23583

ЯЗЫК И БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ

Книга

Иностранные языки, филология и лингвистика

Тексты собранные в книге последовательно представляют анализы общей проблематики бессознательного лингвистической структурированности афатических расстройств речи ребенка поэтической речи проблем семиотики структур языка как такового и его наименьшей смысловой единицы фонемы. Хайдеггером и наоборот спор Хайдеггера с семиотическим представлением языка встречи с Жаком Лаканом совершенно поновому осмыслившем 5 наследие Фрейда проштудировавшем и Хайдеггера и Якобсона вес это тот новый круг внутри которого вновь и вновь можно...

Русский

2013-08-05

2.05 MB

18 чел.

РОМАН ЯКОБСОН

ЯЗЫК И БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ

МОСКВА

«ГНОЗИС»

1996

Сканирование:

Кафедра русской классической литературы и теоретического литературоведения Елецкого государственного университета

http://narrativ.boom.ru/library.htm

(Библиотека «Narrativ»)

narrativ@list.ru

ББК 81

Я 46

Якобсон Р.

Язык и бессознательное / Пер. с англ., фр., К. Голубович, Д. Епифанова, Д. Кротовой, К. Чухрукидзе. В. Шеворошкина; составл., вст. слово К. Голубович, К. Чухрукидзе; ред. пер. —Ф. Успенский. М.:Гнозис, 1996.—с.

—Выходящий к 100-летию со дня рождения сборник статей Якобсона (1896-1982) имеет целью представить узловые моменты мышления одного из величайших лингвистов столетия, найти единую мотивацию его разносторонних изысканий. Структура сборника по возможности отражает это намерение. Тексты, собранные в книге, последовательно представляют анализы общей проблематики бессознательного, лингвистической структурированности афатических расстройств, речи ребенка, поэтической речи, проблем семиотики, структур языка как такового и его наименьшей смысловой единицы —фонемы.

ISBN 5-7333-0492-8

© Серия «Пирамида» —издательство «Гнозис».

© Переводы —указанных переводчиков.

© Тексты —указанных издательств.

© Художественное оформление серии —А.Бондаренко.

ОТ СОСТАВИТЕЛЕЙ

I

Предлагаемый сборник не просто дань памяти. Наоборот, теперь, когда самопонятность и самоочевидность (естественность) «формального подхода не вызывают сомнений —не столько потому, что на него уже нечего возразить, а скорее потому что слишком уж большая область завоевана им, слишком уж он утвердил себя среди существующего как своего рода metodos universalis, определяющий, что же на самом деле есть, —именно теперь, когда этот подход стал уже не столько исследовать реальное, сколько воспроизводить его, именно теперь нам надо вернуться в ту взрывную точку, когда впервые проговорили себя его понятия. Ведь самоестественные термины, понятия, разборы, анализы, систематизации именно потому, что они естественны перестали уже открывать нам новое т. е. они по выражению В. Шкловского перестают «переживаться непосредственно», поскольку, как писал еще в 1959 г. сам Р. Якобсон «... кроме непосредственного сознания тождественности знака и объекта (А = А), есть необходимость непосредственного сознания неадекватности этого тождества (А не есть А). Причиной, по которой существенна эта антиномия, является то, что без противоречия не существует подвижности представлений, подвижности знаков, а связь между представлением и знаком становится автоматической. Активность прекращается и чувство реальности умирает» (см. данное издание стр. 118, «Что такое поэзия?»).

Наука не говорит о своем первейшем, «наивном» основании, она сразу начинает употреблять добытые ею рабочие понятия (представления). Именно поэтому ученых, занимающихся творчеством Якобсона, мало интересуют такие факты как работа Якобсона над произведениями логика нового типа Чарльза Сандерса Пирса, или, еще раньше, встречи Якобсона и Гуссерля в Праге, чтение Логических исследований (особенно Третьего логического исследования Гуссерля, посвященного вопросам феноменологической грамматики), также то, что статья «О русском фольклоре» (часть из которой напечатана в данном сборнике, см. сс. 97—), написанная непосредственно после этой встречи, посвящается Гуссерлю. Скрытый и явный спор с непосредственным учеником Гуссерля М. Хайдеггером и наоборот спор Хайдеггера с «семиотическим» представлением языка, встречи с Жаком Лаканом, совершенно по-новому осмыслившем

5

наследие Фрейда, проштудировавшем и Хайдеггера и Якобсона, —вес это тот новый круг, внутри которого вновь и вновь можно переосмыслять дело Якобсона.

Из-за многолетнего молчания с трудом удается восстанавливать всю «картину» связей, неожиданных пересечений, дающих возможности новой интерпретации «старых» формалистских понятий. В этом сборнике мы попытались дать некоторое представление не о научном труде, но собственно о творчестве Якобсона, об истоке его техники, его поэсиса. Понятия Якобсона должны сдвинуться с мертвой точки (с объекта) и вновь отправиться в путешествие. Как гласит один из постулатов формалистов, который они заимствовали у Крученых (опыты современной Якобсону поэзии и живописи самим им признавались исходным материалом, началами, его исследований): «Мысль и речь не успевают за переживаниями Вдохновенного ... Художник увидел мир заново и как Адам дает свои имена. Лилия прекрасна, но безобразно слово 'лилия', захватанное, изнасилованное... Слова умирают, мир вечно юн».

II

Заслуга Якобсона состоит в оттеснении на задний план интерпретации языка как синхронической и диахронической ценностей и выявление его универсальной сущности. Структура не психологична, она релятивна и категориальна по существу. Структура не равна отдельному субъекту. Она есть принадлежность интерсубъективного сообщества. Универсальность языковой системы Якобсона дает по новому оценить границы различных языковых пространств. Оказывается, что границы, отделяющие друг от друга поэтическую речь, речь псих и ребенка, не столь отчетливы как принято считать. И это касается даже разницы между языками. Язык с семиотической точки зрения суть универсальная структура. Любой язык подвергается инвариантизации, если он воплотился на синхроническом и диахроническом уровнях Семиозис языка есть трансцендентальная сфера, и, чтобы попасть в нее, каждый из языков подвергается уподоблению общей структурной модели, (т. е. тотальной интерсубъективации).

«На интерсубъективном горизонте вещей основывается их способность быть знаками. Звуковые изменения характерные для языка существуют только благодаря тому обстоятельству, что они приняты языковым коллективом» —пишет Холленштайн. вид-

6

ный исследователь и, в разное время, ассистент Гуссерля и Якобсона.

Языковые структуры не нуждаются в дополнительной классификации. Они уже есть a priori в интерсубъективном пространстве сообщества. И если в сознании субъекта не существует языковой классификации как таковой, то порядок способствующий априорной структурализации языка осуществляется на этнологическом уровне. Структура есть —уже, везде и всегда, там где есть язык и речь. Поэтому стерты грани между поэзией, потоком сознания и бессознательным. Поэтому стихотворная строка —это такое же языковое явление имманентное языковой структуре, как и высказывание афатика или любого другого адресанта. Иначе, стихотворение отличается от любого другого сообщения лишь тем, что оно по-иному задействует сегменты структуры, отлично от того, как это происходит в высказывании афатика, или при бессознательном лепете ребенка. Итак, даже бессознательное —язык? Языковое явление выявляет структуру как таковую. Оно есть функционально ценностное воплощение структуры. Якобсон видит стихотворение как аутосемантическую поверхность, не отличающуюся в функциональном плане от любой другой разновидности языка in praesentia. Слово как семантическая единица в стихотворении не работает. Слово функционально только тогда, когда в нем выступают свойства языковой структуры, моделируя его в нужный категориальный тип, грамматический или фонетический. Грамматика не фигурирует в поэзии как добавочный смысл, это тот смысл, который вообще возможен. Поэзия —не антиречь (не-обычная речь), а топос особого функционального воплощения языковых единиц. Поэзия —это теллеологическое воплощение всех категорий. Это самая тотальная из всех функций языка. Поэтому между разными жанрами языка различия количественны, а не качественны.

Соссюр объявил, что соотношение означаемого и означающего произвольны. Якобсон показывает, что нет того неперемещающегося топоса, где означающее находит навсегда собственное означаемое. Между ними нет априорной связи. Поэтому о произвольности или непроизвольности не может быть и речи. Слово не всегда является означающей единицей. Ведь даже его механический перенос от одного означаемого к другому (например, переназывание кошки 'собакой') уже является актом —трансактом. Отсыл означающего к означаемому локален, топологичен, феноменален —это языковое явление.

Согласно Чарльзу Сандерсу Пирсу, на которого Якобсон ссылается как на «пионера, первопроходца, науки о языке», предмет

7

можно классифицировать по принципу материала или по принципу структуры. Второе гораздо важнее. Структурный принцип объединяет предмет и называющее его слово. Именно в следствие этого принципа предмет может быть воспринятым, иметь форму, а слово обозначать. Яснее всего это видно тогда, когда язык теряет свою референтную функцию —т. е. перестает быть средством передачи информации о внешнем мире в нашей каждодневной практике, когда он выступает в поэтической и металингвистической функциях или когда наоборот выявляются некие дисфункции языка —в случае афатических нарушений. В поэзии произведение смысла обеспечивается не высказываением о чем-то, но собственно самим сегментом смысла, который поэтому не находится в распоряжении нашего сознания, но всегда уже заранее присутствует в любой нашей сознательной попытке смыслообразования. Таким же образом в металингвистической практике происходит концентрация на разобранных элементах смыслообразования, а при афатических расстройствах речь пациента в которой сказывается невозможность артикуляции и восприятия определенных языковых моментов, обнажает именно внутри структурное нарушение, а тем самым функциональный, телеологический, смыслонесущий характер элементов языка. Эти сегменты смысла можно назвать бессознательными и вслед за Лаканом сказать, что «Бессознательное организовано как язык», а потому отказаться от выделения бессознательного во внеязыковую или праязыковую область и тем самым отказаться от вульгарного противопоставления «сознание» —«бессознательное».

III

Данный сборник имеет целью представить узловые моменты мышления Якобсона, найти единую мотивацию его весьма разносторонних изысканий. Структура сборника по возможности отражает это намерение. Статьи расположены в следующем порядке: от постановки общей проблемы бессознательного через статьи по проблемам афатических расстройств, речи ребенка, поэтической речи, к проблемам семиотики, структуры языка как таковой. Все статьи сборника составляют как бы единый АНАЛИЗ, разбивающийся на несколько уровней.

Этот анализ есть по сути дела анализ не только языка, но и субъекта языка, таким как его мыслил Р. Якобсон, по выражению Э.Холленштайна —расширенным трансцендентальным субъектом Канта. По мысли Романа Якобсона, которую он отстаивает в беседе с тремя оппонентами (см. «Жить и говорить»), не язык

8

создает человека, а человек создает язык, т. е. еще не овладев речью, человек способен к ней, раньше и прежде всего. У него уже заранее присутствуют обобщающие смыслообразовательные категории, «общие для всех народов», которым он и научается (овладевает). Если эти категории не получают своего выражения до определенного возраста —человек как человеческое существо закрывается, не способен более вступить в поле коммуникации, интерсубъективности —в мир явления языка. В этой точке и надо искать момент возникновения дихотомии бессознательное-сознательное; человек не бессознателен —он обретает свое бессознательное одновременно с обретением своего сознательного (см. напр., статью Якобсона Вклад Энтони в лингвистику; (дан. изд. сс. 89—), человек по Якобсону с самого начала субъект речи.

БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ И ЯЗЫК

К ЯЗЫКОВЕДЧЕСКОЙ ПРОБЛЕМАТИКЕ СОЗНАНИЯ И БЕССОЗНАТЕЛЬНОСТИ i

Во второй половине XIX века проблема «бессознательного», как отмечено критическим обозревателем, снискала особую популярность и широко распространилась мысль о необходимости учета этого фактора при рассмотрении самых различных вопросов теории поведения (Бассин, 55). Среди языковедов названной эпохи вопрос был выдвинут наиболее четко и настойчиво молодым исследователем Бодуэном де Куртенз (1845-1929) и его гениальным учеником Крушевским (1851-1887) Ещё в заключительный период своей научной деятельности Ф. де Соссюр (1857-1913), в связи с выходом книги своего ученика А. Сешеэ (1908), утверждал, что Бодуэн де Кургенэ и Крушевский «ont été plus près que personne d'une vue theorique de la langue sans sortir des considérations linguistiques pures: ils sont d'ailleurs ignorés de la généralité des savants occidentaux» (IV, 45), и досадное незнание теоретических положений обоих языковедов неоднократно отмечалось западными языковедами.

В своем первом научном исследовании, в варшавской кандидатской работе Заговоры, написанной на этнологическую тему, законченной в январе 1875 г. и опубликованной в 1876 г., Крушевский противопоставил укоренившемуся взгляду на язык как на «продукт сознательной деятельности человека» свое убеждение, что «сознание и воля человека» оказывают на развитие языка «весьма малое влияние».

В начале варшавских студенческих лет Крушевский попытался разобраться в тексте первой университетской лекции, прочитанной в Петербурге Бодуэном в декабре 1870 г. и воспроизведенной в Журнале Мин. Нар. Просв. 1871 г. под заголовком «Некоторые общие замечания о языковедении и языке» (см. ИТ I, стр. 47-77), но при первом знакомстве с этим текстом глубина и широта его мыслей пришлись не по силам новичку, по его же

i Опубликовано в «Бессознательное. Природа, функции, методы исследования.», т. III. Тбилиси. «Мецниераба» 1978 [Примечания составителей здесь и далее отмечаются индексами. '; ‘’.]

—были, не выходя при этом за пределы чисто лингвистических соображений, ближе, чем кто-либо другой, к теоретическому взгляду на язык, а, с другой стороны, им незнакома абстрактность западных ученых.

13

позднейшему признанию. Зато пять лет спустя, учительствуя в Троицке, захолустном городке в Оренбургской губернии, и копя таким путем средства на научные занятия под руководством Бодуэна, в то время преподававшего в Казанском университете, Крушевский снова и на этот раз с чутким пониманием перечел ту же лекцию семидесятого года и в сентябрьском письме 1876 г. поведал ее автору о своем «влечении к философским, точнее, логическим воззрениям на лингвистику». Письмо откликается на бодуэновский перечень сил, действующих в языке: «Вот и не знаю, может ли что-либо иное вызвать во мне большее магнетическое тяготение к лингвистике, чем тот бессознательный характер языковых сил. который побудил Вас, как только теперь я подметил, в Вашем перечислении этих сил последовательно присовокуплять термин бессознательный. Мне на радость, это вяжется с мыслью, которая издавна колом засела в моей голове, а именно с идеей о бессознательном процессе вообще, с идеей в корне отличной от точки зрения Гартмана. Именно для выяснения этой разницы я принялся во время каникул за томительное и нудное изучение философии Гартмана в переработке Козлова. Сейчас, разумеется, место Гартмана заняли ученические тетради, но я надеюсь к ним еще вернуться» (см. польский оригинал письма, напечатанный Бодуэном: Szkice, стр. 134).

Уже в магистерской диссертации 1870 г., опубликованной в Лейпциге под заглавием О древнепольском языке до XIV-го столетия и защищенной Бодуэном на историко-филологическом фак. Петербургского университета, одно из основных положений гласит: «При самых даже, по-видимому, простейших процессах, совершающихся в языке, необходимо иметь в виду силу бессознательного обобщения, действием которой народ подводит все явления душевной жизни под известные общие категории» (ИТ I, 46). В петербургской вступительной лекции Бодуэна, поразившей Крушевского настойчивым упором на роль бессознательных сил, автор обозначает термином силы «общие факторы, вызывающие развитие языка и обусловливающие его строй и состав». В постатейном обзоре отдельные факторы большей частью выделены ссылкой на их бессознательный характер (стр. 58). Такова прежде всего «привычка, т.е. бессознательная память» и, с другой стороны, «бессознательное забвение и непонимание (забвение того, о чем сознательно и не знали, и непонимание того, что сознательно и не могли понимать), но забвение и непонимание не бесплодное, не отрицательное (как в области сознательных умственных операций), а забвение и непонимание производительное, положительное, вызывающее нечто новое поощрением бессознательного обобщения в новых направ-

14

лениях». Стремление к сбережению работы памяти и ее разгрузке от излишка не связанных друг с другом подробностей Бодуэн назовет в дерптском докладе 1888 г. «своего рода бессознательной (nie'swadoma) мнемотехникой (Szkice, 71). Ссылаясь на биологическую аналогию, Крушевский развивает идею учителя об исчезновении как необходимом условии развития и в своем Очерке науки о языке последовательно проводит мысль, что «деструктивные факторы» оказываются «в высшей степени благодетельными для языка» (главы VII, VIII). Через полтора десятилетия вопрос о забвении в качестве закономерной основы языковых преобразований, смело поставленный Бодуэном на пороге его научной деятельности, был вновь подвергнут обсуждению Арсеном Дармстетером (1846-1888) в главе «Oubli on Catachrèse» его пытливой семиотической книги (1886).

«Бессознательное обобщение» охарактеризовано в лекции 1870 г. (ИТ I, 38) как «апперцепция, т.е. сила, действием которой народ приводит все явления душевной жизни под известные общие категории», причем системы категорий языка, «связанные силою бессознательного обобщения», Бодуэн сравнивает «с системами небесных тел, обусловленными силою тяготения», если связь данной языковой единицы с родственными образованиями «забыта в чутье народа», то оно стоит особняком, пока не подвергнется влиянию со стороны «новой семьи слов или же категории форм». Бодуэн настаивает, что «чутье языка народом не выдумка, не субъективный обман, а категория (функция) действительная, положительная, которую можно определить по ее свойствам и действиям, подтвердить объективно, доказать фактами» (ИТ О, 60), причем и Бодуэн, и вслед за ним Крушевский, во имя терминологической точности предпочитают говорить не о «сознании», а именно о «чутье языка», т.е. о его бессознательном, интуитивном постижении.

Если «бессознательное обобщение, апперцепция» согласно классификации Бодуэна, «представляет в языке силу центростремительную», то «бессознательная абстракция, бессознательное отвлечение, бессознательное стремление к разделению, к дифференцированию» подлежит сравнению «с силою центробежною», и «борьба всех вышеперечисленных сил обуславливает развитие языка».

К рассмотрению всех названных сил, действующих в языке, автор возвращается —с новым упором на их бессознательный характер —в разделе «Общий взгляд на грамматику» Подробной программы лекций, читанных Бодуэном в Казанском университете в течение 1876-1877 учебного года (см. ИТ I, стр. 102). при-

15

чем в нем подвергнуты параллельному рассмотрению законы и силы —«статические, т.е. действующие в одновременном положении (состоянии) языка», а также «динамические, обусловливающие развитие языка». В связи с вопросом о влиянии книг «на язык литературно образованного народа» Бодуэн и в казанской программе 1876-77 гг. (102), и в лекции 1870 г. (58 сл.) готов признать еще одну из сил, но при этом «силу не очень могущественную», а именно «влияние на язык человеческого сознания»: «Хотя влияние сознания на язык проявляется вполне сознательно только у некоторых индивидуумов, но все-таки его последствия сообщаются всему народу и таким образом оно задерживает развитие языка, противодействуя влиянию бессознательных сил, обусловливающих в общем более скорое его развитие, и противодействуя с целью —сделать язык общим орудием объединения и взаимного понимания всех современных частей народа, равно как и предков, и потомков. Отсюда застой в известной степени в языках, подверженных влиянию человеческого сознания, в противоположность скорому и безыскусственному течению языков, свободных от этого влияния».

В учении Крушевского (1881 а 5, b 6) «язык представляет нечто, стоящее в природе особняком» в силу соучастия «бессознательно-психических явлений» (unbewusstpsychischer Erscheinungeri), управляемых специфическими законами, и попытка характеристики этих законов, лежащих в основе языковой структуры и ее развития, была наиболее оригинальным и наиболее плодотворным вкладом безвременно ушедшего из жизни языковеда.

Что касается Бодуэна, то в начале века, в отличие от своих же ранних настоятельных ссылок на «бессознательные силы», он стал придавать все большее значение «неопровержимым фактам вмешательства сознания в жизнь языка». По его словам, «стремление к идеальной языковой норме» сопряжено «с участием человеческого сознания в жизни языка», и в частности, «при всяком возникновении языкового компромисса между разноязычными народами» неизбежно проявляется «известная доля сознательного творчества» (статья 1908 г. «Вспомогательный международный язык»: ИТ II, 1 52).

В общем же взгляд Бодуэна на психические основы языковых явлений эволюционировал в сторону сближения между сознанием и бессознательностью: в 1899 г. в конце его доклада краковскому обществу им. Коперника (см, PF 1903, 170-71)сознание уподобляется огоньку, освещающему отдельные стадии психического движения: и бессознательные (nieświadome) психические

16

процессы способны к осознанию (uświadamianie), но их потенциальное сознание фактически отождествимо с бессознательностью (nieświadomośé).

К исходным положениям Бодуэна и Крушевского близко примыкают высказывания Соссюра в эпоху его женевской профессуры: он четко размежевывает «бессознательную деятельность» (I'activité inconsciente) участников речевого общения и «сознательные операции» (opérations conscientes) языковеда (II, 310). Согласно Соссюру, «сами по себе термины а и b решительно не способны дойти до сферы сознания, тогда как самое различие между а и b постоянно воспринимается сознанием» (II, 266). Наброски вступительной женевской лекции, прочитанной Соссюром в ноябре 1891 года, обсуждают участие волевого акта в языковых явлениях, обнаруживая и в сознательной, и в бессознательной воле (dans la volonté consciente ou inconsciente) ряд различных степеней. По сравнению со всеми прочими сопоставимыми актами, характер языкового акта представляется Соссюру «наименее обдуманным, наименее умышленным и в то же время наиболее безличным из всех (le mains réfléchi, le moins prémédité, en même temps que le plus impérsonnel de tous)». При всей широте этих различий, Соссюр в то время признавал действительность только за количественными различиями (différence de degrés), сводя качественные различия (différence essentielle) просто к укоренившейся иллюзии (IV, 6).

Значительное внимание уделил вопросу о бессознательном факторе в жизни языка основоположник американской антропологии и лингвистики Франс Боас (1858-1942), главным образом в обширном лингвистическом «Вступлении» к первой части многотомной серии Handbook of American Indian Languages (1911). Раздел второй главы, озаглавленный «бессознательность фонетических элементов» (стр. 23-24), открывается напоминанием, что отдельному звуку речи как таковому не дано самостоятельного бытия и что он никогда не входит в сознание говорящего, а существует лишь как составная часть звукового комплекса, передающего определенное значение. Только путем анализа отдельные звуковые элементы входят в сознание (become conscious). Сравнение слов, различающихся всего одним звуком, дает понять, что изоляция звуков является результатом «вторичного анализа».

К вопросу о «бессознательном характере языковых явлений» Боас возвращается в обстоятельном разделе (стр. 67-73) четвертой главы того же «Вступления», посвященной соотношению лингвистики и этнологии и замыкающей обсуждение общелинг-

17

вистических вопросов, от которых последняя, пятая глава (74-83) непосредственно переходит к «Характеристике языков американских». Вышеотмеченный тезис Соссюра о «различии в степени сознательности» между языковым строем и параллельными этнологическими укладами схож с размышлениями Боаса «об отношении бессознательного (unconscious) характера языковых явлений к более сознательным (more conscious) этнографическим явлениям». Здесь налицо, по мнению Боаса, «всего лишь кажущийся (only apparent) контраст; но самый факт бессознательности языковых процессов наводит нас на более ясное понимание этнологических явлений, и нельзя недооценивать важность этой связи... По-видимому, существенная разница между лингвистическими и отдельными этнологическими явлениями состоит в том, что языковые классификации никогда не проникают в сознание, тогда как прочие этнологические явления, хотя и последним большей частью присуще то же бессознательное происхождение (unconscious origin), часто доходят до сознания и, соответственно, дают повод к вторичным толкованиям и переосмыслениям» (67). В числе явлений, переживаемых всецело подсознательно (entirely consciously) индивидуумом и коллективом, показаны примеры из области верований, мод, манер и правил приличия (67-70).

Боас видел преимущество лингвистики в том неизменно бессознательном характере наличных языковых категорий, который позволяет исследовать процессы, лежащие в их основе, не рискуя поддаться превратному влиянию вторичных истолкований. Между тем в этнологии, изобилующей «вторичными объяснениями» (secondary explanations), таковые «в общем совершенно затемняют подлинную историю развития идей» (71).

Именно бессознательная формация грамматических категорий и их соотношений, пребывающих в языке «без необходимости вхождения в сознание», побуждает Боаса направить очередные усилия лингвистики на объективный анализ систематической группировки грамматических понятий (grammatical concepts), характерной для данного языка и для языков данного типа или же данного территориального сообщества: «наличие самых основных грамматических понятий во всех языках должно быть признано доказательством единства основных психологических процессов» (71). Одновременно Боас предостерегает исследователей от беспрестанных эгоцентрических усилий навязать чужеродным языкам более привычную по собственной работе ученого над близкими языками систему грамматических категорий (35 сл.). Проблематика бессознательности занимает еще

18

более значительное место в творчестве Эдуарда Сепира (1884-1939), самого даровитого продолжателя лингвистических и этнологических устремлений Боаса.

В подробном обзоре актуальных вопросов науки о языке The Grammarian and His Language (1924г.) Сепир выступил с тезисом, что «психологической проблемой, наиболее интересующей лингвиста, является внутренняя структура языка в плоскости бессознательных психических процессов» (SW. 152). Если язык располагает известными формальными приемами для выражения каузальных отношений, способность к их восприятию и передаче ничуть не зависит от способности осознать причинность как таковую. Из этих двух способностей вторая наделена сознательным, интеллектуальным характером и подобно большинству сознательных процессов требует более медленного и сосредоточенного развития, тогда как первая бессознательна и развивается рано, без каких бы то ни было интеллектуальных усилий (155). По отзыву Сепира, современная ему психология еще не была в состоянии объяснить ни образование, ни передачу потаенных (submerged) формальных систем, свойственных языкам всего мира. Усвоение языка, в особенности приобретение чутья к его формальной установке (for the formal set of the language), процесс глубоко бессознательный, может при дальнейшем изощрении психологического анализа, пролить новый свет на понятие 'интуиции', которое, вероятно, равнозначно с 'чутьем' к внутренним отношениям (156).

В работе следующего года, поставившей вопрос о системах звуков речи, Sound Patterns in Language (1925 г.), Сепир доказывал, что необходимой предпосылкой понимания фонетических процессов является признание общей моделировки (general patterning) звуков речи. Бессознательное чутье отношений между звуками в языке возводит их в подлинные элементы самодовлеющей системы (a self-contained system) «символически используемых жетонов» (35). Дальнейшее развитие учения о звуковом строе языка помогло Сепиру развернуть в статье 1933 г. о «психологической реальности фонем» теорию бессознательных «фонологических интуиции» и в частности обосновать свой плодотворный тезис, подсказанный годами полевой работы над туземными бесписьменными языками Америки и Африки: не фонетические элементы, а фонемы слышит наивный член языкового коллектива (47 cл.).

Из разысканий Сепира доклад The Unconscious Patterning of Behavior in Society, приготовленный для симпозиума The Unconscious, созванного в Чикаго весной 1927 г., всех шире охва-

19

тил проблематику бессознательности. Автор исходит из предпосылки, что всякое людское поведение как личное, так и социальное, обнаруживает по существу одни и те же разновидности психической деятельности -- как сознательной, так и бессознательной, и что понятия социального и бессознательного друг другу отнюдь не противоречат (544) Сепир спрашивает, отчего мы склонны, хотя бы и метафорически, называть социально бессознательными те формы общественного поведения, о которых нет вразумительных познаний у рядового индивида, и в ответ на свой же вопрос он напоминает, что все те отношения между элементами опыта, которым последние обязаны своей формой и значимостью, оказываются доступны нашему чутью и нашей интуиции в большей степени, чем сознательному рассмотрению (548). Возможно, что в силу ограниченных пределов сознательной жизни всякая попытка подвергнуть даже высшие формы общественного поведения чисто сознательному контролю влечет за собой распад. Глубоко поучительна, в глазах Сепира, способность ребенка усвоить самый сложный языковой строй, тогда как необходим на редкость острый ум аналитика для определения хотя бы отдельных компонентов того неуловимо тонкого языкового механизма, которым в бессознательном процессе играючи овладевает ребенок (549).

Бессознательная моделировка (unconscious patterning) охватывает весь речевой склад, в том числе, наряду с непосредственно значимыми формами, инвентарь звуковых единиц и конфигураций, и принадлежит обиходу рядовых членов языкового коллектива или, согласно фразеологии Сепира, «бессознательных и крайне лояльных приверженцев сполна социализированной (thoroughly socialized) речевой модели». Любопытен заключительный вывод доклада. Сепир полагает, что в «нормальном обороте жизни бесполезно и даже вредно для индивида пестовать сознательный анализ наличных культурных моделей. Этим делом следовало бы поступиться в пользу ученого, чей долг —разбирать подобные модели. Здоровая бессознательность healthy unconsciousness) владеющих нами форм социализованного поведения точно так же необходима для общества, как для физического здоровья психическое неведение (или, лучше сказать. —безотчетность) деятельности внутренних органов» (588 сл.).

В последней трети прошлого и в первой трети нынешнего века вопрос о сознании и бессознательности был подвергнут разностороннему обсуждению в трудах ведущих теоретиков лингвистики, что явствует даже из кратчайшего обзора положений Бо-

20

дуэна, Крушевского, Соссюра, Боаса и Сепира. При всей их ценности, не подлежит сомнению необходимость уточненного пересмотра первоначальных предположений.

Лишь в последнее время лингвистика приняла к сведению «метаязыковую функцию» как одну из основополагающих словесных функций. Иначе говоря, непосредственным предметом высказываний может быть языковой код и его составные элементы. Недаром Ф.Ф. Фортунатов (1848-1914) в замечательной лекции 1903 г. на съезде преподавателей русского языка доказывал что «явления языка по известной стороне сами принадлежат к явлениям мысли» (II, 435). Метаязыковые операции составляют важную и неотъемлемую часть нашей речевой деятельности, позволяя при помощи парафразы, синонимики или же посредством эксплицитной расшифровки эллиптических форм обеспечить полноту и точность общения между собеседниками (ср. наш доклад 1956 года Американскому Лингвистическому Обществу —Metalanguage as a Linguistic Problem). Взамен бессознательно автоматизированных способов выражения метаязыковая функция вносит осознание речевых компонентов и их отношений, значительно суживая применимость привычного и повторенного Боасом суждения, будто «употребление языка настолько автоматично, что никогда не возникает повода для проникновения языковых понятий в сознание» и для превращения этих понятий в предмет нашего мышления (68).

В 1929 г. увлекательный ответ исследователя детской речи Александра Гвоздева на коренной, но долго остававшийся в тени вопрос, «как дети дошкольного возраста наблюдают явления языка» (см. 1961, стр. 31-46), повлек за собой богатую, однако все еще далекую от полноты серию показательных материалов на эту тему, как, например, в трудах Чуковского, Швачкина, Капера и Рут Уир. Все эти разыскания и наши собственные наблюдения свидетельствуют о настойчивой «рефлексии над речью у детей»: мало того, первичное усвоение ребенком языка обеспечивается параллельным развитием метаязыковой функции, позволяющей размежевывать приобретаемые словесные знаки и уяснить себе их семантическую применимость. «Чуть ли не каждое новое слово вызывает у ребенка толкование его значения», предупреждает Гвоздев (43) и попутно цитирует типичные детские вопросы и размышления, например, «Сдохла и околела —это одно?» —«Это про людей говорят толстый, а про мост говорит широкий» —«Убирают это значит украшают? —в связи с праздничной елкой наводит вопрос двузначность этого глагола (40). Морфологический анализ проявляется и в детском словотворчестве и в

21

сознательном переводе новосозданной лексической единицы на язык ходовых словосочетаний. —Печка прорешетела». Отец: «Что?» —«Решетом стала она» (Гвоздев, 38).

Метаязыковая компетенция с двух лет превращает ребенка в критика и корректора речи окружающих (Швачкин, 127) и даже внушает ему не одно только «неосознанное», но и «нарочитое противоборство» против «взрослой» речи: «Мама, давай договоримся —ты будешь по-своему говорить полозья, а я буду по-своему: повозья. Ведь они не лазят, а возят» (Чуковский, 62). Осознав уничижительный оттенок суффикса -ка, наблюдаемые Чуковским дети готовы протестовать против расширительного употребления этой морфемы: —«Ругаться нехорошо: надо говорить не иголка с ниткой, а игола с нитой». Или же: «Они коша, потому что хорошая; а когда она будет плохая, я назову ее кошка». В детском «завоевании грамматики» осознание языковых категорий порождает с одной стороны творческие эксперименты над такими замысловатыми морфологическими процессами как видовое противопоставление «вык, вык и привык» (Чуковский, 42), с другой же стороны любопытные результаты порождает усилие осознать связь между формой и идеей грамматического рода. «Луна это жена месяцева, а месяц сходит за мужчину»; «Стол —дядя? Тарелка —тетя!» (Гвоздев, 44). Несколько примеров того же «языкового сознания» дано у Чуковского (44). «А почему папа —он? Надо бы пап, а не папа». «Ты Таня, слуга, а Вова будет слуг». «Ты мужчин!» «Это у Муси если, —царапина, а я мальчик! У меня царап!» «Пшеница —мама, а пшено —ее деточка» (ср. принудительность грамматического рода по отношению к прилагательному принадлежности в народной детской песенке —«На бабью рожь, на мужичий овес, На девичью гречу, На мальчье просо» —со сходной, детообразной оценкой среднего рода).

Осознание голой синтаксической матрицы лежит в основе комической забавы, описанной Гвоздевым: «Мать сидит и вяжет. Отец спрашивает, кто это. Двухлетний Женя ‘явно нарочито’: Папа —‘Что делает?’ Писет (пишет) —'Что?' —Яблык. Очень доволен своими ответами». (39) Минимальный языковой компонент в свою очередь поддается детскому учету; согласно наблюдению Гвоздева (36), ребенок, услышав в разговоре слово дошлый, подает реплику: «Дошлый, а можно ошибиться —дохлый». как бы «предостерегая самого себя от смешения двух созвучных слов», разнящихся всего одним различительным знаком (distinctive feature).

Показательны свидетельства о сознательной наблюдательности малых детей по отношению к звукам и формам, употребляемым

22

сотоварищами разных возрастов, иноплеменными или же выходцами из иной диалектной среды. Наконец, крайне поучительны ссылки наблюдателей на сложный временной состав речевого репертуара малолетних детей, обнаруживающих нередко удивительную память на изживаемые или вовсе изжитые стадии собственного языкового опыта, а с другой стороны проявляющих двоякое отношение к новому, едва лишь приобретенному словесному материалу, т.е. либо охоту к его широчайшему использованию, либо, напротив, недоверие и сдержанность в обращении. Например, на вопрос, почему четырехлетняя дочка, научившись правильно произносить волк, все-таки говорит предпочтительно вов, она отвечает отцу: «Так не так тяжело, не так сердито».

Активная роль метаязыковой функции, хотя и с немалыми переменами, остается в силе на всю нашу жизнь, сохраняя за всей нашей речевой деятельностью неустанные колебания между бессознательностью и сознанием. К слову сказать, плодотворная в данном случае аналогия между онтогенетическими и филогенетическими отношениями позволяет сопоставить чреду смежных стадий детского речевого развития с динамикой языкового коллектива, где очередные, переживаемые изменения доступны осознанию со стороны говорящих. —Доступны, поскольку старт и финиш любого изменения неизбежно проходят сквозь стадию более или менее продолжительного сожительства, каковое налагает и на начальный и на конечный пункт развития реальные стилистические роли. Если, например, языковое изменение состоит в утрате фонологического различия, то в словесном коде эксплицитный зачин развития и его эллиптический финал временно служат двумя стилистическими вариантами общего кода, причем каждый из них доступен возможному осознанию.

Однако в нашем речевом обиходе глубочайшей основы словесной структуры остаются недоступны языковому сознанию; внутренние соотношения всей системы категорий —как фонологических, так и грамматических —бесспорно действуют, но действуют вне рассудочного осознания и осмысления со стороны участников речевого общения, и только вмешательство опытного лингвистического мышления, вооруженного строго научной методологией, в силах подойти к тайнам языкового строя. На нескольких наглядных примерах нами будет показано (см. Structures linguistique subliminales en poésie, в обработке 1973 г., стр. 280 сл.), что бессознательная разработка наиболее скрытых языковых принципов составляет нередко самую сущность словесного искусства, как бы ни подходить к различию между взглядом

23

Шиллера, верившего, что поэтический опыт только начинается mit dem Bewusstlosen, и более радикальным тезисом Гете, утверждавшего бессознательность всего подлинно поэтического творчества и сомневавшегося в значимости всяких авторских рациональных домыслов.

Наблюдаемый лингвистами факт неотступного сочетания сознательных и бессознательных факторов в языковом опыте требует посильной интерпретации со стороны психологов. Можно высказать надежду, что понятие установки, ныне развиваемое грузинской психологической школой, позволит уточнить факт постоянного соучастия двояких компонентов в любой речевой деятельности. Как учил Д.Н. Узнадзе (1886-1950), выдающийся инициатор разысканий «об экспериментальных основах психологии установки», сознательные процессы далеко не исчерпывают всего содержания психики, и кроме этих процессов в человеке совершается нечто иное, что собственно протекает вне сознания и тем не менее оказывает решающее влияние на все содержание психической жизни. Такова так называемая установка, и Узнадзе склонен думать, что без ее участия «вообще никаких процессов как сознательных явлений не существует», и для того, чтобы сознание начало работать в определенном направлении, активная установка оказывается необходима (179 cл.).

Исследуя закономерности установки, А.С. Прангишвили дал ей новое, обобщенное определение: «Установка неизменно выступает как целостная структура с постоянным набором характеристик» (56), и эта формулировка явственно близится к лингвистическому диагнозу.

Считая сознательные и бессознательные переживания соподчиненными и в равной мере необходимыми элементами внутри «единой системы их отношений», А.Е. Шерозия прилагает нам «принцип дополнительности», обоснованный Нильсом Бором, и настаивает на необходимости систематического сопоставления этих двух «коррелятивных понятий» в виду того, что «понятие бессознательного лишено смысла, если брать его независимо от понятия сознания и наоборот» (II, 8). Следуя размышлениям Узнадзе о «специфической языковой установке», Шерозия намечает путь к психологическому объяснению и диалектическому снятию лингвистических антиномий, таких как «двойственность природы слова —его индивидуальность и его всеобщность». В частности, утверждение, что наше слово «всегда носит в себе больше информации, нежели наше сознание способно извлечь из него, ибо в основе наших слов лежат наши бессознательные языковые установки» (Шерозия, II, 446), перекликается с предпо-

24

ложением Сепира, что в широкой мере 'реальный мир' бессознательно строится на языковых навыках каждой данной группы и что не общий мир под разными ярлыками, а скрытое различие миропонимания (distinct worlds) проявляется в несходстве языков (162). Тот же принцип заострен и обобщен вдумчивым учеником Сепира Б.Л. Уорфом (1897-1941), стремившимся проследить влияние расхождений в грамматическом строе языков на различие в восприятии и оценке внешне схожих объектов наблюдения.

В свою очередь с рассуждениями Сепира о необходимости ограничения сознательного анализа в речевом обиходе (см. выше) Шерозия сходится в убедительной догадке: «Если бы мы потребовали от нашего сознания, чтобы оно держало под своею властью все, что происходит в нашем языке и речи <...>, то оно было бы вынуждено отказаться от такой беспрерывной работы» (II, 453)

На «принципе связи» воздвигаемая теория целостной системы отношений между сознанием и бессознательным психическими переживаниями сулит в плане языка новые перспективы и нежданные находки, разумеется, при условии подлинного и последовательного сотрудничества между психологами и лингвистами, направленного к изжитию двух тормозящих помех —терминологической неувязки и упрощенческого схематизма.

Литература:

Басин Ф.Б., Проблема бессознательного (Москва, 1968).

Боас Ф. (F.Boas) «Introduction». Handbook of American Indian Languages, I (Вашингтон, 1911).

Бодуэн де Куртенэ И.Ф. (J. Baudouin de Courtenay), ИБ —Избранные труды по общему языкознанию.

Бодуэн де Куртенэ, И.A., Szkice językoznawcze, I (Варшава, 1904).

Бодуэн де Куртенэ И.А., «О psychiczych podstawach zjawisk językowych», PFPrzeglad Filozoficzny, IV (Варшава, 1903), 153-171.

Гартман Э. (Eduard v. Hartmann), Философия бессознательного, I-II (Москва, 1873, 1875). Гвоздев А.Н., Вопросы изучения детской речи (Москва, 1961).

Дармстетер A. (A. Darmesteter), La vie des mots étudiée dans leurs significations (Париж, 1886).

Капер В. (W. Kaper), Einige Erscheinungen der kindichen Spracherwerbung im Lichte des vom Kinder gezeigten Interesses für Sprachliches (Groningen, 1959).

Крушевский Н.В. (M. Kruzewski), Заговоры как вид русской народной поэзии. //Известия Варшавского Университета (1876).

25

Крушевский Н.В., Очерк науки о языке (Казань, 1883)

Прангвишвили А.С., Исследования по психологии установки (Тбилиси, 1967).

Сепир Э. (Е. Sapir), SW: Selected Writings (University of California Press), 1949.

Соссюр Ф. (F. de Saussure), Cours de Linguistique générale, критическое издание, ред. Р.Энглер (R. Engler), II (Висбаден, 1967) , IV (там же, 1974).

Узнадзе Д.Н., Психологические исследования (Москва, 1966).

Уир Рут (Ruth Hirsch Weir), Language in the Crib (Гаага, 1962).'

Уорф Б.Л. (B.L Worf) Language, Thought, and Reality (MIT Press, 1956).

Фортунатов Ф.Ф., Избранные труды, II (Москва, 1957).

Чуковский К.И., От двух до пяти (Москва, 1966, 19-ое изд.).

Швачкин Н.Х., Психологический анализ ранних суждений ребенка. Вопросы психологии речи и мышления, // Известия Академии Педагогических Наук. VI (Москва, 1954).

Шерозия А.Е., К проблеме сознания и бессознательного психического, I-II (Тбилиси, 1969-1973)

Якобсон P. (R. Jakobson), Questions de poétique (Париж, 1973).

Якобсон Р. Metalanguage as a linguistic Problem (Budapest, 1956).

26

ДВА ВИДА АФАТИЧЕСКИХ НАРУШЕНИЙ И ДВА ПОЛЮСА ЯЗЫКА i

Если считать афазию речевым расстройством, что и явствует из самого термина, то любое описание и классификация синдромов афазии должно начинаться с вопроса о том, какие именно аспекты языка оказываются поврежденными при различных расстройствах такого рода. Подступы к этой проблеме уже давно были предприняты Хьюглинсом Джексоном, однако ее невозможно разрешить без участия профессиональных лингвистов, имеющих представление о строении языка и его функциях.

Чтобы на должном уровне исследовать проблему распада коммуникативных структур нам следует с самого начала понять природу и устройство того вида коммуникации, в котором она прекратила исполнять свои функции. Лингвистика охватывает все аспекты языка, —его фактическое применение, исторический статус, его зарождение и разложение.

В настоящее время ряд психопатологов придают большое значение лингвистическим проблемам возникающим при исследование языковых нарушений,  некоторые из этих вопросов уже рассматривались в ряде статей появившихся совсем недавно.

iНаписано в Истхэме, Кейп Код, 1954, опубликовано в качестве второй части книги «Fundaments of Language» (Hague, 1956), a также в несколько другой версии в книге «Language: an Enquiry into its Meaning and Function» (New York, 1957 с посвящением Рэймону де Соссюру. [Перевод К. Чухрукидзе]

1 Hughlings Jackson, «Papers on affections of speech» (reprinted and commented by H.Head), Brain XXXVIII (1915).

2 Sapir, Language (New York, 1921), Chapter VII: «Language as a historical product; drift.»

3 См. напр., дискуссию по проблемам афазии в Nederlandshe Vereening voor Phonetische Wetenschappen, с докладами лингвиста J. van Ginneken и психиатров, F. Grewel и W.D. Schenk Psychiatrische en Neurologische Bladen, XLV (1941), p. 1035 ff: см. далее, F. Grewel, «Aphasie enlinguostiek». Nederlandisch Tijdschrift voor Geneeskunde, XCIII (1949), p. 726ff.

4 A.P. Лурия, Травматическая афазия (Москва, 1947); Kurt Goldstein, Language and language Disturbances (New York, 1948); Andre Ombredane, L'aphasie et I'elaboration de la pensée explicite (Paris, 1951).

27

Тем не менее, в большинстве случаев, несмотря на насущную необходимость признать вклад лингвистов в исследование афазии, это требование продолжают игнорировать. Например, в одной из новых книг, рассматривающей главным образом сложные и запутанные проблемы детской афазии, предложен метод согласования разных дисциплин; автор показывает, насколько необходимы в этой области совместные усилия отоларингологов, педиатров, аудиологов, психиатров и педагогов; что же касается роли науки о языке, то она настоятельно умалчивается, будто бы расстройство речевого восприятия не имеет к языку никакого отношения .

Этот пробел тем более плачевен, что автором книги является директор Клиники детской аудиологии и афазии при Северозападном Университете; между прочим, среди сотрудников этого университета числится Вернер Ф. Леопольд, лучший из нынешних американских специалистов по детской афазии.

Сами лингвисты тоже ответственны за то, что совместное научное исследование афазии довольно долго не находило своего осуществления. Никто еще не проводил исчерпывающего лингвистического наблюдения за детьми-афатиками из разных стран. Не было также ни малейших попыток объяснить и систематизировать с точки зрения лингвистики многочисленные клинические данные о разных типах афазии. Такое положение дел тем более удивительно, что, с одной стороны, стремительное развитие структурной лингвистики обеспечило исследователям право пользоваться эффективными приемами для изучения речевой регрессии, а с другой, расщепление языковой структуры свойственное речи афатиков, указало новый для лингвистики способ понимания общих законов языка.

Применение чисто лингвистических критериев при истолковании и классификации афатических заболеваний может внести заметный вклад в науку о языке и языковых нарушениях; однако для этого необходимо, чтобы лингвисты сумели соблюсти такую же осторожность и компетентность при работе с психологическими и неврологическими данными, как им это удается делать в собственной сфере. В первую очередь им следует ознакомиться с техническими терминами и приемами, опробованными в разных областях медицины, изучающих это заболевание; затем, отчеты об историях болезней должны быть подвергнуты тщательному лингвистическому анализу; и, наконец, лингвисты сами должны уметь работать с пациентами, чтобы иметь дело с забо-

5 H. Myklebust, Auditory Disorders in Children (New York, 1954).

28

леванием напрямую, а не только посредством обработки готовых отчетов, которые, вероятно, составлялись и обрабатывались вовсе с иной целью.

За последние 20 лет психиатры и лингвисты, занимающиеся проблемами афазии, достигли поразительного единодушия по поводу лишь одной сферы афатических явлений, а именно, по поводу расщепления фонологической модели.

Разложение подобного рода осуществляется с четкой временной последовательностью. Афатическая регрессия может служить зеркалом процесса усвоения звуков речи ребенком: она отражает развитие речевых навыков у ребенка, но в обратную сторону. Более того, сравнение языка детей и пациентов-афатиков дает нам возможность установить ряд законов о взаимозависимости этих двух процессов. Поиск примеров прогресса и регресса в речи, а также поиск общих законов взаимозависимости этих процессов не ограничивается фонологической моделью, но распространяется также на грамматическую систему. В этом направлении было сделано лишь несколько предварительных попыток, которые, на мой взгляд, следовало бы умножить.

I. О ДВОЙСТВЕННОЙ ПРИРОДЕ ЯЗЫКА.

В речи осуществляется селекция определенных лингвистических единиц, а также комбинация этих единиц в языковые единства, большей сложности. На лексическом уровне это легко заметить: говорящий подбирает слова и встраивает в предложения, сочетая их согласно синтаксической структуре используе-

Проблема опрощения фонологической модели при афазии была изучена лингвистом Маргаритой Дюран при участии психопатологов Т. Алажуанина и А. Омбредана (см. их совместную работу Le syndrome de desintegration phonetique dans I'aphasie, Paris, 1939), a также Р. Якобсоном (первый набросок, представленный на Международном Конгрессе Лингвистов в Брюсселе в 1939 г. —см. N. Trubetzkoy, Principes de phonologic (Paris 1949) pp. 317-79 —был позднее опубликован как очерк «Kindersprache, Aphasie und allgemeine Lautgesetze», Uppsala Universitets Årsskrift, 1942:9: обе работы перепечатаны в Selected Writings, I, The Hague, 1962, 328-401).

В клинике Боннского Университета лингвистом Г. Кэндлером и двумя врачами, Ф. Пансаном и А. Лайхнером было предпринято совместное исследование грамматических нарушений: см. их доклад Klinische und sprachwissenschaftliche Untersuchungen zum Agrammatismus (Stuttgart, 1952)

29

мого им языка; предложение, в свою очередь, образует высказывания.

Тем не менее, говорящий не может пользоваться полной свободой при выборе слов: он осуществляет селекцию слов (исключая редкие случаи неологизмов) из лексического хранилища, которым владеют оба — и он, и его адресат.

Специалист, исследующий приемы коммуникации, приближается к сути речевого акта как такового, только когда он допускает, что при оптимальном обмене информацией между говорящим и слушающим они оба имеют в своем распоряжении одну и ту же «картотеку готовых высказываний»: адресант при произнесении словесного сообщения выбирает одну из этих «заранее известных возможностей», адресату же полагается сделать соответствующий выбор из того же самого вокабуляра «уже предусмотренных и предвиденных возможностей».

Таким образом, для функционального осуществления речевого акта необходимо, чтобы его участники использовали общий код.

«'Did you say pig or fig?' said the Cat. 'I said pig,' replied Alice. В этом странном высказывании четвероногий адресат из семейства кошачьих пытается уловить языковой выбор, осуществленный адресантом. В общем для Кота и Алисы коде, т.е. в разговорном английском, разница между взрывным и фрикативным согласным может изменить смысл сообщения, при том, что все остальные элементы сообщения не изменяются. Алиса, употребив дифференциальный признак "взрывной vs. фрикативный", отказалась от второго и выбрала первый из этих двух; в том же самом акте речи она объединяет избранный ею дифференциальный признак с другими одновременно проявляющимися признаками, такими, как емкость и напряженность звука /р/, в противовес высокой смычке /t/ и ненатянутости /b/. Таким образом, все эти атрибуты образуют пучок дифференциальных признаков, т.н. фонему. За фонемой /р/ следуют фонемы /i/ и /g/, являющие собой пучки одновременно задействованных дифференциальных признаков. Таким образом, сцепление одновременных единств и конкатенация последовательных единств —это два способа, с помощью которых мы, говорящие, комбинируем лингвистические компоненты.

Ни один из пучков —ни те, что образуют фонемы /р/ или /f/, ни такие последовательности пучков, как /pig/ или /fig/ —не могут

8 D.M. MacKay, In search of basic symbols, «Cybernetics, Transactions of the Eigth Conference» (New York, 1952, p. 183)

9 Lewis Carroll, Alice's Adventures in Wonderland, Chapter VI.

30

быть изобретены самим говорящим, который реализует эти пучки в речи. Дифференциальный признак "взрывной vs. фрикативный" и фонема /р/ тоже никогда ни окажутся вне контекста. Признак смычности появляется в сочетании с другими согласующимися с ним признаками, и все возможные комбинации этих признаков в таких фонемах как /р/, /b/, /t/, /d/, /k/, /g/ и т.д., ограничиваются кодом данного языка. Код накладывает ограничения на возможные комбинации фонемы /р/ с другими следующими за ней и/или предшествующими фонемными цепочками; в лексическом же фонде каждого отдельного языка потребляется лишь часть допустимых в действительности фонематических комбинаций. Даже когда другие фонемические комбинации теоретически возможны, говорящий, как правило, является лишь потребителем слов, но не их создателем. Сталкиваясь с отдельными словами, мы представляем их в качестве единиц уже существующего кода (т.е. закодированными единицами). Чтобы сразу понять слово нейлон, надо уже знать о значении закрепленном за данной вокабулой в лексическом коде современного английского языка.

Кроме того, в любом языке существуют стойкие словосочетания, или т.н. фразеологизмы. Нельзя понять значения идиомы bow do you do путем простого добавления друг к другу лексических компонентов; здесь целое не равно сумме частей. Словосочетания, которые в таких случаях функционируют как отдельные слова, представляют собой обычную, но все же маргинальную часть лексического кода. Чтобы понять огромное количество словосочетаний нам достаточно распознать слова-компоненты и синтаксические правила их согласования. В пределах этих законных ограничений мы свободны в выборе новых контекстов для слов. Безусловно, эта свобода относительна, и набор общераспространенных клише в значительной степени определяет наш выбор среди комбинаций. Однако нельзя спорить и с тем, что мы обладаем достаточной свободой при составлении совершенно новых контекстов, даже несмотря на сравнительно низкую статистическую вероятность их употребления.

Таким образом, комбинирование лингвистических единиц происходит соответственно шкале, определяющей уровни свободы при комбинации. При объединении дифференциальных признаков в фонемы говорящий пользуется минимальным уровнем этой свободы. В коде уже закреплены все возможные для данного языка варианты. Число вариантов среди образующих слова фонематических комбинаций четко ограничено. Она ограничивается маргинальной ситуацией образования новых слов. Со-

31

ставляя из слов предложения, говорящий менее зависим. И наконец, при объединении предложений в высказывания зависимость от обязательных синтаксических правил ослабевает, существенно возрастает возможность свободного выбора при создании новых контекстов, хотя опять-таки нельзя игнорировать роль многочисленных стереотипных высказываний.

Любой языковой знак предполагает два вида структурной организации (arrangement):

1) Комбинация: любой знак состоит из знаковых компонентов и/или встречается в комбинации с другими знаками. Это значит, что любая языковая единица одновременно функционирует в качестве контекста для более простых единиц и/или стремится к собственному контексту в пределах более сложной лингвистической единицы. Следовательно, любое возможное объединение лексических единиц создает другую группу существующую уже в качестве новой единицы высшего порядка: комбинация и контекстная композиция (contexture) —это две грани одной и той же операции.

) Селекция: Селекция между альтернативными вариантами предполагает возможность замены одного варианта на другой, эквивалентный предыдущему в одном отношении и совершенно отличный от него в другом. Итак, селекция и субституция тоже представляют собой две грани одной и той же операции.

Фердинанд де Соссюр ясно осознавал фундаментальную роль, которую эти две операции играют в языке. Однако из двух функций комбинации —сцепления и конкатенации (concurrence and concatenation) —женевский лингвист признавал лишь существование второй —функцию временной последовательности. Несмотря на то. что сам ученый в общем-то понимал фонему как структуру, составленную из различных дифференциальных признаков léments difterentiels des phonemes), он поддался таки традиционному верованию в линейное строение языка «qui exclut la possibilité de prononcer deux éléments à la fois», «который исключает возможность одновременного произнесения двух элементов».

Для того, чтобы разграничить эти два вида структурных отношений, названных нами комбинацией и селекцией, Ф. де Соссюр решил, что первый из упомянутых нами видов соотносит элементы in presentia (в наличии): он связывает два или несколько реально присутствующих элемента и реальном языковом ряду, в

10 F. de Saussure, Cours de Linguistique generale. 2nd ed. (Paris, 1922), pp. 68 f. и 170 f.)

32

то время как второй вид «объединяет элементы in absentia (в отсутствии), в мнемоническом, воображаемом ряду». Другими словами, селекция (и, соответственно, субституция) управляет единицами сочетаемыми в коде, но не в реальном сообщении, в случае же комбинации единицы сочетаются и в коде, и в сообщении или только в реальном сообщении. Адресат воспринимает данное высказывание (сообщение) как комбинацию, составленную из отдельных частей (предложений, слов, фонем, и т.д.). выбор которых осуществляется из всех возможных компонентов языкового кода. Части, способные объединяться в контекст образуют отношение смежности, в то время как в субститутивной конфигурации знаки сочетаются в зависимости от степени сходства между ними, охватывающего эквивалентность синонимов и общего ядра антонимов.

Эти две операции (смежности и сходства) обеспечивают для каждого отдельного языкового знака две группы т.н. интерпретантов (этот весьма удачный термин ввел в употребление Чарльз Сандерс Пирс) .

Существует два вида отсылок, используемых для интерпретации знака —один отсылает к коду, другой —к контексту, кодифицированному или произвольному; при каждом из этих двух видов референций знак вступает в отношение с другой группой языковых знаков и это происходит либо посредством чередования (alternation) (I тип референции), либо —выравнивания (allignment) (II тип референции). Любая сигнификативная единица может быть заменена другими, более подходящими знаками того же кода; таким образом проявляются основные функции кода, в то время как контекстуальная функция кода определяется его связью с другими знаками в пределах той же речевой последовательности.

Компоненты любого сообщения в обязательном порядке образуют внутренние отношения с кодом, и внешние отношения —с самим же сообщением. Язык в разных его аспектах пользуется обоими видами отношений. Происходит ли обмен сообщениями, или коммуникация осуществляется односторонним образом от адресанта к адресату —для того, чтобы состоялась передача сообщения между участниками речевого акта должен существовать хотя бы один из видов смежности. Разобщенность между двумя индивидами в пространстве и времени преодолевается путем внутренней связи: между символами, которые использует

11 C.S.Peirce. Collected Papers, II and IV (Cambridge, Mass. 1932,1934 —см. Index of subjects.).

33

адресант, и теми, что узнает и понимает адресат, должен существовать определенный уровень эквивалентности. Вне этого уровня произнесение сообщения не имеет смысла: получатель сообщения не реагирует на него, даже если он его воспринимает.

II. НАРУШЕНИЕ ОТНОШЕНИЯ СХОДСТВА.

Совершенно очевидно, что речевые расстройства могут в разной степени влиять на способность индивида к комбинации и селекции языковых единиц; и действительно, вопрос о том, какая из этих двух операций главным образом поражается, имеет большое значение при описании, анализе и классификации различных форм афазии. Эта дихотомия, возможно, больше наводит на размышления, нежели классическое (в данной работе не рассматриваемое) разграничение между эммисивной и рецептивной формами афазии, показывающее, какая из двух функций речевого обмена, кодирующая или декодирующая функция, подвергается особому воздействию болезни.

Хэд попытался распределить прецеденты афазии по классам и каждой из ее разновидностей присвоить название «в целях вычленения самого заметного дефекта организации и усвоения слов и фраз» (р.412). Следуя этому принципу, мы также выделяем два типа афазии —в зависимости оттого, где располагается причина речевой недостаточности, —в области селекции и субституции, при относительной стабильности функции комбинирования и сцепления; или, наоборот, —в области комбинирования и сцепления, при относительной способности к нормальной селекции и субституции. Наметив эти две противоположные модели афазии, я буду в основном пользоваться данными Гольдштейна.

Для афатиков первого типа (дефект селекции) контекст является незаменимым и решающим фактором. Если при таком пациенте произнести обрывки слов и предложений, он без труда завершит их. Его речь есть просто-напросто реакция на раздражение: он с легкостью ведет беседу, однако, у него возникают трудности, когда нужно вступить в диалог; он способен ответить реальному или воображаемому адресанту, когда этот пациент является, или представляет, что является адресатом, принимающим сообщение. Он испытывает особенные трудности, если заставить его

12 Head. Aphasia and Kindred оf Speech, I (New York. 1926)

34

воспроизвести или вникнуть в такую замкнутую дискурсивную форму, как монолог. Чем больше его высказывания зависят от контекста, тем лучше он справляется с задачей словесного выражения. Он неспособен произнести предложение, не являющееся ответным либо на реплику собеседника, либо на реальную ситуацию. Предложение «идет дождь» недоступно для воспроизведения, если афатик действительно не видит, что идет дождь. Чем сильнее высказывание поставлено в зависимость от уже воплощенного или еще не воплощенного контекста, тем больше вероятность, что пациенты этого класса смогут с успехом его воспроизвести.

Подобным же образом, чем больше слово зависит от других слов того же предложения и соотносится с синтаксическим контекстом, тем меньше оно подвергается воздействию разложения вследствие речевых расстройств. Поэтому слова, участвующие в грамматическом согласовании или управлении, прочнее держатся в контексте, тогда как субъект, подчиняющий агент предложения, чаще всего опускается. Поскольку самой сложной процедурой для пациента является начало предложения, совершенно очевидно, что он будет испытывать сложности именно на начальной стадии, которая и есть главный пункт модели высказывания (sentence pattern). При этом типе языковых нарушений предложение понимается как эллиптическое продолжение других предложений, произнесенных, представленных самим афатиком, или усвоенных им от воображаемого или реального речевого партнера. При этом ключевые слова могут быть опущены или вытеснены абстрактными анафорическими субститутами. Существительное с маркированным значением, как заметил З.Фрейд, замещается самым нейтральным, например machin (штука), chose (вещь) в речи франкоговорящих афатиков.

В диалектном немецком варианте «амнезической афазии», наблюдаемой Гольдштейном (стр. 246 ГГ.). слова Ding (вещь) или Stuckel (часть) замещали все неодушевленные существительные, а глагол überfahren (исполнять) фигурировал вместо глаголов, опознающихся только лишь из контекста или конкретной ситуации, и поэтому казался пациентам избыточным.

Слова, изнутри связанные с контекстом, такие, как местоимения и местоименные наречия, а также соединительные и вспомогательные слова, служащие в основном для образования контекста,

13 См. L. Bloomfield, Language (New York, 1933), Chapter XV: Substitution.)

14 S. Freud, On Aphasia (London. 1953). p.22.

35

почти никогда не выпадают из него. Типичное высказывание немецкого пациента, записанное Квензедем и цитируемое Гольдштейном (р302), может послужить прекрасной иллюстрацией:

Ich bin doch hier unten. na wenn ich gewesen bin ich wees nicht, we das, nu wenn ich, ob das nun doch, noch, ya. Was Sie her, wenn ich, och weess nicht, we das hier war ya...»

(«Я ведь тут, ну, когда я бы, я не знаю, как это, ну, когда я, а теперь это же, еще, да что Вы тут, когда я, и да ну я не знаю, как же это здесь было...)

Итак, этот тип афазии при критической его стадии оставляет незатронутым лишь связующие функции коммуникации, ее остов.

В теории языка, еще со средних веков. часто утверждалось, что слово вне контекста не имеет значения Истинность этого утверждения, однако, ограничивается заболеванием афазии, а точнее, одним ее типом. При патологических проявлениях обсуждаемой нами болезни отдельное слово означает не более чем просто «бряк». Как показали многочисленные эксперименты, такие пациенты воспринимают одно и то же слово, попавшее в два разных контекста варианта, как обычные омонимы. Поскольку отличные по смыслу вокабулы несут в себе большее количество информации, чем омонимы, некоторые афатики этого типа склонны замещать контекстуальные варианты одного слова разного рода обозначениями, при том что каждое из них обладает специфическим значением в зависимости oт данного контекстного окружения. Так, например, пациент Гольдштейна никогда не произносил слово нож отдельно, но употреблял его в зависимости от контекстною окружения, поочередно называя нож то карандашным точильщиком, то очистителем яблока, хлебным ножом, или ножом-вилкой (р. 62); таким образом слово нож из свободной, независимо употребляемой формы превратилось в форму обязательную. «У меня хорошая квартира, холл, спальня, кухня,» говорит пациент Гольдштейна. —«Есть еще большие квартиры, только на тыльной стороне живут холостяки». Форму холостяки можно было бы заменить более очевидным словосочетанием неженатые люди. Но говорящий выбрал эту однословную форму. Когда его повторно попросили определить значение слова холостяки пациент не ответил, находясь по-видимому в состоянии глубокой удрученности» (р.270). Ответ типа «холостяк —это неженатый человек» или неженатый человек —это холостяк» представляет собой пример отождествляющей предикации, а значит, перенос субститутивной конфигурации из лексического кода английского языка в

36

контекстное пространство данного сообщения. Эквивалентные выражения фигурируют в качестве двух соотносимых частей предложения и таким образом связываются по принципу смежности. Пациент удались произнести селекцию соответственной словоформы холостяк, когда она подкреплялась контекстом бытового разговора о «холостяцких квартирах», однако ему не удалось задействовать в речи в качестве темы предложения субститутивную пару холостяк = неженатый человек из-за поврежденной способности к самостоятельной селекции и субституции. Тщетно выспрашиваемое у пациента отождествляющее предложение несет в себе довольно простое содержание: «холостяк —значит неженатый человек- или «неженатый человек зовется холостяком».

Когда пациента просят назвать объект, на который указывает или который держит в руках обследователь, возникают сложности того же порядка. Афатик с дефектом субститутивной функции не сможет дополнить указывающий или представляющий жест обследователя наименованием данного объекта. Вместо того, чтобы сказать «это [называется] карандаш», он просто сделает дополнительное эллиптическое замечание об использовании предмета: «чтобы писать». Если представлен один из синонимических знаков (как например, слово холостяк или указание на карандаш), то другой знак (такой, как фраза неженатый человек или слово карандаш становится избыточным и, следовательно, ненужным. Для афатика оба знака находятся в состоянии дополнительной дистрибуции: если один из них упоминается обследователем, пациент будет избегать повторения других его синонимов: высказывания типа "Я все понимаю" пли ''Ich weisse es schon'' выражают типичную реакцию афатика. Подобным же образом изображение объекта может вызвать вытеснение наименования этого объекта из памяти больного: изображение занимает место словесного знака. Когда пациенту Лотмара показали изображение компаса, он ответил: «Да, это... я знаю к чему этот предмет относится, но я не могу вспомнить техническое выражение... Да... направление... указывать направление… магнит указывает на север.»  Таким пациентам не удается произнести операцию перемещения с индексных и иконических знаков на соответствующие словесные символы i

15 F. Lotmar. «Zur Pathophysiologie der erschwerten Wortfindung bei Aphasischen», Shweiz. Archiv für Neurologie und Psychiatrie, XXXV (1933). p. 104.

16 C.S. Peirce, «The icon, index, and symbol» Collected papers. II (Cambridge. Mass., 1952.)

37

Даже простое повторение слова, произнесенного обследователем, кажется пациенту излишним, и, несмотря на директивы первого, пациент не способен повторить это слово. Когда пациента Хэда попросили повторить слово «нет», он ответил «Нет, я не знаю как это сделать». Спонтанно употребляя требуемое слово в контексте своего ответа («Нет, я не знаю...»), пациент не смог воспроизвести простейшую форму отождествляющей предикации, тавтологию а = а: «нет» есть «нет».

Одним из важнейших вкладов в символической логики в науку о языке является подчеркивание функции различения между языком-объектом и метаязыком. Согласно Карнапу. «для того чтобы говорить о любом объективном языке, мы нуждаемся в метаязыке». Эти два уровня языка могут использовать один и тот же лексический резервуар; так, например, мы можем говорить на английском (как на метаязыке) об английском (как о языке-объекте) и интерпретировать английские слова и предложения посредством английских синонимов и пересказов и парафраз. Очевидно, такие операции, названные логиками металингвистическими, не являются их изобретением: их употребление нельзя ограничить сферой науки, они составляют неотъемлемую часть нашей обычной языковой деятельности. Участники диалога часто проверяют, пользуются ли они одним и тем же кодом. «Вам понятно? Вы понимаете что я имею в виду!» —спрашивает говорящий, или слушатель сам перебивает «Что вы имеете в виду?» Далее посредством замены сомнительных знаков другими знаками из того же языкового кода, или целой группой кодовых знаков, отправитель сообщения делает его более доступным для получателя сообщения.

Интерпретация одного лингвистического знака через другие, в каком-то смысле однородные знаки того же языка является металингвистической операцией, которая имеет большое значение при усвоении языка ребенком. Недавние наблюдения показали.

iВ своей знаменитой работе 1867, Пирс осуществил подразделение знаков на индексные, иконические. и символические основываясь на двух дихотомиях. Одна из них —это противопоставление смежности и сходства. Индексное отношение между signans и signatum зиждется на их фактической, существующей в действительности смежности. Типичный пример индекса —это указание пальцем на определенный предмет. Иконические отношения между signans и signatum —это, словами Пирса, «простая общность по некоторому свойству», т. е относительное сходство ощущается тем, кто интерпретирует знак.

17 R.Сarnap. Meaning and Necessity (Chicago, 1947), p. 4

38

какую значительную роль играет разговор о языке при образовании словарного актива у детей дошкольного возраста.

Обращение к метаязыку необходимо и для усвоения языка, и для его нормального функционирования. Нарушенная у афатиков «способность называния» является симптомом потери метаязыка. На самом деле, примеры отождествляющей предикации, тщетно требуемые от вышеупомянутых пациентов, являются метаязыковыми суждениями, отсылающими к английскому языку. Их можно было бы буквально перефразировать следующим образом: «В коде, который мы употребляем, имя указанного объекта —'карандаш'»; или «в коде, который мы употребляем, слово 'холостяк' и перифраза 'неженатый мужчина' эквивалентны».

Такой афатик не может переключиться со слова ни на его синонимы или перифразы, ни на гетеронимы , т.е. эквивалентные выражения на других языках. Потеря способности к билингвизму и сведение языка к единственной его диалектной разновидности данного языка является симптоматичным проявлением этого вида нарушения.

Согласно устаревшему, но время от времени возникающему предрассудку, то, как отдельный индивид изъясняется здесь и сейчас, называется идиолектом и рассматривается в качестве единственной достоверной лингвистической реальности.

При рассмотрении этой концепции возникли следующие возражения:

«Любой человек, говорящий со своим собеседником, пытается, намеренно или неосознанно, ограничиться именно общим словарем: либо для того, чтобы угодить собеседнику, или просто быть понятым, или, чтобы наконец заставить его высказаться, он употребляет термины, понятные для своего адресата. В языке не существует такой вещи, как частная собственность: здесь все социализировано. Обмен словами, так же как и любая форма общения, нуждается по крайней мере в двух коммуникантах, идиолект же в этом случае оказывается чем то вроде неадекватного вымысла.»

См. замечательные работы А. Гвоздева: «Наблюдения над языком маленьких детей», Русский язык в советской школе (1929); Усвоение ребенком звуковой стороны русского языка (Москва, 1948) и Формирование у ребенка грамматического строя русского языка (Москва,1949)

19 R.E.Hemphil and Stengel, «Pure word deafness», Journal of Neurologie and Psychiatry. Ill (1940), pp. 251-62.

39

Это заявление нуждается, однако, в одной оговорке; для афатика. потерявшего способность к переключению с одного кода на другой, «идиолект» действительно становится единственной языковой реальностью. Так как он не воспринимает речь другого субъекта как адресованное ему и соответствующее его языковой модели сообщение, он чувствует примерно то же, что и один из пациентов Хэмфила и Штенгеля: «Я совершенно ясно понимаю, что вы говорите, ...я слышу ваш голос, но не слышу слов... вы будто не произносите их.»  Такой пациент считает высказывание-собеседника либо невнятной тарабарщиной, либо речью на незнакомом языке.

Как было замечено выше, элементы контекста объединяются посредством внешнего соотношения смежности, в основе же субституциональной комбинации лежит внутреннее соотношение сходства. Следовательно, для афатика с поврежденной функцией субституции и сохранившейся способностью к образованию контекстной композиции, операции по установлению сходства уступают место операциям, образующим контекст по принципу смежности. Можно предположить, что при подобных условиях любое группирование слов в зависимости от семантического значения будет основываться скорее на пространственной или временной смежности, нежели на сходстве. И действительно, эксперименты Гольдштейна подтверждают эти ожидания: пациентка этого типа, когда ее попросили перечислить названия нескольких животных, расположила их имена в том же порядке, в каком она их видела в зоопарке; подобным же образом, несмотря на указания расположить определенные предметы в зависимости от их цвета, размера и формы, она осуществила их классификацию на основе пространственной смежности домашнюю утварь, рабочие приборы и т.д. и обосновала такой род распределения, сославшись на витрину, в пространстве которой «неважно, каковы сами вещи», т.е. они вполне могут и не быть похожими, (pp. 61f, 263 ff). Та же самая пациентка пожелала назвать основные цвета —красный, желтый, зеленый и синий —но отказалась определить переходные оттенки этих же цветов (p.268f), так как в ее понимании слова не способны брать на себя дополнительные, смещающие значения, взаимодействующие со своим первичным значением на основе сходства.

Надо согласиться с наблюдением Гольдштейна, что пациенты этого типа «улавливали буквальное значение слов, но их нельзя

20 Results of the Conference of Anthropologists and Linguists, Indiana University Publications in Anthropology and Linguistics. VIII (I953), p. 15 (эта статью см ниже. Selected Writings II. pp. 554-567).

40

было заставить понять метафорическую вариативность этих же слов», (р.270). Однако нет оснований полагать, что образная речь для них полностью недоступна. Из двух противоположных фигур речи, метафоры и метонимии, последняя, основанная на отношении смежности, широко используется афатиками, селективные способности которых оказались поврежденными. В речи вилка заменяет нож, стол —лампу, курить—трубку, есть —тостер. Вот типичный случай описанный Хэдом: Когда пациенту не удавалось вспомнить слово «черный», он описывал его так: «То, что делают для покойника»; а потом это высказывание сокращал до единственного слова 'покойник'. (Хр. 198)

Такого рода метонимии можно охарактеризовать как перенос из ряда обычного контекста в ряд субституции и селекции: знак (напр, вилка), который обычно встречается вместе с другим знаком (нож) может употребляться вместо этого знака. Фразы типа «вилка и нож», «настольная лампа», «курить трубку» вызывают образование следующих метонимий вилка, стол, курить: метонимическая пара строится на соотношении между потреблением самого объекта (тост) и средством его изготовления: есть вместо тостера. «Когда носят черное?» —«Когда носят траур по умершему»: вместо того, чтобы просто назвать цвет, метонимическая комбинация указывает на причину традиционного использования цвета. Особенно удивительна последовательность, с которой один из пациентов Голдстайна избегал употребления сходных форм и использовал смежные, на просьбу же повторить определенное слово он отвечал такими метонимическими комбинациями, как, например: стекло вместо окна, или небеса вместо Бога (р.280). Если способность к селекции повреждена слишком сильно, а навыки к комбинированию, хотя бы частично, но сохранились, то речевое поведение пациента полностью определяется расположением языковых единиц по смежности: вот почему этот тип афазии мы определяем как нарушение отношения сходства.

III. НАРУШЕНИЕ ОТНОШЕНИЯ СМЕЖНОСТИ.

Начиная с 1864 г. Хьюглингс Джексон в своих поистине новаторских работах, оказавших большое влияние на изучение языка и языковых нарушений, часто повторял:

Совсем недостаточно заявлять, что речь состоит из слов. Она состоит из слов, соотнесенных друг с другом особым образом; без

41

определенного взаимодействия частей, словесное высказывание являло бы собой всего лишь последовательность имен, не осуществляющих никакой пропозиции, (р. 66) Потеря речи —это потеря навыка составлять пропозиции,... потеря дара речи не означает полной бессловесности (р. 114).

Нарушение способности составлять пропозиции, или вообще объединения более простых языковых единиц в более сложные единства, сводится к одному типу афазии: противоположный тип мы обсуждали в предыдущей главе. Этот тип не имеет в виду бессловесности как таковой, так как сохранившейся единицей речи остается в основном именно слово: слово можно определить как высшую из языковых единиц, закодированных в обязательном порядке; иначе говоря, мы составляем предложения и высказывания, пользуясь словарным фондом, снабжаемым посредством кода.

Тип афазии, проявляющийся в нарушении контекстной композиции, способствует сокращению размера предложений и ограничению их пропозициональных вариантов. Перестают употребляться синтаксические правила, организующие слова в более сложные единства; потеря этой способности, называемая аграмматизмом, вызывает, согласно образному выражению Джексона, вырождение предложения в простые нагромождения слов.

Порядок слов становится хаотичным; узы грамматического сочинения и подчинения, будь то согласование или управление, распадаются. Как и можно ожидать, слова, наделенные чисто грамматическими функциями —союзы, предлоги, местоимения, артикли исчезают первыми; это влечет за собой появление т.н. «телеграфного стиля»; кстати, при нарушении отношения сходства, они обладают наибольшей устойчивостью. Чем меньше слово зависит от контекста с грамматической точки зрения, тем вероятнее оно сохраняется в речи афатиков с нарушением отношения смежности и тем раньше опускается пациентами с нарушением отношения сходства. Так, например, слова, являющиеся «ядерным субъектным словом», первыми выпадают из пропозиции в случае нарушения отношения сходства, и наобо-

21 H.Jackson, «Notes on the physiology and pathology of the nervous system» (1868), Brain, XXXVIII (1915), pp. 65-71.

22 H.Jackson, «On affections of speech from disease of the brain» (1879). Brain. XXXVIII (1915), pp. 107-102.

23 H.Jackson, «Notes on the physiology and pathology of language» (1866), Brain, XXXVIII (1915), pp. 48 f.

42

рот, их выпадение наименее вероятно при противоположном типе афазии.

Тип афазии, разрушающей контекстную ткань предложения, влечет за собой однофразовые высказывания и однословные предложения, что обычно характерно для детской речи. Из числа более длинных предложений сохраняются лишь стереотипные, «шаблонные». При тяжелых случаях этого заболевания, любое высказывание сокращается до единственной однословной фразы. В то время как контекст продолжает распадаться, операции селекции идут своим чередом. «Сказать что такое вещь, это значит сказать на что она похожа», замечает Джексон (р. 125). Пациент, в речи которого предпочтение отдается субституциональным вариантам, ограничивает себя уподобляющими конструкциями (поскольку способность к образованию контекста у него повреждена), и его приблизительные отождествления имеют метафорический характер, в противоположность высказываниям основанным на метонимии. Подзорная труба вместо микроскопа, или огонь вместо газового света —это типичные примеры подобных квази-метафорических высказываний, как их определил Джексон, так как в отличии от риторических и поэтических метафор, они не осуществляют никакого намеренного переноса значения.

В обычной языковой модели слово представляет собой компонент наложенного на него контекста, т.е. предложения; в то же время оно само фигурирует в качестве контекста налагаемого на более мелкие компоненты, морфемы (минимальные единицы наделенные значением) и фонемы. Мы обсудили влияние нарушения отношения смежности на способность соединять слова в более сложные единицы. Соотношение между словом и его компонентами отражает расстройство того же порядка, хотя несколько в другом русле. Типичный признак аграмматизма проявляется в отмене флексий: появляются такие немаркированные категории как инфинитив вместо разных личных форм глагола, в языках же со склонением —употребление номинатива падежа вместо косвенных падежей. Эти дефекты вызваны частично устранением управления и согласования, частично потерей способности расчленять слова на основу и окончание. В конечном итоге, парадигма (в особенности набор грамматических падежей таких как bebis him, или временных аспектов, таких как он голосует —он голосовал) представляет разные проявления одного и того же семантического содержания, образующие ассоциации по принципу смежности; итак,

43

для афатиков, не воспринимающих отношения смежности существует еще один побудитель для отклонения таких комбинаций.

Также, как правило, слова образованные из одного и того же корня, такие как grant grantorgrantee (дар —даритель —получающий дар), семантически соотносятся по смежности. Вышеупомянутые пациенты склонны к тому, чтобы опускать производные слова, либо не способны сочетать корень со словообразующим суффиксом, а сложные слова расчленять на составные его части. Часто упоминаются случаи с пациентами которые понимали и произносили такие сложные слова как Thanksgiving или Battersea (англ, топоним), но были неспособны уловить в этих словах и произнести отдельно thanks и giving или batter и sea. До тех пор, пока в языке сохраняется смысл функционирования деривации, так что с ее помощью в языковом коде осуществляется образование новых лексических единиц, среди пациентов можно наблюдать тенденцию к упрощению и автоматизации: если производное слово являет собой семантическую единицу, значение которой нельзя вывести из значения ее компонентов, то Gestalt (форма) слова понимается неправильно. Так:, например, афатик русского происхождения определил значение слова «мокрица» как «что-то мокрое», а точнее «мокрая погода», следуя значению корня мокр и суффикса -ица, облачающего носителя определенного свойства, как например в словах нелепица, светлица. темница.

Перед Второй Мировой Войны, когда фонология являлась наиболее спорной областью в науке о языке, некоторые лингвисты даже выражали сомнения по поводу того, действительно ли фонемы являются автономными частицами нашей речевой деятельности. Высказывались даже о том, чтобы сигнификативные единицы языкового кода, такие как морфемы или даже слова, являющиеся минимальными единствами с которыми мы пользуемся в течении речевого акта, тогда как просто дифференциальные единицы, такие как фонемы фигурируют в роли искусственного конструкта способствующего научному описанию и анализу языка. Эта точка зрения, вызвавшая неодобрение Сепира как «несоотвстсвующая реальному положению дел» остается тем не менее, полностью актуальной по отношению к определенному патологическому типу афазии: при одной из ее разновидностей которую иногда называют «атактической». слово является единственной сохраняющейся лингвистической единицей. У такого пациента имеется лишь интегральный неразложимый образ

24 E. Sapir. «The psychological reality of phonemes», Selected Writing (Berkeley and Los Angeles. 1949). p. 46 ff

44

знакомого слова, все другие звуковые последовательности он либо не узнает, либо они недоступны для его понимания; бывает так, что он сливает их в знакомые слова, игнорируя при этом фонетические отклонения от установленной звуковой модели слова. Один из пациентов Гольдштайна «понимал некоторые слова, но уже не был в состоянии различить*** гласные и согласные из которых они составлены.» (стр.118). Франкоязычный афатик узнавал, понимал, повторял, а также довольно непринужденно воспроизводил слова café «кофе», или pavé «тротуар», но не был способен уловить, различить или повторить такие, в общем-то бессмысленные звуковые последовательности как féca, faké, kéfa, pafé. Если звуковые последовательности и их компоненты соответствуют фонологической модели французского языка, трудностей такого порядка вообще не существует для нормального франкоязычного адресата. Такой слушатель способен даже воспринять эти последовательности в качестве слов незнакомых ему, но по возможности вероятных для французского словаря, и по всей видимости различных по значению, так как они отличаются друг от друга либо порядком фонем, либо самими фонемами.

Если афатик уже не в состоянии разложить слово на фонемные составляющие, его владение конструкцией слова ослабевает, что сразу влечет за собой разрушение структуры фонемы и из них составленным комбинациям. Постепенная регрессия звуковой модели у афатиков обычно отражает в обратном порядке освоение фонемного уровня ребенком. Эта регрессия вызывает неразличение омонимов и обеднение словаря. Если эта двойная —фонематическая и лексическая —недостаточность прогрессирует, то последние останки языка —это однофонемные, однословные, однофразовые выражения; пациент впадает в то же состояние на котором находится ребенок на начальной фазе языкового развития, или даже на доязыковом уровне: Он доходит до т.н. полной афазии (aphasia universalis), т.е. полной потери способности к речевой деятельности и ее восприятия.

Такое различение двух функций —дистинктивной и сигнификативной —является особым свойством языка в сравнении с другими семиотическими системами. Между этими двумя уровнями языка, возникает конфликт, когда афатик с неспособностью к контекстной композиции демонстрирует склонность к отмене иерархии лингвистических единиц и сведению их шкалы до единичного уровня. Последний оставшийся уровень, —это либо класс сигнификативных ценностей, а именно слово, (как это видно по вышеупомянутым примерам), либо класс дифференциальных ценностей, т.е. фонема. В последнем случае па-

45

циент все еще в состоянии идентифицировать, различать и воспроизводить фонемы, но он теряет способность осуществлять то же самое со словами. Если болезнь имеет промежуточный характер, пациент опознает, различает и воспроизводит слова; согласно проницательной формулировке Гольдштейна, они «узнаются, но остаются непонятыми» (р. 90). Здесь слово теряет свои обычные сигнификативные функции и приобретает заимствованные у фонемы дифференциальные функции в их чистом виде.

IV. МЕТАФОРИЧЕСКИЙ И МЕТОНИМИЧЕСКИЙ ПОЛЮСЫ.

Виды афазии многочисленны и различны, но все они остаются в пределах этих двух описанных нами типов. Любая форма афатического расстройство состоит в более или менее тяжелом повреждении способности к селекции и субституции, или комбинации и контекстной композиции. Первый вид речевой недостаточности вызывает неспособность к металингвистическим операциям, второй же —разрушает способность к поддержанию иерархии языковых единиц. Афатик первого типа исключает из речи отношения сходства, афатик же второго —отношения смежности. Метафора является чужеродным элементом при нарушении отношения сходства, при нарушении же отношения смежности из пропозиции исчезает метонимия.

Дискурс может развиваться в соответствии с двумя различными семантическими линиями: одна тема может вести к другой либо через сходство, либо через смежность. В соответствии с тем как пациенты ищут способы наиболее релевантного выражения, через метафору или через метонимию, мы называем первый способ образования пропозиции метафорическим, а второй —метонимическим. Афазия ограничивает или полностью блокирует тот или иной из этих двух процессов —вот почему изучение афазии имеет колоссальное значение для лингвистов. В обычной речевой деятельности оба этих процесса работают безотказно, но при внимательном рассмотрении обнаруживается, что под влиянием культурной модели, определенных индивидуальных черт, или особой манеры речи, преимуществом пользуется либо один, либо другой из этих двух процессов.

Во время хорошо известных психологических тестов, детям предъявляют какое-нибудь существительное и просят их выра-

46

зить в словах самое первое впечатление, которое придет им в голову. Этот эксперимент неизменно демонстрирует два противоположных вида языковых предпочтений: ответ представляет собой либо субститутивную замену слова-побудителя, либо дополнение к нему. В последнем случае слово-побудитель и слово-реакция образуют вместе правильную синтаксическую конструкцию, чаще всего целое предложение. Две эти реакции были обозначены как субститутивная и предикативная.

На слово-побудитель but (хижина) были даны следующие ответы burnt out (сожженная), и poor little house (маленькая лачуга). Оба этих ответа являют собой предикации; но первый создаст просто нарративный контекст, второй же —демонстрирует двойную связь с подлежащим hut: с одной стороны, позиционную (точнее, синтаксическую) смежность, с другой —семантическое сходство.

То же слово-побудитель вызвало следующие субститутивные ответы: тавтологический вариант hut; синонимы cabin и hovel (хибара); антоним palace (дворец), и метафоры den (логово) и burrow (нора). Способность двух слов заменять друг друга являет собой пример позиционного сходства, кроме того, все эти ответы связаны со словом-побудителем посредством семантического сходства (или контраста). Метонимические ответы на то же слово-побудитель, такие как thatch (солома), litter (мусор), или poverty, совмещают или противопоставляют позиционное сходство и семантическую смежность.

Манипулируя этими двумя видами согласования (сходством и смежностью) в обоих аспектах (позиционном и семантическом) —производя их селекцию, комбинацию и классификацию —индивид проявляет свой собственный языковой стиль, свои языковые пристрастия и предпочтения.

Особенно явно выражено взаимодействие этих двух элементов в художественном творчестве. Богатый материал для изучения этих взаимоотношений можно найти среди моделей стихового дискурса, который в обязательном образом нуждается в параллелизме стиховых рядов, как например в Библейской, финской, и, в какой-то степени, в русской устной поэтической традиции. Этот материал формирует объективный критерии приемлемый для данного языкового сообщества. Каждый из этих двух видов отношений (смежность, сходство) может появиться на любом языковом уровне —морфемном, лексическом, синтаксическом, или фразеологическом —при чем в любом из двух своих аспектов. В зависимости от этих вариаций расширяется диапазон возможных конфигурации. Любой из полюсов притяжения мо-

47

жет преобладать в той или иной степени. Например, в русских лирических песнях превалируют метафорические конструкции тогда как в героическом эпосе доминирует метонимия.

Существует ряд мотивов определяющих выбор между этими двумя альтернативными способами согласования. Давно известие;. что литературные школы романтизма и символизма оказывали предпочтение метафорическому способу выражения: тем не менее еще недостаточно осознали тот факт, что на самом деле именно доминирование метонимических конструкций лежит в основе и предопределяет т.н. «реалистическое» направление. «Реализм» представляет собой промежуточный этап между упадком романтизма и истоком символизма, и является при этом противоположным по духу обоим направлениям. Выбирая прием согласования по смежности, автор-реалист именно с помощью метонимии отклоняется от фабулы к описаниям обстановки, или от персонажей к описанию пространственно-временного. Такой автор склонен к обильному употреблению синекдохических деталей. В сцене самоубийства Анны Карениной Толстой направляет свой писательский глаз на дамскую сумочку героини; а в Войне и мире Толстой использует две синекдохи, «усики на верхней губе» и «голые плечи» для описания двух женских характеров.

Чередующееся преобладание этих двух процессов ни в коем случае не ограничивается словесным искусством. Такое же колебание имеет место в других неязыковых знаковых системах.

Тем не менее исчерпывающее исследование решающей проблемы двух противоположных процессов все еще впереди. Примечательным примером из истории живописи является явная ориентированность кубизма на метонимию, в которой объект трансформируется в конфигурацию синекдох: художники сюрреалисты выбрали откровенно метафорическую позицию. Со времен постановок Д.У. Грифитта. киноискусство, с его доведенными до совершенства приемами для перемены угла зрения, перспективы, и фокуса «кадров», порвало с театральной традицией; кино имело в активе бесчисленное количество синекдохических «крупных планов» и метонимических «мизансцен». В

Я отважился па несколько обзорных замечаний по поводу метонимических оборотов и словесно-художественном творчестве. («Pro realizm u mystectvi», Vaplite, Kharkov, 1927. No. 2. «Randbemerkungen für Prosa ties Dichters Pasternak», Slavische Rundschau, VII, 1935), и живописи (Искусство, Москва, Авг. 2, 1919), и кино («Upadek filmu?» Listy pro umeni a kritiku. I. Prague. 1933).

48

кинофильмах Чарли Чаплина и Эйзенштейна  эти приемы были вытеснены новым, метафорическим «монтажом» с «переходными наплывами» —исполняющими в кино ту же роль, что и литературные сравнения.

Двухполюсность структуры языка (а также других семиотических систем), а в афазии сосредоточенность на одном из этих полюсов с устранением другого нуждается в систематическом сравнительном изучении. Удерживание какого-нибудь из этих двух переменно-действующих полюсов можно было бы сравнить с преобладанием того же полюса в определенных направлениях искусства, индивидуальных языковых привычках, текущей языковой моде и т.д. Тщательный анализ и сравнение этих явлений вместе с общими симптомами соответствующего типа афазии является настоятельной задачей, которая должна быть совместно предпринята специалистами по психопатологии, психологии, лингвистике, поэтике, и общей науке о знаках —семиотике. Рассматриваемая нами дихотомия имеет решающее значение и является следствием всех возможных проявлений нашей речевой деятельности, а также любой человеческой деятельности в целом.

Чтобы наметить пути возможного сравнительного исследования, мы выбрали пример из русской сказки, в которой вышеупомянутый параллелизм используется в качестве комического приема: «Фома холост; Ерема неженат». Здесь предикаты в двух параллельных предложениях соотносятся по сходству: они фактически —синонимы. Подлежащие обоих предложений —мужские собственные имена, а следовательно сходны друг с другом с морфологической точки зрения, тогда как с другой стороны они обозначают имена лиц совмещаемых одной и той же сказкой, исполняющих в сказке тождественные действия, и таким образом подтверждающих использование синонимической пары предикатов. Несколько видоизмененная версия той же конструкции встречается в известной свадебной песне в которой к каждому гостю обращаются поочередно по имени и отчеству: «Глеб холост; Иванович неженат.» Хотя оба предиката в данном

См. его замечательное эссе «Дикенс. Гриффит и мы»: С. Эйзенштейн, Избранные статьи (Москва, 1950), стр. 153 и далее.

27 См. B.Balazs, Theory of the Film (London, 1952).

28 О психологических и социологических аспектах этой дихотомии см. воззрения Бейтсона на «прогрессирующую» и «селективную интеграцию», а также взгляды Парсонса на «дихотомию связь-разделение» в развитии ребенка: J.Ruesch and G. Bateson, Communication, the Social Matrix of Psychiatry (New York, 1951), pp. 183 ff.; T.Parsons and R.F.Bales, Family, Socialization and Interaction Process (Glencoe, 1955), pp. 119 f.

49

случае синонимичны, отношения между двумя подлежащими изменяется: оба являются собственными именами отсылающими к одному и тому же человеку и употребляются обычно связанно, в качестве вежливого обращения.

В цитате из народной сказки, два параллельных предложения относятся к двум разным фактам, к брачному статусу Фомы и Еремы. В словах же свадебной песни, два предложения синонимичны; они являются избыточным повторением информации о безбрачии одного и того же лица, расщепляя это лицо на 2 вербальные ипостаси.

Русский романист Глеб Иванович Успенский (1840-1902) в последние годы своей жизни страдал от душевной болезни, симптомы которой проявлялись в поражении речевых способностей. Его имя и отчество, Глеб Иванович, традиционным образом связываемые во время вежливого к нему обращения, расщепились в его сознании на два отдельных имени, отсылающих к двум разным субъектам: Глеб был наделен всеми его добродетелями, Иванович же, имя указующее на связь сына с отцом, стал воплощением всех пороков Успенского. С лингвистической точки зрения причиной такого раздвоения личности является неспособность пациента употреблять сразу 2 символа обозначающие одну и ту же вещь; таким образом, этот вид болезни проявляется в нарушении отношения сходства. Поскольку оно взаимосвязано со склонностью к метонимии, исследование стиля молодого Успенского представляет собой особый интерес. И вот работа Анатолия Камегулова, который занимается анализом стиля Успенского, подтверждает наши теоретические ожидания. Он показывает, что Успенский питал особое пристрастие к метонимии, особенно к синекдохе, и что использование ее Успенским заходит так далеко, что, «подавленный множеством сваленных в словесном пространстве деталей, читатель физически не в состоянии воспроизвести в своем сознании целое. Портрет для него пропадает». Вот одно из описаний цитируемых в монографии:

«Из под соломенного состарившегося картуза, с черными пятном па козырьке, выглядывали две косицы наподобие кабаньих клыков; разжиревший и отвисший подбородок окончательно распластывал потные воротнички коленкоровой манишки и толстым слоем лежал на аляповатом воротнике парусиновой накидки, плотно застегнутой у шеи. Из-под этой накидки взорам наблюдателя выставлялись массивные руки с кольцом, въевшимся в жирный палец, палка с медным набалдашником, значительная выпуклость желудка и присутствие широчайших панталон, чуть не

А. Камегулов, Стиль Глеба Успенского (Ленинград, 1930), сс. 65, 145.

50

кисейного свойства, в широких концах которых прятались носки сапогов.»

Разумеется, метонимический стиль Успенского был обусловлен обязательными критериями того времени, «реализмом» конца 19-ого века; но индивидуальные наклонности Глеба Ивановича сделали манеру его письма еще более соответствующей вышеупомянутой литературной традиции в крайних ее проявлениях и в конечном итоге оставили отпечаток и на речевом аспекте его душевной болезни.

Конкуренция между двумя этими приемами проявляется практически в любом процессе символизации, интрасубъективном или социальном. Так, например, при исследовании структуры слов, решающим вопросом является то, как построены используемые символы и временные последовательности, на отношениях смежности («метонимическое смещение» и «синекдохическая конденсация» у Фрейда), или на отношениях сходства («тождество и символизм» у Фрейда). Каноны лежащие в основе магических ритуалов Фрейзер разложил на два вида: заклинания основанные на правилах сходства и те, что основаны на связях смежности. Первая из этих двух ответвлений гипнотической магии называется «гомеопатической» или «подражательной», вторая же «магией передающейся». Это разделение весьма показательно. Тем не менее, в большинстве случаев, проблема двух полюсов не пользуется должным вниманием, несмотря на широкую распространенность по разным областям и важности для изучения любой символической деятельности, особенно языка и его нарушений. Каковы же основные причины такого пренебрежения?

Уподобленность по значению соединяет символы метаязыка с символами того языка, к которому они отсылают. Сходство соединяет метафорический термин с тем термином, который последний замещает. Следовательно, занимаясь реконструкцией метаязыка в целях истолкования тропов, исследователь владеет большим количеством однородных средств для интерпретации метафоры, тогда как метонимия, основанная на ином принципе согласования, с трудом поддается интерпретации. Именно поэтому количество литературы по метафоре не сравнимо с количеством работ по метонимии. По той же причине, тесная связь романтизма с метафорическим мышлением является об-

30 S.Freud, Die Traumdetung, 9th ed. (Vienna, 1950).

31 J.G.Frazer, The Golden Bough: A Study in Magic and Religion, Part I, 3rd ed. (Vienna, 1950),chapter III.

32 C.F.P. Stutterheim, Het begrip metaphoor (Amsterdam, 1911)

51

щепризнанным фактом, тогда как такие же тесные связи реализма с метонимией не сразу бывают замечены. И не только пристрастия исследователей, но сами объекты исследований являются причиной того предпочтения, которое оказывается изучению метафоры в сравнении с изучением метонимии. В виду того, что внимание поэзии сосредоточено на знаке, а проза (преследующая в основном практические интересы) —на референте, тропы и другие фигуры изучаются главным образом в качестве поэтических приемов. В основании поэзии лежит отношение сходства; метрический параллелизм строк, или фонические эквиваленты рифмующихся слов поднимают проблему семантического сходства и контраста; существуют, например, грамматические и антиграмматические рифмы, но практически нет аграмматических рифм. Проза, напротив, развивается основываясь на отношении смежности. Таким образом, метафора в поэзии, а метонимия в прозе составляют ряды наименьшего сопротивления; вот почему изучение поэтических тропов направлено главным образом на исследование метафоры. В таких исследованиях реальная двухполюсная система искусственно замещается однополюсной, недостаточной схемой, которая, тем не менее совпадает с одной из двух афатических моделей, а именно с нарушением отношения смежности.

52

К ЛИНГВИСТИЧЕСКОЙ КЛАССИФИКАЦИИ АФАТИЧЕСКИХ НАРУШЕНИЙ i

В 1907 Пьер Мари открыл дискуссию по проблемам афазии скромным заявлением: «N'etant malheureusement pas du tout psychologue, je me contentrai de parler ici en médicalement observé de faits médicaux» (Мари, 1962).  Здесь mutatis mutandis я хотел бы использовать ту же самую формулировку: как простой лингвист, не сведущий ни в психологии, ни в медицине, я ограничусь строго лингвистическим рассмотрением одних только лингвистических фактов. Первая фундаментальная работа по афазии Заметки по психологии и патологии языка, написанная около столетия назад Хюглингсом Джексоном (Notes on Physiology and Pathology of Language, Hughlings Jackson), имеет знаменательный подзаголовок «Наблюдения за теми случаями заболевания нервной системы, при которых дефект выражения является наиболее ярким симптомом» (см. Jackson, 1958, стр. 121). Поскольку дефекты словесного выражения, так же, как и само словесное выражение, явно принадлежат к сфере лингвистики, ключ к наиболее «ярким симптомам» афазии можно найти лишь руководствуясь лингвистикой и пользуясь ее достижениями.

Перед нами стоит важнейший вопрос: какие категории речевых знаков, и знаков вообще, оказываются пораженными? Это лингвистический вопрос, или, в более широком смысле, семиотическая проблема, если вслед за Чарльзом Пирсом (см. 1932, стр. 134) мы понимаем под семиотикой общую науку о знаках, в основании которой лежит лингвистика —наука о речевых знаках. Джексон (см. 1958, стр. 159) также рассматривал афатические нарушения в этом, более широком, плане и поэтому предпочитал термин аземазия, изобретенный Гамильтоном. Поскольку семиотические черты афазии, в Пирсовом смысле этого прилагательного, составляют «наиболее яркий симптом» заболевания, они семиотичны так же и в медицинском смысле этого слова.

iДоклад представлен на симпозиуме по речевым расстройствам Фонда Сиба, 21 мая, 1963 [Перевод К. Голубович]

К сожалению, совсем не будучи психологом, я удовлетворюсь здесь тем, что буду говорить как медик, который с медицинской точки зрения рассматривает медицинские факты.

53

Лингвисты могут только согласиться с Джексоном, что патология языка, будучи далеко не случайным повреждением, подчиняется набору правил и что правила, лежащие в основе регрессии языка, не могут быть обнаружены без последовательного использования лингвистической методологии и техники. Языковые расстройства имеют свой собственный строй и требуют систематического лингвистического сравнения с нашим нормальным речевым кодом.

Если, как утверждает Брэйн (1961, стр. 51), лингвистика действительно является «самой недавней областью исследований по афазии», то такая неторопливость, вредная как для науки о языке, так и для науки о языковых расстройствах, легко находит себе историческое объяснение. Исследование афазии нуждается в структурном анализе языка, однако выработка такого анализа осуществилась только на позднейших стадиях развития лингвистической науки. Фердинанд де Соссюр еще полвека назад понимал, что в афазии любого типа «au dèssus du fonctionnement des divers organes il éxiste une faculté plus générale, celle qui commande aux signes, et qui serait la faculté linguistique par exellence». Тем не менее, прежде, чем стало возможным установить, каким образом и до какой степени повреждается эта способность, надо было пересмотреть все компоненты языка всех уровней сложности, принимая во внимание их лингвистические функции и взаимосвязи. Примечателен тот факт, что в 1878 г. два великих первооткрывателя —польский лингвист Бодуэн де Куртенэ (1881) и невролог из Лондона Джексон (1958, стр. 156) совершенно независимо друг от друга опровергли представление о мгновенном переходе от слов (или морфем, наименьших грамматических единиц) «к артикулятивному движению, физическому состоянию», описывая это как «непозволительный в лингвистических операциях паралогический скачок» (Бодуэн) и как «заблуждение», «закрывающее действительные проблемы» и «незаконное в медицинском исследовании» (Jackson).

Можно наблюдать параллельное развитие лингвистики и медицины в их попытках найти выход из создавшегося тупика. Около пятидесяти лет спустя на Первом международном конгрессе славистов (Прага, 1922), а также в двух вступительных сборниках Travaux du cercle Linguistique de Prague (1929), посвященных этой ассамблее, было выдвинуто требование систематического

За функционированием различных органов стоит более общая способность —та, что управляет знаками и которая является лингвистической способностью par exellence.

54

фонологического исследования, которое бы последовательно соотносило звук и значение.

Одновременно с этим на ежегодной встрече Немецкого Неврологического Общества в Визбурге, Уолперт (1929) оспаривал возможность разведения Wortklangverständnis (понимание звучания слова) и Wortsinnverständnis (понимание смысла слова) при исследовании афазии. Специалисты по расстройствам речи не замедлили обратить внимание своих коллег на быстрый прогресс новой лингвистической дисциплины. Таким образом, например, на Шестом конгрессе Французского Фониатрического Общества Дж. Фромент и Э. Пичон подчеркнули важность фонологии для исследования речевых афатических нарушений (Rapport, 1939). Фромент проиллюстрировал свой тезис, применив фонологический критерий к больному моторной афазией: «Се n'est pas phonétiquement qu'il c'est apauvri, c'est phonologiquement. II pent être comparé á un pianiste, qui, ayant á sa disposition un bon clavier et tout ses doigts, aurait pérdu la mémoire ou prèsque toute mélodie, et qui plus est, ne saurait même pas reconnaître ses notes».

Первые шаги в направлении совместного исследования речевых афатических расстройств были предприняты датскими лингвистами и психоневрологами. Они обсуждали общие проблемы на специальной конференции в Амстердаме в 1943г., на которой невролог Бернард Брауэр указал на необходимость основных фонологических концепций для исследования афазии. И именно использование этих концепций помогло проиллюстрировать то, что Джексон и Фрейд (1953) понимали под тесной связью между функциональной ретрогрессией и развитием языковой модели, подтверждая, таким образом, мнение Джексона, что при повреждениях мозга ранние приобретения более сильны и устойчивы, чем те, что добавились позднее.

В работах Лурии (1947) и Гольдштейна (1948) мы встречаем первые попытки неврологов систематически использовать принципы современной лингвистики при анализе афатических нарушений. Когда, например. Лурия говорит, что при так называемой сенсорной афазии нарушение слуховых восприятий на деле сводится к распаду фонологической восприимчивости, то весь синдром этого нарушения подпадает под чисто лингвисти-

Обедняется не его фонетика, а именно его фонология. Его можно сравнить с пианистом, который, имея в своем распоряжении прекрасную клавиатуру и пальцы, потерял бы память или забыл мелодию и даже не смог бы вспомнить ее ноты.

55

ческий анализ. И эта монография, базирующаяся на огромном клиническом материале, и последние работы Лурии, в которых проявляется все большее лингвистическое мастерство и все большая ориентация на науку о языке, дают нам прочное основание для объединенного медицинского и лингвистического исследования языковых патологий. Специалисты по патологии должны объединиться со специалистами по языку, чтобы справиться с этой важной задачей и искоренить остатки того «хаоса», который выявил Хэд среди современных взглядов на афазию (1926).

В своем недавнем обзоре лингвистических проблем, связанных с исследованием афазии, московский лингвист Иванов (1962) подчеркивал, что прежде всего нам нужно иметь больше образцов спонтанной, свободной речи пациентов, тогда как сейчас нашим обычным, а часто и нашим единственным, материалом являются медицинские тесты и собеседования, которые, скорее, демонстрируют металингвистические операции пациента, чем ненавязанные ему, привычные высказывания. Приходится добавить, что некоторые из этих тестов не отвечают даже элементарным требованиям лингвистической методологии. Если тот, кто проводит эксперимент, недостаточно ознакомлен с наукой о языке, он дает искаженное толкование фактов, в особенности, если критерий его классификации заимствован из устаревших школьных грамматик и никогда не подвергался тщательной лингвистической проверке. Статистика, отталкивающаяся от подобных классификаций, может запутать исследование афазии.

Один подход к исследованию речевой патологии находится в противоречии с лингвистической реальностью —это та гипотеза, что при афазии языковые нарушения могут рассматриваться как единое общее афатическое расстройство с предположительно непохожими типами афазии, представляющими различия скорее в степени нарушения, чем в его качестве. Любой лингвист, имевший возможность рассматривать различные варианты афатической речи, может только подтвердить и поддержать взгляды тех неврологов, психиатров и психологов, которые все яснее видят в этом именно качественное разнообразие афатических форм. Лингвистический анализ этих форм необходимо ведет к определению единых и ясных синдромов так же, как к их структурной типологии. Лингвистические ошибки, совершенные приверженцами унитарной ереси, не позволили им распознать различные речевые ошибки больных афазией.

56

Первая дихотомия:

Кодирующие (Комбинация, Смежность) расстройства / Декодирующие (Селекция, Сходство) расстройства

В основе нашего речевого поведения лежат две операции: селекция и комбинация. Крушевский в Очерке о науке о языке, опубликованном восемьдесят лет назад (1883) и до сих пор имеющем жизненно важное значение, связывает эти две операции с двумя моделями отношений: селекция основана на сходстве, а комбинация на смежности. Моя попытка исследовать этот двойственный характер языка и применить его к исследованию афазии, размежевав два типа нарушений, обозначаемых как «расстройство отношения сходства» и «расстройство отношения смежности» (Якобсон и Галль, 1956), встретила обнадеживающую поддержку специалистов по диагностике и лечению афазии. В свою очередь, их обсуждение этой дихотомии заставило меня понять, что разделение афазии на расстройства отношений сходства и смежности тесно связано с классической моторно-сенсорной дихотомией. Согласно Осгуду и Мирону (1963, стр. 73), «соответствие в афатических синдромах между этими двумя дихотомиями» рассматривалось Дж. Уэпманом (ср. так же Fillenbaum, Jones and Mayer, 1961); верификационные эксперименты привели Гудгласса (Goodglass and Mayer, 1958; Goodglass and Berko, I960) к схожему выводу; обе дихотомии были четко объединены Лурией (1958, стр. 17, 27).

Прежде чем обсудить неразрывное единство этих двух разделений, которое требует объяснения, давайте приведем примеры их лингвистического соотношения. Мы все знаем, насколько неточны, односторонни и поверхностны традиционные термины «моторная» и «сенсорная» афазия. Тем не менее, если синдром, характеризующий данный тип афазии, может быть описан недвусмысленным образом, чисто конвенциональная система обозначений безобидна, пока мы осознаем, что это не больше чем конвенция. Предлагалось несколько терминологических замен. Прилагательные «экспрессивная» и «импрессивная» имеют слишком много значений; в частности, в лингвистике они используются в совершенно другом смысле. Обозначения «эмиссивная» —«рецептивная» яснее; однако нарушение внутренней речи, важное следствие моторной афазии, вряд ли можно подвести под название «эмиссивная афазия». Термины «кодирующие» и «декодирующие нарушения» точно обозначают типы повреждений. Они могут употребляться с возможным до-

57

полнением: «преобладающе кодирующие» и «преобладающе декодирующие», поскольку нарушения в одном из двух процессов кодировки в целом влияют также и на другой процесс. Это в особенности верно для декодирующих нарушений, которые влияют на кодирующий процесс гораздо больше, чем кодирующие на декодирущие. Примерами большей автономности декодирующих процессов могут служить чисто пассивное владение иностранными языками или то, что не умеющий говорить ребенок способен улавливать речь взрослых людей. Очень поучительны патологические случаи. Леннеберг (1962) наблюдал и описал случай с восьмилетним мальчиком, который научился понимать язык несмотря на врожденную неспособность к воспроизведению речи.

Классическая моторная (alias Броковская) афазия —это основная разновидность кодирующих нарушений; соответственно, т. н. сенсорная (alias Берниковская) афазия —основная форма декодирующих нарушений. Поскольку именно превосходное описание шести типов афатических синдромов, сделанное Лурией, послужило отправной точкой для моей лингвистической интерпретации, то в этом докладе я буду следовать за Лурией в том, что касается обозначений этих шести типов, хотя даже сам Лурия, как и все мы, конечно же, согласен с Куртом Гольдштейном в том, что любая терминология, используемая в настоящее время, «в некоторой степени запутана» и «не отдает должного той сложности и разнообразию модификаций языка, которые встречаются у пациентов» (1948, стр. 148).

Традиционная афазия Брока, названная Лурией «эфферентной», или «кинетической», четко противопоставляется сенсорной афазии Вернике; одна представляет собой наиболее типичное расстройство смежности, другая —наиболее явное расстройство сходства. Комбинация повреждается при эфферентной афазии. На фонологическом уровне это означает трудности при употреблении фонемных пучков, трудности при воспроизведении слогов и трудности при переходе от фонемы к фонеме и от слога к слогу. Просодические черты (например, русское ударение, норвежская высота тона и чешское количество гласного звука) затрагиваются потому, что они вовлечены в слоговой Контекст. Существуют сложности при формировании последовательности, отраженные в вынужденных фонемных ассимиляциях. Фрай (1959) приводит типичный пример. Пациент при чтении последовательности слов: wood, kick, wear, feet (лес, ударить, носить, ноги) заменил на w начальную согласную четных слов, по образцу нечетных. Подобным ухудшениям в фонематических

58

образованиях сенсорная афазия противопоставляет неспособность употреблять определенные фонемные составляющие; отдельные различительные признаки, такие, например, как консонантная оппозиция низкий/высокий или глухой/звонкий, теряются.

На уровне значимых единиц при эфферентном типе афазии дефект прежде всего грамматический, а при сенсорном типе —лексический. Двигательный аграмматизм Гольдштейна (1948, стр. 81), или подлинный аграмматизм, как формулирует это Алажуанин (1956, стр. 16), действительно является наиболее типичным проявлением афазии. Поэтому так называемые «малые инструменты языка» —союзы, артикли, местоимения, которые служат для сцепления грамматического контекста, остаются неповрежденными при сенсорном расстройстве, а в случае эфферентной афазии повреждаются первыми. Зависимость —это основное синтаксическое отношение; таким образом, при аграмматизме с его «телеграфный стилем» всевозможные зависимые слова —наречия, прилагательные, личные формы глаголов —теряются. При эфферентной афазии «упразднение предикатов, представляющее собой полную потерю способности составлять предложения» Jackson, 1958, стр. 60) есть, тем не менее, лишь сфокусированное выражение общей тенденции к упразднению любого синтаксического порядка. Вполне естественно, что из двух типов синтаксического подчинения, управления и согласования, последний несколько более устойчив в расстройствах отношения смежности при эфферентной афазии, поскольку согласование —это последовательная зависимость, которая привлекает так же и грамматическое сходство, тогда как управление построено на чистой смежности. В итоге речь сводится к корневым, независимым друг от друга словам —существительным и именным формам глагола —в голофрастическом их использовании. При сенсорной афазии, напротив, грамматическое подлежащее, единственный член предложения, который не зависит от контекста, легко теряется, поскольку основным условием его появления является скорее селекция, чем комбинация. Это ключевое слово синтаксической конструкции и чаще всего (а в некоторых языках даже обязательно) подлежащее отмечает начало синтаксической конструкции. Обеднение существительных, тенденция заменять их обобщенными местоименными субстантивами, а так же неспособность использовать синонимы и антонимы —симптомы ярко выраженного расстройства отношения сходства. Расстройство может вызвать нарушения в процессе нахождения слова или фонемы. Оба вида нарушений могут усиливать друг друга, по мы вряд ли сможем

59

вывести один из этих двух лингвистических уровней нарушения из другого —т.е. мы не могли бы проследить дезинтеграцию речевого кода вплоть до дезинтеграции кода фонологического (ср.: Critchley, 1959, стр. 289).

Похожим образом и морфология выявила заметный контраст между эфферентными и сенсорными нарушениями. В языках с богатой флективной системой, таких, как русский или японский (ср. Panse and Shimoyama, 1955), эфферентная афазия сказывается в значительном недостатке суффиксов. Даже в английском с его скудными грамматическими окончаниями наблюдается атрофия окончаний, особенно тех, «что выражают синтаксические отношения» (Goodglass and Hunt, 1958). У эфферентных афатиков, которых опрашивали Гудглас и Хант, распад трех фонетически тождественных окончаний —z с его автоматическим чередованием iz и s —представляет собой важную иерархию, подчиняется очень жесткому принципу и отвечает за порядок их разложения. Чем выше уровень грамматической конструкции, тем ближе она к разрушению. Предложение повреждается первым и потому окончание третьего лица единственного числа, которое выделяет субъектно-предикатные отношения (напр., John dreams (Джон спит) наименее жизнеспособно. Окончание притяжательного падежа (John's dream (сон Джона), выделяющее отношение внутри словосочетания, несколько более устойчиво. Слово —последняя из трех разрушаемых конструкций; отсюда окончание множественного числа у существительных (dreams (сны), не зависящее ни от предложения, ни от словосочетания, затрагивается меньше всего.

Тогда как при эфферентной афазии лексические корневые морфемы более жизнеспособны, чем грамматические морфемы (аффиксы) и грамматические слова (в особенности местоимения), при сенсорной афазии дела обстоят противоположным образом. Как указывали Бин (1957, стр. 93) и Лурия (1958, стр. 20), пациенты с этой формой афазии «теряют способность понимать корни слов», тогда как суффиксы «обычно остаются гораздо более понятными». Бин, кроме того, отмечает кардинальную роль местоимений в речи этих пациентов. Можно отметить, что слова с одним и тем же корнем, но с различными суффиксами связаны семантической смежностью (напр., editor-edition-editorial-editorship —редактор-редакция-редакторский-редакторство). Таким образом, пациенты с расстройством отношений сходства различают скорее суффиксы, чем корни, тогда как пациенты с расстройством отношений смежности различают скорее корни, чем суффиксы.

60

Повреждение внутренней речи, которое, как обнаружил Лурия, сопровождает эфферентные расстройства, находит свое объяснение в сущностной характеристике этого типа афазии: распаде контекстуальной речи. Наша внутренняя речь —контекст наших высказываний; поскольку при эфферентном типе смежность уничтожается, нарушение внутренней речи неотвратимо. Соответствующее расстройство при сенсорной афазии —это потеря способности к металингвистическим операциям, которая является неизбежным результатом расстройств по сходству.

Дихотомия кодирующих и декодирующих нарушений находит свое типичное выражение в расходящихся или, можно сказать, полярных синдромах эфферентной и сенсорной афазии. В то же время эти два синдрома ясно показывают контраст между нарушениями смежности и сходства. Неразрывное единство двух разделений требует объяснения. Мы можем спросить, почему контекст нарушается при кодирующих расстройствах, хотя сохраняется при декодирующих расстройствах, где не выживают никакие автономные элементы. Ответ заключается в том, что порядок следования в кодирующих и декодирующих процессах кардинально различен. Кодирование начинается с селекции элементов, которые должны быть скомбинированы и объединены в контекст. Селекция является предшествующим этапом, тогда как построение контекста является следствием или конечной целью для кодирующего субъекта. Для декодирующего порядок обратный. Сначала декодирующий субъект сталкивается с контекстом, а затем он должен найти его составляющие; комбинация предшествует процессу декодирования, а селекция —это следствие, т.е. конечная цель декодирующего процесса. Кодирующий начинает с аналитической операции, за которой следует синтез; декодирующий получает синтезированные данные и переходит к их анализу. При афатических расстройствах следствие нарушается, тогда как предшествующее остается незатронутым; поэтому при кодирующих типах афазии повреждается комбинация, а при декодирующих типах —селекция (см. Табл. I.).

Табл. I

КОДИРУЮЩЕЕ     ДЕКОДИРУЮЩЕЕ

нетронутое —составляющие  контекст —предшествующее

нарушенное —контекст   составляющие —следующее

Отношения сходства лежат в основе операций селекции, тогда как в обнове комбинации лежит смежность. Таким образом, разница между кодирующими и декодирующими повреждениями сливается воедино с дихотомией нарушений смежности и сходства. Разница между кодирующими и декодирующими процес-

61

сами или, словами Гиппократа, между функцией мозга как «передатчика» говорящего и «толкователя» слушающего (см. Pentield and Roberts, 1959, стр. 7) играет громадную роль при расстройствах речи и вызывает в корне различные типы синдромов, включающих в себя либо расстройства отношений сходства, либо расстройства отношений смежности.

Как я подчеркивал в предыдущем исследовании (см. выше стр. 239-259), метафора связана с расстройствами по сходству, а метонимия с расстройствами по смежности. Теперь, когда мы обсудили, с одной стороны, селекцию, основанную на сходстве, как первую часть кодирующего процесса, а с другой стороны, комбинацию, основанную на смежности, как начало операции декодирования, мы можем противопоставить два типа поэзии: лирику, которая, как правило, основывается на сходстве, и эпос, который в основном оперирует со смежностью. Мы вспоминаем, что метафора —это троп, присущий лирической поэзии, а метонимия —доминирующий троп в поэзии эпической. В этой связи, лирический поэт, замечаем мы, пытается представить себя как говорящего, тогда как эпический поэт принимает на себя роль слушающего и должен рассказывать о делах, о которых узнал по слухам. Здесь опять, на другом уровне, мы наблюдаем параллельное отношение кодирования со сходством, а декодирования со смежностью; и это совершенно соответствует проявляющейся в афазии большей стабильности отношений сходства при кодирующих процессах, и отношений смежности при декодирующих.

Вторая дихотомия:

Ограничение / Дезинтеграция

От двух основных типов афазии —эфферентной и сенсорной —давайте перейдем к другим четырем типам, обсуждаемым в монографии Лурии. Их лингвистические симптомы должны быть выделены и вновь переосмыслены. Здесь мы находим две ослабленные формы: среди кодирующих типов существует то, что Лурия называет «динамической» афазией (1962, стр. 182), и среди декодирующих нарушений тип, который он называет «семантической» (1962, стр. 132; 1958, стр. 30; 1947, стр. 151). Употребление Лурией обозначения «семантический» несколько отличается от значения, которое придавал этому термину Хэд. Динамическое нарушение влияет только на те единицы речи, которые выходят за пределы предложения, а именно расширенные высказывания, особенно монологи. Другими словами, это нарушение затрагивает только те речевые комбинации, которые превышают размеры речевого кода, ибо комбинирование слов и

62

словесных групп в предложение —это наибольшая целостная конструкция, организованная полностью на основе обязательных грамматических правил.

Другой вариант того же синдрома был описан Лурией и его коллегами. Лурия определяет этот вариант как «разложение регулятивной функции речи» (1959; 1962, стр. 214). Взятый в своем лингвистическом аспекте, этот симптом, однако, может толковаться как неспособность перенести словесный диалог в несловесную, искусственную систему знаков или продолжать диалог, сочетая речевые высказывания с высказываниями перенесенными в эту систему. Такой вид семантической деятельности опять выходит за рамки комбинаций, обусловленных и регулируемых привычным речевым кодом. Пациент, как указывал Лурия (1962, стр. 244), постоянно «соскальзывает на привычные речевые клише».

В общем же, переход от речевых побуждений к ответам, относящимся к системе неречевых знаков, принадлежит к числу наиболее интересных лингвистических и семиотических проблем. Запрет на сновидения, связанный с кодирующими языковыми расстройствами (Аннаньев, 1960, стр. 336), был правильно истолкован как распад того кода, который обеспечивает переход от речевых сигналов к визуальным.

Речь больных динамической и семантической афазиями характеризуется двумя противоположными чертами; первая отмечена преувеличенной укоренненостью в коде, вторая —односторонней укорененностью в контексте. Нормальный язык разграничивает классы слов и синтаксические функции: один и тот же класс слов может выполнять различные функции в предложении, а одна и та же функция может быть выполнена несколькими различными классами слов. Семантическая афазия стремится отбросить этот дуализм и приписать каждому классу слов единственную, присущую лишь ему функцию. В таких условиях любой класс определяется местом, которое его члены занимают в синтаксической последовательности, а разнообразие этих мест подлежит ограничению. Так, у существительного сохраняются только обстоятельственные функции (напр., John likes Mary (Джон любит Мэри)), тогда как подчиненные группы из двух существительных, особенно если они взаимообратны, не будут правильно поняты; Лурия (1958, стр. 25) приводит следующие примеры: брат отца и отец брата, круг под треугольником и треугольник под кругом, как типичные, неверно понимаемые группы. Один из пациентов Лурии (1947, стр. 161) хорошо описал свои усилия, когда пытался понять смысл словосочетания

63

дочь матери: «Я знаю их две. Я представляю ... мать...и дочь...но кто из них? Странно, но я не могу уловить этого. Это связано с матерью или с дочерью?... Это не ясно, не могу проследить дальше.» Глагольные предикаты понятны, тогда как предикативные существительные, особенно, когда не выражена связка, ставят в тупик больного семантической афазией. Прилагательные доходят до него только в атрибутивной функции. Строгое предшествование субъекта объекту становится обязательным. В следствие этого пассивные конструкции озадачивают пациента, а в активных предложениях порядок субъект-объект становится необратимым. Даже в таких языках, как русский, где, обычно, свободные стилистические операции с порядком слов играют большую роль, измененный порядок слов понимается пациентом неправильно, несмотря на ясную информацию, предоставляемую окончаниями винительного и именительного падежа. Например, сестру жена любит, sororem uxor amat, понимается как сестра жену любит, soror uxorem amat. Синтагматическая ось подавляет парадигматическую ось.

Семантическая афазия упрощает и ужесточает синтаксические правила; более того, она стирает грамматические связи между предложениями, и этот недостаток .можно наблюдать даже после выздоровления пациента. Среди словесных конструкций, подпадающих под обязательные правила, предложение обычно считается наибольшей конструкцией. Правда, правила грамматического наложения (сочинение и согласование) работают только внутри предложения. Однако анафорические правила, основанные только на отношениях сходства, преступают границы предложения. Местоимения и артикли могут зависеть от более широкого контекста, чем границы предложения. Поскольку семантическая афазия относится к расстройствам по сходству, не удивительно, что может быть потеряно управление анафорическими местоимениями и артиклями. Профессор Дж. М Уэпман привел мне хороший пример: пациент, который оправился после семантического расстройства, внезапно сделал симптоматическую ошибку: «Моя жена сегодня не здесь. Он не пришел вместе со мной.»

Третья дихотомия:

последователъность(сукцессивность) / одновременность (симультанность)

Описание и классификация афатических нарушений наводит на уместный вопрос: что повреждается —последовательность или симультанное расположение лингвистических объектов. Дихотомия последовательности и одновременности распределяет

64

основное разделение афатических нарушений на кодирующие (комбинация) и декодирующие (селекция) нарушения. Из двух способов упорядочивания, которые оперирует в языке —селекции и комбинации —именно последний страдает при кодирующих расстройствах. В языке есть две разновидности комбинирования: одновременность и временная последовательность; и именно последовательность нарушается при эфферентном и динамическом типах афазии кодирующего нарушения, тогда как третий тип, афферентная афазия, разрушает одновременность. На фонологическом уровне эфферентная афазия разрушает последовательные сцепления фонем, тогда как при афферентной афазии распадается комбинация одновременных различительных признаков в фонеме. Типичный лингвистический симптом афферентной афазии —это широкий спектр отклонений при употреблении фонем. При эфферентной афазии остаются только определенные элементы последовательности, а их контекст разрушается; точно так же, афферентная афазия сохраняет только отдельные элементы пучка одновременности, а остальной контекст заполняется почти что наобум. Сенсорная афазия, ориентированная на контекст, вызывает потерю отдельных элементов, т.е. отдельных признаков фонемы; очевидно, что теряются те признаки, которые наименее зависимы от своего симультанного и последовательного окружения.

Кодирование     Декодирование

f1

e4

Ограничение

e0 ef

Дезинтеграция

f1

fd


 

А также другие работы, которые могут Вас заинтересовать

49227. Расчет транзисторных широкодиапазонных передатчиков 348.66 KB
  Задачей курсового расчета является проектирование транзисторного широкодиапазонного радиопередающего устройства, обеспечивающего формирование радиосигналов заданном рабочем диапазоне частот и заданную мощность, выделяемую на нагрузке, в состав которого входят следующие каскады...
49228. Проектирование транзисторных широкодиапазонных передатчиков 348.61 KB
  В данном варианте курсовой работы применяется схема автогенератора с кварцевым резонатором в цепи обратной связи. В такой схеме кварцевый резонатор используется как высокодобротный последовательный контур.
49229. Проектирование транзисторных широкодиапазонных передатчиков 347.5 KB
  Автогенераторы являются первичными источниками колебаний, амплитуда и частота которых определяются только собственными параметрами схемы и должны в очень малой степени зависеть от внешних условий. В составе автогенератора обязательно должны быть генераторный прибор и колебательная система.
49230. Механические часы, показывающие текущее время 160.41 KB
  Целью работы также является проведение сравнительного анализа языков программирования. Сравнить языки потребуется как в общем, так и применительно поставленной задаче. Одной из подзадач является создание описание алгоритма программы и составление математической модели.
49231. Разработка программы ускоренных эквивалентных испытаний для подтверждения назначенного ресурса газотурбинных установок 70.86 KB
  Обоснование применения выбранного метода испытаний ГТУ. Расчет коэффициентов ускорения испытаний и времени испытаний. Программа испытаний на малоцикловую усталость.
49232. Гидравлический расчёт трубопровода 226.48 KB
  АЛЕКСЕЕВА НАЧНООБРАЗОВАТЕЛЬНЫЙ ИНСТИТУТ ЯДЕРНОЙ ЭНЕРГЕТИКИ И ТЕХНИЧЕСКОЙ ФИЗИКИ Кафедра ЯРиЭУ Гидравлический расчёт трубопровода наименование проекта ПОЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА к курсовой работе КОНСУЛЬТАНТЫ: РУКОВОДИТЕЛЬ Содержание курсовой работы Теоретическая часть Заданная схема трубопровода 6 Исходные значения Выбор и...
49233. Игра “Зенитная установка” 191.25 KB
  Цель выполнения курсовой работы формирование представления о взаимосвязи различных стадий единого процесса проектирования сложных систем. В результате выполнения работы необходимо получить практические навыки реализации основных стадий разработки: системного анализа проектирования программирования и тестирования. В результате выполнения работы были реализованы основные стадии разработки программного средства имеющего признаки сложной системы : системный анализ ;...
49234. 20 разрядный аналого-цифровой преобразователь, изготовленный по технологии КМОП 0,9 пм 873.5 KB
  Традиционные конструкции аналого-цифровых преобразователей АЦП использовали параллельную архитектуру и биполярные технологии для получения 8битного разрешения для преобразования с частотой 20 выборок с. Для более чем 8битной конструкции АЦП параллельной архитектуры требуют больших запрещенных районов и большей потребляемой мощности. Несмотря на то что биполярные технологии используются для самых быстрых преобразований для создания многоступенчатого АЦП были так же использованы БиКМОП технологии которые обеспечивают...
49235. Застосування комп’ютерних технологій в управлінні кадрами підприємства для організації ефективної роботи служби управління персоналом 437.33 KB
  Отже питання продуманого управління персоналом повинні займати одне з ключових місць у загальній стратегії розвитку підприємства. Важлива роль в оптимізації управління співробітниками підприємства належить автоматизованим системам управління персоналом так званим Humn Resource systems. Розвиток ринкових відносин у країнах світового економічного співтовариства свідчить що успіх роботи підприємств визначається розробкою всіх компонентів їх систем управління одним з яких є управління персоналом. Одним із найбільш складних але й...