людям и обществу, каждый здравомыслящий человек в деятельности и общении должен избегать двух крайностей.

Первая крайность заключается в том, что человек становится преимущественно эгоистом, в котором доминирует и подавляет добрые порывы человеческой души эгоистическая установка делать добро только для себя. "Черный мундир" чистого (идеального) эгоиста нередко примеряют на себя честолюбивые молодые люди, которые "метят в Наполеоны". По этому поводу П.В. Симонов и П.М. Ершов справедливо замечают:

"Иногда (особенно часто это бывает с молодыми людьми) кажется: "все люди эгоисты, каждый хлопочет о себе; забота о ближнем, альтруизм - досужая выдумка...", и человек многие годы пытается обходиться без удовлетворения потребности "для других", а то, что он все-таки делает по природной доброте, он рассматривает как свою слабость или глупость. Но потребность "для других" неуничтожима. В итоге человек приходит к удручающему одиночеству, к созерцанию своей полной ненужности. Остается заводить домашнюю собачку, чтобы было о ком заботиться" *(287).

В то же время опасно впадать и в другую крайность - некритический альтруизм. Один человек не может помочь всем - это очевидно, поэтому приходится выбирать и субъекта помощи, и ее вид. Рафинированного альтруиста обычно отличает непонимание окружающей реальности, прежде всего людей, с которыми он общается, одаривая их своими непомерными щедротами. Бездушный альтруизм граничит с эгоизмом, объективно и субъективно приводит к тому, что идеальный альтруист, так же как и идеальный эгоист, приносит себе, окружающим и обществу больше зла, чем добра, и в конце концов испытывает душевное и материальное банкротство.

В "Тимоне Афинском" Шекспир изобразил прекрасного человека, рожденного, по его словам, "для благотворительности", раздающего свое имущество направо и налево и... создающего вокруг себя толпу паразитов. В конце концов он разоряется и становится неизлечимым мизантропом. По этому поводу Шекспир говорит устами Флабия: "Какая странная судьба, что мы всегда более грешим именно тогда, когда слишком благодетельствуем другим!" *(288)

По-видимому, основная причина неадекватной альтруистической или эгоистической деятельности заключается не в избытке или недостатке альтруистической потребности добра, а в дефиците здравого смысла, поскольку именно этот недостаток лишает человека способности принимать разумные, ответственные, взвешенные решения с учетом их последствий для себя, других людей и всего общества.

Для мудрого, здравомыслящего человека характерно повышенное чувство ответственности за принятие решений, в том числе удовлетворяющих его альтруистическую потребность добра. В основе этого чувства ответственности лежит осознание:

1) объективной необходимости оказания конкретной помощи другому человеку в конкретной жизненной ситуации;

2) своих личных возможностей (сил, средств, умений и навыков) оказать своевременную и достаточную действенную помощь нуждающемуся в ней человеку.

Наглядное представление об этом дает притча о сострадательном самаритянине:

"...Некоторый человек шел из Иерусалима в Иерихон и попался разбойникам, которые сняли с него одежду, изранили его и ушли, оставив его едва живым.

По случаю один священник шел тою дорогою и, увидев его, прошел мимо.

Также и левит, быв на том месте, подошел, посмотрел и прошел мимо.

Самаритянин же некто, проезжая, нашел на него и, увидев его, сжалился, и, подошед, перевязал ему раны, возливая масло и вино; и, посадив его на своего осла, привез его в гостиницу и позаботился о нем; а на другой день, отъезжая, вынул два динария, дал содержателю гостиницы и сказал ему: позаботься о нем; и, если издержишь что более, я, когда возвращусь, отдам тебе" *(289).

Нетрудно заметить, что альтруистическое поведение самаритянина, к которому его побудила альтруистическая потребность добра, разумно, потому что оно основано на чувстве личной ответственности, обусловленном трезвой, здравомыслящей оценкой объективной необходимости оказания помощи ограбленному и истекающему кровью человеку, а также своих личных возможностей оказать своевременную и достаточную помощь нуждающемуся.

Испытываемое человеком чувство личной ответственности в процессе принятия разумных решений, удовлетворяющих альтруистическую потребность добра, называется добросовестностью или совестливостью, которая является одним из проявлений чувства совести. Добросовестность, или совестливость, человека зависит не только от уровня развития у него нравственного сознания, совести, но и от логической способности рассуждать. На это обращал внимание еще Аристотель:

"Так называемая совесть, которая позволяет называть людей совестящимися и имеющими совесть, - это правильный суд любого человека. Это подтверждается (вот чем): доброго мы считаем особенно совестливым, а иметь совестливость в иных вещах - это свойство доброты.

Совестливость же - это умеющая судить совесть доброго человека, причем судить правильно, а правилен (этот суд), когда исходит от истинно (доброго человека). Мы применяем понятия "совесть", "соображение", "рассудительность" и "ум" к одним и тем же людям и говорим, что они имеют совесть и уже наделены умом и что они рассудительные и соображающие... И если человек способен судить о том, с чем имеет дело рассудительность, то он соображающий... добросовестный... или совестящийся, ибо доброта - общее свойство вообще всех добродетельных людей в их отношении к другому" *(290).

Проведенный анализ свидетельствует о том, что альтруистическая потребность добра, являясь общим свойством всех добродетельных людей, только тогда объективно приводит к поистине добрым и справедливым поступкам, когда человек, принимая решение, удовлетворяющее эту общечеловеческую потребность, руководствуется не только естественным человеческим желанием, но и указаниями здравого смысла и чувства личной ответственности, обусловленными осознанием объективной необходимости оказания конкретному человеку конкретной помощи в конкретной жизненной ситуации и своих личных возможностей для оказания такой помощи (сил, средств, знаний, умений и навыков).

Одной из важнейших детерминант правильного и справедливого альтруистического поведения является потребность следовать существующим в данном обществе социальным нормам. Эта потребность обусловлена тем, что содержащиеся в нравственных, религиозных, правовых и других социальных нормах правила, предписания, предостережения и запреты накладывают на действия человека социокультурные рамки, которые облагораживают взаимоотношения между отдельными гражданами, социальными группами и коллективами, защищают их от взаимного личного, группового или коллективного эгоизма, предупреждают, предостерегают каждого субъекта и окружающих людей от беспечных, неосмотрительных, неосторожных или умышленных общественно опасных действий. А это обеспечивает целостность социальной системы, ее стабильное, надежное функционирование, ее защиту от саморазрушения, самораспада, дезорганизующих действий тех или иных лиц и социальных групп *(291).

Таким образом, только при соблюдении в обществе нравственных, религиозных, правовых и иных социальных норм, упорядочивающих взаимоотношения между его элементами, возможны подлинно духовная жизнь общества, подлинно гуманный, справедливый порядок взаимоотношений между отдельными людьми, организациями и должностными лицами, принятие ими здравомыслящих, ответственных, взвешенных, тщательно и всесторонне продуманных практических решений по удовлетворению различных потребностей с учетом последствий этих решений для себя, других людей и общества.

При принятии решения по вопросам о виновности одной из важнейших детерминант правильного и справедливого разрешения их присяжными заседателями является актуализированная под влиянием процессуальной формы суда присяжных, речей председательствующего, обвинителя и защитника потребность следовать правовым нормам, которая помогает присяжным заседателям:

1) правильно определить меру удовлетворения альтруистической потребности добра при вынесении вердикта, т.е. своеобразную нравственную и правовую "черту", за которой добро для подсудимого превращается в произвол по отношению к потерпевшему и обществу;

2) осознать, понять и почувствовать социальную и личную ответственность за вынесение справедливого вердикта по вопросам о виновности: то, что каждый из них мог бы простить подсудимому как обыкновенный человек, он не всегда вправе прощать ему как присяжный заседатель, который, жалея подсудимого, должен пожалеть и потерпевшего и общество.

Следует особо отметить, что правовые нормы, закрепленные в них общеобязательные правила поведения мотивируют действенное стремление к истине и справедливости, поэтому их знание есть важное условие осмысленного творения добра. Знание правовых норм и понимание их смысла являются обязательной предпосылкой реальной гражданской дееспособности, т.е. способности осознавать и реализовывать свои права и обязанности. Незнание же законов и непонимание смысла содержащихся в них предписаний и запретов равносильно правовой невменяемости. Об этом прекрасно сказал И.А. Ильин:

"Народ, не знающий законов своей страны, ведет внеправовую жизнь или довольствуется самодельными и неустойчивыми зачатками права. Люди, не ведающие своих обязанностей, не в состоянии блюсти их, не знают их пределов и бессильны против вымогательства "воеводы", ростовщика и грабителя; люди, не знающие своих полномочий, произвольно превышают их или же трусливо уступают силе; люди, не знающие своих запретностей, легко забывают всякий удерж и дисциплину или оказываются обреченными на правовую невменяемость. Незнание положительного права ведет неизбежно к произволу сильного и запугиванию слабого. Мало того, оно делает невозможной жизнь в праве и по праву. Люди пребывают в состоянии животных или вещей, до которых не доходит голос, взывавший о том... что "можно", что "должно" и чего "нельзя", однако им запрещено "оправдываться незнанием закона": и, невменяемые, они не могут даже претендовать на унизительную для человека невменяемость.

Народу необходимо и достойно знать законы своей страны; это входит в состав правовой жизни. Право говорит на языке сознания и обращается к сознательным существам; оно утверждает и отрицает, оно формулирует и требует для того, чтобы люди знали, что утверждено и что отринуто, и сознавали формулированное требование. И тот, кому оно "позволяет", "предписывает" и "воспрещает", является субъектом полномочий, обязанностей и запретностей, т.е. субъектом права. Самая сущность, самая природа права в том, что оно творится сознательными существами и для сознательных существ, мыслящими субъектами и для мыслящих субъектов.

Поэтому нелеп и опасен такой порядок жизни, при котором народу недоступно знание его права: когда, например, среди народа есть неграмотные люди, или когда право начертано на чужом языке, или когда текст законов остается недоступным для народа, или же смысл права выражается слишком сложно, запутанно и непонятно. Тогда, в лучшем случае, между народом и правом выдвигается иерархия корыстных посредников, взимающих особую дань за "отыскание" правоты и обслуживающих народную темноту в свою пользу: им выгодно затемнить ясное дело, а не уяснить темное, спасти "безнадежное" и внести кривду в суд; и под их "опытными" руками толкование закона быстро превращается в профессиональный кривотолк... Нельзя человеку не быть субъектом права, ибо самая сущность права состоит в том, что оно обращается ко всякому вменяемому человеку хотя бы уже с одними запретами и предписаниями. И согласно этому, невозможно, чтобы субъектом права была неодушевленная вещь, насекомое или животное, ибо право предполагает способность к знанию, разумению и к соответственному управлению собою..." *(292)

Для оценки нравственного и интеллектуального потенциала гуманистической совести и здравого смысла народных представителей, для правильного осознания точного смысла закона чрезвычайно важное значение имеет указание И.А. Ильина на то, что "совестный и беспристрастный подход к выяснению "точного смысла закона" доступен не только "образованному" юристу, но и простому человеку; недостаток общего или юридического образования может помешать ему в осуществлении этого точного выяснения, отсутствие умения и навыка может затруднить его; но сознание важности и необходимости такого некорыстного интереса к содержанию права, такого "незаинтересованного" понимания, такого некаузального выяснения может быть свойственно ему в высшей степени" *(293).

В той же связи еще раз отмечу (поскольку это упорно не хотят замечать противники суда присяжных), что наиболее благоприятные условия для формирования у народных представителей, исполняющих судейские обязанности, подлинной правовой "вменяемости", т.е. осознания своих судейских прав и обязанностей, нравственного и правового смысла закона, принимаемых решений по вопросам о виновности возникают именно в суде присяжных, поскольку его процессуальная форма:

1) максимально актуализирует и активизирует у судьи-профессионала и присяжных заседателей потребность следовать существующим в обществе нравственным и правовым нормам, подтягивая их нравственное и правовое сознание до уровня понимания презумпции невиновности и других нравственных и правовых основ правильного и справедливого разрешения рассматриваемого дела;

2) обеспечивает надежную защиту нравственного и правового сознания присяжных от кривотолков недобросовестных юристов, профессиональных "толмачей" действующего закона благодаря тому, что все нравственные и юридические наставления народным представителям в суде присяжных даются публично, под действенным взаимным контролем судьи, прокурора и адвоката.

Еще одно существенное условие, активизирующее у присяжных потребность следовать существующим в обществе нравственным и правовым нормам, - их убежденность в правильности и справедливости этих норм, их соответствии объективной реальности. П.М. Ершов отмечает, что, когда существующие в обществе нормы, в том числе и правовые, перестают отвечать реалиям жизни, эффективно регулировать общественные отношения, у людей возникает "неудовлетворенность господствующими нормами, их обветшание развязывает социальные потребности, превышающие норму, и ведет к новым представлениям о законе, праве, морали, нравственности" *(294). Эту мысль он иллюстрирует словами героя романа Р.П. Уоррена "Вся королевская рать": "Право - это узкое одеяло на двуспальной кровати, когда ночь холодная, а на кровати трое. Одеяла не хватает, сколько его ни тащи и ни натягивай, и кому-то с краю не миновать воспаления легких. Законы - это штаны, купленные мальчишке в прошлом году, а у нас всегда нынешний год и штаны лопаются по шву - и щиколотки наружу. Законы всегда тесны и коротки для подрастающего человечества. В лучшем случае ты можешь что-то сделать, а потом сочинить подходящий к такому случаю закон, но к тому времени, как он попадет в книги, тебе уже нужен новый" *(295).

Осознание человеком обветшалости закона, неадекватности содержащихся в нем правил, предписаний и запретов быстро меняющейся жизни, складывающимся и развивающимся общественным отношениям является одним из существенных факторов, мешающих следовать существующим в обществе социальным нормам. Этот нравственно-психологический феномен, по-видимому, объясняется и тем, что применение устаревших социальных норм противоречит еще одной фундаментальной общечеловеческой потребности, мотивирующей стремление к истине и справедливости, - потребности в правде.

Потребность в правде. Содержание этой потребности заключается в двух значениях русского слова "правда": "правда-истина" и "правда-справедливость", которые выражают две стороны поиска истины в делах, затрагивающих человека.

"Какое прекрасное русское слово "Правда" в его первоначальном народном смысле, - писал Н.А. Бердяев, - "искать Правду" - значит искать одновременно высшую истину и высшую справедливость" *(296). На эти две стороны единой, общечеловеческой потребности в правде обращал внимание и известный русский социолог Н.К. Михайловский в своих "Письмах о правде и неправде": "Везде, где есть место обеим половинам единой Правды, т.е. во всех делах, затрагивающих человека как животное естественное, одной истины человеку мало - нужна еще справедливость. Он может понимать ее узко, мелко, даже низко, но по самой природе своей не может от нее отказаться, и забытая, искусственно подавляемая половина правды без его ведома, даже против его воли руководит им" *(297).

В современной литературе по теории познания также отмечается, что "понятие "правда" охватывает и объективную, и моральную правду, и объективную истину, и моральную правоту" *(298).

Таким образом, для раскрытия сущности общечеловеческой потребности в правде необходимо проанализировать две ее единые, неразрывные диалектические противоположности - "правду-истину" и "правду-справедливость". Потребность в "правде-истине" выражается в естественном желании каждого человека иметь правильное, объективное представление об окружающей действительности, об обществе, в котором он живет, о людях, с которыми он взаимодействует, общается, о поступках и намерениях окружающих его людей *(299), от чего зависит способность человека принимать правильные, разумные решения в важнейших делах, в том числе судебных.

Антиподом "правды-истины" является неправда в виде непреднамеренного, добросовестного заблуждения либо обмана. Наибольший вред несет неправда в форме обмана. Наиболее четко и обобщенно понятие этого коммуникативного феномена определяют Дж. А. Подлесны и Д.А. Раскин:

"Обман может быть определен как поступок или утверждение, цель которого - скрыть истину от другого или ввести его в заблуждение". Существуют и другие определения этого понятия. Так, В.В. Знаков полагает, что "обман - это полуправда, сообщенная партнеру с расчетом на то, что он сделает из нее ошибочные, соответствующие намерениям обманывающего выводы. Полуправда потому, что, сообщая некоторые подлинные факты, обманщик умышленно утаивает другие, важные для понимания целого" *(300).

Так, в высказываниях о человеческих поступках безнравственная полуправда может выступать в виде изощренных "фигур умолчания" о субъективных и объективных причинах, обстоятельствах, нравственно-психологически и юридически оправдывающих определенные поступки. Такой изощренной "фигурой умолчания" является, например, высказывание "правдолюбца", который, сообщая другим людям, что их знакомый, родственник попал в милицию, "забывает" добавить "маленькие" существенные детали о том, что он защищал женщину от насильника, убийцы или хулигана.

Представляется, что обман не сводится только к полуправде, которая представляет собой лишь один из его способов. Самым простым и известным способом обмана является ложь - неверное сообщение, умышленно искажающее факты. Д.И. Дубровский при определении сущности обмана допускает ту же ошибку, что и В.В. Знаков, - сводит ее к одному из способов обмана, но только не к полуправде, а ко лжи:

"Обман - это неверное сообщение, способное ввести в заблуждение общество, коллектив, социальную группу или отдельную личность. Будучи обманутым, субъект принимает за истинное, подлинное, верное, прекрасное, справедливое (и наоборот) то, что таковым не является" *(301).

Такие же последствия, препятствующие удовлетворению потребности в "правде-истине", наступают и тогда, когда способом сокрытия истины от других или введения их в заблуждение избирается частичная ложь, о которой говорит сатана в "Дон-Жуане" (А. Толстого):

С правдой ложь срослась и к правде так пристала,

Что отскоблить ее нельзя никак.

С. Поварнин отмечает, что частичная ложь - это излюбленный прием софистов, к которому они прибегают, когда не располагают истинными доводами, для того чтобы ввести своего противника в заблуждение, побудить его принять ложный довод за истинный:

"...часто нельзя сразу и отличить, где ложь кончается, где начинается правда... Такая ложь незаметно проходит, часто спрятавшись под плащом идущей вместе с ней истины. Подобных случаев в обычной жизни - тьмы тем" *(302).

Представляется, что частичная ложь "незаметно проходит... спрятавшись под плащом идущей вместе с ней..." не истины, а полуправды. И в подобных случаях не с правдой, а с полуправдой ложь срастается настолько, "что отскоблить ее нельзя никак".

Проведенный анализ свидетельствует о том, что к существенным признакам обмана относятся и его способы. Поэтому сущность этого коммуникативного феномена можно определить следующим образом: обман - это поступок или утверждение, осуществляемые с целью сокрытия истины или введения в заблуждение личности, коллектива, другой социальной группы или общества путем полуправды, лжи и частичной лжи.

Негативное отношение общественного сознания к обману лучше всего передают эпитеты, характеризующие его как орудие неправды, несправедливости, безнравственный способ обеспечения собственных потребностей и интересов за счет ущемления или пренебрежения потребностями и интересами других людей: бессовестный, бесстыдный, наглый, вероломный, гнусный, искусный, ловкий, демагогический, лукавый, злонамеренный.

Но еще больше в русском языке эпитетов для основного способа обмана - многоликой человеческой лжи как безнравственного средства достижения неправедных, несправедливых целей: бездушная, беззастенчивая, бессовестная, бесстыдная, благовидная, благоприличная, вкрадчивая, возмутительная, гнусная, грубая, дерзкая, замаскированная, злая, изменническая, изощренная, махровая, мелкая, наглая, нарядная, приукрашенная, нахальная, низкая, ничтожная, обывательская, оголтелая, подлая, потаенная, предательская, скрытая, тайная, тонкая, хитрая, ядовитая *(303).

Не случайно великие моралисты называли лживость гнуснейшим нравственным пороком. Так, М. Монтень, отмечая мерзость, низость, противоестественность и общественную опасность этого порока, пишет: "Наше взаимопонимание осуществляется лишь единственно возможным для нас путем, а именно через слово: тот, кто извращает его, тот предатель по отношению к обществу; слово - единственное орудие, с помощью которого мы оповещаем друг друга о наших желаниях и мыслях, оно - толмач нашей души; если мы лишимся его, то не сможем держаться вместе, не сможем достигать взаимопонимания; если оно обманывает нас, оно делает невозможным всякое общение человека с себе подобными, оно разбивает все скрепы государственного устройства" *(304).

Замешанные на изощренных формах словоблудия, словесной "эквилибристики", ложь и другие способы обмана опасны для частных и общественных интересов еще и тем, что они затрудняют удовлетворение других общечеловеческих потребностей, которые лежат в основе общественной гуманистической совести, особенно потребности в защите свободы и безопасности личности и других прав человека и потребности следовать существующим в обществе социальным нормам, в том числе и правовым.

Ложь, частичная ложь и полуправда с изощренными "фигурами умолчания" особенно недопустимы в уголовном процессе. Применение следователем, прокурором и судьей этих способов обмана приводит к игнорированию обстоятельств, исключающих или смягчающих уголовную ответственность, и соответствующим изощренным юридическим "припискам".

Потребность в "правде-справедливости", или "нравственной правде" ("житейской правде"). В философской и психологической литературе отмечается, что "правда означает не только истинное, но и правильное, верное, подлинное, справедливое, соответствующее высшим ценностям и целям, идеалам человечности" *(305).

Соответственно и потребность в правде заключается не только в стремлении правильно ориентироваться в окружающей реальности в соответствии с объективной истиной, но и в естественном желании каждого человека, чтобы к нему правильно, по правде, по справедливости, по-человечески, по-доброму относились, считаясь с его общечеловеческими потребностями, чувствами, не обижали его, не посягали на его жизнь, здоровье, свободу, честь (общественную репутацию), личное достоинство и другие права человека, не лгали ему, не утаивали от него истину, что предрасполагает каждого человека к такому же порядочному поведению по отношению к другим людям.

Приверженность людей правде - это тот оселок, на котором проверяются не только нравственная состоятельность личности, но и состояние общественной морали, царящие в обществе нравы. Как справедливо заметил М. Монтень, "первый признак порчи общественных нравов - это исчезновение правды, ибо правдивость лежит в основе всякой добродетели" *(306).

Однако в человеческих взаимоотношениях правдивость, т.е. объективная истинность плюс искренность высказывания, суждения, является добродетелью лишь тогда, когда она справедлива, т.е. служит благу общающихся людей и общества, когда имеет гуманистический смысл в конкретной ситуации. "Нет правды и справедливости вообще, - пишет известный болгарский философ П. Гиндев, - они нераздельно связаны с условиями, временем и местом определенных общественных событий" *(307).

Например, в условиях войны по отношению к противнику справедливо прибегать к обману, скрывать от него истину, вводить его в заблуждение. Поэтому издревле обучение искусству обмана является составной частью военного искусства.

Об этом много веков назад Сунь-Цзы писал: "Война - это путь обмана. Поэтому если ты и можешь что-нибудь, показывай противнику, будто не можешь; если ты и пользуешься чем-нибудь, показывай ему, будто ты этим не пользуешься; хотя бы ты и был далеко, показывай, что ты близко" *(308).

В некоторых ситуациях высказывание "правды-истины" о других людях бессмысленно и несправедливо, потому что причиняет им душевные страдания. Например, бессмысленно, несправедливо, безнравственно, бесчеловечно калеку называть уродом, даже если это высказывание соответствует действительности.

В других случаях высказывание "правды-истины" бессмысленно и несправедливо потому, что создает угрозу безопасности для самого высказывающего, окружающих его людей и общества. Хорошо известно, что многие убийства, изнасилования, кражи и другие опасные преступления совершаются при помощи неосторожных, неосмотрительных, беспечных правдолюбцев - жертв этих преступлений или их родственников, знакомых, которые своими неадекватными правдиво-истинными высказываниями способствовали формированию у недобрых людей преступного замысла и его успешной реализации.

В зарождающейся криминальной ситуации во взаимоотношениях с преступными элементами проявление потенциальной жертвой "стерильной" честности, искренности, правдивости высказываний бессмысленно, неадекватно и даже несправедливо по отношению к себе, окружающим людям, обществу. В подобных ситуациях, наоборот, имеет смысл, справедливо, нравственно оправданно прибегать к различным формам хитрости, полуправды и прямой лжи. Вынужденное применение в экстремальной ситуации этих недопустимых в обычных условиях средств помогает иногда разрушить криминальную ситуацию в зародыше.

Наглядным примером тому является рассказ итальянского писателя Джанфранческо Страпаролле (из его книги "Приятные ночи") о находчивой пожилой женщине, которой хозяин доверил охрану замка, а сам со своей челядью убыл в другую местность. Однажды, обходя замок, она заметила вора, спрятавшегося на чердаке и наблюдавшего за ней.

Какую наиболее целесообразную линию поведения следовало бы избрать в этой ситуации немощной безоружной женщине? На первый взгляд она может избрать один из двух вариантов поведения: крикнуть вору, чтобы он убирался, или же промолчать, сделав вид, что не заметила его. Причем второй вариант кажется наиболее разумным и безопасным, так как он не провоцирует преступника на более решительные действия и оставляет старушке свободу маневра: выйти из замка, позвать кого-нибудь и т.п.

Однако на самом деле наиболее разумным стал третий вариант поведения, который она избрала: находчиво изобразив, будто в замке полно мужчин, она стала громко называть различные мужские имена и отдавать многочисленные "распоряжения", чем так напугала вора, что он предпочел незаметно покинуть замок, не причинив никакого вреда.

Нетрудно заметить, что криминальная ситуация была разрушена в зародыше путем рефлексивного управления поведением противника при помощи ложных высказываний в расчете на то, что он примет их за чистую монету и таким образом будет введен в заблуждение о реальной обстановке, ошибочно оценит ее как неблагоприятную для совершения кражи *(309).

По существу, действия старушки представляют собой искусную манипуляцию поведением противника, но манипуляцию вынужденную, к которой ее подтолкнули внешние специфические обстоятельства. При таких обстоятельствах "стерильная" честность по отношению к вору была бы бессмысленной, несправедливой, безнравственной; удовлетворение его потребности в "правде-истине", чтобы он правильно оценил обстановку как благоприятную для хищения, было бы, как говорится, "хуже воровства".

Сложные, нестандартные нравственно-конфликтные ситуации, в которых высказывание "правды-матки" "хуже воровства", нередко возникают и во врачебной практике. Настоящий врач не станет добивать безнадежно больного человека правдивым сообщением ему истинного диагноза и неблагоприятного прогноза лечения, из которого видно, что у него нет шансов на выздоровление. В подобных ситуациях лечащий врач в соответствии со своим служебным долгом вынужден прибегать к благодетельному обману. Такой обман один из крупнейших русских ученых-медиков, С.П. Боткин, называл "святой ложью" *(310).

Известный российский хирург Н.И. Петров, отмечая благотворное влияние на психическое состояние умирающего человека "святой лжи" и полуправды, писал: "Умелому и доброжелательному объяснению верят, им утешаются и с ним легче умирают не только так называемые непосвященные люди, но и хирурги с огромным именем, когда они заболевают и превращаются в подавленных болезнью пациентов... Нередко с успехом можно сослаться на действительно существующую неясность диагноза и оставить, таким образом, в утешение больному то сомнение, которое он может использовать в свою пользу" *(311).

Несмотря на то, что применяемые лечащими врачами "святая ложь" и полуправда замешаны на обмане и неискренности, использование в подобных экстремальных ситуациях таких средств, недопустимых в обычных условиях, оправданно и по медицинским, и по нравственным соображениям. Ведь для умирающего человека и объективно, и субъективно благом является не удовлетворение потребности в "правде-истине", а улучшение его психического самочувствия, так как от этого зависит его психофизиологическая способность бороться с болезнью и если не победить ее, то, по крайней мере, не впасть в отчаяние, которое не только забирает у больного человека последние силы, но и подталкивает его к самоубийству. Поэтому неадекватное высказывание лечащим врачом правды-истины больному представляет собой грубейшее нарушение врачебной тайны.

Как известно, подобным нарушением является и разглашение сведений, полученных медицинским работником от больного в ходе лечения и не подлежащих разглашению в обществе. В связи с этим возникает очень деликатный и важный вопрос, имеющий прямое отношение к потребности в "правде-истине" и "правде-справедливости": имеет ли моральное право проводивший судебно-психиатрическую экспертизу врач-психиатр (или другой судебный эксперт) сообщать в своем заключении или на допросе о том, что обвиняемый в процессе обследования признался ему в совершении преступления, и изложить письменно или устно содержание признания доверившегося ему обвиняемого?

Хотя действующее уголовно-процессуальное законодательство не относит экспертов к числу лиц, которые освобождены от обязанности давать показания против обвиняемого и не могут быть допрошены об обстоятельствах, ставших известными в связи с исполнением ими своих обязанностей, тем не менее с точки зрения судебной и врачебной этики психиатр или другой судебный эксперт не вправе злоупотреблять доверием обследуемого ими обвиняемого и разглашать его признание, а тем более фиксировать содержание доверительной беседы в своем заключении или на допросе у следователя, заведомо зная, что эти сведения могут быть использованы против доверившегося ему человека. В таком случае эксперт вольно или невольно превращается в подручного следователя, оказывающего ему сомнительную услугу по получению и закреплению "признательных показаний" обвиняемого.

Этот изощренный способ получения и фиксации признания обвиняемого особенно опасен, когда недобросовестные следователи проведение такой "судебной экспертизы" поручают беспринципным психиатрам и другим экспертам, готовым не только как следует "разговорить" подэкспертного обвиняемого, но и дать заключение по принципу "чего изволите?". При доказывании в условиях неочевидности, особенно когда обвиняемый отказывается от ранее данных показаний, именно авторитетное свидетельство эксперта о том, что обвиняемый во время беседы с ним признался в совершении преступления и виновности, перевешивает чашу обвинения, что приводит иногда к трагической судебной ошибке.

Такая ошибка была допущена, например, по делу 20-летнего француза Кристиана Ранусси, обвиненного в убийстве на сексуальной почве 8-летней девочки Мари Долорес Рамоле. По свидетельству Жиля Перро, во время суда по этому делу обвинение успешно использовало признания, добытые проводившим судебно-психиатрическую экспертизу доктором Фиорентини и зафиксированные им в своем заключении.

По этому поводу в своей книге, посвященной истории уголовного преследования К. Ранусси, суда над ним, Ж. Перро пишет: "Если психиатры сохранили веру в психиатрию и убеждены, что она может помочь правосудию, они не должны брать на себя функции полицейских. Какой обвиняемый согласится вести доверительную беседу, лежащую в основе психиатрического обследования, зная, что человек, сидящий напротив него в камере для свиданий, является двуликим Янусом, а располагающее к доверию лицо врача - лишь маска на лице шпика, жадно впитывающего любые компрометирующие сведения?

Если же дело обстоит подобным образом, то следует предоставить обвиняемому такие же гарантии, которые обеспечены ему законом перед лицом следственного судьи, и позволить, к примеру, адвокатам присутствовать при беседах их подзащитных с психиатрами. Допросы в полиции также идут без адвокатов, но полицейские обязаны дать подозреваемому для ознакомления отпечатанный протокол, и тот может отказаться подписать его, если сочтет, что он не соответствует духу показаний. С психиатром дело обстоит иначе. Когда он расстается с заключенным, тот не знает, какая часть беседы будет записана и в каких словах изложена на бумаге. ...Когда же ему дают прочесть заключение, то оказывается, что время упущено.

Наверное, добросовестных следственных судей не меньше, чем достойных психиатров, но тогда непонятно, почему первые добывают признания в условиях, строго определенных законом, а вторые получили неоправданную привилегию выпытывать их любым способом, записывать добытые сведения без малейшего контроля со стороны человека, которому угрожает эшафот..." *(312).

Справедливость этого высказывания тем более очевидна, если учесть, что эксперты, особенно психологи и психиатры, вследствие своей специальной подготовки располагают мощнейшим арсеналом средств психологического воздействия на личность вплоть до внушения, и благодаря этому им нетрудно войти в доверие, расположить к себе подэкспертного обвиняемого, "развязать язык" и "как следует" разговорить его, т.е. склонить к даче определенных показаний и таким образом "выудить" у него сведения, которые он, может быть, никогда не сообщил бы даже своим родным, близким, а тем более следователю.

И если здравый смысл и гуманистическая совесть внутренне протестуют, не признают справедливыми, расценивают как предательство действия эксперта, оказывающего следствию сомнительные услуги по получению и закреплению "признательных показаний" обвиняемого, то тем более несправедливо, негуманно, не по-человечески требовать подобных услуг от родителей и других близких родственников обвиняемого. Поэтому Конституция РФ (ч. 1 ст. 51) и п. 4 ст. 56 УПК РФ совершенно справедливо предоставляют гражданам право не свидетельствовать не только против себя, но и против своих близких родственников - родителей, детей, усыновителей, родных братьев и сестер, деда, бабки, внука и супруга.

К сожалению, справедливость этого права, его демократическое значение и гуманистический смысл осознаются далеко не всеми юристами и, что особенно удивительно, даже адвокатами. Один из них - член Московской областной коллегии адвокатов А. Куприянов - в закреплении в Основном законе этого права даже усмотрел признаки деградации человеческой совести:

"...За истекшие три тысячелетия совесть человеческая вновь претерпела изменения и снова в целом не в лучшую сторону. Современное законодательство считает великим достижением положения ст. 51 Конституции РФ, гласящей, что никто не обязан свидетельствовать против себя самого и своих близких родственников. Практически эта статья Конституции узаконивает ложь в суде. Придется в очередной раз совестью пренебречь, ибо Конституция разрешает..." *(313).

Однако эти рассуждения и опасения А. Куприянова едва ли можно признать обоснованными. Ведь Конституция РФ, провозглашая, что никто не обязан свидетельствовать против себя и своих ближайших родственников, ни в коей мере не заставляет граждан лгать, пренебрегать совестью, не освобождает от самостоятельного нравственного выбора; она лишь предоставляет право не изобличать себя и самых близких людей, не доносить на себя и близких родственников, потому что с точки зрения лежащих в основе права и гуманистической совести общечеловеческих представлений о добре и справедливости это противоестественно, особенно доносить, предавать, изобличать в преступлении самых близких и дорогих тебе людей, которые делали тебе только добро. Во имя сохранения добрых, нормальных человеческих взаимоотношений между членами семьи, близкими родственниками не всегда бывает просто донести и на самого себя, особенно когда понимаешь, что это может повлечь распад или тяжелое материальное положение семьи.

В связи с этим представляет интерес проведенный Н.Д. Арутюновой филологический, логический, этический и культурологический анализ значения слова "правда". На его основе она сделала вывод о том, что "доносы и предательство не характеризуются в терминах правды. В доносе обычно содержится истина, но о доносчике не говорят, что он сказал правду. Донос может помочь следствию установить истину, но одна только следственная истина не гарантирует суда по правде. Идея правды тесно связана с представлением о справедливом суде" *(314).

Думается, что в этом содержательном высказывании несколько преувеличена роль доноса в установлении истины. Донос, предательство, в особенности кощунственное свидетельствование против отца, матери, других близких родственников - это настолько противоестественное, противное человеческой природе, общечеловеческим представлениям о добре и справедливости, явление, что оно приобретает смысл только тогда, когда такой "правдолюбец" озабочен целями, не совместимыми с подлинным стремлением к истине и справедливости: местью, видами на единоличное владение домом, машиной и прочими мелкокорыстными мотивами.

Поскольку свидетельствование против близких родственников и объективно, и субъективно представляет собой донос на них, их предательство, не несет подлинной правды и не имеет подлинной нравственной ценности, то вопреки мнению А. Куприянова совестью пренебрегает скорее не тот, кто считает такое поведение недопустимым, нравственно противоестественным, бесчеловечным, несправедливым, кощунственным по отношению к близким родственникам, а тот, кто вопреки лежащим в основе права и общественной гуманистической совести общечеловеческим представлениям о добре и справедливости игнорирует свое конституционное право не свидетельствовать против них и изобличает их своими показаниями (даже если содержание этих показаний соответствует действительности), а также тот, кто уверяет других, что так поступать по отношению к своим матери, отцу, дочери, сыну и другим близким родственникам "по-божески".

О том, что не всегда "по-божески" говорить всю правду, что ради блага ближнего иногда бывает разумно прибегнуть к благодетельной лжи, свидетельствует любопытное рассуждение отца Александра Ельчанинова о "нечувствительности православия к некоторым видам лжи". В качестве примера такой деликатной нечувствительности он приводит рассказ о келейнике, ложью примирившем поссорившихся старцев, и совет Иоанна Кронштадтского "не только не передавать дурных отзывов, но передавать лучше несуществующие хорошие". По мнению отца Александра, "это происходит от некоторого пренебрежения к житейской действительности. Наши дрязги, ссоры, злоба - это "не-сущее", хотя оно как-то существует, в то время как выдуманное доброе более реально, хотя оно и выдумано" *(315).

Нравственно стерильную позицию адвоката, убежденного в том, что во имя библейской правдивости "по-божески" доносить на себя и самых близких людей, не считаясь с тем, как это отзовется на их судьбе, взаимоотношениях, материальном положении, трудно признать справедливой еще и потому, что в своих праведном порыве и абстрактных сентенциях о деградации человеческой совести адвокат тщится быть "папее Папы".

Между тем предусмотренная религиозным культом процедура отпущения грехов, совершенных в связи с различными нарушениями библейских заповедей, свидетельствует о том, что церковь весьма толерантно, терпимо, снисходительно относится к человеческим слабостям и нравственным проступкам обыкновенных людей, особенно когда они переступили черту божественного закона под сильным давлением внешних обстоятельств.

Все сказанное о "правде-справедливости" (нравственной, или житейской, правде) можно передать емким афоризмом испанского философа-моралиста и писателя Бальтасара Грасиана из его книги "Карманный оракул": "Ничто не требует столь осторожного обращения, как правда, - это кровопускание из самого сердца нашего. Немалое нужно уменье и сказать правду, и чтобы умолчать о ней. Один раз солжешь - и пропала твоя слава человека честного. Обманутого считают простаком, обманщика - подлецом, что куда хуже. Не всякую правду сказать можно: об одной умолчи ради себя, о другой - ради другого" *(316).

 

3.5. Смыслообразующая роль гуманистической совести в процессе принятия решения в сложных нравственно-конфликтных ситуациях

 

Сущность и значение смыслообразующей функции гуманистической совести четко определил известный австрийский психолог и психиатр В. Франкл: "...В поисках смысла человека направляет его совесть. Одним словом, совесть - это орган смысла. Ее можно определить как способность обнаружить тот единственный и уникальный смысл, который кроется в любой ситуации" *(317).

Благодаря смыслообразующей функции гуманистическая совесть выступает в роли "проводника, ведущего человека в его ответах на вопросы, поставленные жизнью", что помогает человеку лучше ощутить себя в роли ответчика *(318), т.е. осознать и проникнуться чувством личной ответственности перед другими людьми и обществом за свободу выбора того или иного варианта поведения в конкретной ситуации, что имеет особенно важное значение для принятия ответственных решений в сложных, уникальных жизненных ситуациях.

Именно благодаря смыслообразующей функции гуманистической совести человек осознает и чувствует, в каких житейских ситуациях ради собственного блага, блага других людей и общества имеет смысл раскрывать "правду-истину" правдивыми высказываниями, а в каких такие высказывания нецелесообразны, бессмысленны, поскольку создают угрозу для нормального удовлетворения других, более важных в данной ситуации потребностей в личной безопасности, альтруистической потребности добра, потребности в "правде-справедливости".

Для юридического анализа смыслообразующей роли совести в процессе принятия решений в сложных нравственно-конфликтных жизненных ситуациях имеет чрезвычайно важное значение мысль В. Франкла о том, что совесть помогает человеку найти даже такой смысл, который может противоречить сложившимся ценностям, в том числе социальным нормам, когда эти ценности уже не отвечают быстро изменяющейся ситуации.

Эту мысль он иллюстрирует рассказом о человеке, который попал в Освенцим вместе со своей молодой женой. "Когда они оказались там, рассказывал он мне после освобождения, их разделили, и в этот момент он вдруг почувствовал сильное стремление умолять ее выжить любой ценой. Вы понимаете? Любой ценой... Она поняла, что он имел в виду: она была красива, и в недалеком будущем для нее мог возникнуть шанс сохранить жизнь, согласившись на проституцию среди ОС. И поскольку такая ситуация могла возникнуть, муж хотел заранее, так сказать, отпустить ей грех. В последний момент совесть заставила его, приказала ему освободить жену от заповеди "не прелюбодействуй". В уникальной - поистине уникальной - ситуации, уникальный смысл состоял в том, чтобы отказаться от универсальной ценности супружеской верности, нарушить одну из заповедей. Разумеется, это была единственная возможность исполнить другую из 10 заповедей - "не убий". Если бы он не дал ей этого разрешения, он принял бы на себя долю ответственности за ее смерть" *(319).

В этом содержательном высказывании очень четко показано, что смыслообразующая функция гуманистической совести проявляется не только в момент принятия нестандартного решения, требующего сложного нравственного выбора, но и в процессе его нравственной оценки как самим исполнителем, так и людьми, с которыми он взаимодействовал в процессе его реализации, и последующими оценщиками его поступка, узнавшими о вынужденном нарушении им потерявшей значение социальной нормы, "блюсти" которую в сложившейся экстремальной ситуации потеряло смысл.

Кроме того, из приведенного высказывания видно, что для того, чтобы по правде судить о справедливости или несправедливости, нравственно-психологической оправданности или неоправданности определенного поступка, нарушающего те или иные социальные нормы, для того чтобы такое суждение в полной мере удовлетворяло потребность общающихся людей в "правде-справедливости" (нравственной, или житейской, правде), высказываемое суждение должно не только правильно отражать факт совершения этого поступка, но и раскрывать его субъективные и объективные причины (мотивы, цели, независимые от исполнителя внешние обстоятельства), вызывающие или не вызывающие крайнюю необходимость в сложившейся уникальной, нестандартной ситуации ради блага общающихся людей пожертвовать одной ценностью (потребностью, нормой) ради более значимой в данной ситуации другой ценности (потребности, нормы).

Совершенно очевидно, что вся эта сложнейшая внутренняя работа гуманистической совести по осмыслению и прочувствованию уникальности сложившейся жизненной ситуации, подлинного, истинного нравственного смысла поступка как справедливого или несправедливого возможна лишь во взаимодействии со здравым смыслом человека, его естественной логической способностью, выстраданными житейским опытом "архивами казуистики", хранящимися в них представлениями о добре и зле, справедливости или несправедливости человеческих поступков в тех или иных житейских ситуациях.

Поэтому мысль В. Франкла о том, что совесть - это орган смысла, определяющий cпocoбность человека обнаружить тот единственный и уникальный смысл, который кроется в любой ситуации, нуждается в уточнении: органами, осуществляющими смыслообразующую функцию при оценке уникального смысла сложившейся жизненной ситуации, принятии в подобных ситуациях ответственных, "судьбоносных" решений, руководящих сложным нравственным выбором, являются здравый смысл и гуманистическая совесть.

Однако для того, чтобы вся эта сложнейшая внутренняя работа гуманистической совести и здравого смысла могла состояться, субъект оценки и принятия решения должен располагать достоверной информацией о внутренних и внешних детерминантах поступка, о не зависящих от него внешних обстоятельствах, подталкивающих его к определенному поступку, нравственно-психологически оправдывающих его. Но это возможно лишь тогда, когда удовлетворена и вторая сторона единой потребности в правде - в "правде-истине".

Для удовлетворения единой потребности в правде, осуществления разумного, осмысленного поиска истины и справедливости в своих важнейших делах, в том числе и судебных, человек, принимающий и оценивающий ответственное решение, должен располагать объективными критериями оценки истины и справедливости, иметь правильное представление о значимых для всех общающихся людей ценностях, социальных нормах и основанных на них эталонах поведения, уяснить их подлинный смысл. Сопутствующий поиску истины и справедливости в важнейших житейских делах процесс осознания значимых для всех общающихся людей ценностей, социальных норм и основанных на них эталонов поведения, их смысла, значения в жизни человека называют правдоискательством.

По мнению исследователя русского национального характера К. Касьяновой, правдоискательство чрезвычайно характерно для нашей культуры, выступает в роли очень сильного мотивационного фактора для человека, воспитанного в этой культуре: "Когда он начинает искать истину, он бросает все остальное, отказывается от самого необходимого, ограничивает свои потребности до самого минимального уровня и думает, читает, рассуждает, спорит, разыскивает книги и людей, бродит из города в город, из монастыря в монастырь, переходит от одного учения к другому. И нет для него ничего важнее этого. Он задумывается над основными вопросами бытия! Как должен человек себя вести, жить, думать, работать? Для чего он послан в мир (что должно возникнуть в результате его пребывания на земле)? Вот это и есть правдоискательство" *(320).

По-видимому, правдоискательство присуще не только российской, но и любой другой культуре, поскольку в основе этого духовного феномена лежит общечеловеческое стремление к истине и справедливости. Имеются основания полагать, что категория "правдоискательство" характеризует не столько культуру того или иного народа, его национальные особенности, сколько ситуационно обусловленные состояния общественного сознания и состояние души людей, озабоченных поиском истинного смысла, справедливости в человеческой жизни, человеческих взаимоотношениях, поступках.

Правдоискательство как состояние общественного сознания, испытывающего потребность переосмыслить, переориентироватъ свои установки в соответствии с быстро меняющейся реальностью, разобраться в актуальных проблемах современного бытия, в том числе сложных философских, нравственных, религиозных и юридических проблемах, возникает на "крутых поворотах" истории, когда рушатся прежние ценности, нравственные представления, когда люди чувствуют, что их прежние взгляды, точки зрения на окружающую реальность быстро ветшают, устаревают, мешают правильно ориентироваться в жизни. В этих условиях у людей возникает естественное желание произвести своеобразную "инвентаризацию" и "переоценку" своего "духовного багажа", стремление восполнить его таким образом, чтобы он мог служить духовной опорой в поисках истины и справедливости, постижении истинного смысла жизни и человеческих поступков.

Так, в современных условиях одним из существенных проявлений правдоискательства является обращение многих россиян, в том числе воспитанных в духе "махрового" атеизма, к религии в поисках духовной опоры. Как отмечает российский социолог В.И. Гараджа, "сегодня большинство верующих ищет в вере, обращении к церкви "духовность", т.е. скорее этическую, чем политическую, ориентацию" *(321). Для некоторых россиян, в том числе и юристов, обращение к религии имеет более широкое мировоззренческое значение. Об этом свидетельствует развернувшаяся на страницах журнала "Российская юстиция" дискуссия о божественном происхождении судебной власти, начало которой положил известный московский адвокат П. Баренбойм *(322).

Правдоискательство как ситуативно обусловленное психическое состояние человека (состояние его души), озабоченного поиском истины и справедливости в нестандартной нравственно-конфликтной жизненной ситуации, требующей сложного, ответственного выбора, представляет собой процесс осознания, актуализации в сознании человека ценностей, социальных норм, эталонов поведения, выступающих в качестве объективного (значимого для себя и других людей) критерия оценки уникального смысла сложившейся ситуации, правильности и справедливости принимаемого решения.

В процессе правдоискательства человек, поставленный перед необходимостью принимать правильное и справедливое "судьбоносное" решение (так же как и общественное сознание на "крутых поворотах" истории), испытывает естественные желания:

1) отойти от привычной точки зрения, выйти за пределы обыденных стереотипных представлений своего ограниченного прошлого опыта, обогатить его новыми духовными элементами, имеющими важное мировоззренческое значение, путем общения с другими людьми, специалистами, изучения специальной литературы, приобщения к другим накопителям социального опыта и таким образом расширить духовный кругозор, способность понимания уникального смысла возникшей необычной ситуации;

2) произвести основательную "инвентаризацию" и оценку накопленной ранее и приобретенной по случаю принятия важного решения духовной "наличности" - ценностей, норм, эталонов поведения, взглядов, мнений, представлений, как следует "взвесить" их и "ранжировать" по степени важности, т.е. значимости для постижения смысла уникальной ситуации, принятия правильного и справедливого решения.

Одно из величайших достоинств процессуальной формы суда присяжных заключается в том, что она предельно активизирует процесс правдоискательства, направленный на поиск народными представителями объективных критериев оценки уникального смысла рассматриваемой судебной драмы, принятия правильного, справедливого решения по вопросам о виновности. При этом процессуальная форма суда присяжных, с одной стороны, предельно облегчает присяжным заседателям поиск таких критериев (не надо ходить "по городам и весям", искать сведущих людей, "рыться" в специальной литературе и т.п.); с другой - она обеспечивает действенный социальный контроль за тем, чтобы, как уже отмечалось, народные представители не использовали в качестве критериев оценки уникального смысла расследуемого события ошибочные стереотипы сознания типа "молчит - значит виновен" и т.п., а руководствовались требованиями уголовного и уголовно-процессуального законов и лежащими в основе права и общественной гуманистической совести представлениями о добре и справедливости. Этому, в частности, способствуют публично произносимое председательствующим напутственное слово и торжественная процедура принятия присяжными присяги.

В процессе правдоискательства присяга, ее содержание и форма, торжественная процедура ее принятия выполняют функцию своеобразного общественного камертона для настройки судейской совести присяжных заседателей и председательствующего на гуманистическую "волну" в соответствии с требованиями общественной гуманистической совести, лежащими в ее основе общечеловеческими потребностями и чувствами, мотивирующими стремление к истине и справедливости при осуществлении правосудия, что способствует формированию у присяжных и судьи-профессионала нравственно-психологического иммунитета к произволу и внешним влияниям.

Об этом значении присяги прекрасно сказал А.Ф. Кони: "Между указаниями... совести и произволом есть огромная разница. То, что называется "судейской совестью", есть сила, поддерживающая судью и вносящая особый, возвышенный смысл в творимое им дело. Условия ее проявления прекрасно изображены в присяге судей и присяжных заседателей. С ее голосом надо считаться под угрозой глубокого душевного разлада с собой... С непосредственным приложением ее голоса к решению каждого дела связаны и трудные и сладкие минуты. Последние бывают тогда, когда на закате своей трудовой жизни, вспоминая отдельные эпизоды своей деятельности, судья имеет возможность сказать себе, что ни голос страсти, ни посторонние влияния, ни личные соображения, ни шум и гул общественного возбуждения - ничто не заглушало в нем сокровенного голоса, не изменяло его искреннего убеждения и не свело его с намеченного судейским долгом пути действительного правосудия" *(323).

Торжественная процедура принятия присяги, напоминание ее содержания в напутственном слове председательствующего, другие рассмотренные выше элементы процессуальной формы суда присяжных являются эффективными нравственно-психологическими регуляторами действительного правосудия, потому что они актуализируют и активизируют у присяжных заседателей и председательствующего не только общечеловеческие потребности, но и общечеловеческие чувства *(324), лежащие в основе общественной гуманистической совести и мотивирующие стремление к истине и справедливости.

Важнейшими из этих общечеловеческих чувств, вызываемых удовлетворением или неудовлетворением рассмотренных общечеловеческих потребностей, являются чувства правды или неправды, уверенности или сомнения, справедливости или несправедливости, законности или противозаконности, личной и общественной безопасности или страха, радости или горя, печали, жалости, сострадания, альтруистическое чувство *(325) и конечно же чувство долга, которое является "главным дирижером", управляющим этим своеобразным "оркестром" чувств, исполняющим вариации на вечную тему о правах человека, его чести и человеческом достоинстве.

В литературе по психологии личности отмечается, что "чувство долга является обязательной составной частью мотивировки любого поступка, совершаемого в соответствии с той или иной этической нормой человеком, убежденным в правильности данной нормы. Можно сказать, что моральный долг - это осознанная потребность поступать в соответствии с той или иной этической нормой поведения или, другими словами, осознание своих обязанностей перед обществом" *(326).

Следует только уточнить, что в чувстве долга выражается yбeжденность личности в правильности не только нравственных, но и других социальных норм, в том числе и правовых, потребность в соблюдении которых личность испытывает при выполнении своих обязанностей.

При этом "чувство долга выполняет две взаимосвязанные функции: с одной стороны, оно противостоит непосредственным желаниям человека, противоречащим требованиям общества, с другой - побуждает его действовать в соответствии с той или иной усвоенной им нормой поведения. Человек, проникшийся чувством долга, считает себя обязанным действовать должным образом. Он испытывает при этом чувство личной ответственности за осуществление порученного ему или добровольно взятого на себя дела" *(327).

Так как в суде присяжных под влиянием более совершенной процессуальной формы актуализируются и активизируются рассмотренные выше общечеловеческие потребности и чувства, которые, в свою очередь, активизируют ценностно-смысловую деятельность гуманистической совести и здравого смысла, это способствует:

1) предупреждению проявлений у присяжных заседателей элементов авторитарно-бюрократической совести, незрелых, скороспелых суждений по вопросам о виновности;

2) повышению у них чувства ответственности при исследовании доказательств и разрешении рассматриваемого дела.

Все это в сложных нравственно-конфликтных ситуациях предрасполагает присяжных заседателей не к формальному правосудию, а к гуманному правдосудию.

 

3.6. Правдосудие в суде с участием присяжных заседателей

 

Ефимов В.Т. в монографии, посвященной проблемам этосологии (учение о нравах и нравственности), отмечает, что специфика российского менталитета в области правосудия заключается в том, что он ориентирован "не столько на правосудие, сколько на правдосудие... в России высший ориентир в регулировании отношений между людьми - это правда и справедливость, а высший судья - совесть" *(328).

Представляется, что в этом высказывании несколько идеализируется уровень менталитета россиян, их нравственного сознания при осуществлении правосудия. Как уже отмечалось, одной из причин введения суда присяжных в Российской империи явилось то, что российские суды были полны "неправды черной", т.е. многие уголовные дела разрешались не по правде, не по справедливости, не по совести. Это проявлялось и при советской власти. Для того, чтобы положить конец произволу, возникла социальная необходимость ввести особую форму судопроизводства с участием присяжных заседателей, при которой присущие менталитету обыкновенных людей обвинительный уклон, другие проявления авторитарно-бюрократической совести и "человеческие слабости", являющиеся источниками следственного, прокурорского и судебного произвола и ошибок, нейтрализуются и одновременно активизируются здравый смысл, естественная логическая способность суждения и жизненный опыт обыкновенных людей, присущие им потребность в правде и другие общечеловеческие потребности и чувства, лежащие в основе общественной гуманистической совести.

Все это способствует полному, всестороннему и объективному исследованию в состязательном уголовном процессе вопросов о виновности и выработке по этим вопросам в нестандартных нравственно-конфликтных ситуациях правильного и справедливого вердикта, соответствующего императивам здравого смысла и общественной гуманистической совести.

С учетом сказанного сущность правдосудия можно определить следующим образом: правдосудие - это обусловленный процессуальной формой суда присяжных процесс объективного, полного и всестороннего исследования в состязательном уголовном процессе вопросов о виновности и выработки по этим вопросам в нестандартных нравственно-конфликтных ситуациях правильного и справедливого вердикта, соответствующего императивам здравого смысла и общественной гуманистической совести.

Социальный смысл, содержание, процессуальные и нравственно-психологические условия подлинного правдосудия прекрасно описаны А.Ф. Кони: "...Вывод о виновности является результатом сложной внутренней работы судьи, не стесненного в определении силы доказательства ничем, кроме указаний разума и голоса совести. Притом по важнейшим делам судебная власть зовет к себе на помощь общество в лице присяжных заседателей и говорит этим обществу: "Я сделала все, что могла, чтобы выяснить злое дело человека, ставимого мною на твой суд, - теперь скажи свое слово самообороны или укажи мне, что, ограждая тебя, я ошиблась в его виновности".

Повсеместное отсутствие требований от присяжных мотивировки их решения есть самое яркое признание свободы судейского убеждения. Но, ставя высоко эту свободу как необходимое условие истинного правосудия, не надо смешивать ее с произволом, с усмотрением судьи, лишенным разумного основания и не опирающимся на логический вывод из обстоятельств дела. Свобода внутреннего убеждения состоит по отношению к каждому доказательству в том, что доказательство это может быть принято судьей за удостоверение существования того или другого обстоятельства лишь тогда, когда, рассмотрев его, обдумав и взвесив, судья находит его не возбуждающим сомнения и достойным веры. По отношению ко всем доказательствам вместе - свобода внутреннего убеждения в том, что сопоставление, противопоставление и проверка одних доказательств другими совершаются не по заранее начертанной программе, а путем разумной критической работы, ищущей доступной человеку ступени правды и одной только правды, как бы ни было в некоторых случаях тяжело подчинить свое личное чувство последовательному выводу сознания... Напряжение душевных сил судьи для отыскания истины есть исполнение поручения государства, которое, уповая на его спокойное беспристрастие, вверяет ему частицу своей власти. Поэтому оно ждет от судьи обдуманного приговора, а не мимолетного мнения, внушенного порывом чувства или предвзятым взглядом. Бедствие для правосудия, когда в приговорах решение зависит от личного расчета. Поэтому судья, решая дело, никогда не имеет ни права, ни нравственного основания говорить: "так хочу". Он должен говорить, подобно Лютеру: "...я не могу иначе, не могу потому, что и логика вещей, и внутреннее чувство, и житейская правда, и смысл закона твердо и неукоснительно подсказывают мне мое решение, и против всякого другого заговорит моя совесть как судьи и человека. Постановляя свой приговор, судья может ошибаться; но, если он хочет быть действительно судьею, а не представителем произвола в ту или другую сторону, он должен основывать свое решение на том, что в данное время ему представляется логически неизбежным и нравственно-обязательным" *(329).

Отсюда видно, что вырабатываемый в процессе правдосудия истинный немотивированный оправдательный или обвинительный вердикт по вопросам о виновности (доказано ли, что деяние имело место? доказано ли, что это деяние совершил подсудимый? виновен ли подсудимый в совершении этого деяния?) отличается от произвольного или формального правосудия тем, что присяжные заседатели разрешают эти вопросы правильно и справедливо только тогда, когда в результате объективного, полного и всестороннего исследования обстоятельств, подлежащих доказыванию (мотив, способ совершения преступления и др.), на основании непосредственно изученных в судебном заседании сведений и юридического наставления председательствующего они внутренне убеждаются в логической неизбежности и нравственной обязательности оправдательного или обвинительного вердикта, т.е. в том, что такое решение соответствует "правде-истине" (юридической правде) и "правде-справедливости" (нравственной, или житейской, правде).

Определяя, какое решение (обвинительный или оправдательный вердикт) является логически неизбежным, присяжные заседатели руководствуются указаниями здравого смысла и совести. В свою очередь, то или иное указание здравого смысла и совести детерминировано в зависимости от того, какое из этих противоположных решений в конкретной ситуации в наибольшей степени обеспечивает удовлетворение потребности в "правде-истине", "правде-справедливости" и других общечеловеческих потребностях, лежащих в основе общественной гуманистической совести. На весах здравого смысла и совести особенно тщательно взвешиваются доводы в пользу обвинения, которые могут быть положены в основу обвинительного вердикта только тогда, когда они подкреплены достаточным количеством всесторонне исследованных достоверных доказательств.

Как отмечает А.М. Бобрищев-Пушкин, "на суде присяжных опасность логических ошибок, свойственная всякому человеческому суду, чрезвычайно ослаблена чрезвычайной фактической... добросовестностью присяжных; логика же фактов всегда служила настоящим образцом логики умозрения; замечается даже значительный скептицизм присяжных в отношении последней, так как они стремятся всякий вывод строить, по-возможности, непосредственно на фактах. Отсюда их крайнее внимание к деталям, недостаток которых в деле представляется им значительным препятствием. Этого недостатка не может восполнить и чрезвычайно резко выраженный в обстановке преступления преступный мотив" *(330).

В этой чрезвычайной фактической добросовестности присяжных заседателей кроется один из секретов того, что в суде присяжных более последовательно, чем в обычном суде, соблюдаются презумпция невиновности и вытекающие из нее правила оценки доказательств.

По свидетельству А.М. Бобрищева-Пушкина, "на суде присяжных могущественно действует из всех презумпций одна - презумпция невиновности подсудимого, "сомнение" - это... то слово, которое наиболее часто оглашает залу заседаний, значение его действия огромно: сомнение, толкуемое всегда в пользу подсудимого, не знает границы ни по свойству деяния, ни по характеру личности и играет роль как в наиболее тяжких преступлениях, так и в ничтожных... пусть это будет сомнение в достаточном развитии подсудимого, прикидывающегося глупым, пусть подсудимый отказывается предъявить документ, имеющий значение по делу, - сомнение не обращается на него, а к обвинителю предъявляется требование доказать развитость подсудимого или то, что доказывающий вину документ действительно существует... главной причиной сомнения... является неполнота дела, которая на мнительные составы влияет иногда так сильно, что они впадают в чрезмерную мелочность по отношению к уликам и к их оценке" *(331).

При наличии в деле серьезных обвинительных доказательств одной из главных причин сомнения присяжных в виновности подсудимого является дефицит или противоречивость информации о личности подсудимого, его вменяемости, что препятствует формированию у них внутреннего убеждения о виновности обвиняемого и их нравственно-психологической готовности вынести ему обвинительный вердикт, даже если он изобличается в причастности к убийству или другому тяжкому преступлению серьезными доказательствами. В таких случаях, как отмечает А.М. Бобрищев-Пушкин, присяжные "оказываются в совещательной комнате неспособными чисто формально написать "виновен" - о лице, которое прошло перед их глазами, как имя, как нумер" *(332).

В дореволюционных судах формированию у присяжных заседателей правильного внутреннего убеждения о виновности подсудимого нередко препятствовали противоречивые и научно несостоятельные заключения судебных экспертиз, особенно судебно-медицинской и судебно-психиатрической.

Показывая несостоятельность упреков в адрес присяжных за оправдательные вердикты по нашумевшим делам, по которым заключение недобросовестного или некомпетентного эксперта помогло опытному преступнику избежать ответственности, А.Ф. Кони писал: "В большинстве так называемых сенсационных процессов перед присяжными развертывается яркая картина эгоистического бездушия, нравственной грязи и беспощадной корысти, которые в поисках не нуждающегося в труде и жадного к наслаждениям существования привели обвиняемого на скамью подсудимых. Задача присяжных при созерцании такой картины должна им представиться хотя и тяжелой "по человечеству", но, однако, не сложной. Нo вот фактическая сторона судебного следствия окончена, допрос свидетелей и осмотр вещественных доказательств завершен, и на сцену выступают служители науки во всеоружии странных для присяжных слов: нравственное помешательство, неврастения, амбулия, вырождение, атавизм, наследственность, автогипноз, навязчивое состояние, привязчивые идеи и т.п. Краски житейской картины, которая казалась такой ясной, начинают тускнеть и стираться, и вместо человека, забывшего страх Божий, заглушившего в себе голос совести, утратившего стыд и жалость в жадном желании обогатиться во что бы то ни стало, утолить свою ненависть мщением или свою похоть насилием, выступает по большей части неответственный за свои поступки по своей психофизиологической организации человек. Не он управлял своими поступками и задумывал свое злое дело, а во всем виноваты злые мачехи - природа и жизнь, пославшие ему морелевые уши или гутчинсоновские зубы, слишком длинные руки или седлообразное небо или же наградившие его, в данном случае к счастью, в боковых и восходящих линиях близкими родными, из которых некоторые или были пьяницами, или болели сифилисом, или страдали падучей болезнью, или, наконец, проявили какую-либо ненормальность в своей умственной сфере. В душе присяжных поселяется смущение, и боязнь осуждения больного - слепой и бессильной игрушки жестокой судьбы - диктует им оправдательный приговор, чему способствует благоговейное преклонение защиты перед авторитетными словами науки и почти обычная слабость знаний обвинителей в области психологии и учения о душевных болезнях" *(333).

Этот пример наглядно показывает чрезвычайную фактическую добросовестность присяжных, в частности то, что сомнение их в виновности обвиняемого может быть преодолено только тогда, когда собрано достаточное количество доказательств о каждом элементе состава преступления. Даже избыточное количество доказательств об объекте, объективной и субъективной стороне деяния может не компенсировать неполноту расследования о четвертом элементе состава преступления - субъекте преступления. Эта неполнота выражается в научно несостоятельном и противоречивом заключении эксперта-психиатра по вопросам о вменяемости подсудимого. В таких случаях, как отмечает А.Ф. Кони, "присяжные, подавленные сумбуром противоречивых данных и отсутствием обдуманной последовательности в их добывании, видят, и совершенно справедливо, в оправдательном решении спасительный исход из своих сомнений" *(334).

С точки зрения современного системного подхода к принятию решений испытываемые присяжными в подобных ситуациях "муки" принятия судебного решения объясняются не только огромной ценой возможного ошибочного обвинительного вердикта, но и тем, что на стадии предрешения (афферентного синтеза) *(335) ощущаемые присяжными неполнота дела, дефицит или противоречивость информации о личности подсудимого, его вменяемости осознаются как условия, препятствующие эффективной реализации социальных требований к присяжным заседателям, сформулированных в присяге и напутственном слове председательствующего.

Подобная чрезвычайная фактическая добросовестность присяжных заседателей проявляется и тогда, когда обвинение основано на прямых доказательствах и подсудимый полностью признает свою вину, особенно когда он обвиняется в убийстве. Для не привыкших к разбирательству таких дел присяжных убийство - это настолько необычное, противоестественное человеческой природе деяние, что нравственно-психологическая готовность вынести подсудимому обвинительный вердикт, за которым неизбежно следует тяжкое наказание, у присяжных формируется только тогда, когда они на основании достаточного количества достоверных доказательств убеждаются не только в том, что убийцей является подсудимый, а не другое лицо, но и в том, что он отдавал отчет в своих действиях, был вменяем в момент совершения убийства, т.е. что он действительно виновен в убийстве.

Таким образом, нормальная деятельность здравого смысла и совести присяжных заседателей по формированию правильного внутреннего убеждения о виновности подсудимого и нравственно-психологической готовности вынести обвинительный вердикт по вопросам о виновности возможна только при добротной информационно-логической основе, или, говоря словами А.М. Бобрищева-Пушкина, "фактической подкладке вердикта" (т.е. при достаточном количестве относящихся к делу фактических данных, доказательств, находящихся в причинно-следственной и пространственно-временной связи с расследуемым прошлым событием, содержащим признаки преступления, действиями причастных к нему и (или) осведомленных о нем лиц), ибо, как справедливо заметил Ф. Бэкон, "человеческий ум всеми силами стремится выйти из состояния неуверенности и найти нечто прочное и неподвижное, на что он мог бы, как на твердь, опереться в своих блужданиях и исследованиях" *(336).

В такой надежной информационно-логической "тверди" здравый смысл и совесть присяжных заседателей особенно нуждаются, когда сложнейшие и ответственейшие вопросы о виновности приходится решать на основании косвенных доказательств.

Известный российский ученый-процессуалист Л.Е. Владимиров процесс доказывания на основании достаточного количества косвенных улик, на заключительном этапе которого формируются правильная картина расследуемого события, образы причастных к нему лиц, сравнивал с реконструкцией разбитой вазы: "Ваза разбита, осколки - ее улики. Осколки, вместе собранные, должны восстановить вам эту вазу, хотя с трещинками, но в прежнем объеме. Осколки должны складываться в одно. Там, где такого согласия нет, где улики не направляются к одной общей цели, там нет места убеждению, что они имеют общее происхождение в том преступлении, в том изменении во внешнем мире, от которого полетели осколки в разные стороны" *(337).

Отсюда видно, что в процессе доказывания по вопросам о виновности здравый смысл и совесть признают достаточным такое количество доказательств, при котором их неполнота несущественна, она на уровне "трещин" при реконструкции разбитой вазы, которые по своим размерам могут даже приближаться к "выбоинам" и зияющим "дырам", если только они не препятствуют сделать несомненный однозначный вывод, что все "осколки", "черепки" (следы-отображения, доказательства) из одной и той же конкретной "вазы" (расследуемого события, действий причастных к нему лиц).

Необходимость достаточного количества доказательств для формирования правильного внутреннего убеждения по вопросам о виновности, правильного осмысления значения единичных доказательств, их взаимосвязей, мысленной реконструкции на этой основе "мозаичной" картины расследуемого события, образов причастных к нему лиц и других фактов вызывается тем, что каждый факт, его признаки отражаются на различных объектах неполно, фрагментарно, что требует некоторого их количества для получения цельной картины устанавливаемого факта, события преступления, образов причастных к нему лиц и других фактов, обстоятельств, подлежащих доказыванию *(338).

При наличии достаточного количества относящихся к делу процессуально-доброкачественных и достоверных косвенных доказательств у присяжных заседателей правильное внутреннее убеждение по вопросам о виновности формируется даже в тех случаях, когда отдельные доказательства, фактические данные искажены или фальсифицированы.

Как справедливо отмечает В.Я. Колдин, "информация, содержащаяся в отдельном источнике, может быть искажена или фальсифицирована, фальсификация же или однозначное искажение отражаемого процесса в системе источников невозможны" *(339).

На "весах" здравого смысла и совести достаточным для формирования правильного внутреннего убеждения о виновности подсудимого и нравственно-психологической готовности вынести ему обвинительный вердикт является такое количество и качество (доказательственная ценность) косвенных доказательств, такая полная их комбинация, которые в своей совокупной взаимосвязи могут быть объяснены только преступными умышленными или неосторожными действиями обвиняемого и исключают гипотезу (версию) о случайном совпадении этих улик по другим причинам.

Как справедливо отметил А.А. Эйсман, чем полнее комбинация улик, "тем меньше здравый смысл допускает возможность ее случайного образования" *(340).

На это же обращает внимание и Г.М. Резник: "Здравый смысл подсказывает, что "случайное" истолкование трех улик менее правдоподобно, чем двух, а двух - менее правдоподобно, чем одной.

Последовательное присоединение к имеющимся уликам четвертой (приискание орудий совершения убийства), пятой (присутствие на месте преступления), шестой (попытка скрыться), седьмой (ложность алиби) и т.д. превращает гипотезу об их случайном совпадении в практически невероятную" *(341).

Таким образом, при достаточном количестве косвенных улик и при правильной интерпретации их взаимосвязи между собой и с расследуемым прошлым событием, действиями причастных к нему лиц, используемыми ими силами и средствами и другими обстоятельствами, которые учитываются при решении вопросов о виновности, содержащиеся в каждой улике предположительные, вероятностные знания о виновности подсудимого на завершающем этапе доказывания преобразуются в достоверное знание. Такое знание выступает в качестве надежной информационно-логической базы духовной деятельности на основе здравого смысла и совести по формированию неколебимого, спокойного, искреннего внутреннего убеждения о виновности подсудимого и нравственно-психологической готовности вынести ему обвинительный вердикт.

Как правильно отмечает Г.М. Резник, "в судебном доказывании обоснование тезиса протекает в виде индуктивного накопления аргументов. Каждое косвенное доказательство, взятое само по себе, подтверждает доказываемый тезис, но подтверждает его не достоверно, а с некоторой степенью правдоподобности. С присоединением к первой улике второй, третьей, четвертой и т.д. наша уверенность в истинности доказываемого тезиса крепнет, первоначальная его проблематичность переходит в высокую степень вероятности и, наконец, в достоверность - содержательную достоверность вывода о совершении обвиняемым преступления" *(342).

Следует только уточнить, что в процессе доказывания на основании косвенных улик содержащееся в каждой улике предположительное, вероятностное знание преобразуется в достоверное лишь в том случае, если эти улики обладают достаточной доказательственной ценностью, т.е. качествами, свойствами, исключающими вероятность случайного совпадения улик по причинам, не связанным с расследуемым событием, с действиями обвиняемого, а также исключающим возможность использования этих улик для обоснования проверяемых контр-версий.

На "весах" здравого смысла и совести ценность косвенной улики тем больше, чем меньше вероятность ее случайного происхождения и чем меньше она годится для обоснования проверяемых контрверсий. Так, краденая вещь чаще находится у лица, причастного к преступлению, нежели у постороннего. Вероятность обнаружения краденого у постороннего тем меньше, чем быстрее оно найдено. Факт обнаружения краденой вещи как косвенная улика имеет наибольшую доказательственную силу, оказывает наибольшее влияние на формирование внутреннего убеждения о виновности подсудимого, когда эта вещь обнаружена сразу после кражи *(343).

Вероятность случайного происхождения косвенных улик еще больше уменьшается, когда косвенные доказательства находятся между собой в объективной взаимосвязи, объясняют, дополняют, поддерживают и подкрепляют друг друга как элементы единой системы доказательств, подтверждающей версию о виновности подсудимого и опровергающей проверяемые контрверсии.

В связи с этим представляют интерес следующие рассуждения А. Жиряева: "При совокупности двух или нескольких улик нередко сомнение насчет доказанности одной из них, например бегства подсудимого, на которое, конечно, мог он решиться и не в сознании своей преступности, устраняется другою, с нею гармонирующей, например тем, что при поимке бежавшего найдены у него подозрительные вещи, которые, конечно, без предшествующего обстоятельства очень легко могли бы казаться и не поличным. Здесь бегством, как действием, подтверждается уличающее свойство причины, именно того, что найденные при пойманном вещи приобретены им путем незаконным и, следовательно, составляют поличное: ибо, в противном случае, зачем бы было бежать ему? и наоборот, поличным, как причиною, объясняется оподозряющее направление действия, именно бегства: ибо, не имея при себе вещей, указывающих на преступление, подсудимый, по всей вероятности, по крайней мере в этот раз, спокойно оставался бы на своем месте. Точно так же и при всех других гармонических уликах, на чем бы ни основывалась взаимная связь между ними, на категории ли причинности, или же взаимодействия и т.п., в самой этой связи содержится новое для познающего подтверждение их доказательности относительно главного искомого факта, именно подтверждение тому, что, при данных условиях, эти обстоятельства могут находиться в сочетании только с сим последним" *(344).

Таким образом, при доказывании на основании косвенных улик информационно-логической базой, на которую опираются здравый смысл и совесть присяжных заседателей и судьи-профессионала, "стремясь выйти из состояния неуверенности и найти нечто прочное и неподвижное" (Ф. Бэкон), являются не сами по себе косвенные доказательства, не их арифметическая совокупность, а их система, объективная взаимосвязь, которая как бы увеличивает в геометрической прогрессии доказательственную ценность каждого доказательства и их совокупности.

Следует отметить, что процесс доказывания по вопросам о виновности на основании косвенных доказательств гораздо сложнее банальной реконструкции разбитой вазы хотя бы потому, что для мысленной реконструкции "мозаичной" картины расследуемого прошлого события, можно использовать не любые относящиеся к делу "осколки-улики", пригодны не всякие, а только допустимые, процессуально доброкачественные фактические данные, доказательства, полученные с соблюдением конституционных и процессуальных прав подозреваемого, обвиняемого и других участников процесса и процессуального порядка расследования, т.е. такие улики, которые обнаружены, зафиксированы, отражены в материалах дела с соблюдением процессуальной формы.

При отсутствии в деле достаточного количества допустимых косвенных доказательств, наличии всего лишь нескольких "улик-осколков" - то ли от "прекрасной вазы", то ли от "ночного горшка", т.е. при невосполнимом дефиците доказательственной информации, вследствие чего она приобретает неясный, противоречивый характер и по ней невозможно сформировать внутреннее убеждение присяжных заседателей о виновности подсудимого, у них возникает нравственно-психологическая предрасположенность к вынесению оправдательного вердикта.

Необходимо особо отметить, что по делам об убийствах и других опасных преступлениях, обвинение по которым на первый взгляд основано на достаточно серьезных уликах, неполнота дела как фактическое основание для возникновения сомнения в виновности подсудимого не всегда достаточно четко осознается присяжными заседателями. В некоторых случаях она ощущается ими только интуитивно, как находящееся на периферии или даже за "кулисами" сознания неопределенное "что-то не так", расшатывающее первоначальное впечатление о виновности подсудимого и усиливающее сомнение и страх осудить неповинного человека.

"Иногда дело представляется ясным и убеждение о виновности как будто полное, - пишет С. Хрулев, - но что-то в глубине души говорит, что дело не так ясно, как кажется; это необъяснимое "что-то" невольно заставляет задуматься перед тем, как произнести роковое "да". Это "что-то", мало-помалу развиваясь, беспощадно ломает сложившееся уже убеждение и вызывает такое сомнение, что судья останавливается в недоумении. Улики, доказательства, все обстоятельства дела говорят за несомненную виновность подсудимого, а "что-то" настойчиво твердит свое. И сколько раз это "что-то" спасало людей от напрасной каторги!" *(345)

С точки зрения современных научных представлений из области психофизиологии "что-то" представляет собой одно из проявлений сверхсознания, которое в особо ответственных ситуациях звучит как "голос совести", вызывающий чувство повышенной личной ответственности, активизирующий способность сомневаться в обоснованности своих поступков, анализировать их возможные последствия.

Как отмечает академик П.В. Симонов, "механизм сверхсознания присущ любому человеку... Именно этот механизм на базе объективной детерминации поступков присущими каждому из нас генетическими задатками и условиями воспитания порождает не требующее доказательств субъективное чувство личной ответственности за свои действия, т.е. потребность вновь и вновь спросить себя: а прав ли я, поступая именно таким образом?" *(346)

Очень много внимания механизму сверхсознания уделял Ф.М. Достоевский. Он писал: "..."совесть" может заблудиться до самого безнравственного. Надо еще беспрерывно возбуждать в себе вопрос: верны ли мои убеждения?" *(347)

Именно такими вопросами терзают свои души присяжные заседатели при рассмотрении наиболее сложных уголовных дел и разрешении их в нестандартных нравственно-конфликтных ситуациях. Этот механизм сверхсознания запускается и активизируется под влиянием рассмотренных выше особенностей процессуальной формы суда присяжных, подтягивающей нравственное сознание обычных присяжных до уровня совестливого судьи *(348), добросовестно относящегося к выполнению своих обязанностей, требований к нему общества, содержащихся в тексте присяги и напутственном слове председательствующего судьи.

Активизация у присяжных заседателей такого механизма сверхсознания обеспечивает эффективный нравственный самоконтроль за тем, чтобы в основе их убеждения "по совести" лежали общие и частные знания, адекватно отражающие действительность, что позволяет критически оценивать правильность убеждений, своевременно осознавать их ошибочность или недостаточную обоснованность.

В подобных ситуациях, когда здравый смысл и совесть подсказывают присяжным, что доводы обвинения не основаны на добротной "фактической подкладке", у них "не поднимается рука" вынести обвинительный вердикт, т.е. не формируется нравственно-психологическая готовность к этому, даже если интуиция подсказывает им, что подсудимый скорее виновен, чем невиновен, особенно по делам об убийствах и других особо тяжких преступлениях, по которым чрезвычайно велика цена возможной судебной ошибки.

Наглядным примером тому может послужить еще один типичный пример из работы С. Хрулева. По одному делу об убийстве с весьма серьезными доказательствами присяжные после долгого совещания вынесли оправдательный вердикт, удививший всех. Состав присяжных был интеллигентный, а старшиной был человек весьма уважаемый, которого заподозрить в легком отношении к делу и в слабости к подсудимому никто не мог. Во время перерыва между присяжными и публикой завязался разговор о вердикте и один господин, обращаясь к старшине, сказал: "А у меня никакого сомнения не возникло, и я глубоко убежден, что это дело рук его (подсудимого)". "Да, - ответил старшина, - такого же убеждения были все мы, присяжные. А когда я взял перо в руки, чтобы написать ответ, то вдруг всем нам захотелось и сегодня ночью, и завтра, и послезавтра спать, а не мучиться тем, что мы отправили на каторгу невиновного человека, и рука невольно опустилась" *(349). Этими словами поясняется смысл многих "непонятных" решений присяжных.

Следует отметить принципиальное отличие подлинного внутреннего убеждения "по совести" присяжных заседателей, несущих моральную ответственность за правильность и справедливость своего судьбоносного вердикта по вопросам о виновности, от мнимого "глубокого внутреннего убеждения" о виновности подсудимого у присутствующих в зале суда, не несущих никакой ответственности за свои скороспелые выводы о виновности человека, обвиненного в серьезном преступлении. Как правило, это праздная публика, относящаяся к рассматриваемой судебной драме как к театральному спектаклю, на который они слетаются, чтобы пощекотать себе нервы, а заодно и удовлетворить подогретое судебными репортерами и слухами о "страшном убийстве" любопытство и прочие "охотничьи инстинкты". Эти люди являются представителями предубежденного суда общественного мнения. Их "глубокое внутреннее убеждение" в виновности подсудимого на самом деле является обвинительным уклоном, сформировавшимся под влиянием непроверенных слухов, скороспелых суждений падких до сенсаций репортеров. Для закрепления этой обвинительной установки у такой "образованной" публики достаточно, чтобы в процессе судебного следствия промелькнуло лишь несколько подозрительных фактов.

Подлинное внутреннее убеждение "по совести" о виновности подсудимого может быть сформировано только у самостоятельно разрешающих дело присяжных заседателей. В соответствии с требованиями закона, присяги оно может быть выработано только на основании всех непосредственно исследованных в суде доказательств, доводов, установленных на их основе обстоятельств рассматриваемого дела. Если их оказалось недостаточно для установления существенных обстоятельств дела и формирования внутреннего убеждения присяжных о виновности подсудимого, то присяжные не имеют права ни по закону, ни по совести признавать подсудимого виновным.

Это вытекает прежде всего из содержания присяги: "Клянусь исполнять свои обязанности честно и беспристрастно, принимать во внимание все рассмотренные в суде доказательства, доводы, обстоятельства дела и ничего, кроме них, разрешать дело по своему внутреннему убеждению и совести, не оправдывая виновного и не осуждая невиновного, как подобает свободному гражданину и справедливому человеку" (ст. 332 УПК).

Содержание присяги и напутственного слова председательствующего судьи способствует формированию очень ценного духовного компонента внутреннего убеждения присяжных по вопросам о виновности - искренности, которая выполняет роль своеобразной "легирующей добавки", придающей внутреннему убеждению особую прочность и основательность *(350).

"Любое мыслимое утверждение относительно факта, - пишет известный английский философ М. Полани, - может быть сделано искренне или как ложь. Само высказывание в обоих случаях остается одним и тем же, но его неявные факторы различны. Правдивое высказывание налагает на говорящего обязанность верить в то, что он утверждает. Он отправляется с этой верой в плавание по безбрежному океану возможных последствий этого высказывания. В неискреннем высказывании эта вера отсутствует: на воду спускается дырявое судно, чтобы другие сели на него и потонули" *(351).

В сфере уголовного судопроизводства таким "дырявым судном", на котором "тонут" судьбы неповинных людей, является замаскированное правдоподобными рассуждениями следователя, прокурора, судьи неискреннее, сомнительное, произвольное обвинение, основанное на непроверенных предположениях, подозрительных фактах, цена которых на "весах" здравого смысла и гуманистической совести невелика, о чем свидетельствует мудрое высказывание Ф. Бэкона:

"Подозрений у человека тем больше, чем меньше он знает. Поэтому надлежит избавиться от подозрений, стараясь узнать побольше... Всего лучше поэтому умерить подозрения, помня, что они могут быть справедливы, и вместе с тем надеясь, что они ложны" *(352).

Подозрения - это всего лишь возникающие в условиях дефицита или противоречивости исходных данных интуитивные догадки. Подлинное, искреннее внутреннее убеждение возникает на основании не интуиции, а доказательства.

Как отмечает А.А. Ивин, "ссылка на интуицию не может служить твердым и тем более окончательным основанием для принятия каких-то утверждений. Интуиция дает интересные новые идеи, но нередко порождает также ошибки, вводит в заблуждение. Интуитивные догадки субъективны и неустойчивы, они нуждаются в логическом обосновании. Чтобы убедить в интуитивно схваченной истине не только других, но и самого себя, требуется развернутое рассуждение, доказательство... Интуиция не может заменить разум даже в тех областях, где ее роль существенна. Она не является непогрешимой, ее прозрения всегда нуждаются в критической проверке и обосновании, даже если речь идет о фундаментальных видах интуиции" *(353).

При недоказанности предъявленного обвинения одно из самых характерных проявлений неискренности при решении вопросов о виновности в обычном суде выражается в том, что при наличии неустранимых сомнений в причастности подсудимого к рассматриваемому преступлению его вопреки требованиям презумпции невиновности не оправдывают, а обвиняют в совершении менее опасного преступления и для успокоения судейской совести назначают ему соответствующее более мягкое наказание.

Такие "лукавые", неискренние приговоры, "которые, не содержат в себе решительного обвинения, не могут быть однозначно названы и оправдывающими" *(354), они нравственно и юридически несостоятельны, так как противоречат не только презумпции невиновности, но и принципам назначения наказания. Как справедливо заметил А. Жиряев, "меньшее наказание должно быть назначаемо за меньшую вину, а не за меньшую ее известность" *(355).

То, что в суде присяжных подсудимых в подобных ситуациях оправдывают, является одним из проявлений искренности и фактической добросовестности присяжных, последовательного соблюдения ими принципа презумпции невиновности при вынесении вердикта.

Если в процессе судебного следствия и судебных прений тезисы обвинения о виновности подсудимого и обвинительные доказательства (улики) не выдерживают испытания на критическую проверку и обоснованность и у присяжных заседателей остается неустранимое сомнение в виновности подсудимого, то это сомнение они в соответствии с презумпцией невиновности последовательно толкуют в пользу подсудимого, полагая, что "лучше ошибиться в сторону оправдания, чем в сторону обвинения..." *(356).

Такой подход к принятию ответственного решения по вопросам о виновности соответствует презумпции невиновности, императивам здравого смысла и гуманистической совести, особенно когда обвинение в опасном преступлении основано на косвенных доказательствах.

Как отмечал известный английский юрист прошлого века У. Уильз, "если является какое-нибудь сомнение относительно действительности связи между обстоятельствами, составляющими улики, и главным фактом, полноты доказательств, подтверждающих состав преступления... или собственно того заключения, которое следует вывести из представленных улик, то во всех этих случаях лучше ошибиться в оправдании, нежели в обвинении подсудимого, или, по общепринятому выражению, лучше освободить десять виновных, нежели подвергнуть наказанию одного невинного. Это правило является неизбежным следствием того, что при составлении заключения на основании косвенных улик и вероятностей непременно делается множество ошибок и что во многих случаях нет никакой возможности точно определить границу между нравственной достоверностью и сомнением. В вопросах гражданского права судья обязан произносить свое решение на основании большей вероятности в пользу той или другой тяжущейся стороны; но когда дело идет о жизни или свободе человека, то несправедливо и даже нет никакой нужды обвинять подсудимого иначе как на основании совершенных доказательств" *(357).

Совершенство косвенных доказательств определяют их относимость, т.е. причинно-следственная и пространственно-временная связь с расследуемым событием, действиями причастных к нему и (или) осведомленных о нем лиц, используемыми ими силами и средствами, а также их достоверность, допустимость (процессуальная доброкачественность) и достаточность, которую, в свою очередь, определяют количество и доказательственная ценность собранных косвенных доказательств. Чем больше собрано относимых, достоверных и допустимых доказательств, чем больше их доказательственная ценность, т.е. уникальность, редкость, необычность, чем более необычны, редки, уникальны их взаимный "расклад", их взаимное контекстное значение, их объективная взаимосвязь, указывающие на единое происхождение всех исследованных улик от одной причины - преступных действий подсудимого, тем меньше "раздробленность" в сознании судящих и тем больше эти улики влияют на формирование внутреннего убеждения присяжных заседателей о виновности подсудимого и на их нравственно-психологическую готовность вынести обвинительный вердикт.

Таким образом, в суде присяжных на основании косвенных доказательств логически безупречное индуктивное умозаключение о виновности подсудимого (выводное достоверное знание о его виновности) возможно лишь в том случае, если для этого имеется достаточное количество относимых, достоверных и допустимых ценных доказательств (улик), разработанных, исследованных в ходе судебного следствия в оптимальной последовательности, которые в своей взаимосвязи и взаимном контекстном значении, хотя и фрагментарно, но в целом правильно и полно отражают сущность расследуемого события, образ и действия причастных к нему лиц, что делает вывод о виновности каждого обвиняемого логически неизбежным.

Логическая неизбежность вывода о виновности подсудимого субъективно осознается и переживается присяжными заседателями и другими субъектами доказывания как состояние сознательной веры, субъективной уверенности, внутренней убежденности *(358) в виновности обвиняемого, которое нравственно-психологически настраивает, внутренне побуждает, подталкивает присяжных к вынесению обвинительного вердикта.

Чувство сознательной уверенности, внутренней убежденности в правильности вывода о виновности подсудимого является лишь эмоциональным переживанием гуманистической совестью присяжных заседателей оценки высокой вероятности удовлетворения потребности в "правде-истине" (юридической правде) при достаточном количестве относимых к делу, процессуально доброкачественных достоверных фактических данных (доказательств).

Поэтому чем более прочен, надежен, основателен информационный "фундамент", обеспечивающий высокую вероятность удовлетворения потребности в "правде-истине" при решении вопросов о виновности, тем больше субъективная вера присяжных в правильность, истинность их выводов по вопросам о виновности, тем больше ими ощущается свободное от внутренних колебаний, сомнений чувство субъективной уверенности, внутренней убежденности, "запускающее" практическое действие, направленное на вынесение вердикта по вопросам о виновности.

И наоборот, при отсутствии достаточно прочной, надежной "фактической" подкладки вердикта, при дефиците или противоречивости исходных данных, доказательств присяжные, поставленные перед необходимостью принимать важное решение по вопросом о виновности, осознают и чувствуют (отчетливо или смутно) субъективную неуверенность, внутренние колебания, сомнения, которые представляют собой эмоциональные переживания гуманистической совестью оценки низкой вероятности удовлетворения потребности в "правде-истине" (юридической правде) в условиях неочевидности, в неопределенной обстановке. В подобных случаях здравый смысл и гуманистическая совесть подсказывают присяжным, что при таком "раскладе" доказательств не только закон, но и фактические данные, "что дышло: куда повернул - то и вышло", т.е. достоверный логический вывод невозможен.

Если с учетом всего сказанного провести контекстный анализ приведенного выше высказывания С. Хрулева, то становится очевидным, что под необъяснимым "что-то" на самом деле имеется в виду вполне объяснимое "что-то не так", которое представляет собой естественную эмоциональную реакцию гуманистической совести и здравого смысла присяжных заседателей (их естественной логической способности и "архивов казуистики") на "натянутое", произвольное, не обоснованное достаточным количеством достоверных доказательств обвинение, а также на противоестественные для нормальной работы здравого смысла и совести процессуальные условия, выразившиеся в неполноте дела, дефиците или противоречивости косвенных доказательств, их неправильной разработке в процессе судебного следствия.

Итак, вопреки расхожему мнению "образованной" публики о том, что оправдательные вердикты присяжные выносят под влиянием эмоциональных речей "гипнотизеров-адвокатов", истинная причина оправдательных вердиктов присяжных по сложным делам, разрешаемым в нестандартных нравственно-конфликтных ситуациях, заключается в банальной неполноте предварительного и судебного следствия, в отсутствии надежной "фактической подкладки" для логически и юридически безупречных выводов по вопросам о виновности. Защитительные речи способных адвокатов, "взламывающие" шитые белыми нитками недоброкачественно расследованные уголовные дела, - это лишь итоговая констатация неполноты дела, низкого качества предварительного и судебного следствия.

Надо заметить, что дефицит или противоречивость доказательств - это вообще очень благодатная процессуальная почва для "цветов красноречия" способного адвоката, поскольку чем меньше фактических данных положено в основу обвинения и чем больше они противоречат друг другу, тем больше возможностей у защиты для выдвижения, логической и психологической разработки контрверсий и тем меньше возможностей у обвинения для их опровержения, что усугубляет сомнения присяжных и предрасполагает их к вынесению оправдательного вердикта.

Основываясь на проведенном анализе, можно сделать вывод, что при разрешении дела в нестандартных нравственно-конфликтных ситуациях главным психологическим барьером, препятствующим формированию у присяжных внутреннего убеждения "по совести" о виновности подсудимого, их нравственно-психологической готовности вынести обвинительный вердикт при наличии в деле серьезных улик является обусловленное неполнотой дела, дефицитом и (или) противоречивостью доказательств, неправильной последовательностью их разработки состояние субъективной неуверенности. Оно эмоционально ощущается присяжными как чувство тревожного сомнения и страха осудить невиновного человека, что нравственно-психологически предрасполагает их к вынесению оправдательного вердикта. Этот психологический барьер представляет собой труднопреодолимый для обвинения своеобразный "бастион сомнений и страха", хорошо укрепленный и совокупным интеллектуальным, и нравственным потенциалом здравого смысла и гуманистической совести 12 присяжных заседателей, и их присягой, и напутственным словом председательствующего, подтягивающим их нравственное и правовое сознание до уровня понимания презумпции невиновности, т.е. толкования неустранимых сомнений в пользу обвиняемого.

Существует только один законный и надежный способ разрушить этот мощный психологический барьер и овладеть основательно укрепленным "бастионом сомнения и страха" присяжных заседателей - качественное предварительное и судебное следствие, обеспечивающее всестороннее и объективное исследование каждого элемента состава преступления на основании достаточного количества относимых, достоверных, допустимых доказательств, разработанных перед присяжными заседателями в оптимальной последовательности. Только это способствует формированию у присяжных неколебимого, спокойного и искреннего внутреннего убеждения в виновности подсудимого и нравственно-психологической готовности вынести обвинительный вердикт.

Но и это еще не все. Даже при наличии достаточного количества относимых, достоверных и допустимых доказательств и их исследовании в оптимальной последовательности у присяжных заседателей, по свидетельству А.М. Бобрищева-Пушкина, иногда возникает особое психическое состояние, "когда цепь логических доводов, вполне убеждая ум, не сопровождается, однако, тем душевным движением, которое называется внутренним убеждением" *(359).

Обыкновенно это случается, когда присяжные не сомневаются только в юридической правильности вывода о виновности, но сомневаются в справедливости этого вывода, его соответствии жизненной, нравственной правде. В подобных нравственно-конфликтных ситуациях процесс становления внутреннего убеждения по вопросам о виновности не достигает той заключительной стадии, на которой формируется нравственно-психологическая готовность вынести обвинительный вердикт.

Следует учитывать, что при решении вопроса о справедливости вывода о виновности подсудимого присяжные заседатели как судьи общественной совести учитывают более широкие и разнообразные критерии жизненной правды, чем те, которые содержатся в применяемом законе.

Общечеловеческие критерии жизненной правды, которые лежат в основе справедливого правосудия, сформулировал еще Аристотель: "Все то, что должно заслуживать снисхождения, подходит под понятие правды. Кроме того, правда требует неодинаковой оценки по отношению к ошибкам, несправедливым поступкам и несчастьям. К числу несчастий относится все то, что случается без умысла и без всякого злого намерения, к числу заблуждений - все то, что случается не без умысла, но не вследствие порочности; к числу несправедливых поступков - все то, что случается не без умысла, но вместе с тем вследствие порочности... Правда заключается и в том, чтобы прощать человеческие слабости, в том еще, чтобы иметь в виду не закон, а законодателя, не букву закона, а мысль законодателя, не самый поступок, а намерение человека (его совершившего), не часть, а целое, в том, чтобы обращать, внимание не на то, каким выказал себя человек в данном случае, но каков он был всегда или по большей части. Правда заключается еще и в том, чтобы более помнить полученное добро, чем испытанное зло, и добро, нами полученное, помнить более, чем добро, нами самими сделанное, в том, чтобы терпеливо переносить делаемые нам несправедливости и предпочитать судиться словом, а не делом, в том, наконец, чтобы охотнее обращаться к суду посредников, чем к суду публичному, потому что посредник заботится о правде, а судья - о законе; для того и изобретен суд посредников, чтобы могла торжествовать правда" *(360).

В процессе разрешения рассматриваемых в суде сложных уголовных дел нередко возникают нестандартные нравственно-конфликтные ситуации, когда формальная юридическая правда противоречит житейской правде (нравственной правде, правде-справедливости). Правильное и справедливое разрешение подобных нравственно-конфликтных ситуаций возможно только в суде присяжных.

В таких случаях под влиянием процессуальной формы суда присяжных, торжественной процедуры принятия присяжными заседателями присяги, напутственного слова председательствующего и речей сторон активизируется смыслообразующая функция гуманистической совести и здравого смысла присяжных заседателей.

Это, в частности, выражается в том, что они, как отмечает А.Ф. Кони, "не заглушая своих сомнений формальными указаниями закона... бестрепетно вглядываются в житейские явления и в их внутреннем смысле ищут для себя поддержки и указания. Узкое юридическое понимание может не мириться с тем, что в приговорах их по таким делам "совершил" и "виновен" очень часто вовсе не являются синонимами, но широкое правовое чувство никогда не оскорбится этим" *(361).

Под "широким правовым чувством", по-видимому, имеются в виду общечеловеческие чувства по поводу удовлетворения общечеловеческих потребностей, в том числе в "правде-справедливости".

Л.Е. Владимиров в книге "Уголовный законодатель как воспитатель народа" писал: "Общественная... совесть под справедливостью как целью уголовного правосудия понимает истую, нравственную справедливость, при которой вникают и в основательность, разумность карательного закона, и в жизненную правду приводимых виновником оправданий" *(362).

При рассмотрении и разрешении уголовного дела по вопросам о виновности в сложных нравственно-конфликтных ситуациях присяжные прежде всего стараются понять, насколько основателен, разумен, нравственно справедлив уголовный закон, карающий подсудимого. Если этот закон предусматривает ответственность за деяния, не представляющие общественной опасности, или неразумную санкцию, несоразмерную общественной опасности определенного деяния, гуманистическая совесть присяжных заседателей реагирует на эту форму социальной несправедливости оправдательными вердиктами, побуждающими законодателя скорректировать уголовный закон, привести его в соответствие с требованиями жизни: пересмотреть санкцию в сторону смягчения или вообще отменить уголовную ответственность за данный вид деяния, переведя его в разряд административных правонарушений.

По свидетельству А.Ф. Кони, "многими из своих оправдательных, систематически повторяющихся приговоров присяжные заседатели сослужили службу законодательству, указав ему на противоречие жизни с требованиями закона. Так было с паспортами, так было с некоторыми видами краж. Так делается и теперь по наболевшему вопросу о несовершеннолетних преступниках" *(363).

Если же действующий закон не противоречит требованиям жизни, существующим в обществе представлениям о справедливом наказании, при решении вопроса о виновности гуманистическая совесть и здравый смысл подсказывают присяжным, чтобы они, "основываясь исключительно на "убеждении своей совести" и памятуя свою великую нравственную ответственность, наполнили... промежуток между фактом и виною... соображениями, в силу которых подсудимый оказывается человеком виновным или невиновным" *(364).

Именно в этот момент активизируется рассмотренная выше смыслообразующая функция гуманистической совести при решении вопроса о виновности или невиновности подсудимого. При этом они учитывают не только формальную виновность подсудимого, но и практическую целесообразность вынести ему обвинительный вердикт.

По свидетельству А.М. Бобрищева-Пушкина, "формальная виновность, т.е. наличность нарушения какого-либо закона сама по себе в глазах присяжных недостаточна для осуждения; сюда относится ряд преступлений, так называемых "против системы", но и эти преступления наказываются присяжными, когда за этим нарушением кроется действительный вред общества" *(365). И вообще присяжные "...карают формальные преступления только в тех случаях, когда усматривают особенности, придающие им характер общественного зла... обвинительный приговор, по их мнению, уместен, когда он имеет практическое значение; например, когда он имеет воспитательное значение для несовершеннолетних..." *(366).

Особенно тщательно присяжные взвешивают жизненную правду приводимых подсудимым и его защитником оправданий, вникают в те бытовые и нравственно-психологические обстоятельства, которые подтолкнули подсудимого к совершению рассматриваемого общественно опасного деяния, и с учетом всех этих конкретных обстоятельств определяют, справедливо ли признать подсудимого виновным со всеми вытекающими из такого признания последствиями, в том числе с необходимостью отбывать предусмотренное уголовным законом наказание.

Как отмечал А.Ф. Кони, "наказание есть не только правовое, но и бытовое явление, и его нельзя прилагать механически ко всякому однородному преступлению одинаково. Карая нарушителя закона, суд имеет дело не с однородной формулой отношения деятеля к деянию, а обсуждает так называемое преступное состояние, представляющее собой в каждом отдельном случае своего рода круг, в центре которого стоит обвиняемый, от которого в окружности идут радиусы, выражающие более или менее все стороны его личности и житейского положения - психологическую, антропологическую, общественную, экономическую, бытовую, этнографическую и патологическую. Для правильной оценки этого состояния не может быть общего, равно применимого мерила, и механически прилагаемое наказание без соображения движущих сил, приводящих к преступлению, было бы в огромном числе случаев великой несправедливостью" *(367).

Вместе с тем, последовательно развивая эту глубокую мысль, нельзя не признать, что в тех случаях, когда "преступное состояние подсудимого" детерминировано совокупностью неблагоприятных общественных, бытовых, психологических, психофизиологических и других не зависящих от подсудимого движущих сил, приведших его к преступлению, то взаимодействие этих факторов, если личность подсудимого в целом характеризуется положительно, может существенно снижать степень его виновности, опуская ее до того предельно низкого уровня, за которым дальнейшее уголовное преследование, уголовное наказание теряет социальный смысл. Но поскольку все эти социально бессмысленные последствия наступают только после формального признания виновности подсудимого, то присяжные в подобных ситуациях, руководствуясь указаниями общественной гуманистической совести, иногда не вменяют подсудимому вину по нравственным соображениям и выносят ему оправдательный вердикт.

В дореволюционной России такие оправдательные вердикты чаще всего выносились при рассмотрении дел о менее опасных преступлениях, например, в отношении молодых батраков, впервые совершивших кражу. Но обычно такие дела до суда не доходили. По свидетельству С. Гогеля, "часто добрый хозяин, зная, что у работника нрав хороший, что проступок его - случайная слабость, прощает его. Если по чьему-то почину заявили властям, задели ту общественную машину правосудия, которая, начиная с протокола урядника и кончая приговором суда, действует неумолимо, последовательно переходя все установленные фазисы, то и тут на суде, перед присяжными, хозяин, если он человек добрый и за работником ничего дурного не замечавший, дает о нем хороший отзыв, и этот отзыв о поведении производит громадное впечатление, он почти всегда влечет за собой оправдательный вердикт" *(368).

Далее С. Гогель отмечает, что "едва ли кто бросит камень в институт присяжных за такой вердикт, они ведь судят человека обвиняемого, а не преступление", и обращает внимание на следующие соображения общественной гуманистической совести присяжных (в основе которых лежит смыслообразующая функция гуманистической совести) при вынесении оправдательного вердикта в отношении проворовавшегося батрака:

"...обыкновенно, почти исключительно, это сын недостаточных родителей, не имеющий ничего своего и служащий батраком, работником у других...";

"...рано, чересчур рано отданный на произвол судьбы, лишенный необходимого руководства в жизни, и, главное, нравственного, он не обладает никакими устоями, в нем не выработался нравственный кодекс, он... недостаточно воспитан в духе общества, недостаточно с ним согласован...";

"...в то же время обыкновенный вор из числа батраков ...еще не разобщен с этим обществом... он одно из колес в общем механизме общественной жизни, в случае проявления личной энергии, женитьбы и т.д...";

кражу он совершает "...под влиянием вполне естественного, общего у всех его возраста молодых людей (18-20 лет), какого бы они ни были класса, желания покутить... не имея никаких на то средств, соблазняется и решается воспользоваться средствами своего хозяина для этой цели";

способ совершения кражи, последующее поведение вора настолько бесхитростны, что кража моментально раскрывается, особенно в деревне: "это не остается тайной, жизнь каждого человека в деревне проходит как бы под стеклянным колпаком, еще не обнаружена кража, а уже все жители недоумевают, на какие это средства кутит батрак и уж этим путем открывают самую кражу";

положительный отзыв хозяина удостоверяет присяжным, что "...они имеют дело не с преступным, вредным для общества человеком, а лишь единожды погрешившим по молодости лет". Это дает им основание верить, что, "будучи оставлен в обществе, он еще, вероятно, сольется с ним, помилованный грех будет его удерживать";

больше всего общественную гуманистическую совесть присяжных заседателей беспокоят следующие существенные обстоятельства, которые говорят о социальной нецелесообразности, бессмысленности и даже общественном вреде дальнейшего уголовного преследования, наказания единожды проворовавшегося батрака: присяжные заседатели хорошо понимают, что если молодой, неопытный, незрелый, нравственно не сформировавшийся батрак "попадет в тюрьму и проведет в ней хоть несколько месяцев без дела и среди развращающих разговоров сложившихся уже преступников, то уже возврата ему в общество нет. Действительно, последствия первого обвинительного приговора... ужасны. Этим приговором определяется вся дальнейшая будущность осужденного... Все его связи, все его отношения с обществом порваны, ему не только трудно, ему почти невозможно вернуться назад. Он, как говорит простой народ, человек "подозренный", он, по выражению полицейскому, "бывший уголовный преступник", у которого по поводу всякой кражи в околотке, где он живет, производят обыск, ему никто из хозяев не вверит своего имущества... отношений с ним люди незапятнанные, без преступного прошлого избегают. И как его не избегать, как ему доверять? Ведь он не только раз совершил кражу, проявил свою нечестность; он просидел известное время в тюрьме, т.е. просидел без дома, без дисциплины, среди людей, из которых многие опытные преступники, дающие своим товарищам по заключению даровое обучение своими рассказами о совершенных ими преступлениях. По выходе из тюрьмы судившийся человек все-таки пробует обыкновенно возвратиться на нормальный путь, ищет занятий... и, не получая их, побуждаемый самой неукротимой естественной потребностью - голодом, обращается к единственному знакомому ему уже способу приобретения средств - краже";

общественную гуманистическую совесть присяжных заседателей беспокоит не только то, что тюрьма для случайно оступившегося человека является своеобразным "университетом", где он повышает свою преступную квалификацию и нравственно разлагается, приобщаясь к нравственным ценностям преступного мира, криминальной идеологии. Они также сознают, что привыкших к житейским трудностям, тяжелому физическому труду российские тюрьмы "...с их добродушной дисциплиной вообще не могут устрашать, а для людей несколько раз судившихся они предоставляют такие условия жизни, с которыми те уже свыклись, которые им не тяжелы; ведь кормят их не хуже, чем дома; лечат их... а главное, дают... возможность полного осуществления их главной наклонности - к безделью. Эта наклонность к безделью все больше развивается в них по мере пребывания в тюрьме и является главным препятствием к возвращению в нормальную жизнь. Они приучаются к полной беззаботности, отсутствию инициативы, безделью: стол всегда накрыт, известный минимум удобств всегда готов, только не проявляйте активной энергии... При нынешней системе: украл, пожалуй на готовые хлеба, на покой... - вот эта-то сторона тюремных порядков раз навсегда делает невозможным для судившихся возвращение к нормальной, трудовой жизни..." *(369).

Все эти соображения свидетельствуют о справедливости мнения А.М. Бобрищева-Пушкина о том, что "содержание слова виновен в вердикте присяжных заседателей обнимает такое неисчислимое количество признаков деяния, особенностей в личности подсудимого, оттенков проявления его воли, утилитарных и этических соображений, какое не может быть охвачено в каждом отдельном случае, ни законом "приличным делу", ни самым полным юридическим поучениям презуса. Совершенно ясно поэтому, что роль закона, который несомненно обязателен для присяжного, как и для всякого гражданина, по необходимости ограничивается очень скромной долей при обсуждении столь широких по содержанию терминов, каковы слова: виновен и невиновен" *(370).

Это, в частности, проявляется прежде всего в том, что присяжные заседатели с повышенным чувством ответственности относятся к вынесению обвинительного вердикта с учетом того, как такое решение отразится, "аукнется" не только на судьбе подсудимого и потерпевшего, их правах, в том числе праве на труд, но и на всем обществе.

Именно благодаря отмеченным выше особенностям правосудия с участием присяжных заседателей, которые охватываются понятием "правдосудие", прежде всего благодаря человеческому, чуждому формализма отношению присяжных к правосудию, которое соответствовало чаяниям и характеру русского народа, суд присяжных очень быстро завоевал авторитет у россиян, особенно среди простых людей. Об этом С. Хрулев через 40 лет после введения в России суда присяжных писал:

"...Русскому народу всегда будет чужд суд формальный, решающий дела не "по душе"... Русский человек прежде всего человек добрый, "сердечный" и по природе своей враг всякого педантизма; ему чужд тот формализм, которому охотно подчиняются другие народности, может быть, более культурные, но менее его "сердечные", добродушные. Поэтому русскому человеку всегда будет дорог тот суд и вообще то учреждение, в котором формализм не мешает смотреть правильно на сущность дела... народу с такими особенностями духа, с почти детским добродушием полюбился суд, решающий существо дела вне формальностей, по разуму и сердцу, "по правде", как говорит народ. Эта уверенность, что присяжные "разберут дело по правде", до такой степени глубоко укоренилась в народном сознании, что она невольно сообщается даже подсудимым. Благодаря этому судебные деятели могут наблюдать замечательное явление: из года в год увеличивающееся число сознающихся подсудимых, обычные ответы которых в прежнее время - "знать не знаю, ведать не ведаю" - все реже и реже слышатся на суде и на следствии" *(371).

Однако и в прошлом, и сейчас "милостивые", оправдательные вердикты присяжных не вызывали и не вызывают всеобщего энтузиазма, потому что среди лиц, оправданных по нравственным основаниям, "по правде", по мотиву нецелесообразности, бессмысленности дальнейшего уголовного преследования, попадались и те, кто умышленно совершил убийство или другое опасное преступление.

Для того чтобы успокоить поборников "стерильной" законности, которые в подобных оправдательных вердиктах усматривают посягательство на основы правосудия, поощрение самосуда, заметим, что такие "милостивые" вердикты присяжные выносят лишь в исключительных случаях *(372), в рассмотренных в гл. 1 нестандартных нравственно-конфликтных ситуациях первого типа, например, когда подсудимый признает свою причастность и виновность в совершении насильственного преступления, но заявляет, что действовал не по злой воле, а "по правде", "по неволе", под давлением не зависящих от него внешних обстоятельств, безнравственных и противозаконных действий потерпевшего, защищая от его глумления и преступных посягательств свои жизнь, здоровье, честь и человеческое достоинство.

Об одном таком случае рассказывает П.С. Пороховщиков в книге "Искусство речи на суде", реалистически описывая работу гуманистической совести, ее смыслообразующую функцию при разрешении вопросов о виновности в подобных нравственно-конфликтных ситуациях, когда в сознании присяжных борются доводы ума и "сердца":

"В прошлом году в Петербурге присяжные оправдали крестьянина, совершившего двойное убийство: своей жены и любовника. И это был справедливый приговор, несмотря на страшное дело. Они оправдали убийцу не из жалости на чужой счет, а по справедливости. Жена ненавидела его, он любил ее; она ушла к любовнику, и они вдвоем готовились к убийству мужа. Он пошел к жене, чтобы увести ее домой, к детям; его встретили насмешками, бранью, угрозами. Он знал, что они сговорились отделаться от него. Произошла ссора, и он, озлобленный насмешками, зарезал обоих. Что же, он виновен или нет? Рассудок всегда ответит: да; их злодейство не оправдывает преступления, он должен был удержать поднятую руку. А чувство справедливости дало присяжным нравственное право сказать: нет, не виновен. И будь я присяжным, я, вероятно, сказал бы то же самое" *(373).

Такие оправдательные вердикты, небезупречные с точки зрения абстрактной правовой нормы, трудно признать неправильными с точки зрения лежащих в основе права общечеловеческих представлений о добре и справедливости, особенно если учесть, что именно потерпевшие своим откровенно наглым, дерзким, вызывающим поведением, унижающим честь и достоинство подсудимого как человека, мужчины, супруга и отца, довели его до того критического, несчастного состояния, в котором даже добропорядочный и законопослушный человек плохо контролирует свое поведение, временно теряет способность к нравственной саморегуляции и самоконтролю в соответствии с требованиями общества, становится в определенной степени нравственно невменяемым, не способным отдавать себе отчет в смысле совершаемых нетипичных для него насильственных действий *(374).

Гуманистическая совесть и здравый смысл присяжных подсказывают им, что в период этого временного нравственного "затмения" униженный и оскорбленный человек едва ли способен по-настоящему правильно и свободно избрать наиболее разумный вариант поведения в экстремальной ситуации, вызванной самими потерпевшими.

Поскольку в подобной ситуации с большой натяжкой можно говорить о свободе воли обиженного до глубины души, до потери нравственного смысла подсудимого, то тем более с большой натяжкой можно усматривать в его психическом отношении к спровоцированным потерпевшими насильственным действиям вину, даже если подходить с чисто юридической меркой. Особенно это верно по отношению к человеку, у которого повышенная чувствительность к любому произволу сочетается со слабым типом нервной системы, эмоционально-волевой неустойчивостью, холерическим или меланхолическим темпераментом, высокой, но недостаточно устойчивой самооценкой и другими индивидуально-психологическими особенностями, делающими его повышенно уязвимым при столкновении с различными видами произвола, несправедливости.

По-человечески взвесив все эти нравственные соображения, в подобных нравственно-конфликтных ситуациях присяжные по указанию своей гуманистической совести в переступившем черту закона подсудимом иногда видят не виновного, не опасного для общества преступника, а случайно оступившегося по вине потерпевших, безвредного для общества, несчастного человека, достаточно наказанного и судом собственной совести, и несчастной судьбой, и неправедными действиями потерпевших, и длительным сроком содержания под стражей, и моральными и материальными издержками, неизбежно сопутствующими предварительному и судебному следствию.

На то, что присяжные заседатели при разрешении дела в подобных нравственно-конфликтных ситуациях психологически предрасположены оправдывать подсудимого отмечал и А.М. Бобрищев-Пушкин: "...они иногда оправдывают убийцу, совершившего преступление, при особо несчастно сложившихся для него обстоятельствах..." *(375).

Вот почему гуманистическая совесть присяжных бунтует, противится и не может согласиться с обвинительными заключениями и речами, в которых обиженный, униженный и оскорбленный, гордый, добрый и совестливый по своей натуре человек изображается обвинением как законченный негодяй, заслуживающий смертной казни или длительных сроков лишения свободы. Такой несправедливый и бестактный стиль поддержания государственного обвинения является одной из главных причин вынесения присяжными заседателями юридически неправильных и несправедливых оправдательных вердиктов.

Психологическую подоплеку оправдательных вердиктов по таким делам на конкретном примере подробно анализирует А.М. Бобрищев-Пушкин: "...именно в делах подобного рода... имеет громадное значение такт обвинителя. По делу мещанина Котельникова, который обвинялся в предумышленном убийстве Сергеевой и был оправдан 11 марта 1891 г. в С.-Петербурге, последствия несоблюдения этого правила выразились чрезвычайно рельефно.

Неудачно женатый на старой женщине, с которой и разошелся, Котельников, жизнь которого неладилась и имела характер, так называемой, сиротской, сошелся, будучи 20 лет от роду, с проституткой; это на значительное время скрасило его жизнь, так как она относилась к нему хорошо и несомненно любила его. Несмотря на его упрашивания, она не оставила своего промысла, так как у него не было достаточно средств, чтобы поддерживать ее, и понемногу стала отдаляться от него и заигрывать с другим на его глазах; однажды когда она... поцеловалась с этим другим - он зарезал ее бывшим при нем ножом, которым и раньше грозил ее зарезать. Незадолго до этого он писал ей письма, в которых высказывал самую горячую любовь, извиняясь в каком-то причиненном ей "под гнетом безумной ревности" оскорблении.

На суде он признал себя виновным и рассказал, как она, а за нею и трактирные слуги и знакомые дразнили его, издеваясь над его любовью" *(376).

Далее А.М. Бобрищев-Пушкин отмечает, что "в подобном деле, где личность подсудимого, видимо хорошего по натуре человека, внушала в высшей степени сострадание, было совершенно необходимо вести обвинение, так сказать, человечно; но поддерживающий обвинение товарищь прокурора, настаивая на предумышленности, отвергал даже возможность признания подсудимого заслуживающим снисхождения. Такое отношение к подсудимому было несправедливо и вызвало в присяжных реакцию в пользу Котельникова: они склонились на сторону защитника, доказывавшего, что в запальчивости и раздражении Котельников, выведенный из себя поведением Сергеевой, не владея собой, ударил ее бывшим у него под рукой ножом; "не случись этого ножа, дело кончилось бы пощечиной", заключил защитник. Не следует забывать, что вердикт является... плодом борьбы сторон и что не умеющий вести эту борьбу вредит делу правосудия. Несправедливость всегда может вызвать несправедливость - и виноват в этом только тот, кто совершает эту несправедливость. Присяжные совещались полтора часа и, невольно стараясь быть справедливее прокурора, предположили, может быть не без основания, что Котельников, измученный нравственно, потерял возможность управлять собою и, следовательно, - неответственен" *(377) (выделено мною - В.М.).

При оценке таких поступков присяжные как судьи общественной гуманистической совести учитывают не только отсутствие у обвиняемого злой воли, но и то, что, как справедливо заметил А.М. Бобрищев-Пушкин, "по отношению к преступнику особо несчастное стечение обстоятельств - стихийное, так сказать, давление событий, разумеется, может довести до минимума нравственное право общества наказывать..." *(378).

Резюмируя сказанное, можно сделать следующие выводы о сущности, содержании, процессуальных и нравственно-психологических условиях проявления в суде присяжных правдосудия - подлинного, правильного и справедливого правосудия, в полной мере соответствующего человеческому стремлению к истине и справедливости:

1. Правдосудие - это обусловленный процессуальной формой суда присяжных процесс объективного, полного и всестороннего исследования в состязательном уголовном процессе вопросов о виновности и выработки по этим вопросам в нестандартных нравственно-конфликтных ситуациях правильного и справедливого вердикта, соответствующего императивам здравого смысла и общественной гуманистической совести.

2. Внутреннее убеждение присяжных заседателей в правильности и справедливости вывода о виновности подсудимого и соответствующая этому убеждению психологическая готовность вынести обвинительный вердикт формируются только тогда, когда присяжные заседатели не сомневаются:

в относимости, достоверности и достаточности положенных в основу этого вывода доказательств;

в том, что этот вывод соответствует юридической правде (праву, требованиям уголовного и уголовно-процессуального законов);

в том, что вывод о виновности нравственно справедлив, т.е. соответствует не только формальной юридической правде, но и неформальной жизненной, нравственной правде, требованиям общественной гуманистической совести, лежащим в ее основе представлениям о добре и справедливости, основанным на понимании, сочувствии и сопереживании общечеловеческих потребностей и чувств.

3. Отсутствие хотя бы одного из этих компонентов внутренней убежденности нравственно-психологически предрасполагает присяжных заседателей к сомнениям, внутренним колебаниям и страху несправедливо осудить неповинного или лишь формально виновного человека.

4. Указанные сомнения, внутренние колебания и страх несправедливо осудить неповинного или лишь формально виновного человека нравственно-психологически подталкивают присяжных заседателей к вынесению в отношении подсудимого оправдательного вердикта по нравственным основаниям (иногда и тогда, когда имеются юридические основания для признания его виновности), либо обвинительного вердикта с признанием его заслуживающим снисхождения, когда для этого имеются нравственные и правовые основания.

5. Вероятность формирования у присяжных заседателей всех указанных компонентов внутреннего убеждения о виновности подсудимого, нравственно-психологически предрасполагающих их к вынесению обвинительного вердикта, возрастает, когда предварительное и судебное следствия проведены качественно, в процессе судебного следствия разработано достаточное количество относимых, достоверных и допустимых доказательств, на основании которых полно и всесторонне, с учетом позиции защиты и обвинения, исследованы вопросы о виновности и другие обстоятельства, подлежащие доказыванию.

 

Глава 4. Значение социально-психологической компетентности адвоката для эффективного ведения защиты в суде с участием присяжных заседателей

 

4.1. Содержание социально-психологической компетентности адвоката

 

Доктор психологических наук О.В. Соловьева, под руководством которой на кафедре социальной психологии МГУ ведется цикл исследований социально-психологических проблем введения суда присяжных в России, в статье "Социальная психология судебного процесса: новые перспективы" пишет:

"В судебном процессе с присяжными впервые существенное значение приобретает коммуникация и взаимопонимание участников заседания. Эффективность работы профессиональных юристов, представляющих стороны обвинения и защиты, зависит от их умения донести до присяжных свою позицию, убедить последних в своей правоте. Судья же должен работать "на стыке" двух мировосприятий - профессионального, юридического и гражданского, "здравомысленного", обеспечивая их продуктивное взаимодействие в рамках сложной правовой процедуры". В связи с этим она отмечает, что "...необходимым условием эффективной профессиональной работы юристов в суде присяжных становится высокий уровень их социально-психологической компетентности..." *(379) (выделено мною - В.М.).

В любой сфере деятельности высокий уровень социально-психологической компетентности специалиста проявляется прежде всего в умении эффективно общаться с людьми. Под общением понимается порождаемый потребностями совместной деятельности сложный многоплановый процессе установления и развития контактов между людьми (межличностное общение) и группами (межгрупповое общение) и включающий в себя следующие взаимосвязанные процессы (стороны общения):

социальную перцепцию (восприятие, оценку и понимание партнеров по общению, групп, и других социальных объектов);

коммуникацию (обмен информацией);

интеракцию (обмен действиями), в том числе выработку единой стратегии взаимодействия, воздействие друг на друга для достижения поставленных целей *(380).

От умения общаться с людьми зависит эффективность любого вида деятельности.

Вот почему за это умение прагматичный Дж. Рокфеллер готов был платить больше, чем за какой-либо другой товар в этом мире: "Умение общаться с людьми, - говорил он, - такой же покупаемый за деньги товар, как сахар или кофе. И я готов платить за это умение больше, чем за какой-либо другой товар в этом мире" *(381).

На важное значение умения общаться с людьми обращал внимание и крупный американский предприниматель Ли Якокка: "Все хозяйственные операции можно в конечном счете свести к обозначению тремя словами: люди, продукт, прибыль. На первом месте стоят люди. Если у вас нет надежной команды, то из остальных факторов мало что получится.

Есть одна фраза в характеристике любого менеджера, каким бы способным он не был, которую я не стерплю; вот она: "У него не ладятся отношения с людьми".

Я считаю такую характеристику убийственной... Он не умеет общаться с людьми? Следовательно, он оказался в труднейшем положении, ибо здесь кроется самая суть управления. Ведь не с собаками, не с обезьянами имеет дело менеджер, а с людьми, только с людьми. Если он не умеет строить отношения с себе подобными, то какой от него прок компании? Его единственное назначение в качестве руководителя - это побуждать к деятельности людей. Если он не умеет этого делать, он, следовательно, не на своем месте" *(382).