23588

Стереотипность и творчество в тексте: Межвузовский сборник С 79 научных трудов

Книга

Иностранные языки, филология и лингвистика

ISBN 5794401192 Межвузовский тематический сборник посвящен актуальной и малоразработанной в функциональной стилистике проблеме стереотипности проявляющейся в разных функциональных стилях речи в частности конкретизации экстралингвистической основы развертывания текста некоторых подходов к изучению речевых жанров в текстах целых произведений а также средств и способов выражения устойчивых типов речи текстовых единиц и категорий в научных художественных публицистических разговорных и религиозных текстах. Сборник рассчитан на...

Русский

2013-08-05

934.5 KB

19 чел.


ББК 81.2 Р-7

С 79

Стереотипность и творчество в тексте: Межвузовский сборник С 79 научных трудов / Перм. ун-т. – Пермь, 1999. –       с.

ISBN 5-7944-0119-2

Межвузовский тематический сборник посвящен актуальной и малоразработанной в функциональной стилистике проблеме стереотипности, проявляющейся в разных функциональных стилях речи, в частности, конкретизации экстралингвистической основы развертывания текста, некоторых подходов к изучению речевых жанров в текстах целых произведений, а также средств и способов выражения устойчивых типов речи, текстовых единиц и категорий в научных, художественных, публицистических, разговорных и религиозных текстах.

Сборник рассчитан на филологов, интересующихся проблемами функциональной стилистики, коммуникативной лингвистики, лингвистики текста и культуры речи; он будет полезен и для учителей-словесников.

Печатается по решению редакционно-издательского совета Пермского государственного университета

Рецензент: кафедра общего языкознания Пермского государственного педагогического университета

Редакционная коллегия

О.И.Богословская (Пермский университет), М.Н.Кожина (Пермский университет), М.П.Котюрова (Пермский университет) – главный редактор, Г.Г.Полищук (Саратовский университет), В.А.Салимовский (Пермский университет), О.Б.Сиротинина (Саратовский университет), Г.Я.Солганик (Московский университет).

ISBN 5-7944-0119-2    Пермский университет, 1999

Марии Павловне КОТЮРОВОЙ,

замечательному ученому и прекрасному человеку

Коллеги и единомышленники

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Проблема соотношения речи и мышления является той когнитивной “средой”, в которой произрастает более частная проблема соотношения широкой речевой стереотипности и столь же широкой речевой свободы. Такой научно-познавательный фон дает возможность рассматривать обозначенную в названии сборника тему в разных аспектах, кардинально или незначительно изменяя ракурс видения сущности проблемы.

Если в первом выпуске тематического сборника – “Текст: стереотип и творчество” (Пермь, 1998) – значительное внимание было уделено самому понятию стереотипности, трактуемому как смысловая инвариантность и – в той или иной степени – стандартизованность речевой формы, то в статьях данного сборника понятие стереотипности речи раскрывается прежде всего в функционально-стилистическом аспекте, а также и в психологическом, психолингвистическом, лингвокультурологическом и лингводидактическом отношениях.

Представленные научные факты и их обобщения свидетельствуют о том, что стереотипность речевой формы обусловлена как стереотипами мышления, так и закономерностями общения, являясь характеристикой и пронизывающей речевую ткань, и всеобъемлющей по отношению к целому тексту, охватывающей тактику и стратегию текстопорождения.

Опубликованные в сборнике статьи объединяются тремя разделами. Открывает сборник статья доктора психологических наук Е.В.Левченко, посвященная методологии изучения филогенеза и онтогенеза научной идеи на примере идеи отношения в отечественной психологии. Автор осуществляет по существу комплексный психолого-эпистемологический анализ научных текстов в области психологии, показывая при этом, что достигнутые отдельным исследователем и научным сообществом уровни развития научной идеи отображаются в текстах, диахронический анализ которых позволяет реконструировать эти уровни.

Ряд статей, помещенных в I разделе, посвящен изучению научной речи с разных сторон, а именно изучению речевых жанров, субтекстов и других построений и речевых единиц стереотипного характера. Так, М.Н.Кожина рассматривает с позиций бахтинского учения о РЖ такие аспекты речевых жанров в научной речи, как диалогичность в отношении РЖ, соотношение первичных и вторичных жанров и стереотипность.

В.А.Салимовский (продолжая первую статью, опубликованную в сборнике Текст: стереотип и творчество. – Пермь, 1998. С.50-74) описывает речевые жанры научного эмпирического текста: классификационный текст и сообщение об эмпирической закономерности причинно-следственного типа – в плане их композиционно-смысловой структуры и стилистико-речевой организации текстовых единиц в рамках того или иного жанра.

Е.А.Баженова, обосновывая понятие “политекстуальной структуры научного текста”, углубляет и расширяет модель эпистемической ситуации, включая в нее онтологический, методологический, аксиологический, рефлексивный и коммуникативный аспекты, которые задают объем и глубину научного текста, формируют его денотативное пространство, а также обеспечивают смысловую и формальную членимость произведения. Аспекты эпистемической ситуации реализуются в тексте специальными языковыми и текстовыми единицами, потенциально обладающими свойством текстуальности. Комплексы этих единиц в совокупности со стандартными компонентами содержания научного произведения автор считает возможным назвать субтекстами, а смысловую структуру целого научного произведения – определить как систему субтекстов, т.е. типовых единиц содержания текста, детерминированных эпистемической ситуацией.

Т.Б.Трошева анализирует доказательство как разновидность аргументативного типа речи (рассуждения), необходимую для определения истинности какого-либо утверждения. Автор устанавливает, что в текстах научного и художественного стилей речи аргументативные построения, соответствующие стереотипной модели “тезис + аргумент”, имеют функционально-семантические, структурно-композиционные, лексико-грамматические особенности, обусловленные спецификой стилей, типов мышления ученого и художника и задачами коммуникации в той или иной сфере общения.

В статье Г.И.Соловьевой выявляются и описываются схемы развертывания жанра научной рецензии. В соответствии с коммуникативно-познавательными действиями, отражаемыми автором в критическом тексте, определяются семантические признаки, раскрывающие их типовой смысл, и фиксируются стереотипные языковые средства его выражения.

Статья Л.М.Алексеевой посвящена проблеме порождения научной метафоры как результата когнитивного процесса, включающего идеализацию, абстрагирование и моделирование. Механизм научной метафоры обусловлен прежде всего специфическим коэффициентом подобия, вытекающим из того, что референция строится при помощи главного значения слова.

Т.М.Михайлюк развивает понятие “текстовой стратегии интерпретации научного текста” на примере тактических и стратегических проявлений адресованности французского научного текста в соответствии с традиционно выделяемыми в процессе интерпретации текста простым, сложным и сверхсложным лабиринтами.

Во II раздел сборника включены статьи, посвященные проявлению стереотипности в художественных (Н.А.Кузьмина, Н.В.Манчинова, С.Ю.Данилов), публицистических (И.Коженевска-Берчинска) и религиозных текстах (М.Войтак), а также детской (нонсенс) литературе (И.Г.Овчинникова) и разговорной речи русского и венгерского языков (А.Орос).

III раздел представлен статьями лингвометодического характера (Г.Жофкова, Н.Турунен). Завершает сборник рецензия Т.Б.Ивановой на книгу “Золотые россыпи русского разговора: Пословицы, поговорки, фразеологизмы, меткие выражения / Cост. Ю.Ф.Овсянников. – Ставрополь, 1998.

Важно подчеркнуть, что статьи существенно различаются степенью ориентированности на проблематику сборника, богатством и разнообразием фактического материала, теоретическими предпосылками и обобщениями. Вместе с тем именно эти различия предоставляют немало возможностей увидеть новые грани в сущностной характеристике функционирования языка. Думается, что обращение к проблеме соотношения стереотипного и творческого начал в процессе текстопорождения в разных функциональных стилях речи свидетельствует об определенном обновлении речеведческого ракурса изучения языка.

Главный редактор


–––  I  –––

Е.В.Левченко

Пермь

УРОВНИ РАЗВИТИЯ НАУЧНОЙ ИДЕИ

И ИХ ОТОБРАЖЕНИЕ В ТЕКСТЕ

Текст как эмпирический феномен, как объект познания, неисчерпаем. Психологи, наряду с теми, кому по праву отдают приоритет в его исследовании, – специалистами в области лингвистики и герменевтики, – могут участвовать в поиске новых возможностей проникновения в сущность текста, причем благодатным материалом для исследования являются именно психологические тексты.

При изучении научного текста с психологической точки зрения существенно то, что в нем отображается, с одной стороны, исследуемая реальность, а с другой – мышление исследователя (автора). Именно эта вторая сторона и может стать притягательной для психолога. Реальность, исследуемая ученым на протяжении всей его жизни, в своих фундаментальных характеристиках остается неизменной: материя остается материей, психическое - психическим, язык - языком и т.п.; - изменяется лишь представление ученого о ней, глубина проникновения в ее сущность. Вопрос о том, что происходит с исследовательским мышлением, крайне интересен и далек от окончательного решения.

С именами Э.Клапареда, Э.Эббингауза, В.Джемса, Ж.Пиаже, Л.С.Выготского связана традиция говорить о развитии мышления лишь применительно к ребенку, явно или неявно исходя из окаменелости психических функций (Клапаред) или плато в развитии мышления (Пиаже) взрослого человека. Современные исследователи отстаивают положение о том, что мышление и интеллект взрослого человека продолжают свое развитие, но по иным, чем у детей, направлениям. К числу механизмов развитого ума относят механизм порождающего взаимодействия субъектно-личностного и гностического уровней, механизм операциональной интеграции, суть которого состоит в синтезе, взаимосвязи, взаимопроникновении операций различных видов и уровней мышления и прежде всего логического мышления с наглядно-образным и наглядно-действенным, а также механизм расширения когнитивного обеспечения жизнедеятельности человека, формирования его совокупного жизненного опыта (Анцыферова, Завалишина, Рыбалко 1988). Другая попытка анализа генезиса интеллекта и мышления взрослого человека состоит в создании структурной модели индивидуального ментального опыта, включающей в себя три подструктуры: когнитивный опыт, обеспечивающий оперативную переработку информации; метакогнитивный опыт, дающий возможность управления собственной интеллектуальной деятельностью; интенциональный опыт, являющийся основанием избирательности индивидуальной интеллектуальной активности (Холодная 1997). Описания подобного рода отображают не процесс, а результат развития мышления, являются не динамическими, а срезовыми. Кроме того, нельзя не отметить дедуктивность, умозрительность подобных моделей. Обращает на себя внимание также настойчивое обращение исследователей к категории опыта, то есть тенденция перехода в анализе мышления от внутрисубъектных категорий “чистого” мышления к категории субъектно-объектной, предполагающей учет не только формальных характеристик, но и накапливающегося в процессе жизни и деятельности субъекта содержания его мышления.

Для анализа процесса развития мышления взрослого человека необходимо использование лонгитюдинального метода, воспроизведение в ином временном масштабе, нежели на начальных этапах онтогенеза, картины развития мышления, подобной, например, описанной Л.С.Выготским (Выготский 1956). В идеальном варианте, чтобы решить эту задачу, необходимо на протяжении всей жизни отдельного испытуемого получать результаты его мыслительной деятельности. Испытуемый должен выполнять задания предельной для него сложности, причем задания не должны повторяться и вместе с тем должны воспроизводить наиболее существенные стороны естественной мыслительной деятельности человека, то есть быть экологически валидными. Подготовка к проведению такой работы и само ее осуществление потребует значительных затрат времени и сил коллектива исследователей. Тот же результат может быть получен и другим путем – при анализе диахронической последовательности научных текстов одного и того же автора, поскольку в них оказываются представленными наиболее существенные результаты его мыслительной деятельности, ее упорядоченные по временной оси срезы.

Но текст или последовательность текстов – это не само мышление, а лишь его продукт, воплощенный в словах. Проблема соотношения мышления и текста – один из вариантов формулировки классической проблемы соотношения мысли и слова. Для стороннего наблюдателя (Читателя) мышление Автора - за его воспринимаемым текстом, за выбором варианта его словесного оформления. Какое образование в мышлении исследователя определяет форму и содержание научного текста? Для последовательности авторских текстов это – концепция (Левченко 1998), для отдельных текстов – идея. Наиболее вероятный ответ на этот вопрос состоит в том, чтобы рассматривать в качестве такого образования идею.

Эта номинация употребляется чаще в суждениях, касающихся деятельности ученого и творческой деятельности вообще, чем в работах психологов. Последние склонны рассматривать идею как мысль, как результат и кульминацию процесса мышления. У исследователей мышления и творчества больший интерес вызывает акт рождения идеи и вообще пренатальный период, нежели период постнатальный, онтогенез в целом и филогенез идеи. Однако следует заметить, что, несомненно, всякая идея – это мысль, но не всякая мысль – идея.

Понятие идеи на протяжении многих веков разрабатывалось в философии (Демокрит, Платон, Фихте, Кант, Гегель). При всем многообразии подходов к его определению общим для них является понимание идеи как прообраза реальности. Субъекту познания является именно реальность, а не идея. К идее надо пробиваться сквозь реальность, идею надо открывать, поскольку реальность ее закрывает. Реальность может быть и следствием, воплощением идеи, выступающей в качестве идеальной формы, в соответствии с которой осуществляется создание чего-то нового, ранее не существовавшего.

Сущность идеи не исчерпывается указанием на ее образную природу. В противном случае было бы трудно развести открытие идеи и фантазирование. Идея отображает существенные признаки той реальности, прообразом которой она является. Кроме того, от множества образов и понятий “в чистом виде”, составляющих базу данных для мышления, идеи отличают пристрастное, ценностное отношение к ним и их творца, и стороннего наблюдателя. Поэтому правомерно определение идеи как синтеза образа, понятия и ценности (Зайцев 1995). Рассматривая функции идеи в научном познании, ее специфику по отношению к предшествующему знанию и мышлению видят в интегрирующей силе, новизне и эвристичности (Копнин 1989). Творец, открыватель идеи не всевластен над нею. Идея принадлежит и субъективному миру ее творца, и – одновременно – объективному миру, поскольку она субъектно-объектна. Всевластие творца идеи ограничено ее содержанием, отнесенным к миру вне субъекта. Открытие идеи – это установление субъектно-объектной связи, которая фиксируется в ее имени.

Возникнув однажды, идея, как любое психическое образование, как составляющая индивидуального мышления и интеллекта исследователя, не остается неизменной, она развивается. Срезы процесса развития научной идеи отображены в текстах Автора – ученого. В тексте идея выражается в основном понятии (имени), выражающем ее сущность, в подборе к этому понятию синонимов и контекстов. Диахронический анализ последовательно появляющихся текстов одного и того же автора дает возможность проследить развитие идеи в онтогенезе. Авторская концепция, рассмотренная диахронически, – это история ее стержневой идеи. Сопоставляя взаимосвязанные и взаимообусловленные тексты работавших в едином пространстве-времени авторов (сверхтекстовые хронотопические целостности), можно реконструировать развитие научной идеи и соответствующего понятия в филогенезе. Без изучения филогенеза невозможен анализ онтогенетических данных. Реконструкция филогенеза позволяет получить представление о своего рода стеклянном потолке – предельной на сегодняшний день разрешающей способности человеческого мышления (потенциале исследовательского мышления) по отношению к рассматриваемой научной идее.

Чтобы реализовать эти возможности, требуется использование особой исследовательской стратегии, сущность которой отражает термин М.Фуко (Фуко 1977)“археология знания”. Эмпирическим материалом являются тексты. Изучение истории научной идеи и соответствующего понятия начинается с “раскопок” в направлении от настоящего к прошлому. Сначала определяется совокупность текстов, в которых та идея, историю которой предполагается исследовать, получила наиболее полное воплощение. Затем постепенно, начиная с самых поздних по времени появления текстов, снимаются, устраняются “слои” знания. Из каждого изучаемого “слоя” посредством анализа ссылок, прямых указаний на предшественников, внутридисциплинарного контекста извлекаются данные о координатах предшествующего “слоя”, и так до тех пор, пока применительно к исследуемой идее этот прием себя не исчерпает. Из каждого “слоя” знания – совокупности отобранных текстов одного и того же периода времени – выделяются затем значения соответствующего идее понятия и те контексты, в которые оно включается. По ним воссоздаются актуализированные в этот период смыслы рассматриваемой идеи. После этого реконструируются связи по вертикали, то есть логика смены, превращений, перевоплощений, развития пространства смыслов. В первую очередь, описанная процедура осуществляется применительно к такой единице знания, как концепция, затем реконструируются связи между концепциями.

При изучении истории авторской концепции используется прием декомпозиции совокупности всех авторских текстов, упорядоченных по временной оси, в зависимости от последовательности их появления. Точки декомпозиции концепции определяются по двум критериям: 1) выход в свет обобщающих трудов ученого, содержащих основные положения его системы взглядов; 2) смена ключевых понятий концепции, нашедшая отражение в названиях и содержании работ исследователя. В полученных блоках текстов определяются преобладающие значения и смыслы исследуемого понятия. Они рассматриваются как “срезы” процесса развития этого понятия и соответствующей идеи. Описанная исследовательская стратегия допускает перенос на различные объекты исследования (как отдельные концепции, так и их хронотопические совокупности).

Таким образом, о развитии идеи можно судить по динамике значений и смыслов ключевого понятия авторской концепции, в которой идея находит воплощение. Кроме того, с развитием идеи меняется и статус ключевого понятия в структуре концепции, степень его рефлексируемости, техника вербального отображения его значений и смыслов.

Для решения задачи реконструкции развития мышления ученого наиболее репрезентативными оказываются такие тексты, в которых изучаемая реальность выступает, говоря словами А.Шопенгауэра, как воля и как представление исследователя. В таких текстах в большей мере отображается именно мышление ученого. Существуют ли они и признаются ли научными? В это, возможно, трудно поверить, но такие тексты есть и составляют особый класс. В частности, в психологической науке они содержат описание психического в целом, психики вообще, предмета психологической науки. Автор текста работает на предельно высоком для этой науки уровне обобщения значительного по объему теоретического и эмпирического материала. Результат обобщения не имеет прямой связи с исходным материалом, прямо, непосредственно из него не выводится. Поэтому исследователь выступает в известном смысле в роли Творца: он сам участвует в создании той реальности, которую описывает. В итоге он порождает метафизические и метаэмпирические описания.

Развитие представлений об изучаемой реальности определяется выбором имени для нее. Выбор имени задает направление исследования психической реальности, логические шаги интеллектуального поиска. Например, назвав психическое взаимодействием, исследователь должен затем рассматривать активность двух устремленных друг к другу сторон; назвав полем, вынужден описывать его свойства по аналогии с присущими физическим полям и т.д.

Нами были исследованы психологические тексты, в которых предмет психологии рассматривался как отношение. Их авторами являлись работавшие в едином пространстве-времени В.М.Бехтерев (1857-1927), А.Ф.Лазурский (1874-1917), М.Я.Басов (1892-1931), В.Н.Мясищев (1893-1973), а также их как отечественные, так и зарубежные предшественники. Каждый из них стремился к созданию своего варианта новой психологии, к новому пониманию предмета и задач психологии, сущности психического; каждый из них искал идею, которая могла бы адекватно отображать всю действительную сложность психического. Идея отношения богата пространством своих потенциальных смыслов. Она включает в себя идеи целостности, субъектно-объектной связи, активности, развития, актуальности-потенциальности, взаимодействия, деятельности, социальности (диалогичности), рефлексивности, творчества. Богатство пространства смыслов заставляет психолога, работающего над воплощением идеи отношения, рассматривать различные стороны познаваемого, а внутренняя связность пространства - стремиться к интеграции их описаний в едином тексте.

В результате исследования названной совокупности текстов был реконструирован филогенез идеи отношения. Было установлено, что на разработку идеи отношения в конце XIX – первой трети XX вв. оказало влияние ее воплощение в трех областях знания: логике (Аристотель, Дж. Стюарт Милль, М.М.Троицкий), биологии (Г.Спенсер), интроспективной психологии (И.Ф.Гербарт, В.Вундт, Г.Гефдинг, К.Штумпф). Логическая линия привела к превращению понятия “отношение” из логической категории в универсальную психологическую категорию и описанию многомерного пространства потенциальных смыслов идеи отношения (у М.М.Троицкого), но не имела непосредственного продолжения. Результатом развития биологической линии явилось превращение формулы Спенсера в методологический принцип отношения организма к среде, предписывающий изучать психическое в субъектно-объектной плоскости анализа, то есть было положено начало разработке идеи отношения как субъектно-объектной связи. В интроспективной психологии отношение рассматривалось, главным образом, как связь между элементами внутри психики, то есть разрабатывалась преимущественно идея целостности.

В отечественной психологии конца XIX – первой трети XX вв. разрабатывались, в первую очередь, такие смыслы идеи отношения, как идеи субъектно-объектной связи, целостности, активности. В психологической концепции В.М.Бехтерева, построенной в соответствии с методологическим принципом отношения организма к среде, предпринята попытка интеграции идей субъектно-объектной связи и активности. Главная цель “новой психологии” А.Ф.Лазурского состояла в изучении отношений внутри психики, в ее эндоядре, то есть в разработке идеи целостности. Работая над ее осуществлением, он ввел (совместно с С.Л.Франком) понятие “отношения личности к среде”, сделав шаг к интеграции идей активности и субъектно-объектной связи. М.Я.Басовым идея отношения разрабатывалась как идея субъектно-объектной связи, поддерживаемой взаимной активностью организма и среды; при этом и сама связь, и ее стороны рассматривались как целостные объекты изучения. Концепция В.Н.Мясищева содержит наиболее полное (по сравнению с предшествовавшими ей системами взглядов) воплощение идеи отношения и является попыткой интеграции ее разнообразных смыслов, наметившихся ранее.

Характерной особенностью дальнейшей разработки идеи отношения в отечественной психологии является утрата ее основными, ранее проработанными смыслами специфического вербального оформления, связи с термином “отношение”. Идея целостности получила развитие в исследованиях, построенных в соответствии с методологией корреляционного анализа. Представление об исследуемой реальности как об объекте-связи, первоначально отнесенное к психическому, впоследствии было распространено на человека как систему, включающую в себя, наряду с другими уровнями, и психическое. Это представление развивали Б.Г.Ананьев, начавший свой путь в науке среди учеников В.М.Бехтерева и А.Ф.Лазурского, и ученик М.Я.Басова В.С.Мерлин. Идея субъектно-объектной связи преломилась в характерной для отечественной психологии традиции исходить при анализе психического из системы “человек-мир (субъект-объект)” (С.Л.Рубинштейн, А.Н.Леонтьев, А.В.Брушлинский и др.).

Изменениям в плане содержания идеи отношения соответствовали изменения в плане ее выражения: менялся статус соответствующего понятия в тексте. Эти изменения представлены в табл. 1.

Изменения статуса понятия “отношение” в зависимости от уровня развития соответствующей идеи (на материале текстов, содержащих описание предмета психологии)

Табл. 1

Статус понятия “отношение”

в тексте

Уровень развития идеи (уровень обобщения, стоящего за понятием “отношение” в тексте)

1. Вспомогательное понятие: специально не оговаривается, его определения не приводятся, выступает как интуитивно очевидное.

1. Большая представленность образного и ценностного компонентов идеи. Понятийный компонент находится в зародышевом состоянии: что и как обобщается, в явном виде не представлено.

2. Важный теоретический тезис: рассматриваются стороны отношения, но детальная проработка природы отношения , его сторон не производится

2. Тезис носит характер декларации: заявлено важное, но относительно локальное положение. Имеет место предобобщение, интуитивное озарение.

3. Общий методологический принцип: определяет позицию видения психического. Отношение и его стороны оказываются частями единой системы, образующей “рамку”, вне которой изучение психического объявляется невозможным.

3. Образное обобщение.

4. Проблема психологии.

4. Проблематизация акта обобщения, переход от образного к логическому обобщению.

5. Одно из частных понятий психологии.

5. Узость обобщения: обобщается ограниченный круг явлений психики.

6. Одна из категорий психологии.

6. Промежуточный уровень обобщения: обобщается один из классов психических явлений.

7. Основная категория психологии.

7. Наиболее высокий уровень обобщения: интеграция всех частных смыслов понятия “отношение”.

8. Постепенное ослабление жесткой связи понятия и соответствующей идеи; возрастание степеней свободы вербального оформления идеи при сохранении ее основного содержания

8. Превышение “порога обобщения”, поиск нового имени и новых направлений развития прежних смыслов идеи.

9. Разрыв вербальной оболочки; обретение прежними смыслами идеи новых имен и новых возможностей развития.

9. Начало цикла развития новой идеи.

Таким образом, изучение филогенеза идеи отношения позволило получить шкалу уровней обобщения, обнаруживающихся при анализе изменений в статусе понятия “отношение” в хронотопической совокупности психологических текстов. С этой шкалой можно сопоставлять результаты разработки идеи отношения отдельными авторами, определяя индивидуальный уровень достижений. В сравнении с этой шкалой наиболее высоко можно оценить результат, полученный В.Н.Мясищевым, который предложил один из самых ярких вариантов онтогенетического развития идеи отношения. В истории разработки его концепции выделено пять периодов: 1) период ориентации на познание сложных психических образований (1914-1924); 2) рефлексологический период (1924-1930); 3) период интегральной психологии (1930-1948); 4) период психологии отношений человека (1948-1960); 5) период психологии личности и ее отношений (1960-1973).

В раннем периоде творчества В.Н.Мясищев строит исходное представление о психическом как о сложной многоуровневой целостности. Значительное влияние на его воззрения оказывают идеи А.Ф.Лазурского, а также подход, содержащийся в “Программе исследования личности в ее отношениях к среде” А.Ф.Лазурского и С.Л.Франка (1912). Особое внимание исследователь уделяет выделенному соавторами (а ранее намеченному А.Ф.Лазурским в его статьях о способностях как сущностной единице психического) новому измерению психического, его новому уровню – миру отношений субъекта. В.Н.Мясищев (1914) подчеркивает в отношении его зависимость от социума, не обособляя вместе с тем от врожденной энергетической основы и скрытых механизмов. В отличие от М.Я.Басова, сосредоточившего свои усилия на изучении актуального генеза психического, В.Н.Мясищева привлекает его потенциальный план, который раскрывается через такое сложное психическое образование, как характер. Выбор этой единицы анализа позволяет сохранить в ней все многообразие психических явлений. Возникший в самом начале исследовательского пути интерес к познанию сложных образований обусловил впоследствии неудовлетворенность В.Н.Мясищева теми подходами, которые были ориентированы, в первую очередь, на объяснение относительно простых, элементарных проявлений психического.

Принадлежность к группе рефлексологов во втором периоде творчества не была для В.Н.Мясищева связана с отказом от изучения внутренней, субъективной стороны психического. Он занят поиском способов описания психического в целом в понятиях рефлексологии и на основе ее главного методологического принципа, предписывающего изучать организм в его отношениях к окружающей среде (1929). Ученый дополняет его принципом целостности субъекта отношения, обязывающим к рассмотрению внешних и внутренних реакций, включая соматические реакции и внутренние переживания, в единстве, не ограничиваясь одной из сторон (1930). В рефлексологическом периоде исследователь употребляет понятие “отношение” в двух значениях: 1) методологический принцип отношения организма к среде (вслед за В.М.Бехтеревым); 2) часть психического в целом, наряду с механизмами и состоянием, имеющая эмоционально-потребностную природу (вслед за А.Ф.Лазурским и С.Л.Франком (1912)).

В.Н.Мясищев предлагает свой проект новой психологии лишь на третьем этапе творчества. Первый вариант ее названия – интегральная психология, противопоставленная традиционной атомистической. Основной единицей анализа в ней является личность, а ключевым понятием – отношение. Личность рассматривается как система отношений, понятие отношения используется и при определении других психологических понятий. В.Н.Мясищев (1935, 1936) формулирует проблему психологии отношений, делает отношение предметом специального анализа: дает ему определение, выделяет его основные характеристики, описывает развитие отношений в онтогенезе, изучает конкретные виды отношений. Содержание исследовательской деятельности В.Н.Мясищева на этапе интегральной психологии дает основания для заключения о том, что исходное понимание отношения как ведущего для его системы взглядов понятия, основные направления его дальнейшей разработки, пути решения поставленных вопросов сформировались к середине 30-х годов.

В четвертом периоде творчества исследователь представляет научному сообществу свою концепцию как психологию отношений человека. Несоответствие ее методологических оснований идеологически обусловленным нормам представления знания вызывает их резкую критику (1951). Защищаясь, В.Н.Мясищев создает посткритическую версию истоков концепции, согласно которой главные положения этой системы взглядов вытекают из марксизма-ленинизма, учения И.П.Павлова и марксистской педагогики. Характерной для этого периода является наметившаяся ранее и затем возросшая многозначность понятия “отношение”. Оно имеет в концепции по крайней мере пять авторских смыслов и рассматривается: 1) как связь субъекта с объектом, то есть в соответствии с принципом отношения организма к среде; 2) как интегральная “позиция” субъекта; 3) как предмет психологии, поскольку психическое определено как система отношений; 4) как одна из категорий психологии, наряду с процессами, состояниями, свойствами личности; 5) как обозначающее конкретную проблематику или специальный раздел психологии, включающий в себя изучение целей, стремлений, тенденций, интересов, оценок, идеалов, потребностей, убеждений (1957, 1960).

В заключительном периоде творчества исследователь сокращает количество смыслов до двух – первого и последнего из приведенного перечня, но реально работает также над описанием отношения как психического образования. Он возвращается к предложенному в 30-е годы определению предмета психологии, предполагающему изучение личности в ее сознательной деятельности, подчиняет понятие отношения понятию личности и работает с методологическими основаниями системы психологических понятий. Исследователь по-прежнему верен интересам начального периода творчества и ищет способы развития этой системы в направлении, допускающем включение в нее не только относительно простых, но и сложных, интегральных понятий психологии (1965, 1966, 1973).

Разрабатывая свою концепцию, В.Н.Мясищев стремится к интеграции различных воплощений идеи отношения. Стержневой для него является идея субъектно-объектной связи. Пытаясь объединить ее с идеей активности, ученый подчеркивает активный, избирательный характер связи, выделяет специальный раздел психологии, в котором должны изучаться цели, стремления, тенденции и т.д. В.Н.Мясищев много работает над воплощением в концепции идеи целостности. Вопреки рефлексологическим постулатам, на этапе своей принадлежности к одноименной школе он говорит о психическом как о синтезе реакций, вводит затем принцип целостности субъекта, впоследствии настойчиво повторяет, что личность – это система, что психическое - это прежде всего система отношений, работает над проблемой интегральных психических образований. Таким образом, концепция В.Н.Мясищева содержит наиболее полное (по сравнению с предшественниками) воплощение трех основных смыслов идеи отношения и наиболее продвинутую попытку их интеграции в понятии потенциального психического образования: оно – и субъектно-объектно, и потенциально активно, и целостно (Левченко 1996).

Таким образом, в онтогенезе идеи отношения происходят постоянные изменения уровня обобщения. При этом возможно как повышение, так и снижение уровня обобщения, что всегда отражается в статусе понятия “отношение” в авторских текстах. В.Н.Мясищев начинает разрабатывать идею отношения с довольно высокого уровня обобщения, понимая под отношением один из классов психических явлений. Этот уровень обобщения “унаследован” им от А.Ф.Лазурского. Во втором периоде творчества под влиянием В.М.Бехтерева исследователь начинает рассматривать отношение и как методологический принцип, то есть работает одновременно на третьем и шестом уровнях обобщения (см. таблицу 1), заимствованных им от учителей. Рассогласование между этими уровнями приводит в середине тридцатых годов к проблематизации акта обобщения, то есть к четвертому уровню обобщения. Дальнейшие изменения в статусе понятия “отношение” в текстах В.Н.Мясищева представлены в табл. 2. Для иллюстрации изменений использованы не развернутые тексты, а их заголовки, в которые автор включал понятие “отношение”.

Изменения статуса понятия “отношение” в заголовках текстов В.Н.Мясищева в процессе разработки психологии отношений

Табл. 2

Заголовок работы

Год издания

Библиографические данные

Уровень развития идеи (в соответствии с табл. 1).

Проблема отношений в психологии индивидуальных различий.

1948

Проблемы психологии. Л.

Четвертый уровень

Психология отношений и физиология мозга в вопросах психосоматической медицины

1948

Первая научная конференция по проблемам психосоматики. 22-23 января 1948 г. Тезисы докладов.

Пятый уровень

Психология отношений и физиология мозга

1949

Ученые записки ЛГУ.  119. Серия филос. наук. Вып. 3.

Пятый уровень

Психические функции и отношения

1949

Ученые записки ЛГУ. № 119. Серия филос. наук. Вып. 3.

Шестой уровень

Проблемы психологии человека в свете учения И.П.Павлова об отношении организма к среде

1953

Ученые записки ЛГУ. № 147. Серия филос. наук. Психология. Вып. 4.

Седьмой уровень

Проблемы психологии в свете взглядов классиков марксизма-ленинизма на отношения человека

1955

Ученые записки ЛГУ. № 203. Серия филос. наук. Психология. Вып. 8.

Седьмой уровень

Проблема личности и отношений человека

1955

Материалы совещания по психологии (1-6 июля 1955 г.). М., 1957.

Шестой уровень

Некоторые вопросы психологии отношений человека

1956

Ученые записки ЛГУ. № 214. Серия филос. наук. Психология и педагогика. Вып. 9.

Седьмой уровень

Структура личности и отношения человека к действительности

1956

Доклады на совещании по вопросам психологии личности (Сокращенные тексты). М.

Шестой уровень

Проблема отношений человека и ее место в психологии

1957

Вопросы психологии. № 5.

Четвертый и седьмой уровни

О потребностях как отношениях человека

1959

Ученые записки ЛГУ. № 265. Серия филос. наук. Психология. Вып. 16.

Шестой уровень

Основные проблемы и современное состояние психологии отношений человека

1960

Психологическая наука в СССР.

Седьмой уровень

Социальная психология и психология отношений

1965

Проблемы общественной психологии.

Шестой уровень

Сознание как единство отражения действительности и отношения к ней

1966

Проблемы сознания: Материалы симпозиума. М.

Шестой уровень

Психология отношений и психагогика

1968

Материалы 3-го Всесоюзного съезда Общества психологов СССР. Т. 3. Отрасли психологии. Вып. 1.

Шестой уровень

Психические функции и отношения в патогенезе бредовых состояний

1969

Актуальные вопросы клинической психопатологии и лечения душевных заболеваний. Труды Ин-та им. В.М.Бехтерева. Т. 52.

Шестой уровень

О связи проблем психологии отношения и психологии установки

1970

Понятия установка и отношение в медицинской психологии: Материалы симпозиума. Тбилиси.

Шестой уровень

О взаимосвязи общения, отношения и отражения как проблеме общей и социальной психологии

1970

Социально-психологические и лингвистические характеристики общения и развития контактов между людьми (Тезисы симпозиума). Л.

Шестой уровень

Представленная в таблице динамика уровней обобщения может быть рассмотрена как отображение в текстах динамики мышления ученого, которой присущи, как свидетельствуют эмпирические данные, следующие закономерности.

1. Для развития мышления начинающего ученого важны особенности мышления его учителей, та предельная высота обобщения, которую они достигают и способны удерживать. Работа с помощью ученых старшего поколения на высоком уровне обобщения обеспечивает впоследствии возможность самостоятельно мыслить на столь же высоком уровне обобщения (зону последующего развития мышления) и даже превзойти его.

2. Достижение предельной (по общей шкале уровней) высоты обобщения – показатель высокого уровня развития мышления. По-видимому, поддержание этого уровня требует значительных энергетических затрат, вследствие чего после его первичной фиксации наблюдается временное возвращение к нижележащим уровням.

3. Наиболее высокий уровень обобщения может достигаться в пожилом возрасте (у В.Н.Мясищева – в шестьдесят лет с удержанием этого уровня в течение семи лет).

4. Последующее возвращение от предельно высокого уровня обобщения к более низкому может объясняться инволюцией не только собственно мышления, но и тех механизмов, которые осуществляют энергетическое обеспечение его работы.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

Анцыферова Л.И., Завалишина Д.Н., Рыбалко Е.Ф., 1988, Категория развития в психологии, Категории материалистической диалектики в психологии / Под ред. Л.И.Анцыферовой. Москва.

Выготский Л.С.,1956, Мышление и речь // В кн.: Выготский Л.С. Избранные психологические исследования. Москва.

Зайцев Д.Ф.,1995, Идея - синтез образа, понятия и ценности, Философия и методология науки. Санкт-Петербург.

Копнин П.В., 1989, Идея, Философский энциклопедический словарь / Под ред. С.С.Аверинцева. Москва.

Левченко Е.В., 1998, Концепция как объект историко-научного исследования, История и методология науки: Межвузовский сборник научных трудов. Пермь.

Левченко Е.В., 1996, Психологическая концепция В.М.Бехтерева, Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 6. Вып.1. Санкт-Петербург.

Левченко Е.В., 1996, “Новая психология” А.Ф.Лазурского, Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 6. Вып. 2. Санкт-Петербург.

Левченко Е.В., 1996, Методологические основания психологической концепции М.Я.Басова, Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 6. Вып.3. Санкт-Петербург.

Левченко Е.В., 1996, История психологии отношений В.Н.Мясищева, Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 6. Вып.4. Санкт-Петербург.

Фуко М.,1977, Слова и вещи. Археология гуманитарных наук. Москва.

Холодная М.А., 1997, Психология интеллекта: парадоксы исследования. Москва-Томск.

Ye.V.Levchenko

Levels of Development of a Scientific Idea

and their Representation in the Text

This article deals with the methodology of the analysis of a scientific idea philogenesis and ontogenesis in Russian psychology (on the basis of the idea of relation). It is shown that the levels of development of a scientific idea by a certain scientist as well as of the whole scientific community are represented in the texts of the research. Diachronical analysis of these levels makes helps to reconstruct them and to state an individual contribution of a definite researcher in the work out of this idea. Reconstruction of these levels in its turn helps to follow the evolution of the researcher thinking during his creative life.


М.Н.Кожина

Пермь

НЕКОТОРЫЕ АСПЕКТЫ ИЗУЧЕНИЯ РЕЧЕВЫХ ЖАНРОВ

В НЕХУДОЖЕСТВЕННЫХ ТЕКСТАХ

В интенсивно развивающемся в последнее время жанроведении объектом исследования преимущественно выступает разговорная речь и диалоги художественных произведений. Материал письменной прозаической речи, особенно нехудожественной, задействован в значительно меньшей степени, хотя еще М.М.Бахтин, с именем которого, как известно, связано развитие отечественного жанроведения, писал о необходимости изучения речевых жанров различных сфер общения.

Лишь в самое последнее время стали появляться работы по речевым жанрам научных текстов. Именно об аспектах изучения последних в ракурсе бахтинского учения о речевых жанрах (РЖ) мы и будем говорить. В качестве же актуальных и наименее исследованных, на наш взгляд, в жанроведении отметим следующие аспекты: собственно социолингвистический – и вместе с тем речеведческий, а значит, и аспект диалогичности в отношении РЖ; проблему изучения первичных жанров в структуре вторичных (как целых высказываний, произведений научной литературы); нерешенные проблемы, сложность и подходы к исследованию стереотипичности научных текстов в аспекте РЖ.

Отличительной чертой концепции М.М.Бахтина о речевых жанрах является ярко выраженный социолингвистический подход к изучаемому объекту. Ученый исследует не просто жанровую форму высказываний в ходе реплицирования, не просто речевые действия говорящих, но речевое общение в процессе деятельности людей как социокультурное явление, как взаимодействие общающихся (а не только воздействие говорящего на слушающего) со всеми вытекающими отсюда последствиями. В этом, кстати, концепция М.М.Бахтина отличается от теории речевых актов (ТРА) и, по-видимому, речевой жанр – от речевого акта (РА). Во всяком случае сам Бахтин не раз высказывается в подобном плане. Он акцентирует вопрос о различиях диалогичности как взаимодействия разных субъектов речи и простого реплицирования в диалоге разговорной речи: “… высказывание как механическая реакция и диалог как цепь реакций (в дескриптивной лингвистике и у бихевиористов) эта точка зрения (хотя и правомерная) не задевает сущности высказывания как смыслового целого” (302). Симптоматично и суждение М.Бахтина о том, что “односторонняя ориентация на первичные жанры неизбежно приводит к вульгаризации всей проблемы (крайняя степень такой вульгаризации – бихевиористическая лингвистика)” (239-240) – (Выделено нами. – М.К.).

Определяя высказывание как единицу речевого общения и деятельности, М.М.Бахтин четко отделяет его от собственно языковых единиц: слова и предложения. Иначе говоря, различает аспект строя языка (языковой структуры, грамматический) и аспект речевого общения. Отсюда, например, невозможность взаимозамены терминов “предложение” и “высказывание” и наличие экспрессивно-стилистических моментов именно в речи, но не у единиц системы языка.

М.М.Бахтин отмечает, что предложение (в отличие от высказывания) лишено способности воплощать замысел и цели говорящего, ему не свойственна обращенность и адресованность к кому-либо, оно “лишено способности определять ответ (Бахтин 1979: 252. Далее страницы при цитатах из Бахтина даны по этому изданию); оно “как единица языка имеет грамматическую природу, грамматические границы” (253). Высказывание же, по Бахтину, обусловленное “сменой речевых субъектов” (249), “с самого начала строится с учетом ответных реакций” (275), ему “свойственна обращенность к кому-либо и адресованность” (275). – (Выделено нами. – М.К.).

Строго различая аспекты языка и речи (речевого общения), М.М.Бахтин считает, что отношения между репликами диалога в реальном общении “невозможны между единицами языка” (250), “высказывание предполагает других говорящих… эти отношения… не поддаются грамматикализации” (250). Сказанное касается и стилистико-экспрессивных средств: “Экспрессивная сторона языковых единиц – это аспект системы языка” (264); “эмоция, оценки, экспрессия чужды слову языка и рождаются только в процессе живого употребления в конкретном высказывании” (266).

Итак, существенной чертой высказывания и РЖ – в отличие от единиц системы языка (слова и предложения) – является смена субъекта речи.

Другой существенной чертой РЖ в процессе их функционирования в речи (общении) является диалогичность, связанная, как упомянуто выше, с взаимодействием людей в ходе речевого общения и деятельности.

Но в чем же главное принципиальное отличие РЖ (в бахтинском понимании) от традиционного понятия “жанр”? У Бахтина это не просто тип однородовых (или одновидовых) произведений литературы, а реплика, целое высказывание в диалоге (даже когда имеется в виду роман, повесть и т.д.). Он рассматривает РЖ в аспекте речевого общения – как факт социального взаимодействия людей, как соотношение и взаимодействие смысловых позиций. Именно диалогичность является определяющим признаком речевого жанра у Бахтина как единицы речевого общения и деятельности людей. Отсюда проистекают все другие признаки РЖ (целеполагание, завершенность, связь с определенной сферой общения и т.д.).

Именно определяющий принцип диалогичности, взаимодействия с адресатом (а не только воздействия на него), и речеведческий (а не лишь системно-языковой, грамматический) подход к изучаемому объекту и толкованию понятия РЖ заметно, - если не сказать существенно, – отличает концепцию М.Бахтина от учения представителей теории речевых актов; тем самым препятствует безоговорочному отождествлению РЖ с РА (речевым актом), как это наблюдается в литературе. Не имея возможности (по мотивам объема статьи) подробно анализировать этот вопрос, приведем все же для подтверждения нашего мнения два-три высказывания специалистов на этот счет. Итак, отметим, что при всем стремлении проникнуть в специфику живой речи при определении РА представители теории речевых актов -–ТРА – (прежде всего Серль, Остин и др.) все же имеют в виду отдельные реплики и аспект воздействия говорящего на слушающего. Принципиально же социолингвистический взгляд на проблему РЖ у Бахтина предполагает рассмотрение речевого общения именно как взаимодействия, т.е. в ключе собственно диалогических отношений. Отсюда и подчеркивание автором существенных различий между единицами языка и высказыванием как единицей речи.

Между тем в теории речевых актов, как справедливо отмечают исследователи, “в качестве единицы, служащей объектом анализа, выступает лишь отдельное высказывание…, как правило, вне диалога, и содержание анализа зачастую не учитывает всего многообразия факторов реального общения” (Городецкий, 1986). Другая аналогичная точка зрения: “Даже если мы предположим, что теория речевых актов рационально воспроизводит некоторые важнейшие типы вербальных актов, это еще не дает права считать ее адекватной теорией взаимодействия. Человеческое общение является взаимодействием в более фундаментальном смысле”… (Франк 1986: 364) (В цитатах подчеркивания наши. – М.К,). Отсюда, собственно, налицо в теории речевых актов грамматический (а не речеведческий) аспект РА, что отмечает, в частности, и А.Вежбицка: “речевой акт”… мнимый продукт высвобождения прагматики из жестких рамок “мертвого” грамматического описания, а по сути пересечение чисто грамматического понятия “предложение” – с… понятием вербальной интеракции людей” (Вежбицка 1997: 100).

Мы акцентировали эти моменты концепции М.М.Бахтина (высказывание как смена речевых субъектов и диалогичность), поскольку они, во-первых, особенно значимы для самого определения РЖ (в том числе и в плане его соотношения с РА), во-вторых, для определения его границ в монологическом нехудожественном тексте, в-третьих, – при исследовании вопроса о взаимодействии первичных и вторичных РЖ в целом тексте (произведении), т.е. в плане методики изучения последнего вопроса.

Проблема первичных (простых) и вторичных (сложных) РЖ как жанровых форм высказываний менее всего исследована до настоящего времени и наиболее сложна, являясь одним из центральных вопросов, “очень важных для стилистики” (Бахтин, 242).

Но именно эта проблема, по-видимому, наиболее актуальна для современной филологии, поскольку ее исследование как бы венчает бахтинскую идею, является ее завершением (как реализация целей исследования РЖ) – изучением процесса речевого общения, фиксируемого в качестве результата последнего в текстах различных сфер деятельности. Проблема, в разрешении которой заинтересованы многие новейшие гуманитарные дисциплины, прежде всего коммуникативно-функциональная лингвистика, стилистика текста, жанроведение, прагматика и др.

Рассмотрение этой проблемы, кстати, должно прояснить и некоторые, остающиеся еще не вполне определенными, стороны бахтинского учения о РЖ и способствовать определению самого понятия (особенно статуса вторичных РЖ, соотнесения последних с первичными, а также – с речевыми актами).

Понимая РЖ, как известно, очень широко (в том числе в плане объема, протяженности высказывания) – “нужно подчеркнуть крайнюю разнородность речевых жанров”: от короткой (в том числе однословной) реплики до многотомного романа, научного трактата (237-238) – автор дает для будущих исследователей три основных ориентира. Он говорит о 1) “существенных различиях между первичными (простыми) и вторичными (сложными) речевыми жанрами”, отмечая, что вторичные РЖ “возникают в условиях более сложного и относительно высокоразвитого культурного общения – художественного, научного, общественно-политического и т.п.” (239); о том, что 2) “первичные жанры, входящие в состав сложных, трансформируются в них” (239); что 3) “односторонняя ориентация на первичные жанры неизбежно приводит к вульгаризации всей проблемы”. Таким образом, “различие между первичными и вторичными (идеологическими) жанрами чрезвычайно велико и принципиально” (239; подчеркивания в цитатах наши. – М.К.).

Объединение под одной “крышей” первичных и вторичных РЖ закономерно с точки зрения общей позиции речевого общения (принципов взаимодействия и диалогичности речи, в широком смысле). Однако с этих позиций не все ясно в связи с другими сторонами определения РЖ как типической формы высказывания, представляющего единство тематическое, композиционное и стилистическое. Например, по отношению к однословным высказываниям вряд ли можно говорить о композиции; кроме того, стихийность, широкая стереотипность, даже клишированность многих высказываний (особенно этикетных) в ходе реплицирования в разговорной речи трудно сопоставима с продуманной композицией, стилем, подготовленностью целого художественного или публицистического произведения. Справедливое в отношении первичных РЖ утверждение, что “мы говорим высказываниями” вряд ли справедливо в отношении вторичных РЖ и уж, конечно, не может пониматься буквально и требует корректировки. Это касается и стиля (в другом отношении): если в однословном высказывании стиль может проявляться через языковую окраску соответствующей единицы, то иное дело (согласно бахтинской концепции) – в сложных РЖ.

Далее. Можно ли говорить, что первичные жанры входят в состав сложных, например романа, монографии (даже с учетом их преобразования и трансформации? И в какой степени во вторичных жанрах (по тексту) представлены первичные жанры? Только ли из первичных жанров состоит текст вторичного РЖ? Эти вопросы требуют дальнейшего анализа и ждут ответа.

*   *   *

Еще больше трудностей возникает в методическом аспекте. Принимая бахтинскую теорию РЖ, сравнительно просто анализировать собственно первичные РЖ в диалогической разговорной речи; значительно сложнее – в целом художественном произведении (правда, здесь широко используется диалогическая речь и разного рода формы чужой речи, несобственно-прямая речь; кроме того, М.М.Бахтин в ряде работ дал прекрасные образцы анализа литературных произведений, в том числе и в указанном аспекте). Однако изучение других разновидностей текстов (функциональных стилей) с позиций теории РЖ вызывает большие затруднения. Очевидно, поэтому их анализ почти не представлен в жанроведении.

Особенно сложен для изучения вопрос о “вхождении” первичных жанровых форм высказываний во вторичные на материале научных текстов (несмотря на диалогическую природу научного творчества и широкую стереотипичность научного стиля), в частности, вопрос о границах высказываний, связываемых Бахтиным со сменой субъектов речи. Собственно говоря, эти два момента – диалогичность и смена субъектов речи (естественно, не вызывающие никаких затруднений при анализе разговорной речи и диалогов в художественных произведениях) создают особые исследовательские трудности при анализе научных текстов. Вероятно, поэтому данный аспект элиминируется исследователями прозаического текста монологического (внешне) характера.

Выскажем некоторые наши соображения и представим кратко возможные и недавно появившиеся варианты анализа научных текстов с точки зрения бахтинского учения о речевых жанрах.

Безусловно, весьма продуктивным должно быть исследование научных текстов в указанном плане при обращении к некоторым текстовым категориям, в том числе функциональным семантико-стилистическим категориям – ФССК – (см. Кожина 1987, 1989), например, диалогичности и гипотетичности, а также с позиций динамики старого (предшествующего) и нового знания, реализации в тексте развернутых вариативных повторов (Данилевская 1992) и др.

Собственно, ФССК диалогичности – это такая лингвостилистическая категория, через которую и реализуются в тексте диалогические отношения субъектов речи (и познания) в коммуникативно-познавательном процессе. Наличие же диалогических отношений речевого общения и деятельности – это, по Бахтину, существенный признак высказывания и РЖ. Поэтому анализ текста (в данном случае научного) через призму ФССК диалогичности – это наиболее эффективный способ анализа самого научного текста в указанном плане и критерий определения границ одних первичных РЖ от других, т.е. отдельных первичных высказываний в составе вторичных (произведений как целых высказываний), а также их функционирования в последних.

Хотя научная речь обычно считается монологической (считалась до недавнего времени), однако в действительности не только в рецензиях и обзорах, но и в трудах теоретического характера широко представлен диалог тех или иных точек зрения, слышатся голоса различных ученых (как предшественников, так и современников автора). При этом налицо разговор не только двух ученыхдвух мнений, но и трех и более – полилог. Точки зрения могут либо поддерживать и подтверждать одна другую, либо критиковать и эксплицировать свое особое мнение. Этот диалог идет прежде всего между автором текста и другими учеными и, конечно, - автором и читателем. Как известно, разновидности диалогичности в научной речи и ее функции различны (диалог-спор, диалог-унисон, вопрос-ответ, побуждение-ответная реакция; информативный диалог, диалог, развивающий тему, обозначающий переход к новой теме и др.).

Самый явный, лежащий на поверхностном уровне случай этой диалогичности (и соответствующего анализа) – это явление цитации при столкновении разных мнений (чужих авторов, либо цитируемой и авторской точек зрения, а также прямые обращения к читателю, разговор с ним). – (Кожина 1986, Очерки…1998, см.: глава VI – Кожина, глава VII - Дускаева). Тут главный, по Бахтину, принцип определения границ высказывания – смена речевых субъектов – налицо и четко обозначен.

Важно то, что диалогические отношения пронизывают не только аналитические РЖ научной речи, но и информативные, а также то, что диалогичность широкоупотребительна и в случаях согласованных, унисонных точек зрения. Диалог проявляется и в случаях как бы совместного с читателем решения научных вопросов. Формально здесь одно высказывание одного лица (автора), однако предполагается (планируется) ответная реакция адресата. По Бахтину же, ответная реакция, понимание – уже есть проявление диалогических отношений как сущностной черты РЖ: “само понимание уже диалогично” (300).

Могут возразить, что в научных текстах нет непосредственного диалога между цитируемыми учеными, которых “выбирает” и соотносит между собой сам автор. Однако следует учесть, что в целом высказывании (вторичном РЖ) первичные высказывания, по Бахтину, преобразуются и потому диалог высказываний нельзя, по его мнению, сводить лишь к элементарному диалогу разговорной речи (реплицированию); во-вторых, диалогические отношения речевого общения следует понимать широко (как, например, в культурологии) - именно как взаимодействие целых текстов (произведений), в том числе разных эпох, т.е. не непосредственное, о чем также писал Бахтин.

Целесообразно и необходимо исследовать ФССК диалогичности в аспекте РЖ, поскольку функции разновидностей диалогичности в научных текстах разнообразны; по цели высказывания выделяются: различные РЖ в составе целого высказывания (произведения) – РЖ сообщения (информирования), убеждения, объяснения, доказательства, дискуссии и др.; при этом с разными отношениями между субъектами речи (спор, унисон, вопрос-ответ, побуждение и др.). Задача – выявить характер трансформации первичных РЖ во вторичных и взаимосвязи первых в составе целого. Это только начало исследования.

Изучению вопроса определения первичных РЖ в составе вторичных и их функционирования в них может способствовать и анализ целого научного текста сквозь призму ФССК гипотетичности, представляющей не только перспективу научного исследования, но и динамику старого и нового знания – как двух (трех…) смысловых позиций, двух (трех…) высказываний, особенно явно фиксируемых в тексте при экспликации таких фаз научного познания, как проблемная ситуация, идея, гипотеза. Причем следует учесть, что эти фазы появляются в целом тексте всякий раз при переходе от рассмотрения одного частного вопроса (проблемы) к другому. Гипотеза, гипотетическое высказывание, как известно, появляется на основе анализа предшествующего знания, осознания проблемной ситуации в ходе развития той или иной научной отрасли. Эта закономерность познания отражается в определенной степени и в готовом тексте, поскольку без экспликации читателю старого знания (как опоры гипотетического и нового) затрудняется понимание научного текста, снижается эффективность диалога с читателем.

Таким образом, при реализации ФССК гипотетичности в научном тексте выступает своеобразная форма диалога гипотетического (после доказательства – нового) авторского знания со старым, предшествующим (обобщенным или персонифицированным); при этом гипотеза часто выступает не только в форме теоретических заключений-прогнозов, но и оценочно-методических, возникающих по ходу анализа проблемы, методов ее изучения, решения экспериментальных вопросов и др. Не имея возможности давать анализ объемного материала, отсылаем читателя к работам автора (Кожина//Stylistyka, 1999; Очерки… гл. Х, 1998).

Итак, внешне монологический авторский текст научного сочинения по существу членится на диалог высказываний в различных жанровых формах: сообщения (информативной), критической оценки и анализа (рецензионный), дискуссии, доказательства и др. Однако фиксирование при этом взаимодействия диалогических отношений “общения” старого и нового знания (в процессе по сути коллективного решения научных проблем) не всегда сопряжено с четким обозначением отдельных "реплик" говорящих. Нередко это представлено в научном тексте по принципу “матрешки”. Задача исследователя РЖ разобраться в структуре научного текста в аспекте фиксации в нем различных жанровых форм и их взаимодействиях и пересечениях.

Следует, правда, отметить, что анализ целого текста М.М.Бахтин выводит за пределы чистой лингвистики: “лингвистика имеет дело с текстом, но не с произведением” (302), поэтому проблема изучения диалогических отношений “не сводится”, по Бахтину, к лингвистической (см. 303); “Диалогические отношения между высказываниями… относятся к металингвистике. Они в корне отличны от всех возможных лингвистических отношений элементов как в системе языка, так и в отдельном высказывании” (293); “Предметом лингвистики является только материал, только средства речевого общения, но не самое речевое общение, не высказывания по существу и не отношения между ними (диалогические), не формы речевого общения и не речевые жанры” (297). И это потому, что, по Бахтину: “Целое высказывание – это уже не единица языка…, а единица речевого общения, имеющая не значение, а смысл…: требующий ответного понимания” (305); “ между языковыми единицами на уровне языка не может быть диалогических отношений” (304).

Однако это верно лишь с узкой точки зрения - структуры, строя языка. Но развитие языкознания в последние десятилетия и годы все более направлено, как известно, в сторону коммуникативно-функциональной лингвистики, в сферу экстралингвистических междисциплинарных исследований, к которым и относятся проблемы речевого общения, в том числе жанроведение. Симптоматично в этом плане появление “междисциплинарного направления жанроведения, опирающегося… на категорию первичных и вторичных речевых жанров”, которое “может быть названо… термином антропологическая лингвистика, социокоммуникативная стилистика” (Дементьев 1998: 29).

Характерно, что, очевидно, именно подобный подход к изучению РЖ прогнозировал М.М.Бахтин, когда писал, что “не нужно думать, что это всеобъемлющая и многограннейшая реальность может быть предметом только одной науки – лингвистики и может быть понята только лингвистическими методами” (297). Заметим: при понимании лингвистики в узком смысле. Расширение же объекта исследований, в том числе – изучение речевого общения, естественно обусловливает выход к междисциплинарному подходу, что закономерно вытекает из проблематики речевых жанров в концепции М.М.Бахтина. В перспективе развития ряда новых направлений языкознания, связанных с изучением “человеческого фактора”, и их интеграции со смежными отраслями знания явно обозначается именно проблема диалога (в широком смысле) и проблема взаимодействия человека со средой обитания (Андрусенко 1997, Дридзе 1997).

Одной из проблем, подводящей к решению вопроса о функционировании РЖ в научных текстах, является – наряду с другими - проблема интертекстуальности. Исследуемая обычно на материале художественных произведений (Р.Барт, Ю.Кристева, Ю.Лотман и др.), она в последнее время начала изучаться и на материале научных текстов прежде всего вторичных – рецензий (Троянская 1985, Чернявская 1996), жанре, который заведомо предполагает анализ диалогичности (двух- и трехсторонней). И, конечно, последняя имеется в виду в названных работах. Однако собственно жанроведческие – в указанном бахтинском ключе – исследования интертекстуальности нам не известны, хотя именно последний аспект открывает широкое поле деятельности для изучения проблемы взаимодействия первичных и вторичных РЖ и – шире – вообще взаимодействия (диалога) целых текстов (произведений) в глобальном континууме текстов, лингвокультуроведческий аспект которого представлен Ю.М.Лотманом (1981). Пока же авторы ставят перед собой другие (бесспорно актуальные) задачи: изучение типологических особенностей вторичных текстов в плане текстообразования, композиционно-стилистических функций структурных компонентов текста, их логико-смысловых связей и др.

Интересна работа Е.А.Баженовой, в которой интертекстуальность рассматривается уже и на ядерных жанрах научной литературы – монографии и статьи. Автор исходит из закономерного положения о свойственности диалога вообще науке, научному познанию, творчеству. Отсюда “каждый научный текст включается в систему отношений с другими текстами”. При этом “диалогичность познания эксплицируется в структуре готового текста”. Рабочей единицей анализа выступает субтекст как часть целого текста, обладающая коммуникативной установкой и имеющая свой референт. Поскольку автор сосредоточивает внимание на смысловой стороне научного текста, то этим референтом выступает определенный фрагмент эпистемической ситуации. Е.А.Баженовой разработана иерархическая многоуровневая модель макротекста (в смысле – целого текста), совмещающая линейную и объемную его организацию. В этой модели представлены разные виды диалогических отношений субтекстов, правда, на наш взгляд, пока недостаточно эксплицированные и акцентированные. Однако важно, что в принципе такой аспект интертекстуальности позволяет далее ставить вопрос о диалоге высказываний, о их жанровой форме, о возможных принципах определения первичных РЖ, их взаимосвязях и функционировании в структуре вторичных РЖ (целых текстах) применительно к научной сфере общения.

Относятся ли к высказываниям и первичным РЖ в рамках вторичных (целых текстов, произведений) другие текстовые единицы – СФЕ, ССЦ и абзац, – нередко называемые в качестве РЖ? Скорее всего - нет. Во всяком случае критерии их определения и выделения в лингвистике текста собственно логико-грамматические и смысловые, но без учета важнейшего бахтинского критерия высказывания – смены субъектов речи, реализации диалогических отношений общения (хотя известны сопоставления СФЕ с высказыванием и привлечение при этом прагматического аспекта, но не в указанном бахтинском смысле). Это лишний раз подтверждает грамматический статус лингвистики текста, в отличие от стилистики текста, а затронутый вопрос, очевидно, требует дальнейшего рассмотрения. Вне жанроведческого подхода и первичных и вторичных РЖ как единиц речевого общения, по-видимому, оказываются и такие текстовые единицы, как коммуникативные блоки (К-блоки), ком. приемы – неоднозначно, правда, определяемые и называемые (ср. например, Крижановская, 1996, Лариохина, 1985, Портянников, 1983), поскольку они определяются на основе содержательно-смысловых и композиционных критериев и отражают “более частные коммуникативно-познавательные действия” (Крижановская 1996: 328). Здесь, как видим, опять-таки нет речи о диалогичности речевого общения и “привязки” К-блока к факту смены речевых субъектов.

Правда, в последнем случае, как видим, исследуемая текстовая единица связывается с коммуникативно-познавательным действием и у некоторых авторов представлен прагматический аспект (Портянников 1983). И тем не менее по указанной причине эти единицы нельзя – с точки зрения концепции М.Бахтина – назвать единицами речевого общения, а именно высказываниями и РЖ. Их скорее можно соотнести с речевыми актами, как раз и представляющими собой речевые (и когнитивные) действия.

Как видим, именно основной, по М.Бахтину, признак высказывания и РЖ, определяющий их границы, – диалогичность и смена субъектов речи – отличает бахтинскую концепцию РЖ от ТРА и тем самым, очевидно, препятствует отождествлению РЖ с РА. Во всяком случае является лишним аргументом в пользу последнего утверждения. Вопрос о соотношении этих понятий (и единиц), актуальный для жанроведения и – шире – речевдения требует дальнейших рассмотрений (о соотношении РЖ и РА см. Арутюнова, Вежбицка 1997, Кожина 1999, Шмелева 1997). По-видимому, неоднозначность его решения в какой-то степени зависит от того, интерпретируются ли бахтинские работы с позиций ТРА или речевого общения как нового направления лингвистической науки с учетом “человеческого фактора” (Караулов 1987).

Недавно начатый анализ научных текстов, исследующих динамику коммуникативно-познавательных действий в процессе развертывания текста и осуществляемый в аспекте бахтинских идей, весьма интересен и продуктивен (Салимовский 1997, 1998, 1999). В работах ученого рассматривается проблема развертывания авторского замысла и целеполагания в различных видах текстовой деятельности, соотношение содержательно-смысловой и стилистико-речевой системности РЖ и другие вопросы. Методической установкой при изучении РЖ научной сферы берется типовая целеустановка, характер коммуникативно-познавательной цели, которая затем может модифицироваться в зависимости от наличия дополнительной целеустановки. На примере анализа “внутритекстового” РЖ – в частности, постановочного текста – выделяются и анализируются группы типовых познавательно-речевых действий, которые можно ассоциировать с РА. В результате исследования автор приходит к правомерному выводу о том, что “внимание к жанровым разновидностям научного текста как результату коммуникативно ориентированной реализации различных участков генетической структуры научно-познавательного процесса органично объединяет стилистическую и генологическую проблематику” (Салимовский 1997: 297-298). При анализе материала, правда, по нашему мнению, следовало бы более эксплицировать аспект диалогичности, присутствующий в примерах.

Симптоматично, что исследование В.А.Салимовского наводит на мысль, что целое высказывание (произведение) как вторичный РЖ, очевидно, включает в себя и первичные РЖ, и РА. Таким образом, конкретные наблюдения дают аргумент для утверждения, что в тексте (речь пока о научном) налицо и РА как элементарные речевые единицы, и РЖ как более сложные, то есть соответствующие им термины-понятия, по-видимому, стоит развести. Хотя на этом, конечно, точки над “и” ставить рано.

*   *   *

Одним из признаков высказывания и его жанровой формы – РЖ является устойчивость. Само определение высказывания и его роли в речевом общении предполагает этот признак. Известно, что, по Бахтину, речевые жанры – это “относительно устойчивые тематические, композиционные и стилистические типы высказываний” (241-242); “для говорящего они имеют нормативное значение, не создаются им, даны ему” (260); это “типовые модели построения речевого целого” (307). Вместе с тем: “мы говорим только определенными речевыми жанрами” (257); “Если бы речевых жанров не существовало и мы не владели ими, если бы нам приходилось их создавать впервые в процессе речи, свободно и впервые строить каждое высказывание, речевое общение было бы почти невозможно” (258). – (Подчеркнуто нами. – М.К.).

Устойчивость, наличие в запасе у говорящих готовых высказываний предполагает стереотипность речи, однако в разной степени явно выступающей в различных сферах общения. В разговорной речи наряду с известными этикетными высказываниями много и других готовых формул. Для художественной речи они нежелательны, помимо случаев отражения разговорных диалогов. Научная же и особенно официально-деловая речь, как известно, не только не обходятся без стереотипов, но последние составляют весьма характерную черту научных и деловых текстов: причем стилевую черту, так сказать, целесообразную, вызванную особенностями здесь общения: повторяемостью описываемых ситуаций, учетом принципов восприятия и понимания речи, ее терминированностью и др.

О стереотипности (клишированности, стандартизации) официально-деловой речи имеется обширная литература; изучение научных текстов в этом плане также уже представлено (Разинкина 1985, 1989; Матвеева 1990; Котюрова 1994, 1996, 1998 и др.). В этих работах явления стереотипности научных текстов, естественно, связываются с особенностями коммуникативно-познавательной деятельности в научной сфере и смысловой структурой текста. Так, М.П.Котюрова, в частности, отмечает, что “в качестве стереотипных текстовых единиц” могут выступать “контексты слова в тексте”, которые “соотносятся с такими структурно-смысловыми компонентами, как описание предмета, дефинитивное определение…, целый ряд эпистемических ситуаций…, в том числе ситуация классификации и др.” (1998: 16-17). Т.В.Матвеева при описании цепочек хода мысли в научных текстах в качестве организующих текст единиц отмечает устойчивые, повторяющиеся языковые образования в качестве связующих; она пишет: “разграничивая структуру авторской мысли (логическую схему текста) и развертывание (ход мысли в тексте) мы относим рассмотренные цепочки средств связи непосредственно к логике изложения и опосредованно – к структуре авторской мысли” (1990: 43). При этом в работе приведены обширные списки средств в функциях композиционно-структурной связи фрагментов текста и информативных связей в тексте.

В качестве стереотипных единиц в научных текстах обычно называются и исследуются, так сказать, “атомарные” (и “молекулярные” – термины А.Н.Васильевой) единицы – прежде всего словосочетания, вводные слова, а также фрагменты “зачинов” предложения: необходимо определить; представляется возможным определить; главной целью статьи (монографии) является…; осуществить анализ; задача состоит в том, что…; проблема заключается в том, что; существенно то, что…; известно, что…; как утверждает (сообщает) N…; следует подчеркнуть…; наиболее важным представляется…; в частности, отметим, что…; дальнейший ход рассуждений покажет; в заключение отметим…; перейдем к…; как было показано выше… и т.д. В ряде случаев говорится и о стереотипности композиционно-синтаксической, конструктивно-текстовой (Разинкина 1985).

Однако все подобные единицы, являющиеся действительно устойчивыми, стереотипными, выступающими как готовые “формулы” при построении научного текста, нельзя назвать высказываниями (если это даже предложения) с точки зрения бахтинской концепции РЖ. Нельзя также в силу того, что они не представляют собой завершенности высказывания (одной из определяющих черт последнего, по Бахтину); и, конечно, в силу того, что не демонстрируют диалогичность и смену субъектов речи.

Здесь встают вопросы как теоретического, так и методического плана. Каковы конкретно (по номенклатуре) первичные РЖ научной речи, из которых и строятся научные тексты? Интуитивно они существуют, но указанные выше стереотипные единицы – это всего лишь “каркасные” связующие средства. Далее. Все ли пространство научного текста покрывают первичные высказывания, а если нет, то в какой степени и по какой причине? Как преобразуются и как функционируют первичные РЖ в составе вторичных? Эти вопросы требуют специального изучения, в том числе на анализе фактического материала большого объема и, безусловно, комплексными методами. Таким образом, проблема первичных и вторичных РЖ значительно осложняется, а бахтинское утверждение, что “мы говорим речевыми жанрами”, пока все же остается гипотезой.

В качестве одного из ориентиров анализа этой проблемы может служить, по-видимому, опора на другую (правда, также достаточно сложную и малоисследованную) проблему – динамики в научном тексте старого и нового знания. Может быть, в аспекте диалога этих “компонентов” знания, связанного со сменой речевых субъектов, можно будет определить первичные, устойчивые именно для научной сферы высказывания (поскольку первичные РЖ обиходной речи в качестве таковых здесь не могут выступать); либо – внести коррективы и дополнения в бахтинский вопрос о первичных и вторичных РЖ (применительно к научной сфере общения). Очевидно, в качестве конструктивного принципа при определении первичных устойчивых речевых единиц в научной сфере (письменных целых текстах) все же должны выступать законы познания и научной деятельности.

По-видимому, эффективным при решении рассматриваемой проблемы может быть привлечение методов речевых стратегий и тактик при изучении текстов (см., например, Верещагин 1992), а также – фреймов-сценариев текстовой деятельности в качестве стереотипов стратегий коммуникации (Баранов 1993: 32-33).

Пока же в плане исследования стереотипности письменной научной речи (сбора материала и его систематизации) может быть предложена опора на текстовые категории – ФССК оценки, гипотетичности, проспекции, ретроспекции, некатегоричности выражения и, конечно, диалогичности (устойчивые формулы оценки, гипотетичности и т.д.), а также исследование композиционных схем-структур целых научных текстов. И, конечно, – активизация изучения вопроса о своеобразии вторичных жанров научной литературы (монография, статья, реферат, обзор, рецензия, патент и т.д.) в сопоставительном плане, помогающем лучше высветить стереотипное и “свободное” в научных текстах.

Мы не ставили в этом разделе статьи своей задачей более или менее подробное рассмотрение названной проблемы, а лишь стремились показать ее “болевые точки”, поставить некоторые вопросы.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

Андрусенко Т.Б., 1997, Знание: возможности метаязыков и тезаурус, Новости искусственного интеллекта № 2, Москва.

Андрусенко Т.Б., 1997, Знание в контексте биосферы, Шестая международная конференция “Знание – диалог – решение”. Т. 1, Ялта.

Арутюнова Н.Д., 1990, Речевой акт, Лингвистический энциклопедический словарь, Москва.

Баженова Е.А., 1999, Интертекстуальность научного текста, - Текст как объект многоаспектного исследования. С.-Петербург – Ставрополь: изд-во СГУ, Ставрополь.

Баранов А.Г., 1993, Функционально-прагматическая концепция текста, Ростов-на-Дону.

Бахтин М.М., 1979, Эстетика словесного творчества, Москва.

Вакуров В.Н., Кохтев Н.Н., Солганик Г.Я. 1978, Стилистика газетных жанров, Москва.

Верещагин Е.М., Ратмайр Р., Ройтер Т., 1992, Речевые тактики “призыва к откровенности”. Еще одна попытка проникнуть в идиоматику речевого поведения, Вопросы языкознания, № 6, Москва.

Городецкий Б.Ю., 1986, От редактора. – Новое в зарубежной лингвистике. Вып. ХVII, Москва.

Данилевская Н.В., 1992, Вариативные повторы как средство развертывания научного текста, Пермь.

Дементьев В.В., Седов К.Ф., 1998, Социопрагматический аспект теории речевых жанров, Саратов.

Дридзе Т.М., 1997, Социальная коммуникация и культура в эко-антропоцентрической парадигме, В контексте конфликтологии…, вып. 1, Москва.

Караулов Ю.Н., 1987, Русский язык и языковая личность, Москва.

Кожина М.Н., 1986, Диалогичность письменной научной речи, Пермь.

Кожина М.Н., 1987, О функциональных семантико-стилистических категориях, Филологические науки, № 2, Москва.

Кожина М.Н., 1999, Речевой жанр и речевой акт (некоторые аспекты проблемы), Жанры речи, Саратов.

Кожина М.Н., 1999, Стиль и жанр; их вариативность, историческая изменчивость и соотношение. Stylistyka-VIII.

Котюрова М.П., 1998, Многоапспектность явлений стереотипности в научных текстах, Текст: стереотип и творчество, Пермь.

Котюрова М.П., Красавцева Н.А., 1994, Классификация в русских и английских научных текстах, Stylistyka-III, Opole.

Крижановская Е.М., 1996, Коммуникативный блок как единица смысловой структуры научного текста, Очерки истории научного стиля русского литературного языка ХVIII-ХХ вв. Т. II, ч. 1. Стилистика научного текста (общие параметры), Пермь.

Лариохина Н.М., 1985, Об использовании типового научного текста в обучении русскому языку специалистов-нефилологов, Русский язык за рубежом, № 3, Москва.

Лотман Ю.М., 1981, Текст в тексте, Текст в тексте. Труды по знаковым системам. Вып. 14, Тарту.

Матвеева Т.В., 1990, Функциональные стили в аспекте текстовых категорий, Свердловск.

Остин Дж.Л., 1986, Слово как действие, Новое в зарубежной лингвистике. Вып. ХVII, Москва.

Очерки истории научного стиля русского литературного языка ХVIII-ХХ вв. Т. 2. Стилистика научного текста. Ч. 2. Категории научного текста: функционально-стилистический аспект, 1998, Пермь.

Портянников В.А., 1983, Коммуникативно-функциональный анализ текста, Нормы реализации. Варьирование языковых средств, Горький.

Разинкина Н.М., 1985, О понятии стереотипа в языке научной литературы (к постановке вопроса), Научная литература: язык, стиль, жанры, Москва.

Разинкина Н.М., 1989, Функциональная стилистика английского языка, Москва.

Салимовский В.А., 1997, Функционально-смысловое и стилистико-речевое варьирование научного текста, Stylistyka-VI.

Салимовский В.А., 1998, Речевые жанры научного эмпирического текста, Текст: стереотип и творчество, Пермь.

Серль Дж.Р., 1986, Что такое речевой акт? Новое в зарубежной лингвистике. Вып. ХVII, Москва.

Троянская Е.С., 1985, Научное произведение в оценке автора рецензии, Научная литература, язык, стиль, жанры, Москва.

Франк Д., 1986, Семь грехов прагматики: тезисы о теории речевых актов, анализе речевого общения, лингвистике и риторике, Новое в зарубежной лингвистике. Вып. ХVII, Москва.

Чернявская В.Е., 1996, Интертекстуальность как текстообразующая категория вторичного текста в научной коммуникации (на материале немецких научно-критических текстов рецензий), Ульяновск.

Шмелева Т.В., 1997, Речевые жанры: первый опыт описания, Теоретические и прикладные аспекты речевого общения. Вып. 2, Красноярск-Ачинск.

M.N.Kozhina

Some Aspects of Research of Speech Jenres in Nonfictional Texts

The article, following the ideas of M.M.Bakhtin about speech jenres (SJ), deals with their aspects mainly in scientific texts. Three aspects are under research: 1) sociolinguistical - the principle of dialogueness of SJ; 2) the problem of initial and derivative jenres; 3) stereotyped character of scientific speech in the aspect of SJ theory. The question of interconnection of SJ and speech acts (SA) is put out. By means of the analysis of unsolved problems in M.M.Bakhtin’s theory the author of the article finds some ways of their solvation: the study of fundamental semantical and stylistical categories (dialogueness, hypotheticity, estimation, etc.), of the laws of scientific and cognitive activity (dynamics of the past and a new knowledge) and the analysis of intertextuality and mental models of activity presented in the texts.


В.А. Салимовский

Пермь

РЕЧЕВЫЕ ЖАНРЫ НАУЧНОГО ЭМПИРИЧЕСКОГО ТЕКСТА (статья вторая)1

6. Классификационный текст

6.1. Композиционно-смысловая структура жанра2. Познавательное значение классификации столь велико, что в философской и науковедческой литературе она исследуется не только в русле проблематики этих дисциплин – с логико-методологических позиций, но и в иных, пограничных аспектах: объектом изучения становится, в частности, выражение классификации в тексте. В последнее время к этому вопросу обратились и лингвисты3.

“Можно выделить, – пишет С.С.Розова, – некоторую характерную структуру членения текста, излагающего на естественном языке классификацию объектов исследования: 1) формулировка принципов построения данной классификации, куда входит указание на цели и задачи, где фиксируется и оценивается предшествующий опыт и формулируется основание; 2) перечисление классообразующих значений основания классификации и соответствующих им классов; 3) описание выделенных классов” (1986: 36).

Примечательно, что членимость текста исследуемого типа на блоки связывается С.С.Розовой с особенностями строения классификационной деятельности ученого4. Это хорошо согласуется с изложенным нами в первой статье общим подходом к анализу композиционно-смысловой структуры речевых жанров. Необходимо, однако, внести некоторые уточнения в модель построения классификационного текста.

Обратимся прежде всего к текстовой единице “описание выделенных классов”. Как справедливо отмечает известный биолог Э.Майр, “в литературе все еще существует значительная путаница относительно значения и использования терминов “описание” и “диагноз”. Описание – это “более или менее полное перечисление признаков таксона без специального выделения тех признаков, которые отличают его от других единиц того же ранга” (1971: 304). Между тем диагнозом является “краткое перечисление наиболее важных признаков или сочетаний признаков, специфичных для данного таксона, по которым его можно отличать от других, сходных или близкородственных таксонов” (там же). Это различие между описанием и диагнозом, значимое в логико-методологическом плане, весьма существенно и с лингвистической точки зрения. В самом деле, познавательно-речевые действия, создающие описание, с одной стороны, и диагноз – с другой, характеризуются различной иллокутивной силой5. Неодинаков, как правило, и размер этих текстовых единиц: диагноз обычно краток, а описание более или менее развернуто. Нужно подчеркнуть, что конституентом собственно классификационного текста выступает именно диагноз, фиксирующий отличительные признаки выделяемых классов, а не систематизированное описание последних6. Однако в некоторых случаях диагноз и описание могут быть удачно объединены (Майр 1971: 303).

Другое уточнение к рассматриваемой модели классификационного текста заключается в том, что образующим ее единицам обычно предшествует еще одна – определение (или интерпретация, характеристика) понятия о классе объектов, разделяемом на подклассы. Ср.: Прежде чем перейти к изложению основ систематики, следует уточнить содержание систематизируемых объектов (Ан., 18). Зачастую интерпретируются и другие ключевые понятия исследования.

Итак, целеустановка научно-речевого произведения рассматриваемого типа представить результаты классификации данных опыта предполагает: (1) экспликацию понятия об исходном множестве объектов (иногда и иных эмпирических понятий), (2) формулировку основания деления или ряда делений, то есть изложение принципов построения классификации, (3) перечисление выделенных классов7, (4) фиксацию их дифференциальных признаков (или одного отличительного признака – классообразующего значения основания классификации)8. Это единство познавательно-речевых действий образует виртуальную схему речевого жанра, или жанровую форму, которая может реализоваться в полном или частичном, развернутом или свернутом виде. В связи с этим размеры классификационного дискурса, имеющего статус целого текста, субтекста или сверхтекста, могут быть самыми различными (Ср.: Розова 1986: 32)9.

Жанровая форма классификационного текста включает и общие для продуцирования разных типов научно-речевого произведения познавательно-речевые действия (в том числе указание на цели и задачи исследования, фиксацию и оценку предшествующего опыта, относимые С.С.Розовой к блоку “формулировка принципов построения классификации”), которые образуют коммуникативную рамку (Лариохина 1985), далее нами не рассматриваемую.

Укажем наиболее распространенные варианты частичной актуализации приведенной виртуальной схемы. Это научно-речевые произведения, (а) посвященные изложению принципов классификации явлений некоторой предметной области, (б) характеризующие, помимо принципов классификации, всю ступенчатую последовательность подразделений, но при этом не содержащие диагнозов многочисленных классов низшего уровня членения, (в) являющиеся прежде всего сообщением о выделенных особенных формах объекта и их диагностических признаках, в то время как вопрос о принципах классификации либо рассматривается кратко, либо совсем не затрагивается.

Что касается степени развернутости-компрессированности классификационного текста и отдельных его единиц, то она определяется состоянием научного знания о рассматриваемом объекте и индивидуальными познавательно-речевыми установками автора. От последних зависит и “информационный вес” тех или иных блоков научно-речевого произведения. Например, уже из заглавия статьи “Термин “кимберлит” и классификация кимберлитовых пород” (Мил.) ясно, что в соответствии с замыслом ее автора одним их информативных центров текста должна быть экспликация понятия о множестве классифицируемых объектов.

Приведем характерные примеры реализации данной формы в целом речевом произведении.

Статья Л.Л.Занохи “Классификация луговых сообществ тундровой зоны полуострова Таймыр: ассоциация Pediculari verticillatae – Astragaletum arctici” начинается общей характеристикой объекта исследования: Луговые сообщества являются одним из компонентов растительного покрова тундровой зоны. В условиях Крайнего Севера они формируются только при особенно благоприятном сочетании экологических факторов... (Зан., 110). Затем предельно кратко - путем ссылки на известную геоботаническую концепцию - раскрываются принципы классификации: В основу предлагаемой работы положены принципы классификации растительности, разработанные школой Браун-Бланке (там же). После этого перечисляются выделенные классы: ... выделены 3 ассоциации - Pediculari verticillatae - Astragaletum arctici, Saxifrago hirculi - Poetum alpigenae, Sanguisorbo officinalis - Allietum schoenoprasi (c.111). Далее приводится диагноз одной из ассоциаций и ее викариантов: Диагностическая комбинация видов включает в себя... Для сообществ типичны густой и сомкнутый травостой... и, как правило, мозаичное горизонтальное сложение (с.117).

Примером развернутой актуализации в тексте лишь одного макрокомпонента рассматриваемой жанровой формы может служить статья Д.С.Штейнберга “Основы классификации гранитоидов Урала”. На основе анализа сложившихся знаний о предмете исследования автор намечает основание деления для разных ступеней подчинения, представляя в итоге классификационную схему объекта: Во всех химических классификациях величиной первого порядка является сумма щелочей, а соотношения калия и натрия - величина второго порядка (Шт., 4). При трехчленном делении выделяются сиениты, граносиениты, граниты; при пятичленном добавляются кварцевые сиениты и граносиенит-граниты <...> можно применять общее для всего ряда подразделение по степени известковитости на нормальные известково-щелочные разности... (Шт., 9).

Содержание статьи И.Ф.Новосельцевой “Типы светлохвойных лесов Селенгинской Даурии” в основном составляют развернутые диагнозы выделяемых классов (типов): [Сосняки рододендроновые (Pineta rhododendrosa)]. Это самая распространенная группа сосновых лесов обследованного района. Отличительным признаком включенных в нее лесов служит хорошо развитый подлесок из рододендрона даурского.., довольно высокий бонитет (III), хорошее возобновление без смены пород, развитый травяно-кустарничковый ярус... (Нов., 185). Перечень основных классов представлен здесь не отдельным проспективным фрагментом текста, а в виде заглавий, под которыми помещаются диагнозы. Принципы классификации не эксплицируются, что типично для такого рода речевых произведений.

Нередко авторский замысел предусматривает развернутое изложение нескольких классификационных схем (как компонентов общей схемы)10. В этом случае исследование обычно не укладывается в рамки статьи. Например, “Классификация лунных магматических пород” (М., 1985) включает в себя “две классификационные системы: общую или генеральную систематику для всех лунных пород (гл.1) и отдельно классификацию основных пород (гл.2)” (с.6-7). Кроме того, в третьей главе намечаются важнейшие классификационные деления еще для ряда разновидностей пород, а в четвертой лунные породы сравниваются с земными. Естественно, что рассмотрение указанных вопросов требует относительно большого текстового пространства. При этом речевое произведение в целом и в отдельных своих частях (во второй, а частично в первой и в третьей главе) реализует виртуальную схему исследуемого жанра. Так, в данном тексте вслед за анализом предшествующих исследований определяется основание деления лунных магматических пород: ...основу систематики составляют химический состав, выраженный в процентах, и, где это возможно, модальная (реальная) минералогия (Кл., 4). Далее устанавливаются главные классификационные подразделения: Общая систематика лунных пород... предусматривает выделение пяти главных номенклатурных единиц - типа, класса, группы, ряда и семейства... (Кл., 7). Затем определяется основание деления для каждой номенклатурной единицы, например: Группы лунных магматических пород делятся по разному уровню магнезиальности (Mg O, %) на ряды (Кл., 8). После этого перечисляются выделяемые классы (с указанием значения основания деления): По содержанию Mg O среди лунных пород выделяются четыре ряда: 1)высокомагнезиальный (Mg O > 24 %), 2)магнезиальный [Mg O 12 (+- 1)- 24 %], 3)умеренномагнезиальный - нормальный [(Mg O 3-12 (+- 1)%], 4)низкомагнезиальный (Mg O О-3 %) (Кл., 11). В ходе классификации магматических пород основного состава приводятся диагнозы видов этих пород: [Ильменит - оливиновое габбро]. Данный вид габброидов отличается от других видов обилием ильменита (>10 %) и высокими значениями Fe O (21-25 %)... Характерно низкое содержание Al2 O3 ... Специфичен низкоглиноземистый характер пород. (Кл., 44).

Итак, жанровая форма классификационного текста представляет собой достаточно гибкую комбинаторную модель, легко модифицируемую в зависимости от особенностей коммуникативно-познавательной ситуации и индивидуальных авторских интенций.

6.2. Стилистико-речевая организация текстовых единиц исследуемого жанра. Экспликация понятия об исходном множестве объектов – подготовительное действие, облегчающее выбор основания классификации. В самом деле, научное понятие наиболее глубоко отражает существенные признаки предмета, один же из этих признаков (реже большее их число) берется исследователем в качестве основания деления. Более того, указанное познавательно-речевое действие во многом предопределяет строение и границы всей классификационной системы: “от того, как мы определим понятие, какие свойства мы включим в его содержание, как вследствие этого будет очерчен его объем, зависят дальнейшие классификации…” (Горский 1964: 350). Ср.: Уточнение термина “кимберлит” потребовало уточнения и классификации кимберлитовых пород… (Мил., 46).

Обычно понятие о множестве классифицируемых объектов определяется через ближайший род и видовое отличие. При этом дефиниция как краткая и сжатая характеристика сущности предмета часто оказывается недостаточной, в связи с чем автор текста дополняет ее рядом высказываний, раскрывающих существенные признаки предмета. В других же случаях дефиниция завершает ряд таких высказываний. Обе эти узуальные схемы определения понятия стандартны, воспроизводимы, они входят в арсенал средств развертывания дискурса. Ср.:

Кимберлиты – это группа ультраосновных пород, часто обогащенных алюминием и щелочами порфировых пород, сложенных вкрапленниками оловина, флогопита, ильменита, акцессорными зернами пиропа, хромдиопсида, энстатита и алмаза, заключенными в основной массе, содержащей микролиты клинопироксена, иногда монтичеллита и мелилита, а изредка, возможно, и в голостекловатой основной массе. Обычно породы сильно изменены и основная масса нацело замещена вторичными минералами.

В отличие от сходных в петрографическом отношении меймечитов, мелилитовых базальтов, пикритовых порфиров и других близких пород кимберлиты содержат алмаз и пироп… (Мил., 46).

Все территориальные единицы входят в качестве компонентов в территориальные единицы более высоких уровней сложности и, за исключением однородных, состоят из территориальных единиц более низких уровней сложности. Компоненты одной территориальной единицы связаны друг с другом общими причинами ее расчленения и выделения из растительного покрова.

Следовательно, территориальная единица растительного покрова – это его участок, выделяющийся под воздействием специфической причины и имеющий на всей своей площади сходный состав компонентов и один тип горизонтальной структуры, определенные единой, но уже другой причиной ее расчленения. (Кат., 187).

Поверхностно-речевая организация данной тематической макроструктуры может быть квалифицирована как тип речи, характеризующийся своими особенностями отбора и употребления разноуровневых языковых единиц. Действительно, установка на определение объекта исследования обусловливает использование предложений со значением квалификации. Активно употребляются в этой роли двусоставные именные предложения с нулевой связкой, со связками и связочными образованиями это, есть, являться, представлять собой и др., а также стандартизированные предложения иной структуры – глагольные подлежащно-сказуемостные, безличные, обобщенно-личные. Ср.: … территориальная единица растительного покрова – это его участок…; Под территориальной единицей растительного покрова мы понимаем (понимается, обычно понимают) его участок… При этом типично осложнение предложения определительными оборотами, фиксирующими выявляемые признаки объекта: ...пород, обогащенных алюминием…; участок, выделяющийся под воздействием специфической причины…

Необходимость передачи информации о существенных свойствах и связях предмета обусловливает также широкое использование предложений характеризующей семантики. При этом отношение “предмет – открываемое в нем свойство” чаще всего выражается предложениями со структурой N1 – Adj1 кратк., N1 – Part1 кратк., N1 – Vf. В последнем случае выбор конкретной синтаксической модели зависит от плана исследования и в связи с этим от типового содержания сообщения (Золотова 1982: 341). Так, в приведенных текстовых фрагментах, представляющих исследование состава изучаемых объектов, закономерно употребление предложений с глаголами партитивного значения: …кимберлиты содержат алмаз и пироп…; … территориальные единицы входят в качестве компонентов в…, состоят из территориальных единиц более низких уровней сложности. Характерно при этом употребление несовершенного вида настоящего времени глагола для выражения ситуации постоянного отношения (Русская… 1980: 610, 630-631).

Своеобразие лексического состава данной текстовой единицы связано с повтором (часто многократным) номинации исходного множества объектов: Кимберлиты – это…; кимберлиты содержат…; под названием “кимберлиты” объединяются…(Мил., 46); Все территориальные единицы входят в…; Компоненты одной территориальной единицы связаны друг с другом…; Следовательно, территориальная единица растительного покрова – это…(Кат., 187). Высокоупотребительны строевые слова, а) выступающие конституентами предложений квалификативной или характеризующей семантики - прежде всего связки и связочные образования, глагол характеризоваться, б) участвующие в выражении того типа семантических отношений, который соответствует плану исследования, например, глаголы партитивной (в других случаях причинно-следственной, бытийной, поссесивной) семантики, существительные состав, элемент, компонент и др.

Рассматриваемый тип речи характеризуется особой модусной окраской, представляющей собой осознание адресатом мотива-цели совершаемого автором-ученым познавательно-речевого действия.

После того как понятие об исходном множестве предметов определено (или интерпретировано), автор классификационного текста формулирует основание деления этого понятия. Соответствующая текстовая единица обычно выражается либо стандартизированными предложениями-высказываниями типа: В основу классификации (типологии, систематики, разделения) положен признак…; Основанием классификации является…; Основу классификации составляет…; Классификация производится по…; За основу выделения классов (видов, типов, групп) принят…; Для классификации использован критерий…; В качестве критерия для выделения классов принят…; Классы устанавливаются на основании…; Классы выделяются в зависимости от… При выделении классов учитываются признаки…; Мы разделяем классы по… и под., либо субвысказыванием (чаще всего именем существительным в дательном падеже с предлогом по) в составе “особой разделительно-соединительной синтаксической конструкции”, которая используется для сообщения как об основании деления, так и о выделяемых классах (Котюрова, Красавцева 1994: 59): По минералогическому составу кимберлиты обычно разделяются на два типа – базальтоидные и лампрофировые (слюдяные) (Мил., 47).

Следующая текстовая единица – перечисление выделенных классов – чаще всего оформляется завершающими указанную конструкцию однородными членами предложения (иногда с нумерацией): По текстурно-генетическим признакам кимберлитовые породы разделяются на три большие группы: 1) кимберлиты; 2) эруптивные брекчии кимберлитов; 3) туфобрекчии кимберлитов (Мил., 47). В ходе дальнейшего изложения подобные номинации могут становиться заголовками разделов текста, содержащих диагнозы соответствующих классов. Данная соединительно-разделительная конструкция выступает в ряде стандартных вариантов: Выделяются (выделяем, могут быть выделены) следующие классы (виды, типы, группы…, два, три, четыре… класса:…);Изучаемые объекты делятся (можно разделить, могут быть разделены) на классы…(представлены следующими видами:…, образуют [объединяются в] следующие группы:…); В класс объектов включаются следующие подклассы:…;Всего выделено столько-то классов…и др.

Репертуар лексических средств, используемых в такого рода высказываниях, составляют: обозначение исходного множества опытных данных – луговые сообщества, магматические горные породы и под., – классификационные глаголы (и образованные от них краткие страдательные причастия) – выделять (ся), включать (ся), входить, группировать (ся), делить (ся), объединять (ся), охватывать, подразделять (ся), разбивать (ся), разделить, разделять (ся), расчленять (ся), образовать и некоторые др.11, релятивные существительные со значением класса – вид, группа, класс, отдел, пачка, порядок, род, ряд, семейство, тип, формация и др., – обычно сочетающиеся с количественными числительными, с прилагательным следующий или указательным местоимением такой (Варшавская и др. 1991: 53-84; Котюрова, Красавцева 1994: 52-54).

Выделение в процессе классификации многочисленных особенных форм объекта зачастую требует введения новых номенклатурных обозначений: Такую однотипность я предлагаю называть изоморфной (Кат., 191); Вторую группу терминов можно назвать уникальной (Слюс., 26).

При изложении классификационной схемы последовательность высказываний, выражающих классификационное отношение на разных ступенях подразделения, иногда образует значительные по размерам текстовые фрагменты (нередко дублируемые таблицами):

На первом этапе комбинации делятся на две группы: ТЕ с согласованной и ТЕ с несогласованной неоднородностью. ТЕ первой группы подразделяются снова на две группы – с последовательной и непоследовательной неоднородностями. ТЕ с непоследовательной неоднородностью делятся на ТЕ с однотипной и неоднотипной неоднородностью. ТЕ с несогласованной неоднородностью тоже подразделяются на группы с однотипной и неоднотипной неоднородностью…ТЕ с несогласованной неоднородностью подразделены мной на 2 структурных типа: альтернаты… с однотипной неоднородностью и конфузионы с неоднотипной неоднородностью…(Кат., 190, 191).

…обстановки активного тектонического режима по преобладанию нисходящих или восходящих движений…подразделяются на геосинклинальные и эпиплатформенные орогенические (третий ранг, или уровень). Первые делятся (четвертый ранг) на магматичные (“эвгеосинклинальные”) и амагматичные (“миогеосиклинальные”), затем – на вулканические и авулканические, осадочные (пятый ранг). Вулканические обстановки делятся по положению магматических очагов в мантии или коре (шестой ранг), режиму разгрузки (седьмой уровень) и степени застойности (восьмой ранг), а затем, уже на формационном уровне, в данной группе (девятом ранге) по характеру экзогенной среды – на подводные и наземные, субаэральные…Осадочные обстановки геосинклиналей… уже на шестом уровне подразделяются на морские и континентальные, на седьмом – на обстановки прогибов и поднятий, на восьмом – по соотношению прогибания со степенью компенсирования обломочным питанием, на девятом – по обилию (массе) последнего и на десятом, формационном, – по климату (Фрол., 35).

Налицо особый тип речи, в высокой степени стандартизированный, являющийся объективацией указанного сложного коммуникативно-познавательного действия. Осознание адресатом мотивации последнего создает характерную модусную окраску дискурса.

Последний компонент виртуальной схемы жанра – диагноз выделяемых классов. Как текстовая единица диагноз представляет собой последовательность высказываний, фиксирующих наиболее важные дифференциальные признаки соответствующих классов. Построение диагноза подчиняется правилу: дифференциальные признаки даются “ в порядке их диагностической важности (или в том порядке, который автор считает соответствующим их важности)” (Майр 1971: 305). При оформлении этой тематической макроструктуры типично использование (помимо языковых средств, предполагаемых соответствующим планом исследования – морфологическим, функциональным и т.д.) сравнительно-сопоставительных синтаксических конструкций и ряда строевых слов – особенность, отличие (отличаться, отличительный), своеобразие (своеобразный, своеобразно), специфика (специфичный, специфично), характерный (характеризоваться) и др.12:

Характерная особенность минерального состава пород этого семейства – повышенное содержание… Характерно также широкое развитие оливина…, в отличие от базальтов нормальной щелочности… Специфично,что оловин широко распространен в минеральных парагенозисах (Гоньш., 168).

Таким образом, субъект речи, приступая к продуцированию классификационного текста, имеет в своем распоряжении в качестве жанрообразующих средств как общую комбинаторную модель построения текста, включающую указанные типовые тематические макроструктуры и узуальные схемы организации этих макроструктур (данная модель играет важную роль и при интерпретации текста реципиентом), так и набор разноуровневых языковых единиц и клише, практикой общения приспособленных к выражению соответствующих типовых смыслов.

Экстралингвистической (когнитивной) основой данного речевого жанра выступает вторая стадия эмпирического исследования – установление объективного распределения явлений по группам.

7. Речевой жанр “Сообщение об эмпирической закономерности

причинно-следственного типа”

7.1. Композиционнно-смысловая структура жанра. Как известно, для того чтобы установить причинно-следственную эмпирическую закономерность, необходимо выявить зависимость между изучаемым явлением и предшествующим обстоятельством, а это, в свою очередь, требует сопоставления наблюдаемых в разных условиях характеристик явления, чему предшествует фиксация опытных данных. Познавательный процесс выступает здесь как комплексное действие, включающее ряд подготовительных действий. При переходе от предтекстовой стадии создания научно-речевого произведения к собственно продуцированию текста его автор с учетом фактора адресата излагает результаты этих познавательных действий, объективируя тем самым в речи логику научного поиска. Эта логика в основных чертах определяет композиционно-смысловую структуру жанра (суперструктурную схему), организующую тематические текстовые единицы.

В результате жанровая целеустановка представить читателю выявленную причинно-следственную закономерность предполагает: а) фиксацию данных опыта в разных исследуемых условиях (чаще всего при описании результатов эксперимента), а также их сопоставление и предварительную группировку, б) ранжирование этих данных – обычно по возрастанию или убыванию признака, – направленное на демонстрацию обнаруженной причинно-следственной зависимости, в) утверждение о наличии эмпирической закономерности 13 (основанием для чего служит статистическая обработка данных опыта).

Эта целеустановка может реализоваться не только в отдельном речевом произведении, но и в субтексте (в большинстве случаев при компрессированном изложении). Очень часто автор текста рассматривает зависимость изучаемого явления не от одного, а последовательно от нескольких (многих) предшествующих обстоятельств или же зависимость нескольких явлений от какого-либо обстоятельства (обстоятельств), то есть описывает целый ряд эмпирических закономерностей. В результате размер речевого произведения может увеличиваться – от небольшой статьи (наиболее типичный случай) до объемной книги.

Эмпирическая закономерность может быть представлена читателю не только в форме вывода, но и проспективно (иногда как гипотеза), а затем подтверждена фактами. Следовательно, расположение тематических макроструктур зависит от предпочитаемого автором индуктивного или дедуктивного способа изложения. Описание свойств объекта в разных условиях опыта может быть не только вербальным, но и табличным или графическим. Очень часто эта текстовая единица совмещается с сопоставлением опытных данных.

Наряду с актуализацией указанной цели как основной для текстов рассматриваемого жанра, во многих случаях попутно решаются и другие исследовательские задачи, тесно связанные с установлением эмпирической закономерности: нахождение условий, при которых изменение явления дает наилучший в практическом отношении результат; гипотетическое объяснение установленной закономерности более общей закономерностью, то есть раскрытие “механизма” явления, процесса14, и др.

Обратимся к примерам.

В статье А.П.Казея (1990) исследуется зависимость развития корневой системы и надземных органов сосны от напряженности внутривидовых отношений. После характеристики проведенного вегетационного опыта15 автор отсылает читателей к таблицам, представляющим собой описание видоизменений изучаемого объекта в разных предусмотренных опытом условиях: …были измерены подземные органы и прирост двулетних растений во всех вариантах опыта (табл.1) – Каз., 149. Затем на основе сопоставления данных измерения демонстрируется наличие причинно-следственной зависимости: В первом варианте опыта масса надземной и подземной частей растений была наибольшей, а в остальных она снижалась по мере загущенности (с.149). Обобщая результаты наблюдений, автор констатирует наличие эмпирической закономерности: Таким образом, усиление напряженности внутривидовых отношений… вызывает отставание в физиологическом развитии корневой системы…, а также отставание в приросте биомассы надземных и подземных органов (с.151).

В.А.Киркинский и В.Г.Якушев (1971) рассматривают в своей статье влияние давления на температуру размягчения сульфида мышьяка (попутно затрагивая и другие вопросы). Описание опытных данных в разных условиях эксперимента представлено графиком (Результаты экспериментов приведены на рисунке Кир., 61), который наглядно демонстрирует причинно-следственную связь: Как видно, зависимость Tg от давления практически линейна (Кир., 61). В результате делается вывод об установлении эмпирической закономерности: Температура размягчения стекла As2 S3 растет с увеличением давления (Кир., 62).

Лингвистический труд “Русский язык по данным массового обследования” (М., 1974) посвящен изучению зависимости употребления вариативных языковых форм от социальной характеристики носителей языка. Предположение о существовании данной зависимости доказывается установлением ряда эмпирических закономерностей в области фонетической, морфологической и словообразовательной вариативности, что и составляет основное содержание книги.

Например, вывод о влиянии возраста информантов на частоту ассимилятивного смягчения зубных согласных перед мягкими губными, то есть о существовании эмпирической закономерности, делается на основе сопоставления данных опыта, демонстрирующего наличие причинно-следственной связи между указанными явлениями: …можно ожидать, что людям старшего возраста в большей степени присущ мягкий вариант, чем людям молодым. Это предположение подтвердилось. Так, средняя частость мягкого зубного с сочетании “зубной + губной” у лиц самого старшего поколения (90-х годов рождения) равна 0, 289, а у самого младшего (40-е годы рождения) – 0, 126, т.е. в два с лишним раза меньше (Рус.., 62).

7.2. Стилистико-речевая организация текстовых единиц рассматриваемого жанра. Описание данных опыта в разных исследуемых условиях обычно бывает наиболее экономным и вместе с тем репрезентативным при использовании таблиц и графиков. Разные столбцы таблицы представляют количественные (реже качественные) показатели соответственно предшествующего обстоятельства и изучаемого явления. Изменение этих показателей прослеживается в таблице при переходе от одной строки к другой.

В случае вербального описания автор последовательно переходит от одних предшествующих обстоятельств к другим – чем определяется композиция тематической макроструктуры, – всякий раз раскрывая значения рассматриваемого параметра (или нескольких параметров) объекта. Причем чаще всего описание не только фиксирует опытные данные, но и выполняет функцию предварительной их группировки путем сравнения, сопоставления, указания их сходств и различий.

В бесщелочном берилле 483 абсолютно преобладает вода типа I (C2 - C6), характеризующаяся полосами валентных колебаний 3696 и 3555…

Спектры K-, Rb- и Cs-бериллов (435, 7, 352) подобны друг другу и близки спектру бесщелочного берилла 483. В спектрах этих бериллов, так же как и в спектре берилла 483, существенно преобладает вода типа I…

Иной тип спектра дает Na-берилл 338. Кроме воды типа I… в Na-берилле в значительном количестве наблюдается вода II (C2//C6)…

Спектр Li-берилла совершенно аналогичен спектру Na-берилла… (Ков., 50).

Как видим, композиция текстовой единицы определяется последовательным рассмотрением различных видоизменений явления (ИК-спектров воды) в разных предшествующих обстоятельствах (типах берилла).

В предложении средством выражения предшествующего обстоятельства чаще всего выступает детерминант: В бесщелочном берилле 483 абсолютно преобладает вода типа I; …в Na-берилле в значительном количестве наблюдается вода II… Еще примеры: …у красно-серых полевок акустическая активность достоверно меньше (Рут., 755); На пробных площадях 73, 74 хвоя на протяжении всей вегетации была менее влажной…(Пет., 137). Ср. иное построение предложения: Бесщелочной берилл 483 характеризуется абсолютным преобладанием воды типа I; Акустическая активность красно-серых полевок достоверно меньше.

Предварительно группируя данные опыта, автор научно-речевого произведения использует средства сравнения, сопоставления, выражения их сходств и отличий: Спектры K-, Rb- и Cs-бериллов (435, 7, 352) подобны друг другу и близки спектру бесщелочного берилла 483; В спектрах этих бериллов, так же как и в спектре берилла 483, существенно преобладает вода типа I…; Иной тип спектра дает Na-берилл 338; Спектр Li-берилла совершенно аналогичен спектру Na-берилла…

Налицо особый тип описания, выражающий специфику рассматриваемого речевого жанра.

Другая текстовая единица – представление читателю установленной причинно-следственной зависимости в ходе ранжирования опытных данных (если показатели количественные, то, как указывалось, они группируются в ряды по возрастанию или убыванию признака):

Все показатели были наибольшими в первом варианте (одно растение на сосуд) опыта и на треть превышали их величину в вариантах 6 и 7, в остальных были несколько выше, чем в двух последних, но меньше, чем в первом…(Каз., 149);

Пробы 1-3, где силикат представлен железо-марганцевыми оливинами, за первые 5 мин окисляются на 55-80 %, а шлаки 1 и 5, где силикат обогащен окислами кальция и магния, - только на 20-35 %. (Мол.,221);

Средняя частость мягкого согласного не на стыке морфем равна 0,451, а на стыке – 0, 317; После гласного переднего ряда частость мягкого равна 0,517, после гласного непереднего ряда – 0,420 (Рус… 46).

К числу наиболее регулярно используемых средств оформления этой текстовой единицы относится предложение сравнительной семантики с однородными сказуемыми. Последние могут быть именными с присвязочной частью, выраженной формой сравнительной или превосходной степени прилагательного (Все показатели были наибольшими в первом варианте… опыта…, в остальных были выше, чем в двух последних, но меньше, чем в первом), и / или глагольными, тоже имеющими семантику сравнения (превышали их величину в вариантах 6 и 7). Характерно, что при предикате, выражающем сравнение, зачастую имеется компонент, указывающий на количественное различие значений рассматриваемого параметра объекта как показатель отчетливого проявления зависимости: на треть были выше… (превышали…). В роли детерминанта предложений этого типа или конституента входящего в предложение сравнительного оборота, как и при описании, выступает номинация предшествующего обстоятельства, влияющего на видоизменение свойств объекта: В первом варианте опыта масса… была наибольшей…; …была меньше, чем в первом варианте опыта.

Другая тактика демонстрации причинно-следственной зависимости состоит в представлении читателю необходимых количественных показателей без эксплицитного их анализа, при этом уже само соотношение приводимых чисел (иногда акцентируемое частицами) должно указывать на наличие данной зависимости. Средством реализации этой тактики в большинстве случаев выступают сложносочиненные или бессоюзные сложные предложения с сопоставительными отношениями между частями, а также сложноподчиненные предложения с придаточными сопоставительными: Пробы 1-3… окисляются на 55-80 %, а шлаки 1 и 5… - только на 20-35 %. После гласного переднего ряда частость мягкого равна 0,517, после гласного непереднего ряда – 0,420 (Ср.: Если пробы 1-3 окисляются на 55-80 %, то шлаки 1 и 5 – только на 20-35 %).

Наиболее употребительными строевыми словами данной текстовой единицы являются прилагательные наибольший, наиболее, большой (больше, больший), наивысший, повышенный, высокий (выше), максимальный, наименьший, наименее, малый (меньше, меньший), низкий (ниже), минимальный, промежуточный, одинаковый, глаголы превосходить, превышать, расти, возрастать, повышаться, снижаться, уменьшаться, наречия значительно, явно, несколько, частицы лишь, только, составные предлоги в сравнении с, по сравнению с, сравнительно с, союзы а, же, в то время как, тогда как, если…то и др.

Текстовая единица утверждение о наличии эмпирической закономерности причинно-следственного типа чаще всего выражается:

двусоставным глагольным предложением с семантикой а) обусловленности, взаимосвязи явлений: …усиление напряженности внутривидовых отношений… вызывает отставание в физиологическом развитии корневой системы (Каз., 151); Увеличение содержания Cr2O3 обусловливает повышение показателей преломления (Бук., 109); ср. синонимичные предложения без глаголов типа вызывать, обусловливать: Морфемная граница…снижает [= вызывает снижение] частоту мягкого (Рус., 46); Давление увеличивает скорость кристаллизации стекла селенида мышьяка…(Як.,18); б) изменения предмета, явления, признака; в этом случае предложение содержит обстоятельственный детерминант со значением обусловленности (Лариохина 1979: 111): Температура размягчения стекла As2N3 растет с увеличением давления (Кир., 62); с увеличением в структуре кордиерита содержания кремния возрастает удлинение кристалла (Дем., 82);

сложноподчиненным предложением с придаточным сопоставительным: чем дальше социальная группа от профессионально-технических сфер, тем меньший процент форм на -а используют в своей речи представители этой группы (Рус., 185); чем выше содержание окислов вандия в шлаках, тем интенсивнее идет процесс окисления (Мол., 220).

Итак, система познавательных действий третьей стадии эмпирического исследования, направленных на открытие эмпирического закона, (как и системы действий предшествующих стадий научно-познавательного процесса) в основных чертах определяет содержательно-смысловую организацию открытого множества текстов, характеризующуюся особым поверхностноречевым оформлением, специфической стилистико-речевой системностью (в границах речевой системности научного стиля).

8. Вместо заключения

Проведенный анализ подтвердил выдвинутую нами гипотезу о жанрообразующей роли познавательных моделей, схем, входящих в систему научного метода (См. также: Салимовский 1997). Получило подтверждение и предположение о том, что в процессе текстовой деятельности типовая коммуникативно-познавательная цель автора речевого произведения (в основном совпадающая с целеустановкой некоторого участка, звена научного метода), реализуясь относительно устойчивой системой более частных целей, обусловливает тематическую макроструктуру и суперструктурную схему речевого жанра, то есть важнейшие его тематические и композиционные особенности, в то время как содержание совершаемых коммуникативно-познавательных действий определяет отбор и использование лексических, фразеологических и грамматических средств языка, иначе, своеобразие стилистико-речевой организации жанра.

Каково значение этих положений для генологии и функциональной стилистики?

1. В разрабатывавшейся М.М.Бахтиным в 20-е гг. концепции речевых жизненных жанров одной из главных была мысль об обусловленности последних общественной психологией и сложившимися идеологическими системами науки, права, искусства, религии и др. “Общественная психология дана по преимуществу в разнообразнейших формах “высказывания”, в форме маленьких речевых жанров…” (1993б: 24), “…сила сознания… закреплена в устойчивые идеологические выражения (наука, искусство и пр.)” (1993б: 99), “…детальное изучение специфических особенностей, качественного своеобразия каждой из областей идеологического творчества – науки, искусства, морали, религии – до сих пор находится еще в самом зародыше” (1993а: 8), “Руководящие принципы для отбора и оценки лингвистических элементов могут дать только формы и цели соответствующих идеологических образований” (1993а: 95). “Ближайшая социальная ситуация и более широкая социальная среда [художественная, научная и др. – В.С.] всецело определяют – притом, так сказать, изнутри – структуру высказывания” (1993б: 94), “Организующий центр всякого высказывания… – не внутри, а вовне: в социальной среде…” (1993б: 102), “Стилистическое оформление высказывания – социальное оформление…” (1993б: 103).

Эти мысли ученого пока, к сожалению, не получили развития в жанроведении. Лишь в самое последнее время стали появляться работы, в которых в соответствии с пафосом бахтинской концепции акцентируется “первичность социального невербального поведения в понимании феномена речевого жанра” (Дементьев, Седов 1998: 6; Горелов, Седов 1998) и с этих позиций исследуются жанры бытовой повседневной коммуникации.

Мы попытались развить и конкретизировать указанные мысли М.М.Бахтина по отношению к научной сфере общения, опираясь при этом на данные науковедения (логики и методологии научного творчества) и подтверждая в процессе анализа конкретного материала “внутреннюю” детерминированность композиционно-тематической и стилистической организации жанров речи качественным своеобразием одной из “идеологических систем”, или, как мы бы сейчас сказали, одной из форм общественного сознания (научной).

2. Положение об обусловленности организации речи (речевых произведений) формами общественного сознания и видами деятельности принадлежит к числу базовых идей функциональной стилистики: “…стиль формируется именно в результате функционирования языка с целью “обслуживания” той или иной формы общественного сознания, осуществляющегося в соответствующей, так сказать, “сугубо-социальной” сфере деятельности, которая в то же время является и сферой общения” (Кожина 1968: 156; 1993). Далее М.Н.Кожина оговаривает необходимость дополнительного рассмотрения вопроса о содержании термина “сфера общения”.

Важной вехой в развитии функциональной стилистики стало классифицирование стилей на указанном едином основании – по признаку соотнесенности вида деятельности и формы общественного сознания (Кожина 1968: 109-249). В результате была создана сущностная классификация, не просто констатирующая факт наличия определенных классов (речевых разновидностей), но объясняющая их специфику обусловливающим ее фактором. Однако нужно отметить, что до тех пор, пока функциональная стилистика разрабатывалась преимущественно как теория макростилей, острой необходимости в уточнении понятия “сфера общения”, то есть характера соотнесенности (единства) вида деятельности и формы сознания, не возникало. Между тем при понижении уровня стилистической абстракции и обращении к жанрам в границах тех или иных сфер общения эта задача становится насущной.

Почему ни фактор социальной деятельности, ни фактор формы общественного сознания каждый в отдельности не могут служить основанием классификации функциональных стилей, а выступают в качестве такового лишь в единстве? М.Н.Кожина объясняет это тем, что далеко не всем видам социальной деятельности, как и не всем формам общественного сознания, соответствуют определенные речевые стили, но там, где есть соотнесенность вида деятельности и формы сознания, есть и экстралингвистическая основа определенного стиля. Соглашаясь по существу с этим объяснением, мы добавили бы, что, на наш взгляд, за положением об указанном единстве в скрытой форме содержится ссылка на область культуры (научной, правовой и др. - ср.: Gajda 1996: 252-253), или, точнее, на вид социокультурной духовной деятельности16. Именно последний, объективируясь в речевых произведениях, выступает в качестве когнитивной основы определенного стиля.

Важно, далее, учитывать, что вид духовной культуры включает иерархически организованную систему программ более частных, особенных разновидностей духовной деятельности. Приняв это положение, мы получаем возможность распространить охарактеризованный принцип классификации функциональных стилей и на речевые жанры: известные области духовной культуры выступают экстралингвистической основой соответствующих функциональных стилей, а выделяемые в рамках этих областей частные виды духовной деятельности – основой групп речевых жанров и отдельных жанров17. При этом последние – что весьма важно – описываются в их системных связях, отражающих системность вида социальной духовной деятельности18.

3. Проведенный анализ представляется значимым и с точки зрения интерпретации жанровой формы (схемы, суперструктуры) в терминах теории деятельности19. Мы стремились показать, что жанровая форма может быть истолкована и описана как закрепленный социальным опытом, многократно используемый способ актуализации типового авторского замысла (общей цели) системой более конкретных подцелей.

Об адекватности такого понимания жанровой формы, между прочим, свидетельствует тот факт, что в научных текстах последняя зачастую проспективно описывается самими их авторами в виде формулировки цели и задач(подцелей) исследования.

4. Как известно, функционально-смысловые типы речи, или, способы изложения мысли (описание, повествование, рассуждение, объяснение и др.) являются объектами, выделенными на более высокой ступени абстракции, чем функциональные стили. “Действительно, несмотря на определенное тяготение отдельных стилей к определенному способу изложения, в принципе в отдельном стиле может встретиться любой способ изложения” (Барнет 1985: 111-112). При этом способы изложения по-разному модифицируются в различных функциональных стилях. Однако ограничиваться изучением этих модификаций, очевидно, нельзя. Важной задачей стилистики становится выработка представлений о таких типах речи, которые слагались бы в композицию текста (жанра), или, говоря словами Т.В.Матвеевой (1995), которые имели бы текстовой характер и могли бы структурироваться с достаточной жесткостью. Думается, что этому требованию отвечают описанные выше типы поверхностно-речевой организации текстовых единиц, являющихся результатом актуализации частных коммуникативно-познавательных подцелей, выделяемых из первичного авторского замысла.

5. Изучение типов речи как разновидностей речевой системности определенного стиля (в данном случае научного) смягчает, на наш взгляд, противоречия между функциональной и узуальной стилистиками. Напомним, что, согласно концепции Т.Г.Винокур (1972, 1980), предметом узуальной стилистики является стилистическое значение высказывания как акта речевой коммуникации; многоактовое же речевое поведение, создающее тексты, всегда принципиально многостильно. Это положение, выступая основанием для отрицания внутреннего единства функциональных стилей, вызвало обоснованные возражения. Однако, считая факт целостности функциональных стилей доказанным, важно в плане углубления анализа выявить многообразие внутристилевых (как и отражающих межстилевые взаимодействия) типов стилистико-речевой системности и их окрасок (ср.: Рудозуб 1999) на основе изучения структур познавательно-речевой деятельности. Симптоматично, что в последних своих работах Т.Г.Винокур ввела в анализ дискурса элементы общепсихологической теории деятельности: “…деятельность складывается из действий и направляется на комплексную цель, которая может включать частичные и ближайшие цели” (1993: 27).

6. Проведенным исследованием подтверждается мысль, - в явной форме, впрочем, обычно не формулируемая, - о включенности аналитического подхода (имеем в виду аспект описания репертуара языковых средств и стилистических приемов формирования того или иного жанра) в широко понимаемое функционально-стилистическое, деятельностное направление. Ведь моделирование деятельности продуцирования текста (жанра) должно включать и рассмотрение средств этой деятельности.

7. Наконец, типологический анализ целых речевых произведений, охватывающий как собственно текстовые, так и дотекстовые единицы, важен и в плане преодоления разрыва между двумя направлениями функциональной стилистики – активно разрабатывавшейся в 60-70-е гг. стилистикой употребления разноуровневых языковых единиц и пришедшей ей на смену стилистикой текста (подробнее об этом см.: Салимовский 1996: 112-114).

1 Первая статья опубликована в сб.: Текст. Стереотип и творчество. Пермь, 1998.

2 Как известно, в научном познании наряду с эмпирической классификацией широко применяется теоретическая типология (Швырев 1978: 318-321; Ядов 1995: 208-210). Особенности текстовой объективации последней в настоящей статье не рассматриваются.

3 Варшавская, Карташкова, Кузьмина, Сафронова 1991; Котюрова, Красавцева 1994.

4 Ср.: Варшавская и др. 1991: 77.

5 “Подумай над тем, сколь различные вещи называются “описанием”: описание положения тела в пространственных координатах, описание выражения лица, описание тактильных ощущений, описание настроения” (Витгенштейн 1994: 91).

6 В интегральном научном тексте после изложения классификации, включающей диагноз выделенных классов, может следовать описание последних. Но речь в этом случае не идет о собственно классификационном научно-речевом произведении.

7 В самом познавательном процессе установление особенных форм объекта неотделимо от фиксации видоизменений признака, положенного в основание классификации. Однако при изложении результатов исследования перечень этих особенных форм часто образует относительно автономный проспективный фрагмент текста.

8 Оговоримся, что существуют разнообразные методики эмпирической классификации, отражающиеся в особенностях построения классификационного текста. Мы рассматриваем здесь наиболее часто встречающийся тип последнего.

9 В ряде случаев актуализация рассматриваемой жанровой формы дает яркие примеры относительности понятий “текст” - “субтекст” - “сверхтекст”. Так, например, статья Е.Д.Андреевой и др. “Систематика магматических горных пород” (1978) включена в качестве отдельной главы в состав исследования “Классификация и номенклатура магматических горных пород” (1981), где получила статус субтекста. Между тем “Классификация...” вошла в состав первого тома монографии “Магматические горные породы” (1983), став в свою очередь субтекстом. При этом отдельные публикации (целые речевые произведения), включенные в названную монографию (интегральный текст), вне такого включения все вместе являются сверхтекстом (Купина, Битенская 1994).

10 Они могут представлять собой как подразделение (последовательное разделение подмножеств), так и соразделение, когда рядом друг с другом находятся несколько классификаций одного и того же множества объектов по разным основаниям.

11 О языковом потенциале глаголов классификационных отношений см. Гайсина 1981: 96-98.

12 Подробнее об этой единице, входящей также в состав жанра “Описание нового для науки явления”, говорилось в нашей первой статье.

13 Вывод может быть и отрицательным: “Корреляции между уровнем стрессреакции и акустической активностью особей установить не удалось” (Рут., 755).

14 Эти задачи регулярно решаются и в отдельных текстах, представляющих особые речевые жанры.

15 Требование точного описания условий опыта предъявляется, как известно, ко всем экспериментальным работам. Следовательно, данная текстовая единица не выражает специфики рассматриваемого жанра. Поэтому далее мы не приводим ее характеристику.

16 Конечно, научная, правовая, политико-идеологическая, художественная, религиозная деятельности не являются только духовными. Однако духовная их сторона - наиболее важная, и, естественно, как раз она представляет интерес при изучении функциональных стилей.

17 Ср. мысль В.Е.Гольдина и О.Б.Сиротининой о перспективности изучения речевых жанров и правил речевого поведения как компонентов определенной речевой культуры, причем не только в границах литературного языка (Гольдин, Сиротинина 1993: 9).

18 “Системный подход к жанру не ограничивается самим жанром; необходимо говорить о системе жанров, складывающейся из многих подсистем - жанров как систем” (Гайда 1986: 26).

19 Различные мнения о возможности такой интерпретации приводятся, в частности, Т.А. ван Дейком (1989: 254).

СПИСОК ЦИТИРУЕМЫХ ИССЛЕДОВАННЫХ ТЕКСТОВ

Ан. – Андреева Е.Д. и др., 1978, Систематика магматических горных пород, “Известия Академии наук СССР, серия геологическая”, № 10.

Бук. – Букин Г.В., Маслов В.А., 1974, Исследование окраски бериллов. – Экспериментальные исследования по минералогии, АН СССР, Новосибирск.

Гоньш. – Гоньшакова В.И. и др., 1983, Классификация основных пород. – Магматические горные породы, ч. 1, Москва.

Дем. – Демина Т.В., 1990, Влияние среды минералообразования на состав, свойства и морфологию кристаллов синтезированного кордиерита, “Записки Всесоюзного минералогического общества”, ч. 119, вып.4.

Зан. – Заноха Л.Л., 1993, Классификация луговых сообществ тундровой зоны полуострова Таймыр, “Ботанический журнал”, т. 78, № 3.

Каз. – Казей А.П., 1990, Развитие корневой системы и надземных органов сосны в зависимости от напряженности внутривидовых отношений. – Ботаника, вып. 30. Минск.

Кат. – Катенин А.Е., 1988, Классификация неоднородных территориальных единиц растительного покрова на примере растительности тундровой зоны, “Ботанический журнал”, т. 73, № 2.

Кир. – Киркинский В.А., Якушев В.Г., 1971, Зависимость температуры размягчения стекла трисульфида мышьяка от давления. – Экспериментальные исследования по минералогии, АН СССР, Новосибирск.

Кл. – Классификация лунных магматических пород, 1985, Москва.

Ков. – Ковалева Л.Т., Павлюченко В.С., 1981, Влияние типа щелочного иона на ик-спектр воды в берилле. – Молекулярная спектроскопия и рентгенография минералов, АН СССР, 1981.

Мил. – Милашев В.А., 1963, Термин “кимберлит” и классификация кимберлитовых пород, “Геология и геофизика”, № 4.

Мол. – Молева Н.Г., Ватолин Н.А., 1971, Влияние структуры и состава силиката на скорость окисления ванадийсодержащих конверторных шлаков. - Экспериментальное исследование минералообразования, Москва.

Нов. – Новосельцева И.Ф., 1969, Типы светлохвойных лесов Селенгинской Даурии. – Типы лесов Сибири, АН СССР, Красноярск.

Пет. – Петров Е.Г. и др., 1990, Водный режим сосны в условиях различной влагообеспеченности – Ботаника, вып. 30. Минск.

Рус. – Русский язык по данным массового обследования, 1974, Москва.

Рут. – Рутовская М.В., 1992, Факторы, влияющие на звуковую активность лесных полевок, “Известия РАН, серия биологическая”, № 5.

Слюс. – Слюсарева Н.А., 1983, О типах терминов, “Вопросы языкознания”, № 3.

Фрол. – Фролов В.Т., 1980, Принципы выделения и классификации геологических формаций. - Типы осадочных формаций нефте-газоносных бассейнов, Москва.

Шт. – Штейнберг Д.С., 1972, Основы классификации гранитоидов Урала. – Вопросы петрологии гранитоидов Урала, АН СССР, Свердловск.

Як. – Якушев В.Г., Киркинский В.А., 1969, Влияние высоких гидростатических давлений на кристаллизацию селенида мышьяка. – Экспериментальные исследования по минералогии, АН СССР, Новосибирск.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

Барнет Вл., 1985, Проблемы изучения жанров устной научной речи, Современная русская устная научная речь, т.1, Красноярск. 

Бахтин М.М., 1993а, Бахтин под маской. Маска вторая. П.Н.Медведев. Формальный метод в литературоведении, Москва.

Бахтин М.М., 1993б, Бахтин под маской. Маска третья. В.Н.Волошинов. Марксизм и философия языка, Москва.

Варшавская А.И., Карташкова Ф.И., Кузьмина Т.Е., Сафронова Т.Н., 1991, Естественноязыковое обеспечение процедуры классификации, Ленинград.

Винокур Т.Г., 1972, О содержании некоторых стилистических понятий, Стилистические исследования, Москва.

Винокур Т.Г., 1980, Закономерности стилистического использования языковых единиц, Москва.

Винокур Т.Г., 1993, Говорящий и слушающий. Варианты речевого поведения, Москва.

Витгенштейн Л., 1994, Философские работы, ч. 1, Москва.

Гайда Ст., 1986, Проблемы жанра. - Функциональная стилистика: теория стилей и их языковая реализация, Пермь.

Gajda S., 1996, Styl osobniczy uczonych, Styl a tekst, Opole.

Гайсина Р.М., 1981, Лексико-семантическое поле глаголов отношения в современном русском языке, Саратов.

Гольдин В.Е., Сиротинина О.Б., 1993, Внутринациональные речевые культуры и их взаимодействие. - Вопросы стилистики, вып. 25, Саратов.

Горелов И.Н., Седов К.Ф., 1998, Основы психолингвистики, Москва.

Горский Д.П., 1964, О видах определений и их значении в науке, Проблемы логики научного познания, Москва.

Дейк ван Т.А., 1989, Язык. Познание. Коммуникация, Москва.

Дементьев В.В., Седов К.Ф., 1998, Социопрагматический аспект теории речевых жанров, Саратов.

Золотова Г.А., 1982, Коммуникативные аспекты русского синтаксиса, Москва.

Кожина М.Н., 1968, К основаниям функциональной стилистики, Пермь.

Кожина М.Н., 1993, Стилистика русского языка, Москва.

Котюрова М.П., Красавцева Н.А., 1994, Классификация в русских и английских научных текстах, Stylistyka, III, Opole.

Купина Н.А., Битенская Г.В., 1994, Сверхтекст и его разновидности, Человек, текст, культура, Екатеринбург.

Лариохина Н.М., 1979, Вопросы синтаксиса научного стиля речи, Москва.

Лариохина Н.М., 1985, Об использовании типового научного текста в обучении русскому языку специалистов-нефилологов, Русский язык за рубежом, № 3.

Майр Э., 1971, Принципы зоологической систематики, Москва.

Матвеева Т.В., 1995, К лингвистической теории жанра, Collegium, 1-2, Киев.

Розова С.С., 1986, Классификационная проблема в современной науке, Новосибирск.

Рудозуб Е.Н., 1999, Стилеобразующие средства жанров делового и бытового общения в русском языке XYII века. Автореферат канд. дис., Барнаул.

Русская грамматика, 1980, т.1, Москва.

Салимовский В.А., 1996, Смысловая структура научного текста в отношении к дотекстовым единицам, Очерки истории научного стиля русского литературного языка XYIII-XX вв. Стилистика научного текста, т.2. ч.1, Пермь.

Салимовский В.А., 1997, Функционально-смысловое и стилистико-речевое варьирование научного текста, Stylistyka, YI, Opole.

Швырев В.С., 1978, Теоретическое и эмпирическое в научном познании, Москва.

Ядов В.А., 1995, Социологическое исследование: методология, программа, методы, Москва.

V.A.Salimovsky

Speech Genres of Scientific Empirical Text

In the article it is put forward and justified the hypothesis of genre-making role of role of scientific-cognitive process genetive structure in the sphere of scientific communication. On the basis of scientific empirical text analysis the integrity of thematic, compositional and stylistical aspects of speech genre, stipulated by scientific-cognitive activity, is regarded.


Е.А.Баженова

Екатеринбург

ПОЛИТЕКСТУАЛЬНОСТЬ НАУЧНОГО ТЕКСТА

При всем многообразии подходов к феномену текста одним из его инвариантных свойств признается системность. Методологическая специфика системного подхода определяется тем, что он “ориентирует исследование на раскрытие целостности объекта и обеспечивающих ее механизмов, на выявление многообразных типов связей сложного объекта и сведение их в единую теоретическую картину” (БСЭ 1976: 476). Основными системными принципами являются целостность, структурность, иерархичность, взаимосвязь системы и среды, множественность описания (Торсуева 1986: 9). Каждый из приведенных принципов может составить отдельный предмет исследования. Предметом данной работы является обоснование системного характера смысловой структуры целого научного текста в аспекте ее детерминированности экстралингвистическими факторами научной деятельности.

Для того чтобы понять характер текстовой системы, надо прежде всего определить ее составляющие, т.е. компоненты построения текста как сложного речевого образования в единстве двух его сторон – поверхностной, или формально-языковой, и содержательно-коммуникативной. Поиск и описание этих единиц остается одной из актуальных задач лингвистики и стилистики текста, поскольку именно через изучение структуры текста и ее составляющих можно выяснить скрытый механизм передачи сложных построений мысли, приблизиться к решению кардинальной проблемы языкознания – взаимоотношения языка и мышления.

При попытке членения текста возникает необходимость поиска таких образований, закономерности построения которых позволили бы осуществить их классификацию, – обосновать группы единиц, образованных по одним и тем же принципам, мотивированных единым основанием. Аналитический подход к тексту приводит к обнаружению не одной текстовой единицы, но целого ряда составляющих, что обусловлено прежде всего многоплановостью объекта, поскольку “… текст есть некая совокупность многих разноплановых и разноуровневых иерархий (а не только какой-то одной, например логико-смысловой иерархии). Разрядка наша.  Е. Б.” (Бабайлова 1987: 9).

В различных концепциях представлены различные единицы как “внешней”, так и “внутренней формы” текста (термины А.И.Новикова): период, абзац, СФЕ, сложное синтаксическое целое, строфа, коммуникативный блок, микротекст, синтагма, высказывание, коммуникат и др. Однако “ни один вид членения не может претендовать на то, чтобы быть принятым за единственно правильное” (Торсуева 1986: 11), поскольку, являясь сложным объектом, текст допускает несколько типов сегментации.

В большинстве работ, посвященных проблеме членения текста, его единицами признаются прежде всего абзац, сверхфразовое единство и сложное синтаксическое целое, которые определяются как “структурно организованные (закрытые) цепочки предложений, представляющие собой смысловые и коммуникативные единства, составляющие целое речевое произведение (макротекст)” (Мецлер 1984: 48). В грамматике текста чаще всего именно этим единицам отводится главная роль в формировании композиционной и смысловой структуры текста и в обеспечении его связности как целого речевого произведения.

Однако названные единицы, будучи инвариантными составляющими текстов любых речевых разновидностей, на наш взгляд, не объясняют лингво-стилистической специфики текста, в частности научного текста, как продукта функционально обусловленной коммуникативно-речевой деятельности, обладающего особой стилистико-текстовой организацией. Функционально-стилистический подход к членению текста и поиску компонентов его внешней и внутренней организации предполагает выявление зависимости формально-смысловой структуры от широкого экстралингвистического – когнитивного, коммуникативного и социокультурного – контекста. “Для функционально-стилистического исследования этот вопрос представляется очень важным как во избежание “лингвистического фетишизма”, так и потому, что изучение особенностей единиц текста даже в функционально-стилистическом аспекте до конца еще не раскрыло специфики построения научного текста” (Котюрова 1988: 27).

Как показали проведенные исследования (см., напр.: Котюрова 1988; Кожина 1995, 1996; Баженова 1996 и др.), смысловая структура научного текста детерминирована структурой отраженной в произведении эпистемической ситуации, включающей сложный комплекс мыслительных действий ученого, нацеленных на получение нового знания, его вербализацию и включение в научную коммуникацию. Другими словами, смысловая структура текста обусловлена сложными субъектно-объектными отношениями, характеризующими процесс познавательной деятельности. В научном тексте – продукте этой деятельности – отражаются как объект познания в единстве онтологического, аксиологического и методологического аспектов, так и субъект познания в единстве социального и индивидуального (Котюрова 1988: 4). Онтологический аспект эпистемической ситуации связан с предметностью знания; аксиологический – с реализацией ценностной ориентации субъекта в процессе познавательной деятельности; методологический – со способами обоснования и интерпретации получаемого субъектом знания (там же: 21-22). При этом важно подчеркнуть целостность познавательной деятельности, взаимосвязь и взаимообусловленность всех ее аспектов: исключение из структуры познания какого-либо компонента неизбежно приведет к искажению понимания объективных закономерностей формирования научного знания и его представления в тексте.

Развивая концепцию М.П.Котюровой, позволим себе расширить рамки предложенной ею трехаспектной модели эпистемической ситуации, определяющей смысловую структуру научного произведения.

Субъект познания выступает в научной деятельности как рефлектирующая личность. В науковедении и методологии науки рефлексию связывают с так называемым “неявным” знанием, которое понимается как психо-эмоциональные предпосылки всех познавательных процедур. Эти предпосылки отражают научную картину мира ученого и стиль его мышления, они как бы внедрены в “тело” самого знания и в “тело” научного текста, функционируя в последнем через эмоционально-научные высказывания (Микешина 1982: 55-57). Иначе говоря, в тексте своей публикации автор не только в тщательно отточенной и завершенной форме излагает результат научного поиска – новое знание, но так или иначе отражает моменты своего личного отношения к предмету исследования, поскольку “рефлексия – это стремление не просто к воспроизведению, отображению в знании реальности, но к сознательному контролю за ходом, формами, условиями и основаниями процесса познания. Разрядка наша. – Е. Б.” (Юдин 1978: 5).

Рефлексия ученого может быть направлена и на старое знание, и на новое знание, и на сам создаваемый текст. В последнем случае ее предметом оказывается поиск автором текста наилучшего способа вербализации нового знания и его представления адресату – рефлексивные фрагменты произведения помогают читателю адекватно соотнести содержание нового знания с формой его репрезентации.

Таким образом, модель эпистемической ситуации представляется необходимым дополнить рефлексивным аспектом, который также получает реализацию в научном произведении и должен учитываться при его лингво-стилистической интерпретации.

Кроме того, модель М.П.Котюровой отражает имманентную структуру эпистемической ситуации, т.е. знание рассматривается со стороны присущего ему по природе внутреннего содержания, без учета адресации потребителю – читателю научного текста. Однако ясно, что “познание не существует вне социальной коммуникации, а способом существования его продуктов выступают тексты. Разрядка наша. – Е. Б.” (Текст… 1989: 19), следовательно, научное знание, т. е. эпистемическая ситуация, потенциально ориентировано на коммуникацию и предполагает ее.

Научный текст, как и любой другой, является центральным компонентом системы “адресант – текст – адресат”, специфика которой в научной сфере общения обусловлена стремлением автора убедить читателя в истинности выдвигаемых концепций, положений, объяснений и т. п., для чего им (автором) используются специальные средства воздействия на адресата. Эти средства вовлекают читателя в диалог, шаг за шагом раскрывают ход мыслей автора и таким образом способствуют на каждом этапе изложения “со-мышлению” получателя информации и его отправителя. Адресат научного текста в такой же степени заинтересован в успешном результате коммуникации, как и адресант. “Когда говорят об особом отношении двух участников коммуникативного акта в научном общении, то здесь имеется в виду взаимообусловленный акт или “обратный” процесс, в котором принимающий информацию активно включен в “передачу”… Именно “обратный” характер коммуникативного акта приводит к созданию чрезвычайно сложных… отношений, связывающих обоих участников речевого акта в научном тексте” (Глушко 1977: 33-34). Поэтому эпистемическую ситуацию следует, на наш взгляд, дополнить коммуникативным аспектом и также учитывать его при анализе смысловой организации текста.

Из вышесказанного очевидно, что лингво-стилистическая интерпретация смысловой структуры целого научного текста не может ограничиваться описанием лишь его синтактико-смыслового членения, осуществляемого с помощью СФЕ, сложного синтаксического целого и других подобных единиц – или композиционно-смыслового членения, единицами которого выступают абзац и функционально-смысловые типы речи (повествование, описание, рассуждение). Чтобы объяснять действительно стилистическую специфику научного текста, комплексная модель его смысловой структуры должна учитывать параметры и глубинные характеристики затекстовой эпистемической ситуации и познавательной деятельности в целом. Кроме того, любая модель как мысленно представляемая или материально реализованная система должна не только отображать или воспроизводить объект исследования, но и быть способной замещать его так, чтобы изучение этой модели давало новую информацию о моделируемом объекте (Штофф 1966: 19).

Таким образом, экстралингвистической основой предлагаемой интерпретации смысловой структуры целого научного текста является отраженная в нем многомерная модель эпистемической ситуации в единстве онтологического, методологического, аксиологического, рефлексивного и коммуникативного аспектов. На наш взгляд, именно эти “координаты” задают объем и глубину научного текста, формируют его денотативное пространство, а также обеспечивают смысловую и формальную членимость произведения. Аспекты эпистемической ситуации реализуются в тексте специальными языковыми и текстовыми единицами, потенциально обладающими свойством текстуальности. Эти единицы конституируют стандартные компоненты содержания научного произведения – субтексты.

Понятие субтекста в лингвистике не ново, однако, как правило, оно используется для обозначения текстовых единиц больше СФЕ. Эти единицы характеризуются тематическим единством и смысловой незамкнутостью. Последняя состоит в том, что смысл определенных элементов СФЕ (слов, словосочетаний и предложений) не реализуется в рамках лишь одного СФЕ и требует для своего оформления дополнительной информации. Так, А.А.Вейзе определяет субтекст как “компонент связного текста, развивающий одну из его основных тем и обобщающий темы нескольких СФЕ, входящих в его состав” (Вейзе 1985: 33). Подобную интерпретацию субтекста предлагает и О.Л.Каменская, которая под субтекстом понимает фрагмент линейной структуры текста, тематически объединяющий несколько предложений (Каменская 1990: 53-56). Приведенные высказывания свидетельствуют о том, что в текст-лингвистике понятие субтекста находится в одном ряду с единицами синтактико-смыслового членения произведения и не отражает стилистической специфики последнего.

Мы же рассматриваем субтекст как типовую единицу смысловой структуры текста, детерминированную комплексом экстралингвистических факторов научного стиля. В нашем понимании субтекст – это фрагмент целого текста, реализующий в нем один из аспектов эпистемической ситуации (онтологический, методологический, аксиологический, рефлексивный или коммуникативный), имеющий свой денотат, выполняющий текстообразующую функцию и обладающий определенной целеустановкой, в соответствии с которыми сформировано внутренне и внешне организованное относительно самостоятельное смысловое целое. Членение целого текста на субтексты, т. е. его политекстуальность, обусловлено самим процессом создания линейной структуры текста, являющейся речевой “проекцией” многомерной структуры эпистемической ситуации.

В предварительном плане система субтекстов целого научного произведения может быть представлена следующим образом:

Экстралингвистический уровень: аспекты эпистемической ситуации

Уровень текстовой реализации:

типы субтекстов

Онтологический            

1. Субтекст нового знания

2. Субтекст старого знания

3. Прецедентный субтекст

Методологический        

4. Методологический субтекст

Аксиологический          

5. Субтекст оценки

Рефлексивный               

6. Рефлексивный субтекст

Коммуникативный        

7. Метатекст

8. Периферийный субтекст

На наш взгляд, именно эти субтексты репрезентируют в научных произведениях академических жанров (статьях и монографиях) эпистемическую ситуацию в единстве всех аспектов, составляют типовое содержание научного текста и являются инвариантными единицами его сложной смысловой структуры, хотя и не исчерпывают последнюю. В конкретных научных трудах можно обнаружить и другие “тексты в тексте”, например иностилевой субтекст (эпиграф из художественного произведения), субтексты иной знаковой системы (формулы, графики, диаграммы, рисунки, фотографии и т. п.) и др., однако в данной работе они не входят в поле нашего внимания.

Дальнейший анализ выявленных субтекстов требует их содержательной характеристики. Лингво-стилистическими параметрами такой характеристики являются (см. табл.): тип субтекстового денотата; наличие определенного смыслового потенциала, который детерминирует место и роль субтекста в структуре целого текста; характер коммуникативной целеустановки; способ организации субтекстового пространства, а также специальные разноуровневые средства речевой реализации и маркировки, т. е. субтекстовые стереотипы.

В контексте данной проблематики представляется целесообразным использование понятия “денотативный образ текста”, или “образ системы денотатов”, предложенного А.Э.Бабайловой. Смысл этого понятия заключается в том, что автор текста выстраивает определенную систему денотатов в целях решения какой-либо задачи, проблемы или описания ее решения (Бабайлова 1987: 105). На наш взгляд, обоснование политекстуальности научного произведения требует разграничения денотата целого текста и денотатов составляющих его субтекстов. Если первый представляет собой “образ некоторого фрагмента действительности” (Новиков 1983: 56), т.е. – применительно к научному тексту – образ предмета научного исследования, отраженный в теме произведения, то денотат субтекста связан с проекцией на текст определенного аспекта эпистемической ситуации. При этом субтекстовым денотатом может быть не только внелингвистическая категория (например, старое и новое научное знание и его оценка, процедура получения и обоснования нового знания и др.), но и сам текст (как “свой”, так и “чужой”).

Стереотипные субтексты научного текста

Тип

субтекста

Целеустановка

Денотат

Способ

представления

Субтекст

нового

знания (СТнз)

Представление нового научного знания

Онтологическое (предметное) ядро нового научного

знания

Континуальный, наиболее объемный, логически структурированный, эксплицирующий фазы научно-познавательной деятельности

Субтекст

старого знания (СТсз)

Представление старого знания, связанного с новым знанием

Старое знание в единстве всех его аспектов

Континуальный, с последующим переходом в дискретный на пространстве СТнз

Прецедентный

субтекст (СТпрец)

Представление старого знания, свернутого до эпистемического знака

Другой (“чужой”) текст

Сверхкомпрессированный, дискретный, в основном на пространстве СТсз

Методологический субтекст (СТметод)

Представление способов получения, обоснования и развития нового знания

Методология и механизмы познавательной деятельности

Дискретный, эксплицирующий познавательные действия и средства, направленные на решение проблемы; в основном на пространстве СТнз 

Субтекст

оценки

(СТоц)

Выражение отношения к старому знанию и его субъекту, к новому знанию, к адресату

Многоаспектная оценочная деятельность субъекта (автора) и его ценностная ориентация в общем фонде научного знания

Дискретный, на пространстве всех прочих субтекстов

Рефлек-сивный субтекст (СТрефл)

Выражение личностного отношения автора к форме и составу содержания своего текста

Собственные познавательные действия автора, свой текст

Дискретный, на пространстве любого субтекста, обычно СТнз, СТсз и СТметод

Метатекст(СТмета)

Управление вниманием адресата, членение информации

Текст нового знания и текст старого знания

Дискретный, обычно на пространстве СТнз, СТсз, СТпер

Перифе-рийный субтекст (СТпер)

Выделение основной информации и маркировка композиционной структуры текста

Весь свой текст

Континуально-дискретный, компрессированный, занимает периферийное положение

Структурно-смысловая целостность научного произведения обеспечивается синтагматическими и парадигматическими отношениями между субтекстами. Линейное (синтагматическое) расположение субтекстов – их внутритекстовая комбинаторика – формирует внешнюю, поверхностную структуру целого текста. Вместе с тем смыслы субтекстов, вступая в логико-семантические (парадигматические) отношения, как бы пронизывают друг друга, создавая внутреннюю, глубинную смысловую структуру произведения.

Нельзя не согласиться с Л.Н.Мурзиным, отмечавшим, что синтагматические и парадигматические отношения в тексте носят расплывчатый характер: “… на уровне текста, где число единиц становится фактически бесконечным, синтагматические и парадигматические отношения перестают быть заданными… Они приобретают такую степень свободы, чтобы уже конструироваться ad hoc, под влиянием складывающихся обстоятельств коммуникации, чтобы заново переконструироваться с изменением этих обстоятельств” (Мурзин, Штерн 1991: 9-10). На наш взгляд, данное высказывание можно отнести не только к функционированию в тексте “дотекстовых” языковых единиц, но и к субтекстам. Наличие того или иного субтекста в целом научном тексте, а также их расположение на пространстве произведения детерминированы рядом факторов, среди которых важнейшую роль играют предмет исследования, теоретическая или эмпирическая направленность его содержания, коммуникативная установка автора, жанр научного труда, отрасль науки; вероятно, немаловажное значение имеет и авторская индивидуальность.

Кратко, насколько позволяют рамки статьи, конкретизируем вышеизложенные теоретические положения.

Самый протяженный, логически и композиционно оформленный субтекст научного произведения – субтекст нового знания, являющийся смысловым стержнем всего текста. Как уже отмечалось (см. табл.), СТнз эксплицирует предметный, онтологический аспект знания, рассматриваемого с учетом логики его появления и развития, поэтому экстралингвистической основой развертывания данного субтекста оказывается сам процесс эвристического мышления ученого в его основных фазах – проблемной ситуации / проблемы идеи / гипотезы доказательства вывода (закона). Следует отметить, что, в силу различия законов мышления и законов текстообразования, внутренняя композиция СТнз может отличаться от реального, “генетического” процесса эвристической деятельности. По мнению А.И.Новикова, “содержание, которое должно быть выражено в тексте, не может быть представлено в нем в том же виде, в котором оно существует в мышлении. Это содержание, будучи мыслительным образованием, организуется на основе своих закономерностей… Оно симультанно, т.е. представлено в виде целостных образов, данных как бы в одновременности. В тексте же оно может быть выражено только в виде последовательности языковых единиц, репрезентирующих дискретные фрагменты этого содержания. Поэтому мыслительное содержание… должно быть определенным образом расчленено и организовано в соответствии с закономерностями линейной структуры текста” (Новиков 1983: 25).

Таким образом, коммуникативная стратегия текстопостроения (учет фактора адресата) заставляет автора реконструировать в произведении логически эталонный путь возникновения и развития нового знания и приведенная схема композиционно-смысловой структуры СТнз может рассматриваться в качестве инвариантной.

“Верхней границей” текста нового знания можно считать формулировку проблемы исследования, которая обычно эксплицируется проблемным вопросом (вопросами) или прямой номинацией. Например: “Одним из кардинальных вопросов настоящей статьи следует считать взаимодействие функции и формы. Действительно, всякое ли изменение формы грамматической структуры свидетельствует об изменении ее функции? И наоборот, всякое ли изменение значения должно найти свое особое формально-грамматическое выражение?” (Ш., 93); “Одной из основных проблем на пути полного синтеза антибиотиков групп тетрациклинов является изыскание удовлетворительных методов построения наиболее сложной части молекулы этих соединений, а именно их кольца А (О., 83). (СТ нового знания подчеркнут, полужирным шрифтом маркированы операторы методологического СТ).

“Нижней границей” СТнз является первичное формулирование вывода (закона), который в лингвистическом плане оформляется как высказывание обобщающего характера, логически вытекающее из предыдущих рассуждений, и обязательно сопровождается метатекстовыми сигналами (в примерах они выделены полужирным шрифтом). Например: Соображения, выдвинутые выше, позволяют сделать вывод о том, что даже в полупроводниках с очень слабой ионной связью электроны движутся главным образом через подрешетку катионов, а дырки – через подрешетку анионов (И., 462); Таким образом, миграция атомов хлора при изоморфных превращениях ароматических соединений происходит главным образом внутримолекулярно(Копт., 75).

Если предшествующие фазы мыслительного процесса при их речевой реализации в СТнз могут контаминироваться, а некоторые из них (например, идея как интуитивный ответ на проблемный вопрос) даже элиминироваться, то пропуск вывода – концентрированного выражения нового знания – невозможен. Более того, в научной прозе существует “культ вывода” (Троянская 1970: 66), коммуникативной целью которого является привлечение внимания читателя к результатам исследования.

Анализ конкретного материала показывает, что описание содержания того или иного субтекста неизбежно требует расчленения целостной структуры текстовой ткани, поскольку в реальном контексте произведения субтексты взаимодействуют и переплетаются. Так, СТнз теснейшим образом связан с методологическим субтекстом, назначение которого – сознательная категориальная концептуализация предмета и метода исследования, экспликация перспективы и парадигмы изучения объекта и принципов изложения. Дискретный по форме текстуализации, СТметод своими единицами инкрустирует весь текст, обеспечивая представление содержащейся в нем информации именно как научного знания и репрезентируя методы, способы и пути получения, развития и обоснования нового знания. Состав стереотипных операторов методологического субтекста включает существительные – общенаучные понятия: концепция, проблема, задача, вопрос, идея, принцип, подход, гипотеза, понятие, категория, закон, вывод, результаты, критерий, система, структура, функция, свойство, признак, параметры, процесс и др.; глаголы и их синтаксические дериваты, обозначающие ментальные действия субъекта по отношению к предмету исследования: анализировать (анализ), выявить (выявление), доказать (доказательство), изучать (изучение), исследовать (исследование), классифицировать (классификация), конкретизировать (конкретизация), обосновать (обоснование), ограничить (ограничение), описать (описание), определить (определение), подтвердить (подтверждение), предположить (предположение), проверить (проверка), развивать (развитие), рассуждать (рассуждение), систематизировать (систематизация), установить (установление), уточнить (уточнение) и др.; атрибутивные словосочетания методологического характера: комплексный анализ, функциональные характеристики, категориальные признаки, принцип описания, процесс анализа, определение понятия и др.

Единицы методологического субтекста нередко употребляются в сочетании со средствами побуждения, выражающими модальные значения необходимости, важности, предпочтительности той или иной познавательной процедуры. Так, наиболее распространенным средством текстуализации императивных отношений, актуальных для формулировки проблемы исследования, являются безличные инфинитивные конструкции с глаголами речи и мысли: необходимо (надо, нужно, важно, следует) сказать (сделать, показать, уточнить, дополнить, увидеть и др.); следует иметь в виду, что…; следует (необходимо) обратить внимание на… и др. На этапе изложения гипотезы типичными речевыми актуализаторами методологического субтекста являются конструкции с гипотетической модальностью, такие как: предположим, что…, представляется, что…, есть основания предполагать, что…, возможно, что…, можно предположить, что…, вероятно, что… и др.

Методологический субтекст выполняет важную коммуникативную функцию: его операторы, инкрустирующие всю текстовую ткань, выполняют роль своеобразных смысловых вех на пути от незнания к знанию. Эта функция СТметод становится особенно актуальной для речевого выражения эвристического этапа доказательства гипотезы, требующего экспликации приемов и стратегии аргументации, объяснений, процедур обоснования понятий и способов их развития. В научном тексте этой цели служат стереотипные речевые “формулы” – прежде всего глаголы, обозначающие ментальные действия: рассмотрим, представим, введем, допустим, покажем, найдем, перейдем, вычислив… получаем, сравним, отметим, будем иметь в виду и др.; союзы и их аналоги, выражающие причинные, следственные, уступительные, целевые, условные, сопоставительные, пояснительные, противопоставительные, градационные отношения между компонентами СТнз: так как, постольку … поскольку, ибо, потому что, поэтому, если… то, в связи с чем, значит, в то время как, в то же время, напротив, хотя, однако и др.

Например: Рассмотрим сначала малые колебания вблизи однородного пучка с постоянной скоростью… Полагая… и линеаризируяполучим соотношение между частотой… и волновым числом возмущения…” (Кад., 194); Применяя законы Кирхгофа к этой схеме, можем написать [формулы]. Исключив из этих трех уравнений величиныполучаем [формула]. Используя выраженияполучаем [формула](К., 109).

Приведенные фрагменты являются типичными примерами текстуализации формального доказательства и характерны прежде всего для точных наук. В гуманитарных текстах, оперирующих так называемыми “размытыми” понятиями, гипотеза считается доказанной, если она обосновывается с помощью положений, обладающих наибольшей очевидностью, поэтому текстуализация такого доказательства не всегда строго логически организована – соответственно меняется и состав операторов методологического субтекста.

Субтекст оценки, как говорилось выше, актуализирует в произведении аксиологический аспект эпистемической ситуации и выражает ценностную ориентацию субъекта в познавательной деятельности и в общем фонде научного знания. Образно говоря, “аксиологическая сетка” покрывает все пространство научного текста, поскольку “оценка… органически включена в производство и потребление научного знания” (Гасилов 1973: 60) и неизбежно сопровождает все ментальные действия, эксплицированные в научном произведении: аргументацию, объяснение, сравнение, анализ, описание эмпирического материала, интерпретацию концепций предшественников и многое другое. “Даже если автор ориентируется на изложение информации, относящейся именно к объекту познания, неизменно происходит самораскрытие автора как субъекта познания. Разрядка наша. – Е.Б.” (Котюрова 1988: 99). Одним из способов речевой реализации “самораскрытия субъекта познания” и является субтекст оценки.

СТоц отличается чрезвычайно многоаспектным содержанием, поскольку “каждый класс теоретических объектов и ментальных операций имеет свои критерии оценки: выводное знание – гипотезы, подходы, методики и пр. – квалифицируются по их обоснованности, обобщения – теории, концепции и пр. – по объяснительной силе, классификации – по основаниям, события – по вероятности, законы – по области действия, построения – по сложности, рассуждение и изложение – по непротиворечивости, непредвзятости, глубине, понятности, полноте, результаты – по значимости, новизне и т.п.” (Рябцева 1996: 26). Вследствие этого разнообразны и средства текстуализации СТоц, составляющие ядро оценочных суждений: сложнейший вопрос, основная проблема, первоочередная задача, наибольшее значение, глобальный процесс, ошибочный вывод, справедливая критика, удачная попытка, спорное мнение, недостаточно обоснованное суждение, существенные ошибки и др. Так, в приведенных выше примерах операторы СТоц характеризуют проблему исследования (кардинальный вопрос, одной из основных проблем), способы ее решения (изыскание удовлетворительных методов), а также сам объект изучения (наиболее сложная часть молекулы).

СТоц, как и методологический субтекст, характеризуется дискретностью: его операторы рассредоточены по всему пространству научного произведения, но их максимальная концентрация закономерно приходится на субтекст старого знания.

Чрезвычайно интересным компонентом политекстуальной структуры научного произведения является рефлексивный субтекст, в содержании которого реализуется не столько рациональный, сколько чувственный, личностно-психологический аспект познавательной деятельности. Смысловым центром рефлексивного субтекста оказывается авторское “Я”, индивид как творческая мыслящая личность с его неповторимым набором личностных качеств, с собственным категориальным профилем и познавательным стилем. В этом субтексте происходит творческое самовыражение автора, реализуется его активность в поисках лучшего выражения мысли, более всего проявляется авторская речевая индивидуальность.

В зависимости от предмета рефлексии в научных произведениях встречаются два типа СТрефл. Первый из них содержит анализ ментальных состояний, т. е. рефлексия автора направлена на процесс научного творчества. Например: “В предлагаемой книге я стараюсь проследить на материале различных текстов, как функционируют отдельные содержательные и формальные категории текста. Читатель не найдет в ней стройной и последовательной теории лингвистики текста. Для такой теории еще недостаточно накоплены наблюдения… Все, что изложено в этой книге, представляет собой размышление о тех явлениях, которые с правом могут быть названы текстообразующими категориями… Мне представляется, что размышления иногда полезнее постулатов. Первые дают возможность разнообразных решений в процессе анализа фактов языка, в то время как последние должны выбирать из возможных подходов один, ведущий обычно к заранее запрограммированной цели” (Г., 4-5).

Рефлексивные субтексты, подобные процитированному, встречаются далеко не во всех произведениях в силу исторически сложившегося “аскетического” стандарта научного стиля, подчиненного рациональности, понятийности и логичности. По словам известного физика, “… в статьях, публикуемых в научных журналах, мы привыкли представлять свою работу в возможно более законченном и приглаженном виде, маскируя все следы своих усилий, забывая о подстерегавших тебя тупиках и не вспоминая о том, как сначала ты шел неверным путем” (Фейнман 1968: 193). Эту же мысль находим у науковедов: “К сожалению, “аскетическая традиция”, берущая начало, видимо, с Ньютона и породившая в те времена ханжескую скромность обычаев английских средневековых церковных университетов (Кембридж), заставляет многих авторов вплоть до сегодняшнего дня тщательно убирать из научных сообщений все то, что, по их мнению, не относится непосредственно к излагаемым результатам и использованным методам… Очевидно, что для науковедческих целей “стерилизованные” материалы пригодны лишь в весьма ограниченном масштабе” (Карцев 1984: 108-109). Отметим, что и для целей лингво-стилистического исследования подобного рода тексты представляют ограниченный интерес. Кстати, и сами ученые осознают ограниченность традиционных “аскетических” текстов. Так, по мнению В. И. Вернадского, “сухая запись или документ, лежащие в основе исторического изыскания, дают лишь отдаленное представление о реально шедшем процессе” (Вернадский 1914).

Обычно содержанием СТрефл в научном произведении является речевая рефлексия автора: контроль за своей речевой деятельностью и поиск наилучшего способа выражения мысли, когда автор выступает комментатором собственного текста. Подобные комментарии составляют содержание второго типа рефлексивных субтекстов научного произведения. Например: “Рассматривая старые и новые концепции, мы сознательно предпочитаем цитирование или близкий к тексту пересказ более свободному изложению, чтобы представить рассматриваемые концепции более объективно… Разумеется, самый отбор наиболее существенного в рассматриваемых работах, акценты на тех или иных положениях, система изложения – все это не может не отражать позиции автора” (Б., 7). Данный пример наглядно показывает, что выбор словесной формы мысли выступает как самостоятельный пункт коммуникативной программы автора научного произведения.

Помимо континуального способа текстуализации – как в вышеприведенном примере, – СТрефл представлен дискретными “операторами субъективно-рефлективного вмешательства” в текст (Ляпон 1986), рассредоточенными по всему пространству научного произведения, такими как: иначе, иначе говоря, иначе сказать, лучше сказать, иными словами, другими словами, если можно так выразиться, можно сказать, так сказать, что называется, в некотором смысле, в том смысле, то есть; не будет никакого преувеличения, если скажем; не ошибусь, если скажу; в том смысле, что и др. Эти операторы появляются прежде всего там, где имеет место различная авторская оценка словесной формы высказывания, например прямого или переносного употребления слова, языковых достоинств предлагаемой вербализации, ее стилистических свойств, степени соответствия избираемой номинации сущности обозначаемого и др.

Таким образом, рефлексивный субтекст, будучи способом эксплицитного выражения в тексте субъективного начала познавательной деятельности – авторского “Я”, создает “интимизирующий” фон научного произведения, на котором разворачиваются основные “события” научного текста – развитие и обоснование нового знания.

Коммуникативный аспект эпистемической ситуации получает реализацию в специальных текстовых формах – метатексте и периферийном субтексте. Они служат цели композиционно-смыслового членения заключенной в тексте информации, способствуют ориентации читателя на текстовом пространстве, акцентируют внимание адресата на ключевых моментах содержания произведения и, кроме того, обеспечивают связность целого текста.

Так, метатекстовые операторы прежде всего, во-первых, во-вторых, в-третьих, наконец, с одной стороны, с другой стороны и др. выражают градационные отношения и степень значимости сообщаемого, акцентируют логику развертывания текста; маркеры как отмечалось выше, как говорилось, как указывалось, как мы видели, вышеизложенное, приведенные (сформулированные, описанные, рассмотренные, упомянутые) выше…, ниже будет показано, ниже пойдет речь о…, …будет рассмотрено ниже (позднее), в дальнейшем будет…, ниже будет… и др. выполняют роль отсылочных ремарок и обеспечивают проспекцию и ретроспекцию текста; операторы обобщая вышесказанное, подводя итоги, в заключение скажем…, на основании вышеизложенного, резюмируя сказанное, сформулируем вывод о… и др. маркируют итоговую часть рассуждения или целого текста; метатекстовые стереотипы кстати, кстати сказать, кстати говоря, заметим кстати, между прочим и др. квалифицируют тот или иной фрагмент текста как прямо не относящийся к основной линии рассуждения; операторы кроме того, к тому же, при том и др. используются при подключении дополнительного аргумента, подтверждающего высказанную ранее мысль; операторы в частности, например, особенно, в особенности и др. вводят в текст конкретизирующий или иллюстративный материал и т.д.

Операторы метатекста, подобно нитям, “прошивая” текстовую ткань, выполняют роль формальных и смысловых скреп субтекстов, объединяют все компоненты содержания и тем самым обеспечивают связность текста как целого. Таким образом, метатекст – это не просто “заметки на полях” (Вежбицка 1978: 408), а способ организации всей политекстуальной смысловой структуры произведения, способ упорядочения всех субтекстов научного текста в одно целое.

Роль метатекста может выходить далеко за рамки одного произведения, поскольку он способен связывать в единое целое не только компоненты содержания отдельного текста, но и разные по времени написания публикации автора, объединяя их в сверхтекст. В качестве примера такой функции метатекста приведем фрагмент из монографии А.В.Бондарко “Функциональная грамматика” (операторы метатекста выделены полужирным шрифтом): В наших прежних публикациях (до 1981 г. [см. Бондарко 1968; 1971а, с. 3-75, с. 204-244]) речь шла о ФСП, опирающихся на грамматическую категорию как на центр (ядро), вокруг которого группируются другие (периферийные) средства. Именно так… мы трактовали

Морфологические категории (МК) рассматривались нами как…; следующий шаг – … [см. Бондарко 1971 а, с. 70-71]. …

Данная морфолого-центрическая интерпретация функционально-семантических категорий (полей), изложенная нами в ряде работ конца 60-х годов и (в наиболее полном виде) в указанной работе 1971 г., не рассматривается нами в настоящее время как устаревшая. Однако теперь мы трактуем … Таким образом, мы исходим из принципа… Следовательно, излагаемая нами в настоящее время теория ФСП не отменяет указанную выше … концепцию…, а включает ее (как частный, хотя и очень важный случай) в теорию ФСП… Эта более новая теория ориентируется на понятие системы ФСП” (59-60).

Периферийный субтекст научного произведения составляют заглавие, оглавление, предисловие, введение, заключение, выводы, примечания, библиографический список. От основного текста СТпер отличают свернутая форма представления знания с акцентированием его результативности, обобщенное и статичное выражение содержания произведения, эпистемическая избыточность, глобализирующая (объединяющая) функция, коммуникативная направленность на удовлетворение потребностей научного социума в получении информации (см:. Котюрова 1996: 341-370). Для нас важно то, что на периферийный субтекст проецируется вся политекстуальная смысловая структура основного текста.

Особую структурную, смысловую и коммуникативную роль в научном произведении играют те его фрагменты, денотативной основой которых является другой (“чужой”) текст, – это субтекст старого знания и прецедентный субтекст.

Наличие в научном произведении субтекста старого знания обусловлено такими сущностными свойствами науки, как преемственность, социальность, диалогичность и интертекстуальность (см.: Чернявская 1996, Баженова 1999, Кузьмина 1999). Функционирование текстов в научном сообществе неизбежно связано с их интерпретацией и критическим усвоением, которые получают воплощение в новых текстах. Тем самым каждый научный текст входит в метанаучную коммуникацию, становится субъектом интертекстуального взаимодействия и пополняет собой глобальный континуум знания. Новая научная концепция, материализуясь в тексте, занимает определенное место в общем фонде знания и потенциально становится предпосылочным знанием, которое и воплощается в СТсз. Таким образом, этот субтекст обеспечивает реализацию преемственности – “незыблемого закона развития науки и научных теорий” (Андреев 1979: 134).

СТсз возникает на пересечении двух контекстов – “своего” и “чужого” и поэтому имеет двустороннюю направленность. Одной стороной он обращен к самостоятельно существующему прототексту и сохраняет “свое предметное содержание и хотя бы рудименты своей языковой независимости” (Бахтин 1975: 114). Другой стороной – к контексту нового знания, поскольку СТсз появляется лишь в связи с этим новым знанием. Прежде чем стать субтекстом старого знания, прототекст подвергается компрессии, творческой переработке с целью устранения из него нерелевантной для автора информации.

СТсз выполняет в научном произведении различные функции: выражает связь с предшествующими концепциями или, наоборот, оппозицию к ним; демонстрирует “историю вопроса” и способы решения научной проблемы; является способом аргументации в рассуждениях; эксплицирует принадлежность автора к той или иной научной школе и его научные пристрастия и др.

Формой текстовой актуализации старого знания в научном произведении является прямое и косвенное цитирование трудов предшественников. При этом, попадая в новое смысловое окружение, субтекст старого знания – в соответствии с научной этикой – всегда сохраняет в нем свою автономность и отчетливые контуры благодаря специальным графическим операторам чужой речи – кавычкам при цитировании, ссылкам на источник и автора чужой речи и т.п. Кроме того, границы субтекста старого знания обозначаются особыми метатекстовыми “сигналами дистанции”, в роли которых чаще всего выступают спрягаемые и неспрягаемые формы глаголов со значением мысли, речи, восприятия (указывать, писать, отмечать, подмечать, замечать, говорить, рассуждать, считать, определять, уверять, заявлять, характеризовать, объяснять и др.); вводные и вставные ссылочные конструкции в сочетании с антропонимами (по мнению …, по определению…, по словам…, по словам…, по выражению…, по свидетельству…, по мысли…, как считает…, как полагает…, как указывает и др.); производные отыменные предлоги согласно… и в соответствии с…, а также другие метатекстовые стереотипы. Например: “Еще А.Мартине указывал четыре значения у слова “функция”…” (Гак, 6); “Проблема… была затронута … в монографии Б.А.Серебренникова, отметившего, что…” (Н., 124); “Из многих определений грамматики наиболее адекватным представляется то, которое, по словам Л.Р.Зингера и Ю.С.Маслова, принадлежит акад. Л.В.Щербе” (Х., 65) и др.

Прототекст, содержащий старое знание, может быть сверхкомпрессированным, т. е. свернутым до термина-понятия, прочно вошедшего в ядро науки, например: теорема Пифагора, таблица Менделеева, законы Ньютона, эволюционная теория Дарвина, гипотеза Сепира – Уорфа, дихотомия языка и речи Соссюра, чужая речь Бахтина и др. Такую речевую форму метонимической замены целого прототекста мы называем прецедентным субтекстом.

В логико-семантическом плане СТпрец является разновидностью идентифицирующей референции – актуализацией лишь “имени” научного объекта: “прецедентность” прецедентного текста основывается на его сущностной дейктичности” (Бурвикова, Костомаров 1995: 4). Содержание же этого объекта (целостная научная концепция) известно как автору, так и адресату, поэтому его эксплицитная дескрипция была бы коммуникативно избыточной. По этой же причине СТпрец, как правило, не имеет специальных метатекстовых или графических демаркаторов, обязательных для субтекста старого знания. Прецедентный субтекст апеллирует к знаниям и памяти читателя, отражает общность апперцепционной базы отправителя и получателя научного сообщения.

Прецедентный субтекст можно рассматривать как один из механизмов формирования и сохранения научной традиции. Эти субтексты не просто знаки целых текстов, которым они эквивалентны по смыслу, – это значимые личностные знаки, на что указывают содержащиеся в них антропонимы (см. примеры). Появление СТпрец в научных публикациях свидетельствует об антропоморфизации и персонификации науки, т.е. имя ученого – субъекта прецедентного субтекста – в какой-то момент начинает отождествляться с его концепцией, входит в “золотой фонд” науки и становится знаком самого научного знания. Прецедентные субтексты, будучи личностными знаками, способствуют упорядочению фактов науки, являются точками отсчета в изменении научной парадигмы, дают читателю (и автору) возможность систематизировать научное знание и ориентироваться в его фонде.

В отличие от всех прочих составляющих смысловой структуры научного произведения, два последних субтекста обладают потенциальной автономностью, т.е. относительной независимостью от окружающего контекста: они имеют четкие, формально очерченные границы, их можно развернуть в самостоятельные тексты. СТсз и СТпрец устанавливают парадигматическую соотнесенность текста с другими произведениями, и наслоение смыслов “своего” и “чужих” текстов усложняет внутреннюю структуру нового (производного, авторского) текста.

Представленные субтексты, взаимодействуя друг с другом и проникая друг в друга на текстовом пространстве, выполняют текстообразующую функцию и образуют политекстуальную смысловую структуру целого научного произведения, придавая его содержанию полифоничность и многомерность. Смысл целого текста не вытекает, однако, из простой суммы смыслов субтекстов, которые, в отличие от целого текста, лишены завершенности. Этот смысл надстраивается над субтекстами, интегрируя их общим авторским замыслом в завершенное полиструктурное целое.

Внутритекстовые связи между субтекстами обязательны, но они имеют различный характер: эти связи могут быть более жесткими и менее жесткими. Первые обусловлены “жесткой” структурой проецируемой на текст эпистемической ситуации, системностью составляющих ее аспектов, вторые – жанровыми вариантами научных произведений и свободой авторской стилевой манеры. Так например, субтекст нового знания обязательно сопровождается методологическим субтекстом, субтекст старого знания – оценочным, в то время как рефлексивный и прецедентный субтексты, а также субтекст старого знания более автономны и не связаны облигаторными отношениями с каким-либо конкретным субтекстом.

Для установления принципов субтекстовой организации смысловой структуры научного текста необходимо дальнейшее исследование конкретных механизмов взаимодействия субтекстов в произведениях разных жанров и разной направленности содержания (теоретической или эмпирической). Пока же в качестве наиболее существенных, инвариантных свойств формально-смысловой структуры целого научного текста можно назвать 1) ее регламентированность целостной структурой эпистемической ситуации в единстве онтологического, методологического, аксиологического, рефлексивного и коммуникативного аспектов знания; 2) политекстуальность, т.е. членимость на субтексты как единицы текстовой актуализации аспектов эпистемической ситуации; 3) смысловую многомерность, обусловленную интерференцией смыслов субтекстов, и 4) наличие внутритекстовых связей между субтекстами, обеспечивающих целостность и связность научного текста.

Таким образом, смысловую структуру целого научного произведения можно определить как систему субтекстов – типовых единиц содержания текста, детерминированных эпистемической ситуацией. Идея политекстуальности, не отказывая в статусе конкурирующим концепциям, позволяет, на наш взгляд, определить именно стилистико-речевую природу многомерности и объемности научного текста как целого.

СПИСОК ЦИТИРУЕМЫХ ИССЛЕДОВАННЫХ ТЕКСТОВ

Б. – Бондарко А.В., 1978, Грамматическое значение и смысл. Ленинград.

Бондарко А.В., 1984, Функциональная грамматика. Ленинград. 1984.

Г. – Гальперин И.Р., 1981, Текст как объект лингвистического исследования. Москва.

Гак – Гак В.Г., 1985, К типологии функциональных подходов к изучению языка, Проблемы функциональной грамматики. Москва.

И. – Иоффе А.Ф., 1975, Некристаллические, аморфные и жидкие электронные полупроводники, Избр. труды. Т. 2. Ленинград.

Кад. – Кадомцев Б.Б., 1976, Коллективные явления в плазме. Москва.

К. – Кирко И.М., 1964, Жидкий металл в электромагнитном поле. Москва-Ленинград.

Копт. – Коптюг В.А., 1981, Изомеризация ароматических соединений. Новосибирск.

Н. – Насилов Д.,М., 1985, Уровни семантической абстракции и соотношение языка и внеязыковой семантики в функциональной грамматике, Проблемы…

О. – Овчинников Ю.А., 1990, Связь между структурой и биологической функцией в пептидных системах, Избр. труды: Химия жизни. Москва.

Х. – Храковский В.С., 1985, Типы грамматических описаний и некоторые особенности функциональной грамматики, Проблемы…

Ш. – Шевякова В.Е., 1985, Некоторые аспекты функционального синтаксиса, Проблемы…

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

Андреев И.Д., 1979, Теория как форма организации научного знания. Москва.

Бабайлова А.Э., 1987, Текст как продукт, средство и объект коммуникации при обучении неродному языку. Саратов.

Баженова Е.А., 1996, Специфика смысловой структуры научного текста и его композиции, Очерки истории научного стиля русского литературного языка XVIII XX вв. Т. II. Ч.1. Пермь.

Баженова Е.А., 1999, Интертекстуальность научного текста, Текст как объект многоаспектного исследования. С.-Петербург – Ставрополь.

Бахтин М.М., 1975, Вопросы литературы и эстетики: исследования разных лет. Москва.

Большая Советская Энциклопедия, 1976, т. 23. Москва.

Бурвикова Н.Д., Костомаров В.Г., 1995, Прецедентный текст как единица нелинейного понимания, Лексика, грамматика, текст в свете антропологической лингвистики. Тезисы докладов и сообщений международной научной конференции. Екатеринбург.

Вежбицка А., 1978, Метатекст в тексте, Новое в зарубежной лингвистике. Вып. VIII. Москва.

Вейзе А.А., 1985, Чтение, реферирование и аннотирование иностранного текста. Москва.

Вернадский В.И., 1914, Очерки по истории естествознания в России в XVIII столетии. Архив АН СССР. Ф. 518 (цит. по: Микулинский С.Р. В.И.Вернадский как историк науки, Вопр. истории естествознания и техники. 1980. № 3. Москва).

Гасилов В.В., 1973, Восприятие и оценка научных достижений, Социально-психологические проблемы науки. Москва.

Глушко М.М., 1977, Синтактика, семантика и прагматика научного текста. Москва.

Каменская О.Л., 1990, Текст и коммуникация. Москва.

Карцев В.П., 1984, Социальная психология науки и проблемы историко-научных исследований. Москва.

Кожина М.Н., 1995, Целый текст как объект стилистики текста, StylistykaIV. Ополе.

Кожина М.Н., 1996, Соотношение стилистики текста со смежными дисциплинами, Очерки истории научного стиля русского литературного языка XVIII XX вв. Т. II. Ч. 1. Пермь.

Котюрова М.П., 1988, Об экстралингвистических основаниях смысловой структуры научного текста (функционально-стилистический аспект). Красноярск.

Котюрова М.П., 1996, Выражение эпистемической ситуации в периферийных текстах целого произведения, Очерки истории научного стиля русского литературного языка XVIII XX вв. Т. II. Ч. 1. Пермь.

Кузьмина Н.А., 1999, Когнитивные механизмы цитации, См. настоящий сборник статей. Пермь.

Ляпон М.В., 1986, Смысловая структура сложного предложения и текст: к типологии внутритекстовых отношений. Москва.

Мецлер А.А., 1984, Понятие текстового блока, Филологические науки. № 6. Москва.

Микешина Л.А., 1982, “Неявное знание” как методологическая проблема, Философские основания науки. Вильнюс.

Мурзин Л.Н., Штерн А.С., 1991, Текст и его восприятие. Свердловск.

Новиков А.И., 1983, Семантика текста и ее формализация. Москва.

Очерки истории научного стиля русского литературного языка XVIII XX вв. Т.II. Ч.1: Стилистика научного текста (общие параметры). Ред. М.Н.Кожина. 1996, Пермь.

Рябцева Н.К., 1996, Теоретическое и лексикографическое описание научного изложения: межъязыковой аспект. Научн. доклад … докт. филол. наук. Москва.

Текст как явление культуры, 1989, Новосибирск.

Торсуева И.Г., 1986, Текст как система, Структурно-семантические единицы текста (на сопоставительной основе французского и русского языков). МГПИИЯ. Вып. 267. Москва.

Троянская Е.С., 1970, Некоторые особенности функционирования грамматических моделей в стиле научной речи (на материале немецкого языка), Стилистико-грамматические черты языка научной литературы. Москва.

Фейнман Р., 1968, Характер физических законов. Москва.

Чернявская В.Е., 1996, Интертекстуальность как текстообразующая категория вторичного текста в научной коммуникации. Ульяновск.

Штофф В.А., 1966, Моделирование и философия. Москва – Ленинград.

Юдин Э.Г., 1978, Системный подход и принцип деятельности: методологические проблемы современной науки. Москва.

Ye.A.Bazhenova

Polytextual Structure of a Scientific Text

The author regards the semantical structure of scientific monographic texts as a system of subtexts determined by the structure of epistemic situation in the integrity of five aspects of scientific knowledge. Ontological aspect (1) is realized in the subtexts of a new and the past knowledge, precedental subtext; methodological (2) - in the methodological subtext; axiological (3) - in the subtexts of estimation; reflexive (4) - in reflexive subtexts; communicative (5) - in metatext and periphery subtexts. Each subtext has its denotate and a definite communicative aim, characterized by a specific - continual and discrete - ways of presentation, it also realizes in the text by means of special language and speech units - subtextual operators. Interconnection and interference of subtexts in the frames of the whole scientific text guarantee its structural polymorphism and semantic depth.

Т.Б.Трошева

Пермь

ФУНКЦИОНАЛЬНО-СТИЛЕВЫЕ ВАРИАНТЫ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА

КАК АРГУМЕНТАТИВНЫЕ ПОСТРОЕНИЯ

СО СТЕРЕОТИПНОЙ СМЫСЛОВОЙ СТРУКТУРОЙ

Доказательство мы рассматриваем как разновидность аргументативного типа речи (рассуждения), служащую цели установления истинности какого-либо утверждения. С необходимостью реализации данной коммуникативно-познавательной функции доказательства связаны инвариантные параметры его смысловой структуры. Ключевая часть представляет собой утверждение-тезис; комментирующая, находящаяся в постпозиции, содержит изложение аргументов. Доказательство часто завершается выводом – вариативным повтором тезиса.

Очевидно, в стилевых разновидностях литературного языка указанная стереотипная модель реализуется в виде структурно-семантических вариантов, что обусловлено особыми задачами коммуникации в каждой сфере функционирования языка. Можно предположить, что поскольку доказательство истинности выдвигаемого в качестве гипотезы утверждения особенно актуально для научной сферы общения, то именно в научной речи соответствующий подтип рассуждения представлен в наиболее “чистом”, полном виде. И в процессе эволюции данного функционального стиля, его совершенствования происходит кристаллизация способов выражения доказательства, формирование стереотипных черт каждой его разновидности.

Для подтверждения данных предположений представим некоторые результаты исследования текстов, принадлежащих к стилям-“антиподам” (в смысле характера выражения логических связей): научному и художественному.

Активное функционирование развернутого доказательства как единицы гиперсинтаксического уровня в научных текстах обусловлено экстралингвистически. Хотя аргументированность речи – признак любого интеллектуального общения, но особое значение аргументативность имеет в науке, где она отличается систематичностью применения. Наука в принципе, по своей сути невозможна без аргументативных процедур. “Научная коммуникация не может не содержать аргументации, поскольку научное знание – знание аргументированное” и было таким уже на заре научной мысли, со времен Древнего мира, когда произошло выделение научного знания в особую область знания (Ромашко 1990: 121-122).

Как отмечает В.Ф.Асмус, “наука стремится доказывать, по возможности, все, что только может быть доказано, безотносительно к тому, очевидно или неочевидно доказываемое... Неочевидное доказывается потому, что оно неочевидно, очевидное проверяется доказательством” (Асмус 1954: 15-16).

Принципиальным значением аргументации для деятельности в сфере науки определяется большой удельный вес в научных текстах функционально-смыслового типа речи “рассуждение” и его разновидности – “доказательства”.

Задача автора научного произведения состоит не только в том, чтобы сообщить результаты своего исследования, но и продемонстрировать логику открытия, ход рассуждения в соответствии с демонстративной функцией научного знания, отмечаемой в философской литературе (Серебрянников, Уемов 1973; Баженов 1973), и посредством этого – вовлечь читателя в совместный мыслительный процесс, убедить его в истинности, доказанности выдвинутых положений. Этому и служит в научном тексте доказательство гипотезы, осуществляемое путем сложно организованной системы умозаключений и с помощью подкрепления теоретических выводов экспериментально полученными данными.

Доказательство в узком смысле слова (дедуктивное логическое доказательство), или, иными словами, собственно доказательство, используется главным образом в математике. В этой области знания истинность суждений устанавливается “не проверкой его на ряде примеров, не проведением ряда экспериментов, что не имеет для математики доказательной силы, а чисто логическим путем, по законам формальной логики” (Кудрявцев 1980: 91). Другие науки, за исключением близких по методологии исследования к математике, как отмечает, например, философ В.Б.Родос, “весьма далеки от установленных в логике образцов доказательства. Процесс реальных рассуждений в таких науках изучен слабо...” (Родос 1986: 303).

Тем более не характерно собственно доказательство для текстов, не принадлежащих к научному стилю, функционирующих в тех сферах коммуникации, где перед автором не стоит задачи доказать истинность высказанного суждения. Это относится прежде всего к художественной речи. Как пишет А.Н.Васильева, “художник обычно открыто ничего не доказывает – он рассказывает, как бывает в жизни, как может быть. Он показывает как бы один из возможных многочисленных вариантов человеческой жизни. Но его изображение не вовсе лишено аналитизма и доказательства – оно специфично скрытым характером аналитизма и доказательности” (Васильева 1983: 13). Как функционально-смысловой тип речи, именно в силу экстралингвистических факторов – задач коммуникации в сфере художественной литературы, особенностей художественного мышления, собственно доказательство не может быть органически присуще художественной речи, в отличие от научной. Вспомним закономерные в этом плане слова поэта русского зарубежья К.Померанцева о доказательстве в художественном тексте:

Никаких доказательств не нужно –

Доказательство даже смешно:

Предрассветное небо жемчужно

Потому, что жемчужно оно.

Именно с коммуникативно-функциональной точки зрения не являются доказательством многие фрагменты художественных произведений, структурно напоминающие данную разновидность аргументативного типа речи. Так, А.Д.Гетманова в качестве примера прямого доказательства (т.е. такого, в котором “истинность тезиса непосредственно обосновывается аргументами”) приводит следующий текст: “Была жуткая ночь: выл ветер, дождь барабанил в окна. И вдруг среди грохота бури раздался вопль ужаса” (Гетманова 1994: 183). Очевидно, что автор (А.Конан Дойл) продолжает фразу “Была жуткая ночь” не для того, чтобы установить истинность этого высказывания, а с целью более полного, детального описания той обстановки, в которой разворачивается действие, создания образной картины жуткой ночи. Назначение этого описания состоит в том, чтобы читатель яснее представил и лучше прочувствовал изображаемое. Подобные фрагменты текста – развитие картины посредством ее образной конкретизации – типичны для художественной речи, всеобъемлющим специфическим свойством которой является именно художественно-образная речевая конкретизация, обеспечивающая воздействие произведения не только на ум, но и на воображение и чувства читателя и тем самым удовлетворяющая эстетические его потребности (Кожина 1966).

Каузальная связь логически везде одна и та же, но ее экспликации в научном и художественном текстах по цели не совпадают. У коммуникантов (автора и читателя) в научной и эстетической сферах общения разные презумпции и разные ожидания (разные правила “коммуникативной игры”). Поэтому одни и те же (формально) текстовые единицы будут иметь разные значения, разные коннотации, разную степень точности (диффузности). Одно и то же по структуре построение имеет целью истинностную оценку (верификацию) в научном сочинении (доказательство) и эстетическую, эмоциональную, нравственную (и т.п.) оценку – в художественном произведении.

Сказанное о собственно доказательстве не означает, что в художественных текстах не присутствуют другие разновидности аргументативного типа речи (которые можно отнести к доказательству в широком смысле этого слова) – построения с той же структурой, включающей тезис и аргументы, но с иным содержательным наполнением этой структуры.

Перейдем к анализу текстов. Материал исследования составляют русские оригинальные научные труды, относящиеся к жанрам монографии, статьи и вузовского учебника, и произведения художественной прозы, представленные жанром повести, XVIII–XX вв.

В трудах по математике и физике уже во второй половине XVIII в. встречается логическое доказательство в его классическом варианте: утверждение-тезис (в препозиции) и цепь суждений, на которые опирается доказательство и из которых логически следует тезис, – аргументы.

В ряде работ XVIII – начала XIX в. доказательство с данной стереотипной структурой является основным подтипом рассуждения. Например, в статье С.Е.Гурьева “Общее правило равновесия, с приложением оного к махинам” главный раздел имеет название “Прямое и обратное общего правила равновесия доказательство” и представляет собой развернутое аргументативное построение соответствующего типа. Приведем пример доказательства из названной статьи (тексты цитируются в современной орфографии, но с соблюдением пунктуации источника):

“Доказав таким образом общее правило равновесия, сделаем ему приложение к махинам, и для сего во-первых предложим следующую лемму:

Когда три силы, действующие на тело, пребывают в равновесии, то неотменно в одной и той же плоскости они находиться будут.

Сие, по видимому простое предложение, не столь удобно доказывается, как иной думать может: когда две из сих сил положатся в одной и той же плоскости, то непосредственно следовать будет, что и третья в той же плоскости находится; но положить две силы в одной и той же плоскости, столь же сомнительно, как и все три; и так сим образом вопрос остается нерешенным. Вот его решение...

Пусть Р одна из тех сил, приложенная к телу например в точке А; проведи чрез какую-нибудь точку М три линии..., взаимно перпендикулярные, изобрази силу Р линиею АР и разреши ее на три другие..., параллельные тем трем линиям; потом назови угол ... буквою...; будет [уравнения]; назови еще расстояние ... буквою...; будешь иметь по общему правилу равновесия следующие уравнения...

Положим для краткости один из углов... = 0, и пусть линия ... будет общее пресечение плоскости, проходящей чрез три точки..., с плоскостью...; будем иметь [уравнения], и от сего преднаписанные уравнения сделаются: [уравнения].

Умножим ... и из происшедшего вычтем...; мы будем иметь [уравнение]...

Наконец 7е уравнение представив в сем виде..., умножим ... и вычтем ...;мы получим, по разделении на Р, уравнение..., которое дает...

Но поелику концы ... перпендикуляров..., на плоскость ... опущенных, находятся в одной плоскости...; то имеет место пропорция...; и потому, по причине что вместо пропорциональных всегда пропорциональные поставить можно, будет [уравнение] (Гурьев 1806: 128-134).

Во втором предложении данного фрагмента сформулирован тезис, последующая логическая цепь суждений служит для установления его истинности.

Начиная с XVIII в. доказательство в научных текстах характеризуется использованием определенного типического набора средств.

К стереотипным способам оформления доказательства относится обозначение последовательности операций с помощью глаголов 1-го лица множественного числа: найдем, умножим, приравняем, определим и т. п. (в XVIII в. также глаголов 2-го лица единственного числа – проведи, изобрази, назови и др.). Результат этих операций вводится словами будет, будем иметь, получим, откуда получается, отсюда вытекает, тогда и т. п. Ср. в текстах XX в.:

“Переходя к компонентам Фурье, получим...” (Андреев 1981: 2051); “...Откуда получается следующая асимптотика функции...” (Андреев 1981: 2052);Отсюда получается, что частота излучения не может превысить значения…” (Савельев 1982: 34).

В доказательствах, осуществляемых с помощью дополнительных допущений, используется частица пусть, перформативы предположим, допустим, условные конструкции. Союз в типичной для рассматриваемого типа речи условной конструкции если ... то, был представлен в XVIII в. вариантами естьли, естли, ежели, если.

Для экспликации причинно-следственных связей используются логические маркеры потому, поэтому, следовательно, таким образом, итак и т. п. (в текстах XVIII в., кроме этого, – следственно, посему), подчинительные союзы соответствующей семантики: так как, так чтоXVIII в. – поелику, понеже, так что).

Доказательство, как отмечалось выше, обычно завершается вариативным повтором тезиса – выводом. Например:

“Для возможности фазового перехода второго рода необходимо, чтобы функция ... при k = 0 имела минимум... [Следует доказательство того, что при иных условиях данный фазовый переход невозможен]. Эта функция, таким образом, имеет при k = 0 не минимум, а максимум, так что фазовый переход второго рода действительно невозможен” (Андреев 1981: 2051-2052).

Приведем один пример доказательства из современной статьи по механике. В данном фрагменте подчеркнем названные выше стереотипные языковые единицы (в том числе определенные грамматические формы), характерные для доказательства:

Уравнения (1) имеют квадратичный интеграл, независимый от интеграла энергии, только в случаях Лагранжа и Е.И.Харламовой.

Доказательство от противного. Пусть (2) – квадратичный интеграл, независимый с интегралом энергии. Продифференцируем Ф по t: [уравнение]. Подставим в (3) значения производных p, ,  ... из системы (1) и сгруппируем их. Получим полином не выше третьей степени относительно , , тождественно равный нулю [уравнения]... Коэффициенты этого полинома должны быть равны нулю. Приравняем их нулю при третьих степенях , : [уравнения]. Из уравнений (5) находим, что [уравнения]... Следовательно, F и H имеют вид [уравнения]... Из этих формул и соотношения (6) находим [уравнение]. Приравнивая нулю коэффициенты,.. получаем уравнения… Из (7) следует, что [уравнения]. Поэтому [уравнения]...

Подставим (10) в (9) и приравняем нулю коэффициенты при одинаковых степенях... Учитывая только первые члены разложения, получаем серию равенств. Из части этих равенств следует, что если [уравнение], то [уравнения]... Итак, мы установили, что если [уравнения], то мы имеем случай Лагранжа. Тогда существует линейный интеграл, следовательно, и квадратичный. Нам осталось рассмотреть случай  = 0. Определим коэффициенты квадратичного интеграла... Так как интеграл определяется с точностью до постоянного множителя, то можно считать k = 1. Найдем ... Ограничившись первыми членами рядов, получим несколько равенств, из которых следует, что [уравнения]... Из этой системы определим [уравнение]. Следовательно, при [уравнение] искомый интеграл совпадает с интегралом энергии с точностью до постоянного множителя, если не выполнены условия Е.И. Харламовой или условия аналога случая Лагранжа” (Никифоров 1987: 88-90).

Данный фрагмент текста представляет собой апагогическое косвенное доказательство – доказательство “от противного”. Этот вид доказательства использовался уже в XVIII – начале XIX в. Приведем пример из упоминавшейся статьи С.Е.Гурьева:

“Они, я говорю, сверх того и порознь в равновесии; в самом деле, естьли положим например, что силы ... находящиеся в плоскости ... не суть в равновесии; то, поелику прочие силы находясь в плоскостях ... перпендикулярных к плоскости..., не могут сообщить никакого движения сей плоскости параллельного, заключить должны будем, что оные двенадцать сил и вместе не суть в равновесии; что противно пред сим положенному” (Гурьев 1806: 125).

Для доказательства, функционирующего в научных текстах, характерна особая, жесткая связность изложения, подчеркивающая логическую взаимозависимость всех его компонентов. Данная разновидность аргументативного типа речи отличается максимальной степенью выраженности смысловых отношений, наличием показателей связи практически в каждой предикативной единице. Неслучайно особую активность именно в этом подтипе речи проявляет коррелят то, и в современных текстах, и – особенно – в текстах XVIII и начала XIX в., где он вступает в соединение даже с такими союзами, которые впоследствии не стали употребляться с данным соотносительным словом (когда – то, чтобы – то):

Когда три силы, действующие на тело, пребывают в равновесии, то неотменно в одной и той же плоскости они находиться будут” (Гурьев 1806: 128); “Теперь, чтобы привести оную силу в определенную меру, то пусть буквы c, u и v означают пространства, которые бы с оными скоростями в первую секунду времени могли быть перейдены; и пусть g будет пространство, перебегаемое тяжелым телом в ту же первую секунду” (Гурьев 1805: 92-93).

Наличие в постпозитивной главной части сложноподчиненного предложения соотносительного слова, соответствующего условному союзу когда и целевому союзу чтобы, не противоречило нормам литературного языка того времени, но и не было обязательным (Очерки по исторической грамматике русского литературного языка… 1964: 102, 125). Для доказательства же это было типичным употреблением союзных средств.

Последний из приведенных фрагментов демонстрирует включение обоснования в доказательство. И это типичное усложнение смысловой структуры доказательства в научной речи.

Необходимо отметить, что доказательство является наиболее сложным из аргументативных подтипов речи (о выделяемых нами подтипах рассуждения см.: Трошева 1996). Оно характеризуется разветвленной смысловой структурой и большой текстовой протяженностью. Для выполнения задачи доказательства – установления истинности выдвигаемого тезиса – требуется целая цепь организованных в определенной последовательности умозаключений. Сложная система выводных суждений в структуре доказательства представляет собой собственно рассуждение (т. е. рассуждение в узком смысле этого слова – построение, в котором последующие суждения вытекают из предыдущих). В качестве отдельных шагов доказательства могут использоваться и другие аргументативные процедуры – объяснение тех или иных положений, обоснование тех или иных действий в целостной системе доказательства. Таким образом, доказательство – это комплекс аргументативных речевых актов и соответственно аргументативных подтипов речи.

Анализируемый материал свидетельствует о том, что к концу XVIII в. в научной речи были сформированы структурно-семантические особенности и основные способы выражения доказательства.

Если говорить о доказательстве в широком смысле этого слова, то следует отметить типичность для научной речи и еще одного вида аргументативного построения – подтверждения. Коммуникативно-познавательная функция последнего состоит в том, чтобы засвидетельствовать правильность, достоверность высказанного положения посредством подкрепления его фактами. Комментирующая часть подтверждения, имеющая причинно-аргументирующее значение, представляет собой описание фактов, подкрепляющих гипотезу, высказанную в ключевой части. Таким образом, подтверждение является эмпирическим доказательством, в отличие от собственно доказательства как совокупности логических приемов установления истинности одного утверждения с помощью других утверждений. В результате использования процедуры подтверждения высказанное в виде гипотезы суждение приобретает (после подкрепления его фактами) бoльшую достоверность.

Если собственно доказательство функционирует в текстах точных наук, то подтверждение характерно для трудов всех отраслей науки.

Особенности смысловой структуры подтверждения в научных текстах рассмотрим на примере произведений по физике и геологии второй половины XVIII – последних десятилетий XX в.

В трудах по геологии подтверждение встречается значительно реже, чем в работах по физике. В своей основе физика – экспериментальная наука. Ее законы базируются на фактах, устанавливаемых опытным путем. Поэтому подтверждение как экспериментальное доказательство занимает значительную долю текстового пространства в произведениях по физике всех временных периодов (XVIII–XX вв.).

Основным лексико-грамматическим средством ввода комментирующей части подтверждения в текстах XVIII–XIX вв. как по физике, так и по геологии является, по нашим наблюдениям, союз ибо. Приведем примеры:

“Сей камень весьма ноздреват, и столь легок, что и на воде всплывает, безмерно шероховат, а обретается всегда в близости огнедышащих гор, в коих они, как вероятно думать надобно, и производятся; ибо в других местах никогда их не находят” (Урусов 1780: 65); “Вероятно, что в одно время сделал сие открытие и Блек в Единбурге: ибо не знав совершенно опытов Де Люка, сказывал об оном явлении в 1757 и 1758 годах в своих преподаваниях” (Захаров 1804: 149).

В подтверждении использовались и другие причинные союзы: понеже (XVIII в.), затем что, поелику (XVIII – первая половина XIX в.), потому что и т. п. Например:

“Нет ничего сомнительнее, как возможность сжать воду, за тем, что сколько опытов ни делано в намерении сжать ее действительно, все остались почти безуспешны” (Гиларовский 1793: 12).

Поскольку подтверждение нередко велико по объему (в работах по физике это чаще всего пространное описание экспериментов), то в наше время оно оформляется, как правило, не сложноподчиненным предложением, а отдельными для ключевой и комментирующей частей синтаксическими конструкциями. Комментирующая часть обычно начинается фразой типа “Об этом свидетельствуют результаты опытов”, “Это подтверждается тем, что…”, “Доказательством служит…”.

Зафиксированы подобные фразы и в научных текстах прошлых веков, начиная со второй половины XVIII в.: “Сие подтверждается тем, что…”, “Сие можно доказать (подтвердить) тем, что…”, “Для доказательства может служить то, что…”.

С XVIII в. лексическими маркерами подтверждения являются различные формы глаголов показывать, доказывать, подтверждать, удостовериться, сочетания с модальными словами типа можно подтвердить, существительные доказательство, подтверждение. Приведем примеры из текстов XVIII – начала XIX в.:

“Другой опыт еще кажется яснее показывает невозможность сжать воду...” (Гиларовский 1793: 12-13); “...Я удостоверился о сем и по окончании описываемого опыта...” (Петров 1804: 143-144); “Сие тем подтверждается, что...” (Гиларовский 1793: 90-91); “Догадка сия подтверждена наблюдениями...” (Гиларовский 1793: 52); “Что вода и другие жидкости не проницаемы, доказывается тем, что ежели сосуд полон жидкостью налить, то еще в него оной прибавить не можно...” (Гиларовский 1793: 6); “Что воздух тем удобнее растворяет воду, чем он теплее, сие можно подтвердить следующим опытом” (Гиларовский 1793: 170); “Что холод происходит от поглощения теплотворного вещества водою при обращении ее в пары, можно доказать опытом” (Захаров 1804: 169); “Для подтверждения приведенной недавно догадки, кроме многих известных наблюдений, могут служить и мои следующие” (Петров 1804: 139); “Для доказательства, что воздух не проницаем, делаются следующие опыты” (Гиларовский 1793: 4).

Для сравнения приведем подобные стереотипные фразы из современных текстов по физике:

Квантовая природа излучения подтверждается также существованием коротковолновой границы тормозного рентгеновского спектра” (Савельев 1982: 32); “Об определяющей роли величины ... в движении включений в диффузионной зоне свидетельствует следующий опыт” (Гегузин 1979: 196).

Комментирующая часть подтверждения в научных сочинениях XVIII – начала XIX в. могла оформляться без специальных лексико-грамматических средств (что не характерно для современных научных текстов), например:

“Происхождение электричества при сих последних опытах, может быть, зависит от такой же причины, от какой рождается оное и при трении стеклянного изолированного цилиндра или плоского круга об изолированные же амальгамированные подушечки электрической машины. Когда я, надев крепко или туго жестяной и серебряный бокалы, в диаметре около 5, а высотою 8 дюймов, (посредством вложенного в их полость напр. лоскута сукна или холста) на один стеклянный колончик пьедестала Нерновой электрической машины, а к обоим колончикам того же пьедестала привязав концами гладкий железный четвероугольный прут или параллелепипед длиною в аршин, стегал оные каким-нибудь мехом; то, невзирая на многие остроконечия сих металлических изделий, примечал почти одинакие с предшедшими электрические явления от употребления тех же самых мехов, при сходных других обстоятельствах” (Петров 1804: 21-22).

Как видим, данный фрагмент текста включает два больших по объему предложения: первое содержит изложение гипотезы, во втором дается экспериментальное ее подтверждение. Отсутствие указателей определенной смысловой связи между этими предложениями затрудняет читателю синхронную с чтением текста квалификацию этой связи, что не вполне согласуется с требованиями коммуникативной ясности научного текста. Современные подтверждения отличаются в этом плане более стандартным оформлением – обязательным эксплицитным выражением связи компонентов структуры данного аргументативного построения.

Подтверждение, как и собственно доказательство, может включать факультативный компонент – итоговое суждение, вариационно повторяющее ключевую часть:

“Напротив того сало, воск и все непахучие масла нагреваются медлительно и требуют большую степень жара дабы загореться; для сего и кладутся в них светильни, по тесным проходам коих масло и растопившееся сало разделившись поднимается вверх подобно как в волосяных трубочках, (в коих, как известно, поднимается жидкость, в которую они бывают отвесно поставлены) выше нежели поверхность жидкости вне трубки находящаяся нагревается до нужной степени теплоты и загорается. Дабы сие доказать, употреблял я вместо бумажной, из асбесту и из стеклянных волосяных трубочек сделанную светильню, которые горели весьма хорошо. И так светильня есть весьма нужная вещь для свеч и лампад” (Захаров 1804: 53-54); “Присутствие только свидетельствовало бы о различии электронных и мюонных нейтрино… Процесс распада … приводил к образованию мюонных нейтрино с энергией ~500 МэВ. Поток этих нейтрино направлялся в искровую камеру с массивными железными пластинами… За 800 часов был зарегистрирован 51 случай рождения мюонов… Этот результат служит доказательством того, что существуют четыре различных нейтрино…” (Савельев 1982: 292).

Обнаружение ученым фактов, подтверждающих догадку, гипотезу, всегда вызывает у него комплекс эмоций. Интимизированная манера изложения в трудах XVIII в. – начала XIX в. передает эмоциональное состояние автора, характер испытываемых им чувств:

К немалому моему удивлению, а большему удовольствию, сходные с упомянутыми недавно явления оказывались и после того, когда трение цилиндра производимо было с подушкою, просушиванною на теплой печке чрез трои сутки, и даже целую неделю...” (Петров 1804: 277).

В современных текстах эмоциональный план доказательства элиминируется, в результате чего мы получаем более строгое, более стандартизированное, чем в прошлые века, аргументативное высказывание.

В целом же можно сказать, что уже во второй половине XVIII в. были сформированы способы выражения подтверждения, что связано с большой активностью этого типа речи в текстах экспериментальных наук. Эволюция аргументативных типов речи (доказательства и его разновидности – подтверждения) в научном стиле проявляется в тенденции к большей стандартизованности способов их выражения.

Перейдем к рассмотрению доказательства (в широком смысле слова), функционирующего в художественных текстах.

Собственно доказательство не свойственно художественной речи и не зафиксировано в наших материалах (текстах XVIII–XX вв.). Понятно, что использование слова “доказательство” в художественном тексте не является сигналом наличия одноименного типа речи. Приведем в пример фрагмент повествования:

“Мама доказала папе, как дважды два четыре, что при его рубце на миокарде, при его атеросклерозе, коронарной недостаточности, мерцательной аритмии было бы непростительным легкомыслием по отношению к самому себе, семье и, наконец, к делу... “С твоим больным сердцем и брать на себя такую ответственность!..” (Горышин 1991: 93).

Логическая проверка истинности выдвигаемого тезиса с помощью сложной системы выводных суждений актуальна только для научной сферы деятельности.

Подтверждение на уровне целого текста, как “макрорассуждение”, является попыткой художника ответить всем текстом произведения на вопрос, поставленный им в виде основной идеи. И в этом смысле подтверждение имеет место там, где есть художественное произведение (конечно, не только художественное; так, научный текст является подтверждением гипотезы ученого), и может выражаться с помощью различных типов речи. Подтверждение же как микрорассуждение, как разновидность функционально-смыслового типа речи “рассуждение” с присущими ей структурными, семантическими, грамматическими особенностями, т.е. как особый аргументативный тип речи, присутствует далеко не в каждом художественном произведении; а в тех, где присутствует, не является распространенным.

Подтверждение аргументами высказываний автора не столь принципиально для художественного произведения, как для научного. Если ученый не рассчитывает, что его утверждения будут приняты на веру (апелляции к вере единичны даже в текстах XVIII в.; ср., например: “Я прошу читателей мне в сем поверить” – Эпинус 1758: 53), то для писателя полагаться на веру читателя более естественно. Как сказано в повести Н.М.Карамзина “Наталья, боярская дочь” (1792), “а кто не верит..., тот поди от нас прочь и не читай нашей истории, которая сообщается только для одних чувствительных душ, имеющих сию сладкую веру!” (Карамзин 1985: 30).

Подтверждение как аргументативное построение, которое включает гипотетическое высказывание автора и изложение подкрепляющих это высказывание фактов, имеющих не собственно причинное, как в объяснении, а причинно-аргументирующее значение, зафиксировано нами в текстах повестей только начиная со второй половины XIX в. Фрагменты–подтверждения характеризуются в художественных текстах небольшим объемом и никогда не содержат вывода (как подтвержденного тезиса).

В отличие от научных трудов, подтверждение выражается в художественных произведениях в основном без посредства подчинительных союзов:

“Он стоял, положив руки на спинку сидения, и, очевидно, очень волновался: лицо его было красно, и на щеке вздрагивал мускул” (Л.Толстой 1986: 89); “Но рука ее, должно быть, не чувствовала, как ударяются о нее слезы: она оставалась неподвижной, и кожа на ней не вздрагивала от ударов слез” (Горький 1979: 16).

Не употребляются в художественных текстах и специальные конструкции связи для ввода комментирующей части подтверждения – перформативные высказывания типа “Это можно подтвердить тем, что…”, являющиеся яркой приметой научного изложения. Понятно, что в художественном тексте подобные конструкции воспринимались бы как чужеродный элемент.

Таким образом, для аргументативного типа речи в художественных произведениях характерна имплицитность логических связей, тогда как научную речь, одной из основных стилевых черт которой является подчеркнутая логичность, отличает высокая (и возрастающая по мере развития и совершенствования функционального стиля) степень эксплицитности изложения.

Подтверждение, функционирующее в художественных текстах, выполняет задачу, отличную от задачи подтверждения в научной речи. Если в последней оно помогает сделать более достоверной научную догадку, то в художественном произведении данный тип речи выполняет в большей степени коммуникативную функцию – ярче представить изображаемое, сделать его психологически более достоверным.

Еще одной разновидностью доказательства, представленной как в научных, так и в художественных текстах, является опровержение, структурно совпадающее с рассмотренными ранее аргументативными высказываниями (включающими тезис и аргументы), но служащее цели установления ложности какого-либо утверждения.

Ключевая часть содержит изложение мнения, с которым не согласен автор. Комментирующая часть – аргументированное возражение – постпозитивна и вводится специальной оценочной фразой, передающей отношение автора к опровергаемой точке зрения.

В научных текстах опровержение представляет собой разновидность либо собственно доказательства, либо подтверждения (эмпирического доказательства), поэтому здесь используются характерные для данных типов речи языковые средства, например, союз ибо и другие причинные союзы. Некоторые средства типичны именно для опровержения. Это специфическая оценочная лексика, союзы и союзные аналоги с противительным значением (но, однако, только), служащие для противопоставления точек зрения, лексемы опровержение и опровергать (однако может быть и доказывать, подтверждать). В ключевой части опровержения имеются слова типа мнение, точка зрения, толкование, утверждают, уверяют и содержится указание на авторов, сторонников опровергаемой теории, критикуемого подхода: фамилии ученых, или обобщенное обозначение типа некоторые ученые, многие исследователи, или еще более обезличенное иногда, нередко и т. п.

Приведем примеры опровержений и их фрагментов из научных текстах различных хронологических срезов, подчеркнув характерные для данного типа речи языковые средства:

“Дело само по себе справедливо; но испытатели натуры сперва в определении причины сего явления ошиблись. Им показалось, что... Но в сем бесспорно они погрешили...” (Эпинус 1758: 49); “...К сим большая часть натуралистов прибавляют такие тела, кои по их мнению бывают превращены в землю, глину и песок; но кажется мне то совсем несправедливо; ибо действительно они суть только одни тех тел отпечатки...” (Урусов 1780: 182); Многие писатели уверяют, и в собраниях редкостей показывают окаменелые, либо металлизованные насекомые, токмо по моему мнению оное весьма сомнительно, по той же причине как и о плодах сказано: ибо по нежности их, надлежит им сгнить прежде, нежели превратиться в каковой-нибудь камень, либо металл...” (Урусов 1780: 194-195); “...Наконец всего сильнее опровергается сие мнение тем, что...” (Гиларовский 1793: 174-175); Галилей почитал лед изреженною водою; но опыты и рассуждение доказывают, что лед есть сгущенная вода...” (Гиларовский 1793: 175); Иногда соотношение неопределенности получает следующее толкование: в действительности у микрочастицы имеются точные значения координат и импульсов, однако ощутимое для такой частицы воздействие измерительного прибора не позволяет точно определить эти значения. Такое толкование является совершенно неправильным. Оно противоречит наблюдаемым на опыте явлениям дифракции микрочастиц...” (Савельев 1982: 70); “…Однако в действительности это не так…” (Савельев 1982: 77).

В научных произведениях XVIII в. опровержение часто было интимизированным, выражало личные чувства, сомнения автора, хотя опиралось, как и в современных текстах, на объективные данные.

Для речевого оформления опровержения авторы научных трудов XVIII в. употребляли различные способы выражения модальности, в зависимости от степени уверенности в ошибочности опровергаемого и истинности утверждаемого: кажется мне то несправедливо, по моему мнению оное весьма сомнительно, в сем бесспорно они погрешили и т. п. Как отмечает Е.С.Троянская, “научный текст в большинстве случаев нуждается в очень точном, очень четком и очень частом обозначении некоторых оттенков модальности” (Троянская 1970: 65-66). Очевидно, опровержение мнений ученых требует именно такого – взвешенного – употребления средств категоричности/некатегоричности. И широкое использование уже в XVIII в. способов некатегоричного изложения свидетельствует об известной сформированности норм научного стиля в этом плане на ранних этапах его развития. Можно предположить, что формирование средств некатегоричности изложения связано в первую очередь именно с формированием аргументативного типа речи (рассуждения), а не представляющего (описания, повествования).

В художественной речи опровержение также служит для выражения аргументированного несогласия с чьим-либо мнением. Однако аргументация эксплицируется здесь в свободной синтаксической форме. Аргументами могут служить ссылки на жизненный опыт, чьи-то высказывания, собственные мысли и даже чувства, ощущения:

“Вылитая мать, говорили люди. Ну, нет, гораздо лучше. Я сама не понимаю, как мне удалось произвести на свет этакое существо. “Самый красивый мужчина, которого мне приходилось видеть”, – сказала про него одна знакомая (а уж она-то мужчин навидалась!). Я и сама, глядя на своего младшего, часто не могла отвести глаз. Что-то неотразимо-притягательное бывает именно в такой черноглазой красоте. Смотреть на нее и смотреть, плавать в черном...” (Грекова 1987: 75).

Подбор аргументов в данном высказывании случаен, что типично для художественного текста. Поэтому их ряд мог бы быть продолжен, о чем свидетельствует авторское многоточие, завершающее фрагмент.

Приведем примеры опровержений из текстов художественных произведений XVIIIXIX вв.:

“Старушка няня ... пришла в ужас, сплеснула руками и закричала: “Ахти! Мы погибли! Мы в руках – у разбойников!” ...Нет, любезный читатель, нет! На сей раз побереги слезы свои – успокойся – старушка няня ошиблась – Наталья не у разбойников!.. Прошу читать далее...” (Карамзин 1985: 40); “Кто не проклинал станционных смотрителей, кто с ними не бранивался?.. Кто не почитает их извергами человеческого рода, равными покойным подьячим или по крайней мере муромским разбойникам? Будем, однако, справедливы, постараемся войти в их положение и, может быть, станем судить о них гораздо снисходительнее. Что такое станционный смотритель? Сущий мученик четырнадцатого класса... Еще несколько слов: в течение двадцати лет сряду изъездил я Россию по всем направлениям;.. редкого смотрителя не знаю я в лицо, с редким не имел я дела... Скажу..., что сословие станционных смотрителей представлено общему мнению в самом ложном виде. Сии столь оклеветанные смотрители вообще суть люди мирные, от природы услужливые, склонные к общежитию, скромные в притязаниях на почести и не слишком сребролюбивые...” (Пушкин 1978: 39-40).

Характерными средствами оформления опровержения в художественной речи являются противительные союзы, предложения с отрицанием, лексика, свидетельствующая о несовпадении точек зрения. Фразы, вводящие комментирующую часть опровержения, отличаются в художественных текстах гораздо меньшей степенью стереотипности, чем в научных. Они, как правило, представляют собой экспрессивные синтаксические конструкции, часто восклицательные, могут включать эмоциональные обращения к читателю, содержат разговорные лексические средства. Ср. в приведенных фрагментах: “Ну, нет, гораздо лучше”, “Нет, любезный читатель, нет!”.

В текстах с “рассуждающей” манерой изложения встречается опровержение собственных мыслей, потому что в художественном сочинении можно противоречить самому себе, “как и в жизни на каждом шагу мы себе противоречим” (Грекова 1987: 72). Например:

“Ужас! Неужели целых четырнадцать дней, четырнадцать ночей этой пытки? Невообразимо! Такого вынести нельзя. Но человек и не такое выносит. И, что самое странное, – забывает. Лежи и повторяй: “Это пройдет, я об этом забуду” (Грекова 1987: 98).

Очевидно, что и в отношении опровержения следует говорить (как мы говорили о других аргументативных построениях) о его особой, специфической роли в художественном тексте. Данный тип речи служит здесь не столько для собственно опровержения, установления ложности высказанной мысли, сколько – прежде всего – для достижения психологической достоверности изображаемого, помогает читателю почувствовать внутреннее состояние героя.

Как видим, при наличии стереотипной модели (тезис + аргументы), лежащей в основе аргументативных построений рассматриваемых нами типов, в текстах разных функциональных стилей эти построения имеют функционально-семантические, структурно-композиционные, лексико-грамматические особенности, обусловленные спецификой стилей, типов мышления ученого и художника и задачами коммуникации в той или иной сфере.

При этом “шлифовка” стереотипа, формирование средств наиболее адекватного языкового его выражения происходит в научной речи. Именно здесь развивается доказательство как строгое логическое объемное построение. И в этом состоит одна из “заслуг” научной речи перед общелитературным языком.

СПИСОК ЦИТИРУЕМЫХ ИССЛЕДОВАННЫХ ТЕКСТОВ

Андреев А.Ф., 1981, Фазовые переходы огранения кристаллов, Журнал экспериментальной и теоретической физики, 1981, т. 80, вып. 5. Москва.

Гегузин Я.Е., 1979, Диффузионная зона. Москва.

Гиларовский П.И., 1793, Руководство к физике. Санкт-Петербург.

Горький М., 1979, Фома Гордеев, Горький М. Собрание сочинений в 16 томах, т. 2. Москва.

Горышин Г., 1991, Мой дядюшка Егор, Звезда, № 4. Ленинград.

Грекова И., 1987, Перелом, Октябрь, № 8. Москва.

Гурьев С.Е., 1805, О силе течения реки, приложенной к судам, вверх по той реке идущим, Технологический журнал, т. 2, ч. 2. Санкт-Петербург.

Гурьев С.Е., 1806, Общее правило равновесия, с приложением оного к махинам, Технологический журнал, т. 3, ч. 1. Санкт-Петербург.

Захаров Я.Д., 1804, О законах теплоемлемости тел, или о способности тел вбирать в себя и отделять от себя теплотворное вещество при перемене их состояния, Технологический журнал, т.1, ч.3. Санкт-Петербург.

Захаров Я.Д., 1804, Продолжение рассуждения о теплоемлемости тел, Технологический журнал, т. 1, ч. 4. Санкт-Петербург.

Карамзин Н.М., 1985, Наталья, боярская дочь, Карамзин Н.М. Бедная Лиза. Повести. Москва.

Никифоров В.М., 1987, О квадратичных интегралах задачи Суслова, Вестник Московского университета. Сер.1. Математика. Механика, № 2. Москва.

Петров В.В., 1804, Новые электрические опыты. Санкт-Петербург.

Пушкин А.С., 1978, Станционный смотритель, Пушкин А.С. Избранные произведения. Пермь.

Савельев И.В., 1982, Курс общей физики, т. 3. 2-е изд. Москва.

Толстой Л.Н., 1986, Крейцерова соната, Толстой Л.Н. Семейное счастье. Повести, рассказы, пьеса. Красноярск.

Урусов А.А., 1780, Опыт естественной истории, заключающий первую часть оной, то есть, ориктологию, содержащую в себе описание всяких земель, мелов, глин, песков, камней, солей, сер, смол, полуметаллов, металлов и прочего. Москва.

Эпинус Ф.У., 1758, Рассуждение о некоторых новых способах, принадлежащих к поправлению магнитных стрелок и морского компаса, Ежемесячные сочинения, т. 2. Санкт-Петербург.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

Асмус В.Ф., 1954, Учение логики о доказательстве и опровержении. Москва.

Баженов Л.Б., 1973, Строение и функции естественнонаучного текста, Синтез современного научного знания. Москва.

Васильева А.Н., 1983, Художественная речь. Москва.

Виноградов В.В., Шведова Н.Ю., ред., 1964, Очерки по исторической грамматике русского литературного языка XIX века. Изменения в строе сложноподчиненного предложения в русском литературном языке XIX века. Москва.

Гетманова А.Д., 1994, Учебник по логике. 2-е изд. Москва.

Кожина М.Н., 1966, О специфике художественной и научной речи в аспекте функциональной стилистики. Пермь.

Кудрявцев Л.Д., 1980, Современная математика и ее преподавание. Москва.

Родос В.Б., 1986, О правилах доказательства, аргументации и полемики, Философские проблемы аргументации. Ереван.

Ромашко С.А., 1990, У истоков научной аргументации (обеспечение эффективности специальной коммуникации), Речевое воздействие в сфере массовой коммуникации. Москва.

Серебрянников О.Ф., Уемов А.И., 1973, Проблема возникновения нового знания и теория умозаключений, Синтез современного научного знания. Москва.

Трошева Т.Б., 1996, Аргументативные функционально-смысловые типы речи в научных текстах, Текст: проблемы и перспективы. Аспекты изучения в целях преподавания русского языка как иностранного. Москва.

Троянская Е.С., 1970, Некоторые особенности функционирования грамматических моделей в стиле научной речи (на материале немецкого языка), Стилистико-грамматические черты языка научной литературы. Москва.

T.B.Trosheva

Functional and Style Variants of Proof as Argumentative Constructions with Stereotyped Semantic Structure

In the basement of argumentative constructions, which are aimed at stating truth or falsity of a certain utterance, lies a stereotyped model. However, in the texts of various functional styles these constructions have functional-semantic, structural-compositional and lexical-grammatical peculiarities.


Г.И. Соловьева

Пермь

ТИПИЧНЫЕ ЯЗЫКОВЫЕ СРЕДСТВА В НАУЧНОЙ РЕЦЕНЗИИ

Изучение стереотипного в текстах может осуществляться с учетом специфики определенных жанров (Котюрова 1998: 5). Как установлено, в научном стиле речевые жанры продуцируются по относительно устойчивым композиционным моделям, соответствующим моделям, входящим в систему научного метода (Салимовский 1998: 53). В литературе по стилистике с этих позиций уже охарактеризован эмпирический жанр “описание нового для науки явления” (Салимовский 1998: 53). Однако пока вычленены и описаны далеко не все схемы развертывания текстов различных жанров. Так, не получил подобного освещения метатеоретический жанр критического текста1.

В данной статье ставится цель выявить схемы развертывания текста, относящегося к жанру научной рецензии, и описать стереотипные единицы, характерные для этого жанра2 и выражающие типовой смысл выполняемых автором рецензии (АР) типичных коммуникативно-познавательных действий. Материалом исследования являются научные рецензии, в тексте которых преобладает по объему (по сравнению с позитивной) выражение негативной3 оценки рецензируемых произведений. Нами проанализировано 9 подобных рецензий4, опубликованных в журнале “Вопросы языкознания” в 50 – 80-е гг. и относящихся к одной отрасли науки – языкознанию. Поскольку требованием “научного этикета” является смягчение отрицательной оценки и преувеличение положительной (Троянская 1986: 103), то, даже несмотря на количественное преобладание в тексте компонентов, содержащих негативную оценку, в целом рецензируемое произведение (РП) в большинстве рецензий оценивается все же позитивно: из девяти рецензий лишь в одной (написанной в 50-е гг.) указывается на необходимость всесторонней переработки РП. Считаем возможным сделать некоторые наблюдения относительно теоретического жанра критического текста на основании анализа жанра научной рецензии, поскольку “в рецензии обычно дается критический разбор научного произведения” (Кудасова 1983: 26). Критика как научно-познавательная процедура предполагает отбрасывание (отрицание) негативного, сохранение всего позитивного из оцениваемой научной концепции и формирование и утверждение нового5. Выбор же в качестве объекта исследования текстов с преобладанием негативной оценки обусловлен тем, что они позволяют, во-первых, в небольшом по объему материале обнаружить большое число компонентов смысловой структуры критического текста (в том числе факультативных для жанра рецензии, но существенных для жанра критического текста) и схем его развертывания, во-вторых, обстоятельно изучить средства оформления именно негативных замечаний – т.е. такой разновидности критических высказываний, которой принадлежит ведущая роль в организации жанра рецензии6.

Как известно, автор рецензии (АР) преследует достижение двух целей: 1) ознакомить читателя с содержанием рецензируемого произведения и 2) оценить качество представляемого читателю произведения7.

Целевая установка АР предопределяет композицию рецензии. Как показал анализ, рецензии имеют стандартную (инвариантную) композицию. В них последовательно осуществляется, с одной стороны, изложение содержания рецензируемого произведения: от аналитического рассмотрения его основного смысла к все более конкретному раскрытию его содержания; с другой стороны, – оценка качества представляемого труда, как бы “накладывающаяся” на изложение его содержания.

Компонент “изложение содержания рецензируемого произведения” по тематическому признаку может быть подразделен на следующие разновидности:

1) аналитическое изложение общего смысла РП;

2) изложение структуры РП;

3) изложение проблематики каждого из разделов РП в их последовательности;

4) изложение содержания отдельных вопросов РП.

Как показал анализ исследуемых текстов, семь рецензий из девяти имеют композицию, складывающуюся именно из вышеперечисленных тематических разновидностей компонента “изложение содержания РП” с соблюдением указанного порядка их следования в тексте. Возможным “отклонением” оказался лишь вариант включения четвертой разновидности в третью, т.е. доведение изложения содержания каждого из разделов РП от перечисления проблематики до изложения содержания отдельных конкретных вопросов, освещаемых в данном разделе. Две же из проанализированных рецензий полностью представляют собой аналитическое изложение содержания РП, т.е. не всестороннее последовательное раскрытие содержания, а изложение только тех проблем, которые кажутся важными АР (например, являются спорными с его точки зрения).

В рецензии оценка качества представляемого читателю произведения осуществляется чаще всего в форме критических замечаний (как позитивных, так и негативных). Причем поскольку оценивается содержание РП, эта оценка как бы “накладывается” на изложение содержания взглядов автора рецензируемого труда, как бы “вклинивается” в это изложение, совмещается с ним. Таким образом, композиция рецензии двухслойна: основу (нижний, базовый слой) составляет компонент “изложение содержание РП”, а на нее накладывается слой оценки – критических замечаний, высказываемых по поводу этого содержания. На этом уровне композиция рецензии представляет собой последовательность следующих разновидностей замечаний:

1) позитивные замечания о РП относительно его новизны, актуальности;

2) позитивные замечания о содержании РП;

3) негативные замечания о содержании РП;

4) вывод – итоговая оценка значимости РП в целом.

Причем если первый и четвертый композиционные элементы занимают строго фиксированное положение в тексте – в начале и в конце рецензии, то относительно второго и третьего элементов можно отметить, что наиболее часто встречающимся вариантом их расположения является указанная выше последовательность (в шести из девяти рассмотренных текстов), однако возможно и перемежающееся, чередующееся их расположение8 (подобный композиционный вариант зафиксирован в трех текстах).

Как соотносятся между собой структурные элементы первого и второго композиционного “слоя” научной рецензии?

Позитивные замечания, даваемые автором рецензии в отношении новизны и актуальности РП, излагаются в ходе аналитического изложения основного смысла РП в начале текста, итоговые замечания о значимости рецензируемой работы в целом завершают текст рецензии и соотносятся также с элементом “аналитическое изложение смысла РП”. Элементы “изложение структуры РП”, “изложение проблематики каждого из разделов”, “изложение содержания отдельных вопросов РП” сопровождаются либо позитивными, либо негативными замечаниями. Причем в некоторых рецензиях преобладает момент пересказа содержания РП. Главной в этом случае для автора рецензии является цель последовательно ознакомить читателя с содержанием рецензируемой книги, замечания же (позитивные и негативные) делаются по ходу такого пересказа. В ряде рецензий у авторов превалирует цель оценить представляемое читателю произведение, что оказывает влияние на композицию рецензии: излагаются критические замечания, а “изложение содержания РП” выступает как их иллюстрирование, снабжение примерами. Впрочем, чаще всего наблюдается чередование данных способов изложения замечаний в тексте рецензии.

Перечисленные нами компоненты являются обязательными, минимально необходимыми для текста научной рецензии. Однако нередко здесь встречаются и факультативные компоненты. Так, помимо негативных критических замечаний (которые являются одной из частных разновидностей опровержения) используются опровержения других видов (например, “опровержение по схеме “+. Но – “). Некоторые негативные критические замечания сопровождаются доказательством; в противовес положениям автора рецензируемого произведения (АРП) автор рецензии выдвигает контрвозражения (компонент “контраргумент”). Иногда в ходе критики взглядам АРП противопоставляются позитивные взгляды АР9.

Перейдем к описанию типового смысла каждого из коммуникативно-познавательных действий, нашедших отражение в композиции текста рецензии, и выявлению выражающих этот смысл стереотипных языковых средств.

Типовая коммуникативно-познавательная цель действия, осуществляемого рецензентом в процессе изложения взглядов (концепции) АРП, изложения содержания РП, – вникнуть в сущность взглядов АРП и адекватно воспроизвести содержание рецензируемой работы в тексте рецензии10.

Каковы признаки, раскрывающие типовой смысл данного коммуникативно-познавательного действия? Чтобы выявить последние, установить их минимально необходимый состав (оптимальный перечень), проанализируем характер выполняемого АР коммуникативно-познавательного действия. На какие вопросы необходимо ответить автору, чтобы выполнить это действие?

Вот перечень вопросов, разрешаемых автором-рецензентом в ходе выполнения данной операции:

Кому принадлежат излагаемые взгляды?

Что подвергается оценке?

Какую деятельность осуществляет АРП?

Каким способом изложить содержание РП?

Этот перечень, на наш взгляд, является оптимальным, он раскрывает смысл типового действия, осуществляемого автором-рецензентом.

При ответах на данные вопросы мы устанавливаем минимально необходимый набор элементарных действий, из которых складывается операция “изложение содержания РП”. Как видим, АР в процессе выполнения данной операции прежде всего осуществляет квалификацию:

а) самого автора рецензируемого произведения;

б) взглядов последнего;

в) его деятельности

и определяет, каким способом он передаст читателю содержание РП.

В соответствии с данными направлениями квалификации используются определенные группы языковых средств.

Группа а) включает две подгруппы:

1) название, которое получает АРП;

2) языковые средства (словосочетания), указывающие на принадлежность взглядов автору рецензируемого произведения.

Группа б) – наименование оцениваемой концепции произведения.

Группа в) – лексика, используемая для называния деятельности АРП.

Эти группы языковых средств являются строевыми для первого компонента смысловой структуры текста научной рецензии. Как показал анализ, слова и словосочетания, входящие в состав каждой из названных групп, стереотипны.

Гр. А. 1) Семантический признак “название, которое получает автор рецензии” в тексте рецензии оказывается представлен всего тремя вариантами языковых средств: фамилией АРП с инициалами, лексемой автор и сочетанием слова – названия ученой степени автора рецензируемого произведения – с его фамилией и инициалами (например, профессор А.В.Исаченко).

2) К этому же семантическому признаку можно отнести словосочетания, указывающие на принадлежность взглядов автору рецензируемого произведения. Они также являются стереотипными: по его словам, по мнению (мысли) автора, согласно мнению ФИО.

Гр. Б. Наименование оцениваемой работе дается обычно либо в виде ее заглавия (например, “Очерк”), либо посредством синонимов труда АРП или его части (например, рецензируемая книга, труд, работа, концепция, монография, исследование, глава, раздел, вопрос, рассуждения автора).

Гр. В. Лексемы, используемые для называния деятельности АРП, обозначают разнообразные конкретные виды действий автора, осуществляемых в процессе работы над текстом произведения: пишет, сообщает, указывает, показывает, утверждает, считает, полагает, говорит, добавляет, повторяет, замечает, понимает, продолжает, прослеживает, привлекает, помещает, рассматривает, раскрывает, спрашивает, комментирует, трактует, приводит, характеризует, определяет, допускает, признает, подчеркивает, считает возможным усомниться, ссылается, допускает, отказывается, приводит, пытается обосновать, сосредоточивает внимание, упоминает, прослеживает, приходит к выводу, усматривает, различает, подвергает справедливой критике, объясняет, основное внимание уделяет, опровергает, отстаивает, устанавливает, довольно скептически отзывается, судит, показывает, сопоставляет, использует. Чаще всего для выражения этих действий АР использует глагольные словоформы настоящего времени третьего лица единственного числа.

Наряду с подобной лексикой в этом текстовом компоненте рецензий используются глаголы аналогичной семантики в форме страдательного залога. Причем в контексте отсутствует Творительный падеж действующего лица, в этом случае акцент делается на характере самого действия. Например, дается, рассматривается, разъясняется, говорится, указывается и т.п.

Кроме глаголов для выражения той же семантики, достаточно широко используются причастия прошедшего времени: например, посвящена, рассмотрен, поставлен вопрос, определено, подробно показаны, предложено, сказано, освещена, отмечено.

В компоненте “изложение содержания РП” используются также личные глаголы, по семантике относящиеся к характеристике самого рецензируемого произведения, а именно его структуры. Например, книга состоит из, раздел содержит, центральное место занимает, входят в.

По способу изложения содержания РП данный компонент подразделяется на следующие группы:

1) аналитическое изложение содержания работы,

2) цитирование слов АРП,

3) краткий пересказ содержания того или иного вопроса (нередко с оснащением его отдельными словами и словосочетаниями АРП).

Типовой смысл компонента “позитивные замечания” представлен следующими двумя семантическими признаками, в соответствии с которыми могут быть классифицированы стереотипные языковые средства данного компонента:

1) положительные характеристики деятельности автора РП, достоинства рецензируемого произведения: убедительно и полно; без упрощений в угоду схемам; одно из самых значительных исследований последнего времени; она содержит новый материал, дает оригинальные толкования… и указывает новые преобразования; в книге хорошо показаны; несомненная заслуга автора исследования; широта охвата проблемы характеризует несомненную новизну и актуальность работы; способ решения ряда вопросов… во многом определяет ее новаторский характер; монография, воплощающая громадный труд автора, интересна своим материалом и методами исследования; с исключительной наглядностью автор показывает, что..; ценным представляется; во многих разделах не только приводится интересный материал, но и делаются важные выводы; автор убедительно опровергает; она отличается теоретической глубиной, смелой и острой постановкой ряда сложных вопросов; глубина и основательность конкретного анализа; четкое и последовательное разграничение понятий является одним из несомненных достоинств рецензируемой книги; интересен, компактен и хорошо иллюстрирован раздел; очень удачны..; большой удачей автора является; удачно разработаны разделы о..; наиболее удачной нам кажется 5 глава.

2) Согласие с мнением автора РП, убеждение в его правильности: справедливое замечание автора о..; в книге правильно говорится о..; следует согласиться с тем, что..; в нем поставлены и правильно решены многие важные вопросы; автор правильно характеризует..; А.С.Чикобава и здесь находит правильный выход из положения; совершенно правильно в рецензируемом учебнике значительное место отведено…

Типовая коммуникативно-познавательная цель действия АР, осуществляемого в ходе выдвижения негативных замечаний, определяется содержанием процедуры критики. Она включает в себя следующие моменты11:

проверить представленное АРП знание с точки зрения наличия в нем противоречий, как формально-логических, так и противоречий с эмпирическими фактами;

оценить результаты и ход познания АРП с точки зрения их правильности/ошибочности;

устранить ошибочные элементы знания.

Типовой смысл текстового компонента “негативные замечания” раскрывают следующие семантические признаки с соответствующими им группами языковых средств:

1) недостатки (недочеты) в деятельности АРП (отрицательные обороты, лексика со значением недочетов, противопоставительные обороты и пр.) Например: П.Я.Черных не определяет каких-либо общих тенденций..; его утверждение лишено исторической обоснованности; автор этих вопросов почти не затрагивает; вопрос остается теоретически не освещенным; вся эта глава поражает не только устарелостью высказываемых научных взглядов, но и архаичностью самой терминологии; автору не удалось; автор обходит молчанием; автор не рассматривает; в его этимологических комментариях бросаются в глаза многочисленные неточности, недосмотры, недоразумения, а подчас и просто ошибки; автор не всегда критически пользуется источниками; “Очерк”, к сожалению, не во всех своих частях обладает теми свойствами, которые мы вправе требовать от..; книга содержит много устарелого, спорного, а подчас и просто ошибочного; следует отметить и недостатки, имеющиеся в этом труде; утверждение автора…является кратким, нуждается в поправках; слишком бегло и суммарно изложена..; в некоторых случаях материал, как нам кажется, не укладывается в рамки теории; думается, что такая оппозиция… не исключает возможности; можно только пожалеть, что указанное разграничение не соотносится с…; не совсем удачным представляется; недостаточно четко показано; не все вводимые в книге формулировки представляются нам вполне удачными; нам эта терминология не кажется наилучшей; не вполне ясной оказывается у автора граница между..; при этом, как нам кажется, автор недооценивает синтаксической значимости факта…

2) пожелания того, что бы следовало сделать АРП для ликвидации недочетов собственной деятельности (глаголы в сослагательном наклонении): в учебнике типа рассматриваемого… следовало бы ограничиться приведением бесспорных этимологий; П.Я.Черных мог бы указать на..; большая четкость в изложении основных вопросов… безусловно способствовала бы внесению большей ясности и в вопрос о..; не лишним было бы, по-видимому, дать также характеристику; примеры можно было бы дать..; следовало бы изложить его более подробно и стройно, снабдив таблицами и подробными объяснениями; хотелось бы видеть в итоге большую ясность в..; было бы необходимо, как нам кажется, указать и..; следовало бы более определенно обсудить…

3) сомнение в правильности взглядов АРП (лексика со значением сомнения): но вряд ли правильно, что… И уж совсем неверно; все это настолько маловероятно, что..; по-видимому, с этим связаны и известные сомнения, которые вызывает трактовка; А.С.Чикобава неверно, с нашей точки зрения, определяет; неправильно переведено; неверно утверждение; выводы об… вряд ли могут быть вполне убедительными; не совсем ясно, почему..; некоторые сомнения вызывает трактовка; мнение автора представляется странным; невольно порождает сомнение в полезности подобной презентации; тоже вряд ли поколеблет категориальный статус одушевленности-неодушевленности; не столь бесспорным представляется утверждение.

4) Несогласие рецензента с утверждениями АРП (лексика со значением несогласия): при всем желании трудно согласиться с..; это не совсем так; вряд ли можно согласиться с..; перечень может вызвать возражения; на это можно возразить; можно не соглашаться с отдельными положениями этой концепции; можно было бы возражать и против толкования.

5) Противоречия в концепции АРП: в отдельных случаях можно отметить некоторую противоречивость изложения; крайне неясно и противоречиво определение; “почва” в рецензируемой книге характеризуется неотчетливо и даже иногда противоречиво; известная противоречивость обнаруживается уже в..; это противоречит и собственным утверждениям автора; не лишена, с нашей точки зрения, противоречий трактовка…

Как мы уже отмечали, кроме компонентов, обязательных для каждой рецензии, имеются факультативные, встречающиеся также достаточно часто. Они либо сопровождают компонент “Негативные замечания” (доказательство, выдвижение контраргументации, изложение позитивных взглядов автора), либо перемежаются, чередуются с ним (опровержение12 других типов). Кратко охарактеризуем эти компоненты. Так как они факультативны, их анализ в данном типе текста не дает оснований для установления выражаемого ими типового смысла, поэтому приведем лишь некоторые их характеристики. Сначала охарактеризуем другие виды опровержений, используемые АР наряду с негативными замечаниями.

Специфика компонента “опровержение по схеме “+. Но –” заключается в его двухчастной композиции. Если вторая часть представляет собой элемент, аналогичный критическим (негативным) замечаниям с тем же типовым смыслом, выражаемым аналогичными языковыми единицами, то первый элемент семантически представляет собой согласие АР с мнением АРП (с положением рецензируемой работы):

Само по себе подобное отождествление, даже если и не соглашаться с ним, не может, поскольку оно мотивировано, явиться предметом возражений; хотя… вполне закономерно; сама по себе идея… правомерна; конечно, указанные выше и мн.др. модальные оттенки выражаются через…; мы не склонны оспаривать ту исключительно высокую оценку, которая дается автором Карамзину; есть, правда, несколько частичных объяснений понятия.

Кроме этой разновидности опровержения, в текстах рецензий встречается и опровержение в логическом смысле – как процедура, соотносительная с доказательством. “Это логическая операция установления ложности или необоснованности тезиса” (Суворов 1997: 90). Поскольку данная логическая операция описана в каждом учебнике логики, приведем лишь некоторые примеры из рассматриваемых текстов.

1) Слово сапог автор склонен возводить… к “гнезду соп ти”… По мнению автора, сопух своей формой напоминает “трубу” и, следовательно, может быть связан с такими словами, как соплъ “труба” или сопъль “свирель”… На самом же деле слово сапогъ хорошо известно в старославянском языке…, но там оно передает греческое слово… “сандалия”, дословно “подвязанное”. Все рассуждения П.Я.Черных оказываются, таким образом, беспочвенными, ибо “сандалии” не имеют голенища и ничем не напоминают “трубу”. Следовательно, отпадает и возможность связать слово сапогъ с “гнездом соп ти” (Исач., 124).

2) В параграфе…заметна тенденция к смешению понятий интеграции и скрещивания. Во-первых, необходимо отличать процессы интеграции в диалектах, при которой возможно даже смешение, от процессов взаимодействия разных языков. Кроме того, не всякое взаимодействие есть скрещивание. Русский литературный язык испытывал влияние со стороны французского, но с этим языком фактически не скрещивался, точно так же бретонский язык во Франции испытывает влияние со стороны французского языка, но не скрещивается с ним. Под скрещиванием понимают процесс взаимодействия языков в случаях заселения одним народом территории другого народа при ассимиляции местного населения (например, греки и огейские народы, славяне и аборигены русского Севера и т.п.). (Сер., 123).

Первый пример по своей логической форме представляет такую разновидность опровержения, как опровержение аргументов. С точки зрения лингвистической оформленности для этого типа опровержения являются характерными: использование союзов, при помощи которых строится рассуждение (умозаключение) (таким образом, ибо, следовательно); словосочетаний, указывающих на противопоставление критикуемой позиции и выдвигаемых АР аргументов, ее опровергающих (по мнению автора – на самом же деле); антиномичных по содержанию конструкций, заключающих в себе утверждение АРП и опровергающее его утверждение АР (напоминает “трубу” – ничем не напоминают “трубу”).

Во втором примере используется другая разновидность логической операции “опровержение”, а именно опровержение тезиса. Языковые средства, эксплицирующие ее существо, здесь другие. Так, для приведения аргументов характерно выражение отношений нумерации, последовательности их введения (во-первых, кроме того). Общим для этих двух разновидностей опровержения, т.е. лингвистически выражающим существо логической операции опровержения, является использование антиномичных по содержанию конструкций (тенденция к смешению понятий интеграции и скрещивания – необходимо отличать процессы интеграции… от процессов взаимодействия – не всякое взаимодействие есть скрещивание).

Вероятно, возможно использование в качестве факультативных и других разновидностей логической операции опровержения (например, апагогическое опровержение), однако в нашем материале они не зафиксированы.

Кроме данных факультативных элементов, в текстах рецензий используются доказательство, контраргументация, изложение позитивных взглядов АР13. Они, по сути, являются составными элементами научно-исследовательской процедуры критики14, поэтому архитектоника той части рецензии, где сосредоточены негативные критические замечания, определяется их наличием. Так, высказываемые АР негативные замечания нередко доказываются; в противовес мнению АРП выдвигаются АР контраргументы и по обсуждаемым вопросам АР высказывает свою точку зрения.

Приведем примеры сопровождения критических замечаний АР доказательством их.

1) Вообще С.Н.Дмитренко исходит из упрощенной системы вокализма. Так, неполная сводная табл. 3 (с. 25), где не учтено, например, типичное для современного произношения безударное [ы] в абсолютном начале ([ы]таж) – факт, говорящий в пользу фонематичности /ы/. Отсутствует в ней и безударное о, которое в качестве сильной фонемы /o/, появляется в табл. 5 при рассмотрении комбинаторики гласных. Думается, что автор недооценивает факт свободного появления безударного [o] в энклитиках и проклитиках в пределах фонетического слова (типа [видит он]), где оно находится в сильных позициях (Бул., 142).

2) Количественный аспект описания вообще нельзя признать удовлетворительным: нет нумерации внутри списков и в Указателе… Все таблицы, списки и Указатель не согласованы друг с другом и в этом смысле каждый по-своему не верны, причем неточности исчисляются десятками единиц, т.е. сочетаний. Приведем примеры. Из табл. 5 отсутствуют в Указателе.., в морфологическом списке нет 18 совсем других сочетаний. В табл. 9 можно внести.., в морфологическом списке к табл. И в Указателе нет 58 сочетаний… (Бул., 143).

Как видим, негативное замечание в данных случаях выступает в качестве тезиса доказательства. Приводимые АР аргументы подтверждают, обосновывают высказанный тезис. Лингвистически это выражается посредством установления отношений конкретизации, уточнения между отдельными лексемами и словосочетаниями предложений, в которых формулируются тезис и аргументы (упрощенная система вокализма – неполная сводная таблица – не учтено… – отсутствует в ней..; количественный аспект… нельзя признать удовлетворительным – нет нумерации… – не согласованы и неверны – отсутствует – нет).

Контраргументация встречается в текстах рецензии особенно часто в тех случаях, когда АР специально ставит перед собой полемические задачи. Например, В.В.Лопатин специально оговаривает этот момент: “Затрагивая ряд фактов, сложных уже в самой своей онтологии, по-новому интерпретируя спорные вопросы, автор тем самым неизбежно вызывает рецензента на полемику, на сопоставление разных точек зрения и приведение контраргументов” (Лоп., 146), поэтому текст его рецензии содержит пять контраргументов, в то время как в двух других рецензиях использовано по два контраргумента, а в остальных шести рецензиях данный компонент смысловой структуры текста отсутствует.

Приведем примеры контраргумента. АР приводит мнение АРП: “Категориальный статус противопоставления переходности-непереходности глаголов отвергается”. В противовес ему АР выдвигает прямо противоположное утверждение: “Противопоставление переходности-непереходности глаголов… может рассматриваться, с нашей точки зрения, как особая МК…” (Лоп., 147).

Для данного компонента смысловой структуры текста рецензии характерными (типичными) являются следующие группы языковых средств, образованные по следующим семантическим признакам:

1) наличие в контраргументе антиномических противопоставлений утверждению АРП: личным местоимениям присуща “категория лица” – значение лица является лишь лексическим значением этих местоимений; процессы… перестают быть сопоставимыми – эти явления вполне сопоставимы; утверждение о качественных и относительных прилагательных как о разрядах нехарактеризованных – имеется ряд суффиксальных типов прилагательных, характеризующихся качественностью либо относительностью; устранение из литературного языка различного словарного материала – вовлечение в литературный язык… всех… языковых ресурсов; П.Я.Черных не определяет каких-либо общих тенденций развития русской лексики – некоторые общие выводы и наблюдения можно было бы сделать..; автор оставил без внимания все основные приемы и процессы пополнения словарного состава русского языка – было бы крайне интересно наметить общие тенденции в развитии…

2) указание на принадлежность данного мнения именно АР, а не АРП (с нашей точки зрения, полагаем, мы), в то время как утверждение, в противовес которому выдвигается контрдовод, сопровождается указанием на принадлежность другому лицу – АРП (автор, ФИО, в рецензируемой книге).

3) Гипотетичность высказанного АР мнения: полагаем, вряд ли, было бы крайне интересно, гораздо правдоподобнее, в лучшем случае.

Компонент “изложение позитивных взглядов АР” (помимо контраргументации) встречается довольно редко. Хотя одним из принципов научного подхода выступает единство критического и конструктивного начал (Прошунин 1985: 74), написание рецензии является тем случаем, когда деструктивная позиция вполне оправдана: рецензент совсем не обязан предлагать позитивное решение вопроса15. Поскольку компонент “изложение позитивных взглядов АР” представлен в рецензиях в единичных случаях, а также в силу того, что стереотипные средства для выражения его типового смысла почти не используются, мы в данной статье не будем давать его характеристики.

Итак, как показал анализ текстов научной рецензии, стереотипность представлена в них единицами разных уровней: от уровня текста в целом (инвариантная композиция текста рецензии) и текстового уровня, характеризуемого с точки зрения его смысловой структуры (использование значительных по объему текстовых фрагментов, компонентов смысловой структуры текста рецензии), являющихся носителями типового смысла, определяемого характером и содержанием типовых коммуникативно-познавательных действий автора рецензии: обязательных для любой рецензии – “изложение взглядов АРП (содержания рецензируемого произведения)”, “позитивные замечания”, “негативные замечания”; факультативных – “опровержение по схеме “+. Но –”, “опровержение как логическая операция”, “контраргументация”, “доказательство”, “изложение позитивных взглядов АР”), до синтаксического и лексического уровня языковой системы (использование для выражения типового смысла каждого из коммуникативно-познавательных действий, отражаемых в тексте посредством компонентов смысловой структуры, типичных для текста рецензии цепочек метатекста, словосочетаний и отдельных лексем).

Таким образом, текст научной рецензии отличается высокой степенью стереотипности используемых в нем языковых средств.

1 Проверочные критические процедуры, к которым относятся, в частности, такие отдельные познавательные действия, как проверка, выявление и исправление ошибок, входят в состав элементов научного метода, представляющего собой определенную их систему (Майданов 1983: 105-115). Текст же критического характера специально предназначен для отражения этих проверочных критических процедур, которые выполняются в соответствии с определенными нормами научной деятельности.

2 В литературе по стилистике научной речи уже описаны стандартизированные способы выражения смягченной, сдержанной, некатегоричной негативной (отрицательной) оценки в жанре научной рецензии (Троянская 1983; Троянская 1986), поэтому данный аспект в статье не рассматривается.

Мы вслед за М.П.Котюровой считаем определения оценки “негативная” и “позитивная” более удачными, чем “отрицательная” и “положительная” (см. об этом: Котюрова 1996: 238).

4 Рецензии подобного типа встречаются нечасто. Обычно в научной рецензии преобладают позитивные оценки (см. об этом: Троянская 1986: 103).

5 Перечисленные нами элементы представляют собой структуру диалектического отрицания, примером которого в научной исследовательской деятельности является критика. “Творческий скептицизм представляет собой конкретизацию диалектического отрицания в сфере мышления и познания” (Подкорытов 1988: 208).

6 “Ведущая роль в организации этого жанра [жанра научной рецензии] принадлежит способам выражения отрицательной оценки, поскольку именно специфика ее выражения влияет и на способы выражения положительной оценки, определяя, как правило, композиционные и языковые особенности рецензии в целом” (Троянская 1986: 103).

7 Жанр рецензии квалифицируется исследователями как информационно-оценочный, т.е. автор рецензии является одновременно интерпретатором и критиком рецензируемого научного произведения (см. об этом: Красильникова 1993: 234, 240; Кудасова 1983: 26).

8 Аналогичные выводы о месте оценки в композиции рецензии получены исследователями: Красильникова 1993: 4-6; Троянская 1986: 104.

9 Все эти компоненты (как обязательные, так и факультативные для жанра научной рецензии) являются отражением в тексте “простых”, “элементарных” операций, из которых состоит сложная научно-познавательная процедура критики.

10 Такое нормативное требование по отношению к компоненту “изложение взглядов оппонента” сформулировано в литературе по ораторскому мастерству, посвященной способам ведения спора (критики). В ходе комплексного анализа систематизированы требования, выработанные в рамках психологии научного творчества, методологии, логики, к осуществлению отдельных операций критики как научно-исследовательской процедуры, а также с учетом условий коммуникации выработаны рекомендации по их лингвистическому оформлению (см. об этом: Стешов 1991; Поварнин 1990; Прошунин 1985). Поскольку нами рассматривается рецензия как разновидность критического текста, то этот норматив может быть распространен и на компонент смысловой структуры рецензии “изложение содержания РП”.

11 Эти моменты мы сформулировали, опираясь на сделанное в рамках методологии науки раскрытие механизма критики (см.: Янков 1987), а также выявление существа критической процедуры в литературе, посвященной вопросу о месте и роли дискуссий в научном познании (см.: Соколов 1980: 117-118; Майданов 1983: 59-60; Основы науковедения 1985: 158).

12 Опровержение понимается нами более широко, чем в логике. К нему мы относим не только логическую операцию “опровержение”, но и все те фрагменты текста, в которых критикуется позиция АРП, выражается несогласие с ним.

13 Повторим, мы не ставим своей целью дать всестороннее описание языковых средств, эксплицирующих типовой смысл данных компонентов смысловой структуры текста, ограничимся лишь некоторыми наблюдениями.

14 Так, о месте опровержения в процессе аргументации говорится, что оно почти никогда не используется обособленно, а часто чередуется с доказательством (см. об этом: Гетманова 1997: 180). Наличие контраргументации, а также конструктивности критики – требования научного подхода в ее осуществлении (см.: Прошунин 1985: 19; Стешов 1991: 19).

15 См. о случаях допущения ведения деструктивной критики: Кириллов 1998: 211.

СПИСОК ЦИТИРУЕМЫХ ИССЛЕДОВАННЫХ ТЕКСТОВ

Сер. – Серебренников Б.А., 1953, Рец. на кн.: А.С.Чикобава. Введение в языкознание. Ч. 1. М.: Учпедгиз, 1952. – 244 с., Вопросы языкознания (ВЯ), № 2. Москва.

Ахманова О.С., 1957, Рец. на кн.: А.А.Реформатский. Введение в языкознание. М.: Учпедгиз, 1955. – 400 с., ВЯ, № 1. Москва.

Исач. – Исаченко А.В., 1957, Рец. на кн.: П.Я.Черных. Очерк русской исторической лексикологии. Древнерусский период. Изд-во Моск. ун-та, 1956. – 244 с., ВЯ, № 3. Москва.

Шмелев Д.Н., 1961, Рец. на кн.: Н.Ю.Шведова. Очерки по синтаксису русской разговорной речи. М.: Изд-во АН СССР, 1960. – 377 с., ВЯ, № 1. Москва.

Бондарко А.В., 1962, Рец. на кн.: Исаченеко А.В. Грамматический строй русского языка в сопоставлении с словацким. Морфология, 11. Братислава: Изд-во Словацкой АН. – 577 с., ВЯ, № 5. Москва.

Горшков А.И., 1965, Рец. на кн.: В.Д.Левин. Очерки стилистики русского литературного языка конца ХVIII - начала ХIХ в. (Лексика). М.: Наука, 1964. – 408 с., ВЯ, № 4. Москва.

Колесов В.В., 1970, Рец. на кн.: К.В.Горшкова. Очерки исторической диалектологии Северной Руси. М.: Изд-во МГУ, 1968. – 192 с., ВЯ, № 1.

Лоп. – Лопатин В.В., 1979, Рец. на кн.: А.В.Бондарко. Теория морфологических категорий. Л.: Наука, 1976. – 256 с., ВЯ, № 2.

Бул. – Буланин Л.Л., 1985, Рец. на кн.: Дмитренко С.Н. Фонемы русского языка. Их сочетаемость и функциональная нагрузка. М.: Наука, 1985. – 232 с., ВЯ, № 4.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

Гетманова А.Д., 1997, Учебник по логике. Москва.

Кириллов В.И., Старченко А.А., 1998, Логика. 5-е изд. Москва.

Котюрова М.П., 1996, Выражение оценки научного знания, Очерки истории научного стиля русского литературного языка ХVIII - ХХ вв. Стилистика научного текста (общие параметры), т. 2, ч. 1. Пермь.

Котюрова М.П., 1998, Многоаспектность явлений стереотипности в научных текстах, Текст: стереотип и творчество. Пермь.

Красильникова Л.В., 1993, Функционирование вопросов в научной рецензии (к проблеме диалогизма письменной речи), Stylistyka. Opole.

Кудасова О.К., 1983, Роль стилистического приема в организации научного оценочного текста (на материале научной рецензии), Язык и стиль научного изложения. Лингвометодические исследования. Москва.

Майданов А.С., 1983, Процесс научного творчества. Философско-методологический анализ. Москва.

Основы науковедения, 1985. Москва.

Поварнин С., 1990, Спор. О теории и практике спора, Вопросы философии, № 3. Москва.

Подкорытов Г.А., 1988, О природе научного метода. Ленинград.

Прошунин Н.Ф., 1985, Что такое полемика? Москва.

Салимовский В.А., 1998, Речевые жанры научного эмпирического текста, Текст: стереотип и творчество. Пермь.

Соколов А.Н., 1980, Проблемы научной дискуссии. Ленинград.

Стешов А.В., 1991, Как победить в споре: О культуре полемики. Ленинград.

Суворов О.В., 1997, Основы логики. Москва.

Троянская Е.С., 1983, Некоторые особенности выражения отрицательной оценки в жанре научной рецензии (к вопросу о некатегоричности высказывания в научном стиле), Язык и стиль научного изложения. Лингвометодические исследования. Москва.

Троянская Е.С., 1986, Гипербола и литота как средства организации жанра научной рецензии, Функциональная стилистика: теория стилей и их языковая реализация. Пермь.

G.I.Solovyova

Stereotyped Means of the Jenre of Scientific Review

In the article the schemes of extension of the jenre of critical review are defined and described. According to the communicative and cognitive activity, reflected in the text of a scientific review by the author, semantical features, revealing their typical sense, are defined and stereotyped language means, expressing this sense, are observed.


А.Стоянович

Белград, Югославия

СТЕРЕОТИПНЫЕ  КОМПОНЕНТЫ АРХИТЕКТОНИКИ НАУЧНОГО ТЕКСТА

В настоящее время довольно актуальным аспектом текстовой деятельности является изучение стереотипных речевых единиц (начиная с устойчивых словосочетаний вплоть до крупных композиционных фрагментов целого текста – Кожина 1996, Котюрова 1998). Актуальность изучения композиции целого текста отмечается и как важная задача, входящая в предмет речеведения (Кожина 1998:21). Однако теория композиции, как неоднократно указывалось исследователями (ср. Одинцов 1980), разработана недостаточно.

Важной причиной такого состояния является и нерешенность вопроса о членимости текста. Последнее обусловлено, как известно, познавательной сложностью объекта (текста), его интегративностью (непосредственным объединением, переплетением содержательных и формальных аспектов). Ведь именно посредством текста осуществляется связь языка с различными сферами человеческой деятельности.

В представленной ситуации изучение архитектоники1 и композиции научного произведения осложняется и многоаспектностью явлений стереотипности (Котюрова 1998). Поэтому неудивительно, что исследования, посвященные стилистической специфике научного текста и специально ориентированные на анализ его композиции, единичны2. Исследования эти характеризуются различиями в самом понимании композиции (архитектоники), а также достаточным разнообразием подходов и способов членения текста (хотя все они взаимно дополняют друг друга). При одном из таких подходов, примыкающем скорее к грамматике текста, отмечалось, что “композиционная структура научно-технических текстов является одной из наименее изученных областей стилистики научно-технической речи” (Медведев 1978: 95).

Поскольку стилистические исследования сербской научной речи только начинаются (Стоянович 1997), то и вопросы композиции и архитектоники (в том числе и в аспекте их стереотипности) ждут своих исследователей.

В данной статье, имеющей предварительный характер, ставится цель – вскрыть некоторые стереотипные компоненты архитектоники научного3 текста, подходя к этому с двух сторон: 1) в плане вычленения изоморфной единицы текста (произведения), архитектоническая структура которой могла бы стать моделью единообразного (=облегчающего коммуникацию) научного описания объекта и способствовать унификации терминологии в конкретных4 отраслях (агрономические науки); 2) в плане попутного рассмотрения вопроса о соотношении признаков стандартности (стереотипности) и авторской индивидуальности научно-технических текстов.

Для общего представления необходимо сразу указать на минимум используемой нами методологии. Это – индуктивный метод (“от текста к искомым формам”), метод межъязыковых сопоставлений (об остальных аспектах методологии см. ниже), причем с анализом материала учебников и справочников двух агрономических дисциплин – растениеводства и овощеводства – в русском, сербском и, частично, болгарском языках.

Для достижения поставленных целей конкретными задачами исследования являются следующие: 1) представить в первом приближении принципиальную архитектоническую схему произведения как целого; 2) вычленить из произведений общую микроархитектоническую схему (модель), которая соотносится с относительно исчерпывающим описанием основного объекта (сельскохозяйственного растения); 3) зафиксировать некоторые текстовые единицы, способствующие (в процессах порождения, восприятия и понимания речи) устойчивости “каркаса” микроархитектонической схемы; 4) продемонстрировать (с привлечением материала на разных языках) характер текстообразования и наполнение отдельных компонентов (смысловых блоков); 5) установить на фоне исследуемых произведений некоторые предпосылки проявления авторской индивидуальности в отношении построения коммуниката. Прежде чем обратиться к конкретному анализу, необходимо оговорить исходные теоретические позиции и терминологию.

1. Основные понятия: текстовая стереотипность,

композиция и архитектоника

1.1. Понятие текстовой стереотипности уже описывалось в работах, посвященных стилистическому анализу научной речи. Так, в интерпретации М.П.Котюровой (1998) данный термин-понятие соотносится с “пониманием” и принципом модельности (как познавательно-комуникативной, так и всякой другой деятельности). “Текстовая стереотипность сопряжена с отбором и употреблением определенных языковых единиц, реализующих когнитивные модели, и формированием специфического стереотипного контекста целого произведения ... Именно стереотипные текстовые единицы, сопряженные не только с высокой частотностью языковых единиц, но и с принципами организации смысловой структуры текста, делают возможным развертывание (и понимание!) текста целого произведения с присущими ему жанровыми и функционально-смысловыми особенностями” (с.15–16). Очевидно, здесь налицо опора на экстралингвистические факторы, связь механизмов мышления (интеллектуальной деятельности, когнитивных моделей) и речи (текста).

В русле деятельностного подхода к изучению научной речи стандартизованность речевого оформления текстовых единиц объясняется и репродуктивными схемами познавательного процесса. Так, В.А.Салимовский (1998:54,68-69) говорит о жанрообразующей роли познавательных моделей, схем, входящих в систему научного метода, с подчеркиванием того, что решающее значение для объяснения важнейших особенностей конкретного речевого жанра, именуемого как “Описание нового для науки явления”, имеет учет именно когнитивного5 (научно-познавательного) фактора. Кроме того, ссылаясь на М.М.Бахтина, автор акцентирует идею воспроизводимости жанровых форм, указывая на то, что они продуцируются по относительно устойчивым композиционно-стилистическим моделям (с.52).

Представляется, что подход В.А.Салимовского к анализу стереотипных единиц текста в целом является плодотворным, поскольку он опирается на природу человеческой деятельности (понимаемой как единство творческого и репродуктивного начал), иерархию целей и последовательность основных познавательных действий, принцип вплетенности текстовой деятельности в деятельность более высокого порядка, а также на идею речевого взаимодействия.

Особо отметим попытку Е.А.Баженовой (1996: 178) построить типовую модель композиции научного текста с учетом этапов познавательной деятельности ученого (этапы проблемной ситуации, проблемы, идеи, гипотезы, доказательства гипотезы, вывода). Это – модель композиционно-смысловой структуры научного текста (на экстралингвистической основе – ср. также: Соловьева 1991; Кожина 1992).

Оценивая значение указанных подходов, так или иначе связанных с текстовой стереотипностью, хотелось подчеркнуть их важность для исследования собственно научных произведений (статья, монография). Однако не все эти достижения можно механически приложить к исследованию жанров, тяготеющих к периферийным зонам научного стиля (такими оказываются, например, научно-учебные пособия).

Наряду с этим отметим, что теоретическую основу для изучения текстовой стереотипности можно, на наш взгляд, несколько расширить, восполняя ее более высокими уровнями методологической абстракции. Иными словами, опору для исследования текстовой стереотипности можно найти и в русле общей теории6 функциональных систем П.К.Анохина (1973). Поэтому и коснемся фрагментов собственных размышлений, сообщаемых в терминах указанной теории.

Исходя из общей теории функциональных систем П.К.Анохина, можно условно утверждать, что целый текст (произведение) c присущими ему полифункциональностью и полимотивированностью является конечным полезным результатом (“организмического”) языкотворческого7 процесса в целом, становясь (после окончания этого процесса) исходным целостным образованием, т.е. фазным результатом8 для последующих его взаимодействий и взаимоотношений во внешней (социокультурной) среде. Отметим, что вовлечение текста как фазного результата в гетерогенный социокультурный контекст приобретает, как правило, характер взаимоСОдействия9, направленного на получение последующего результата. Отсюда ясно, что субъект творчества (познания) живет в среде непрерывного получения результата, в подлинном континууме результатов, после достижения определенного фазного результата начинается “беспокойство” по поводу последующего результата. Цель получения данного результата возникает раньше, чем может быть получен сам результат. Причем интервал между этими двумя моментами может равняться и минуте, и годам…

“Стереотипизация” в языкотворческом процессе (в ключе общей теории функциональных систем) – это тонкий механизм полифункционального, полимотивированного и специализированного упорядочивания (которое своим результатом призвано стабилизировать мыслительно-речевую деятельность) гетерогенных компонентов функциональной системы при текстообразующей деятельности, направленной на получение фокусированного полезного результата (в более узком плане – конечным полезным результатом будет целостный научный текст). Механизм этот при текстопорождении (в пределах функциональной системы организма-создателя текста) сопряжен, думается, и со стабилизацией (возможной экономией10) энергетических ресурсов собственно отправителя речи в процессе фазной подготовки конечного результата (текста).

Далее. Текст, изначально получивший в недрах организма свою необходимую для “новой жизни” функциональную консолидацию и назначение, “отправляется” навстречу к другим “результатам”, а следовательно – новым взаимодействиям и взаимоотношениям его (текста) компонентов в социокультурной среде, причем процесс этот, в целом, приобретает опять-таки характер взаимоСОдействия компонентов, направленного на получение последующего полезного результата. Именно здесь, в социокультурной среде, и проявляют себя факторы текстовой стереотипности.

На наш взгляд, во внешней среде текстовая стереотипность сопряжена (по принципу взаимоСОдействия) с особыми (социально специализированными) механизмами упорядочения, регуляции, стабилизации11 социопсихологической деятельности, а именно – механизмами традиций, а также механизмами психосоциокультурной регуляции12 поведения индивида (в первую очередь – общим механизмом поддержания идентификации личности и группы и др.).

В жизни социума цикличность13 действия указанных механизмов при постоянном взаимосодействии с механизмами собственно текстовой деятельности накладывает своеобразный отпечаток на эволюцию языка, т.е. на важнейшие процессы, происходящие в недрах стилей, результаты которых непосредственно сказываются на развитии литературного языка. С этой точки зрения стереотипизацию мы рассматриваем и как механизм специализации (стандартизации) языковых средств (Стоянович 1998: 99). Механизм этот потому и ассоциируется, как правило, с достижением положительного стилистического эффекта и непременно входит в понятие стилевого узуса (ср.: Крижановская 1998: 136; Стоянович 1998: 77). Наконец, с биологической14 и лингвосоциопсихологической точек зрения языковая стереотипизация является, на наш взгляд, глубоко закономерным и полезным приспособительным результатом деятельности человека.

Исходя из вышеуказанных механизмов, становится более очевидным, почему при речевом “взаимодействии” в научной сфере общения автор-ученый не только воплощает в тексте новую научную информацию, но вместе с тем прилагает усилия к тому, чтобы она была одобрена читателем (ср.: Салимовский 1998: 50). Иначе говоря, здесь налицо универсальный механизм взаимоСОдействия! В конкретном примере, существенным оказывается именно стремление поддержать (именно – соответствующим речевым оформлением произведения) идентификацию собственной личности и группы (научного социума) и др.

Итак, не вдаваясь далее в подробности экскурса в общую теорию функциональных систем П.К.Анохина, хотелось бы для целей методологии исследования текстовой стереотипности лишний раз акцентировать значимость не идеи речевого воздействия и взаимодействия (как феноменов!), а идеи взаимоСОдействия. Подчеркнем, что в рассматриваемых функциональных (гетерогенных) системах взаимодействие и взаимоотношение приобретают, скорее всего, характер взаимосодействия компонентов для получения фокусированного полезного результата (ср.: Stojanoviс 1999).

1.2. Термины-понятия “композиция” и/или “архитектоника” увязаны, помимо прочего, с пониманием объекта (текста), а также проблемой членимости речевых единиц. Потому и необходимо на этом кратко остановиться.

В настоящее время неудовлетворенность авторов (литературоведов и лингвистов) состоянием разработки понятия композиции очевидна (Ср.: “само понимание композиции остается зыбким, неопределенным” – Одинцов 1980:134). В общем, ни в литературоведении, ни в лингвистике текста не создана целостная теория композиции. Это, в частности, относится и к стилистике научной речи15 (см. Медведев 1978: 95; Баженова 1996: 172). Последнее совершенно не означает, разумеется, что там отсутствуют формулировки ключевых понятий, что не достигнуто плодотворных результатов (см. ниже).

Так, композиция понимается В.В.Одинцовым и как “каркас, на котором держится текст” и, одновремено, как “группировка по определенной схеме элементов содержания (общих положений, фактов...” – 1980: 133). У автора довольно часто в качестве синонима (в значении: “композиция произведения”) встречается и термин “архитектоника”.

Известно, что при членении нередко опираются на графические и синтаксические признаки текста (хотя они и не являются релевантными), а также семантические (относительная смысловая законченность). По мнению В.В.Одинцова, именно критерий относительной смысловой законченности “оказывается единственно надежным”, т.е. “именно смысловая цельность, законченность позволяет выделить логические единства” (1980: 103). При таком подходе считают, что логическое единство (одного или ряда абзацев) обладает своей структурой, которая характеризуется семантическими отношениями входящих в нее понятий, образующих смысловой центр, стержень высказывания. Здесь две единицы могут либо образовать последовательность (цепь), либо располагаться рядом, быть параллельными. “Эти два типа связи – последовательность (цепь) и параллельность (охват) – лежат в основе структурных характеристик логических единств” (Одинцов 1980:95). Попутно отметим, что подход, ориентированный прежде всего на изучение плана выражения произведения, его формы, соотношения в нем главных и подчиненных компонентов, поиск конструктивных приемов сцепления элементов (конструктивными единицами здесь обычно называют абзац, сложное синтаксическое целое, сверхфразовое единство, функционально-смыловые типы речи, микротекст и т.д.), соотносится с понятием “архитектоники”16 (ср.: Баженова 1996: 176).

При изучении композиции применительно к научной речи одни исследователи исходят из функционально-семантического подхода (в его динамической модели), акцентируя “построение элементов содержания текста по определенной схеме, обусловленной речемыслительными законами научной деятельности и коммуникативной установкой автора” (Баженова 1996:178), другие – из семантико-структурного подхода к объекту, утверждая, что “композиция является формальным выражением логической структуры” (Васильев 1978: 76). В русле лингвистики текста предпочтение17 отдается, как правило, статическим, формально-грамматическим признакам текста (денотативной отнесенности), поискам способов и законов сцепления компонентов, а следовательно – “архитектонике”.

В современной стилистике понятие композиции научного текста, в отличие от архитектоники18, предполагает, как правило, функционально-смысловой подход к членению. Здесь действительная членимость текстов (с учетом динамики текстообразования) оказывается значительно сложнее, так как она обусловлена комплексом экстралингвистических факторов (тип мышления, природа научной деятельности, взаимодействие в целом субъекта и объекта деятельности, “формирование знания”). В русле этого подхода композиция (как типовая модель-инвариант) научного поизведения – “это построение элементов содержания текста по определенной схеме, обусловленной речемыслительными законами научной деятельности и коммуникативной установкой автора” (Баженова 1996: 178; см. также Соловьева 1991; Кожина 1992). Рассмариваемая (динамическая) модель представляет собой прочную опору для анализа собственно научных статей. Модель эта, кажется, менее пригодна для интерпретации композиционного построения произведений научно-учебной литературы.

Несколько иным является подход Ю.А.Васильева (1978), изучающего внутреннюю организацию научных и научно-технических статей горно-геологического профиля. В качестве единиц композиции рассматриваются “речевые формы”, которые выступают одновременно и как лингвистические единицы, являя собой типовые схемы комплексного использования языковых средств (с.76). Автор исходит из того, что в основе внутренней организации естественно-научных статей лежит логическая структура отображаемых научно-исследовательских и опытно-конструкторских задач (с.78). Опираясь на важный экстралингвистический фактор (логику научного поиска), Ю.А.Васильев акцентирует идею логизированности композиции научной статьи.

Итак, учитывая цели и характер исследуемого материала (жанр научно-учебных текстов), вычленение текстовых единиц в настоящей работе будет производиться с применением индуктивного метода (“от текста к искомым формам”) и метода межъязыковых сопоставлений, а также с некоторой опорой на “композиционно-речевые формы” (Васильев 1978:86). К тому же анализ будет свидетельствовать “не о структуре целого текста, а лишь о структуре отрезков внутри него” (ср.: Кожина 1995: 36). В качестве вспомогательных терминов будут использоваться и наименования, типичные для субстанциального и квалитативно-переломного19 способов членения. Следовательно, здесь более правомерно говорить об архитектонике. Тем не менее интерпретация текста должна в любом случае основываться на определенной экстралингвистической основе.

2. Экстралингвистическая основа исследуемых произведений

Для интерпретации архитектоники анализируемых произведений широкий экстралингвистический контекст “может учитываться (быть актуальным в толковании текста) не весь “целиком”, но избирательно: совокупность тех или иных факторов, наиболее значимых для предмета исследования данной научной отрасли...” (Кожина 1995:38).

2.1. При описании данной жанровой разновидности мы исходим из такого фактора, как преемственность в творческом процессе (в концепции Харин, Зеленков 1976). Согласно этой концепции, научное творчество нельзя охарактеризовать как процесс непрерывной революционной ломки существующих понятий и теорий. Иными словами, творчество это “связано не только с отказом от старых гипотез и представлений, но и с сохранением ценного, проверенного на практике знания” (с.142). – Выделено нами. – А.С. По-видимому, преемственность является не только одной из фундаментальных закономерностей исторического развития науки, но и выполняет существенную методологическую роль в процессах совершенствования научного поиска. Иначе говоря, речь идет о “кумулятивной природе познания” или идее (высказанной К.Марксом20) о том, что наука выступает как “всеобщее общественное знание”, как “накопленное обществом знание”.

Следуя указанной концепции, руководящей для нас оказалась именно мысль о том, что в процессе “научного творчества реализуются самые различные формы преемственной связи. Прежде всего она проявляется в сохранении и передаче от одного исторического этапа развития познания к другому всей совокупности чисто фактического материала, полученного экспериментальным путем с соблюдением максимально возможной точности измерений. В сфере фактов и эмпирических описаний приращение знания носит непрерывный, кумулятивный характер, и преемственность проявляется гораздо сильнее, чем в области теоретических положений” (с.143). – Выделено нами. – А.С. Для целей анализа несколько упрощенно отметим, что кумулятивный характер познания усиленно проявляет себя, помимо прочего, именно в жанрах научно-учебной литературы, тогда как спиралевидный характер познания при творческих21 поисках новизны более характерен, кажется, для теоретических22 разысканий и собственно научных жанров (статья, монография). С фактором кумулятивности удачно гармонирует известное положение о том, что человеческая деятельность “и репродуктивна” (ср.: Салимовский 1998:53).

2.2. Весьма важным фактором является и типовая целевая установка научного текста. По мнению В.А.Салимовского (1997: 289), “за отправной момент изучения речевых жанров научной сферы общения следует брать именно характер коммуникативно-познавательной цели, так как она детерминирует структурно-смысловую основу произведения, общую форму построения речевого целого...”. Здесь же указывается, в частности, и на закономерность модификации формы научного текста в зависимости от наличия “дополнительной установки на обучение”. Учет этого фактора для анализа жанровых разновидностей научно-учебной литературы подразумевается23.

Общеизвестным является тот факт, что учебники, учебные пособия, сборники задач и другие учебно-методические материалы имеют учебно-познавательную направленность изложения. “Все это жанровое многообразие скреплено единством функции, подчиняющей себе все остальное: закрепить, сохранить, переработать и передать разнообразную научно-техническую информацию” (Митрофанова 1973:23). Приведенное утверждение ни в коем случае, разумеется, не освобождает исследователя от дифференцированного подхода к научным текстам.

В отличие от утверждения О.Д.Митрофановой, специфика учебной литературы в целом понимается М.Д.Роговой (1989) довольно узко (с преувеличенным акцентированием одного аспекта). Именно – в том смысле, что “основное назначение данной разновидности функционального стиля научной литературы – усвоение предлагаемого материала”, причем якобы все “в обязательном порядке подчиняется ... дидактической целенаправленности”, вследствие чего имеет место “значительная стандартизованность и канонизированность изложения” (там же, с.59, 65). – Выделено нами. – А.С. Получается, что в учебниках значительная “стандартизованность и канонизированность изложения” (хотя мы знаем, что стандартность является отличительной особенностью научного стиля в целом) обусловлены преимущественно дидактической целеустановкой. Не отрицая здесь значимости “дидактичности”, отметим, однако, что проанализированный нами материал научно-учебных пособий и подобных справочников в значительной мере противоречит указанному тезису о ведущей роли дидактического фактора в упорядочении языкового материала (стандартизованности, канонизированности учебников).

Рассматриваемые учебные пособия24 (по растениеводству и овощеводству) частично примыкают к биологической литературе, оставаясь в центральном русле комплекса агрономических наук. Важной общей характеристикой проанализированных учебников и справочников является то, что в них излагается научная информация (принципы, дисциплинарные знания25), а также сообщается о накопленном (передовом) опыте, приемах и технологии производства в конкретной экономической отрасли. Об этом нередко упоминается авторами-учеными в предтексте. Ср.: “Выпуская учебник по растениеводству, автор ставит своей задачей помочь колхозникам и работникам совхозов овладеть этим опытом и знаниями” (Лап: 4); “Книга “Овощные культуры” знакомит работников сельского хозяйства с достижениями науки и передового опыта в области овощеводства и основными приемами возделывания этих культур” (Ква: 4). Не следует забывать при анализе текстов о том, что в данной сфере многое обращено к материальному производству и экономическому эффекту как “суду последней инстанции”. К тому же, в институтах и университетах ставится цель – “сообщить учащимся прежде всего знание принципов техники, а не деталей”, поскольку “практические навыки приобретаются только в процессе работы” (Том: 9). Из такой ориентации вытекает и потенциальный адресат этих пособий. Это и учащиеся средних сельскохозяйственных школ и вузов, и спецалисты-агрономы, и научные работники, и широкий круг заинтересованных (любителей). Ср.: “Поред тога што jе оваj уџбеник намењен студентима ... може се користити и као приручник за дипломиране инжењере агрономиjе и, уопште свима коjи се баве ратарском производњом ...” (Гла: VI). – Выделено нами. – А.С.

Таким образом, учет фактора “адресат” (в рассматриваемом случае – “гетерогенная публика”) сразу же актуализирует вопрос о реализации дополнительных коммуникативных установок, а именно – популяризации научного знания. По этому поводу уже отмечалось, что реализация “дополнительных коммуникативных установок, таких, как ... популяризация научного знания, осуществляется также в форме определенных жанров и жанровых разновидностей и связана обычно с 'расшатыванием' приемов 'книжность' ... 'подражание стандарту научного изложения' ... Кстати, и установка на популяризацию в учебной литературе ... ведет к 'затуханию' действия приемов 'эксплицитность' и 'активизация внимания читателя'” (Троянская 1986:21–22). Такое утверждение Е.С.Троянской имеет принципиальное значение и нуждается в проверке на конкретном материале. Тем не менее отсюда ясно хотя бы то, что жанровая разновидность рассматриваемых нами учебных пособий относится не к ядру, а, скорее к периферийным зонам научного стиля.

Наряду с этим на анализируемые научно-учебные произведения распространяется и общее правило: “научные жанры формируются стихийно, под влиянием требований самой жизни, а затем закрепляются традицией, если они себя оправдывают. Традиция эта поддерживается редакциями издательств” (Мальчевская 1976: 113).

Традиции как активный механизм стереотипизации (а также отдельный экстралингвистический фактор) рассматриваемых научных публикаций имеет первостепенное значение для объяснения “отработанной” логики построения их композиционной схемы. В этом нетрудно убедиться, если сопоставить соответстующие материалы на разных языках (например, сербском, русском, болгарском и др.). Так, по нашим предварительным наблюдениям, сербская научно-учебная литература по растениеводству закрепилась, в основном, под прямым влиянием именно русских научно-педагогических образцов. Этот факт свидетельствует о широкомасштабных социокультурных интеракциях (приобретающих характер взаимоСОдействия!), следы которых выражены на текстовой плоскости.

Весьма важно отметить, что в проанализированных нами текстах и архитектоника и логика изложения материала строятся не по “дидактическому принципу” (от простого к сложному, от известного к новому – Митрофанова 1973: 25) и совершенно не по законам исследовательского процесса, а, наоборот, они вытекают, так казать, из самой природы объекта (растения), подчиняясь (см. ниже) “особому алгоритму”26. К тому же объект (растение) характеризуется видимостью, наблюдаемостью, что создает предпосылки для эмпирического27 познания (ср.: Салимовский 1998). С другой стороны, природа объекта такова, что она в науке традиционно связана с классификационными (таксономическими28) признаками. Последнее определенным образом сказывается и на архитектонике произведения.

Говоря образно и с достаточной долей упрощения, в анализируемых пособиях и архитектоника и логика построения типовой текстовой единицы (ее микроархитектоника) подчиняются типовой цели – описать объект и сопричастность человека жизни “объекта” в период “от семени до семени”. Причем автор-ученый вместе с адресатом (находясь в отношениях взаимосодействия) “констатируют” достигнутые результаты и, так сказать, совместно разрабатывают (для собственной и коллективной выгоды) стратегию наиболее целесообразного “вмешательства” в жизнь растений.

3. Анализ стереотипных компонентов архитектоники

Практическое обследованиие взятого для анализа материала (см. список исследованных текстов) позволяет дать пока самую приблизительную и поверхностную архитектоническую схему научно-учебных пособий растениеводческого профиля. Речь идет, как уже указывалось, о попытке установить на материале разных языков принципиальную структуру призведения как целого, представить общую модель, так сказать, инвариантную для разных29 отраслей (растениеводства и овощеводства).

Внешнее строение30 всего коммуниката в целом обычно содержит: 1) предтекст, 2) введение, 3) несколько разделов (глав, параграфов), 4) литературу.

Наполняемость указанных частей некоторым содержанием, вербализация их в разных речевых формах (функционально-смысловых типах речи) при определенной целеустановке – все это приводит к критическому вопросу: правомерно ли вообще говорить о принципиальной (типовой) архитектонической схеме произведения в целом? Если да, то в каком аспекте? Прежде чем дать ответ на поставленный вопрос, мы должны кратко остановиться на следующих деталях.

Рассматриваемая жанровая разновидность характеризуется, очевидно, разветвленностью содержания (“полицентрической композицией” – Баженова 1996: 197). На наш взгляд, варьированиие здесь такой композиции обусловливается не иерархией решения проблемных ситуаций (проблема, идея, гипотеза, обоснование, вывод), и не одними теоретическими предписаниями дидактико-методической науки, а, скорее всего, характером описываемого объекта, генеральным авторским замыслом, практикой преподавания соответстующего курса, опытом составления подобных произведений, следованием определенным традициям, в частности, использованием авторами разных принципов агрономической классификации растений. Так, например, группировка растений полевой культуры может строиться (Май: 19–20) либо на принципе цели культуры, либо способа возделывания, либо характера главного продукта, получаемого при возделывании растений, либо принципе комплексной характеристики и др. Принципы же группировки и описания овощных культур (Сим: 14), в отличие от классифиакции растений полевой культуры, имеют свою специфику, а именно – подразделение по “употребляемым в пищу органам” либо “сочетанию ботанических и хозяйственных признаков” и под. Картина эта примерно одинаково проявляет себя в анализируемых сербских и русских научно-учебных текстах (да и в болгарских). Однако, здесь необходимо подчеркнуть, что фактор “классификация” существенным образом повлиял на вариативность реализаций принципиальной архитектонической схемы произведения как целого.

Кроме названного фактора, при варьировании схемы значительную роль играют, как уже отмечалось, и фактор “традиции”, и адресованность (дополнительная установка на популяризацию). В предтексте учебных пособий обычно содержится информация об общей авторской концепции. Ср.: “При составлении учебного пособия авторы исходили из опыта преподавания курса растениеводства в ТСХА и необходимости сохранения известной преемственной связи с ранее изданными учебниками ... Это сказалось и в последовательности изложения, и в описании каждой культуры” (Май: 3); “Програмом су обухваћене наше наjважниjе њивске биљке коjе су сврстане према класификациjи Властимира Ђорђевића у четири скупине ...” (Гла: V). В наших материалах зафиксированы единичные случаи (см., напр., Але), когда в предтекстах критерии классификации растений (на фоне особо усиленной установки на популяризацию) никак не комментируются.

Вариативность реализаций архитектонической схемы в некотором множестве произведений одинаковой жанровой принадлежности проявляет себя и в количественном отношении. Общий объем излагаемого в учебном пособии содержания обусловлен, прежде всего, значением данной культуры (растения) для народного хозяйства страны31. Ко всему можно добавить и неодинаковое внешнее оформление текста, обусловленное различиями типографических традиций (способы выделения текста, размер шрифтов, цифровые обозначения, графические иллюстрации и другие средства зрительной выразительности).

Итак, рассмотрев лишь некоторые частные детали, оказывающие влияние на вариативность реализаций принципиальной архитектонической схемы анализруемых научно-учебных текстов, мы приходим к выводу о том, что говорить в данном случае о типовой архитектонической схеме произведения как целого нет достаточного основания. Точнее, в конкретном случае правомерно говорить не о структуре целого текста, а лишь о структуре отрезков внутри него.

Таким образом, мы подошли к центральной части нашего анализа, а именно – вычленению общей микроархитектонической схемы, которая соотносится с моделью относительно исчерпывающего описания главного объекта (сельскохозяйственного растения).

Результаты проведенного предварительного анализа позволяют на материале нескольких языков вычленить индуктивным способом композиционно-смысловой отрезок (связный текст, имеющий обычно значительную32 протяженность – см. ниже), регулярно соотносимый с решением типовой задачи – “Описание объекта (сельскохозяйственного растения)”.

В основе решения этой задачи заложена некая логическая структура (ср. Васильев 1978) или программа действий. На наш взгляд, в рассматриваемом случае можно говорить о частном (внутреннем) механизме текстопорождения, т.е. выполнении определенного коммуникативно-речевого и научно-учебного алгоритма. Автор-агроном пользуется этим алгоритмом как при текстопорождении, ориентированном на сохранение и передачу ценного, проверенного на практике знания, так и в “диалоге” (включая стереотипные учебные ситуации) с адресатом. С некоторой долей упрощения отметим, что подобный алгоритм использует и адресат, преимущественно для решения учебно-познавательных и производствено-технических задач.

Представляется также, что алгоритм этот опосредованно имеет социальную природу. Он увязан с устными и письменными научными жанрами (Мальчевская 1976) и потому традиционен. Следовательно, необходимо учитывать историческую изменчивость как жанров, так и “алгоритма” при обширной их кооперации (взаимосодействии) с другими компонентами социокультурного контекста.

Наконец, переходя к практическому анализу, отметим, что рассматриваемый нами типовой “отрезок” в целом (относящийся к сфере фактов и эмпирических текстов – Салимовский 1998) представляет собой некое тематическое, композиционное и стилистическое единство. Типовая его архитектоническая структура, вычлененная из анализируемых произведений (растениеводство и овощеводство), имеет следующую кокретизированную форму:

Типовой архитектонический отрезок “Описание объекта (с/х растения)”

1) Народнохозяйственное значение

2) Происхождение (история)

3) Районы распространения

4) Ботанические особенности

5) Биологические особенности

6) Технология выращивания (агротехника)

Ср. на материале сербского: 1) Привредни значаj 2) Порекло (историjа) 3) Распрострањеност 4) Ботаничке особине 5) Биолошке особине 6) Технологиjа производње (агротехника)

Ср. на материале болгарского (Дас): 1) Стопанско значение 2) Произход 3) Разпространение 4) Ботаничко описание 5) Биологични особености 6) Отглеждане (агротехника)

Структурные компоненты, представленые в их реальной последовательности, представляют собой узловые компоненты каркаса микроархитектонической схемы типового “отрезка”, соотносимого (причем в разных языках) с довольно исчерпывающим описанием объекта. Это типовая схема (модель), отражающая 1-й уровень вычленения содержания. Каждый из узловых компонентов этой схемы расчленяется далее на более частные элементы (о 2-м уровне разбивки см. ниже).

На поверхностном уровне текста каркас имеет вид стройного заголовочного комплекса. Упорядоченность последнего является результатом повторяющихся речемыслительных и коммуникативных действий, которые выполняются по конвенциональному образцу (научно-учебному алгоритму), согласованному с самой природой описываемого объекта. Заглавия и подзаголовки здесь выполняют функцию34 не только информативную (ср.: Медведев 1978:98), рекламную (привлечение и удержание внимания), разделительно-ориентировочную (Мороховский и др. 1984: 61), но и собственно текстообразующую. Ведь заголовочный комплекс подсказывает автору-ученому общий (стереотипный) план и последовательность подачи материала (как в некоторых ситуациях устной речи, так и при текстопорождении). Кроме того, комплекс этот является значимым для адресата35 (при непосредственном либо опосредованном взаимоСОдействии с автором-ученым), облегчая читателю восприятие, понимание и усвоение содержания текста.

Заголовочный комплекс микроархитектонической схемы эксплицируется, как правило, в явном виде на текстстовой плоскости (обычно он графостилистически выделяется). И в этом мало удивительного. Тем не менее сущность этого комплекса проявляет себя именно тогда, когда он на текстовой плоскости “отрезка” остается формально невыраженным (однако его позиция примысливается!), и когда единственным внешне эксплицированным остается лишь основное название объекта-растения (См., напр., источники Сим: 98; Том: 475). Именно в таком случае “отрезок” в целом свертывается, как правило, в монолитный сверхабзац (при полном в нем отсутствии каких-либо графических средств внешней организации и сегментации), последовательность развертывания которого все же выдерживается чаще всего по той же типовой схеме (Народнохозяйственное значение Происхождение Районы распространения Ботанические особенности Биологические особенности Технология выращивания). Невыраженность, формальное лишь отсутствие заголовочного комплекса в поверхностной структуре текста, а также значительное редуцирование размеров целого отрезка сигнализирует обычно о недостаточной36 значимости описания конкретного объекта (имеется в виду значимость для целей народного хозяйства страны). Встречаются и другие причины37, однако останавливаться на них мы здесь не будем.

Итак, в целом можно говорить о довольно жестком характере представленной схемы “отрезка”, что является специфическим стилеобразующим признаком смысловой структуры всех проанализированных произведений.

Необходимо учитывать, однако, что в функциональных системах структурные образования обладают исключительно подвижной мобилизуемостью38, могут внезапно менять свою архитектуру в поисках запрограммированного полезного результата. Учет этого принципиального положения может оказать значительную помощь при рассмотрении ветвления, разбивки структурных компонентов типовой схемы “отрезка”.

Переходя к 2-у уровню членения содержания текста, приводим иллюстрацию разбивки узлового компонента БИЛОЛОГИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ (соответственно – “Биолошке особине” и “Биологични особености”) на ряд более частных (типовых) элементов, где обычно выдерживается последовательность:

Требования к факторам внешней среды:

1. Требования к теплу

2. Требования к свету

3. Требования к влаге

4. Требования к почве

Ср. в сербском материале: Однос према условима (чиниоцима) спољне средине: 1) Однос и захтеви према топлоти 2. Однос и захтеви према светлости 3. Однос и захтеви према води 4. Однос и захтеви према земљишту; ср. также вариант: Услови успевања: 1. Топлота (температура) 2. Светлост 3. Влага (вода) 4. Земљиште

Ср. в болгарском материале (Дас): Изискивания към условията на външната среда: 1. Изискивания към топлината 2. Изискивания към светлината 3. Изискивания към влагата 4. Изискивания към почвата.

Соответствующим же образом и в довольно жесткой последовательности производится разбивка следующих двух узловых компонентов (для удобства приводится иллюстрация типового вычеленения на русском материале). Ср.:

БОТАНИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ: 1. Корени (корневая система) 2. Стебель 3. Листья 4. Соцветие (цветки) 5. Плод 6. Семена;

ТЕХНОЛОГИЯ ВЫРАЩИВАНИЯ (АГРОТЕХНИКА): 1. Место в севообороте 2. Удобрение 3. Обработка почвы 4. Посев (подготовка семян, сроки посева, способы посева, нормы высева, глубина заделки семян) 5. Уход за посевами 6. Уборка урожая (сортировка, упаковка, хранение).

Каждый из представленных частных элементов 2-го уровня вычленения является, как правило, отдельной подтемой и подзаголовком (обычно он в самом тексте графостилистически выделяется). Последовательность их в тексте, как уже отмечено, довольно жесткая.

Остальные же узловые компоненты (Народнохозяйственное значение; Происхождение (история); Районы распространения) устроены несколько иначе, и они обычно не имеют своего подзаголовочного комплекса. Текстооформление трех последних узловых компонентов характнризуется спецификой, так как они совместно выполняют роль вводной части (как бы “исторического очерка”). Эти же узловые компоненты нередко объединяются (что более характерно для отрасли овощеводства) под одним общим названием (ср.: “Порекло, распрострањеност и значаj” – Мил: 217; “Произход, стопанско значение и разпространение” – Дас: 275). В последнем случае редуцированность подаваемого материала может быть настолько значительной, что все “исторические” факты отражаются в минимальном отрезке текста – абзаце (и даже в высказывании, состоящем из одного-двух кратких предложений). При описании разными авторами одного и того же объекта создателям текста предоставляется достаточная свобода выбора в отношении объема подаваемого материала. Ср.:

Баклажаны – Solanum melongena L. Родина баклажана – Индия. На родине баклажан – многолетнее растение; иногда он перезимовывает у нас на юге (Ква: 225)

Родина баклажана (Solanum melongena L.) – северные районы Индии и Пакистана. В СССР он широко распространен на Северном Кавказе ... Однолетнее растение, на родине – многолетнее. Плоды используют как овощное сырье для консервной промышленности и домашней кулинарии ... Ценят культуру за содержание важных для человека солей и органических кислот. Плоды обладают лечебными свойствами, при использовании в пищу снижают содержание холестерина в крови (Сим: 157).

В качестве общего примечания отметим, что предложенная модель микроархитектонической структуры текстового “отрезка” в какой-то степени является идеализацией реальной картины в трех исследуемых языках. Вариативность здесь обусловлена многими факторами (размер частей текста, содержательно-фактуальная информация, прагматическая установка создателя текста – ср. Баженова 1996: 177–178), в частности, спецификой описываемого объекта. Ведь именно агробиологической спецификой объекта вызвана, в частности, реальная необходимость введения создателем текста и дополнительных композиционных элементов описания (например, в случае выращивания некоторых растений и в открытом, и защищенном грунте и т.п.). Необходимость введения указанных (дополнительных) элементов имеет, на наш взгляд, характер объективного явления, так как необходимость эта почти не зависит от индивидуально-психологических особенностей личности и опыта пишущего.

Таким образом, классификационные макро- и микроэлементы архитектонической структуры типового “отрезка” исследуемых произведений подчиняются некоей общей стратегии (внутреннему механизму действия коммуникативно-речевого и научно-учебного алгоритма), согласованной с природой описываемого объекта. Это лишь общий план конкретной жанровой формы, которая очерчена типовым заголовочным комплексом.

Поскольку комплекс этот во всех исследуемых нами языках представлен, как правило, терминологическими или терминированными наименованиями, то именно в данном пункте (речь идет о стереотипных заголовках и подзаголовках) можно в будущем надеяться на наивысшую степень унификации текстовой деятельности (разумеется, в аспекте упорядочения терминологии и облегчения коммуникации). Рассматриваемая архитектоническая схема с ее заголовочным комплексом могла бы послужить исходной основой для проведения подобного рода унификации терминологии в собственно сербском39 языке.

Итак, каждый из представленных узловых и частных компонентов является лишь сигналом о наличии содержательной формы (блока), которая служит для выражения смыслового содержания. Наполнение таких форм (компонентов схемы типового “отрезка”) составляет отдельный вопрос, на котором мы вкратце остановимся.

Прежде всего надо сказать о том, что рассматриваемый “отрезок” в целом – это почти чистый текст-описание40. Преобладание в наших материалах речевых высказываний указанного типа обусловлено, как известно (ср., напр., Митрофанова 1973), тем, что в текстах данной жанровой разновидности отсутствуют гипотезы, полемичность, доказательства, выводы, т.е. излагаются научные истины, положения, уже доказанные ранее, сообщается накопленный на сегодняшний день объем информации в конкретной области. Иначе говоря, исследуемые тексты направлены на сохранение и передачу ценного, проверенного на практике знания, в чем и проявляют себя кумулятивный и репродуктивный аспекты познания.

Иллюстрируя в конкретной отрасли специфику такого описания, отметим, что речь идет о каком-то “гибридном” способе. Так, допустим, типовая рубрика, относящаяся, казалось бы, к ботанике (ср. “Ботанические особенности”), наполняется не чисто ботаническим, а неким “ботанико-агрономическим” содержанием. Причем описание даже морфологии (!) растенения нередко осложняется (якобы попутно) “агротехническими вкраплениями”, “элементами технологии производства”.

Ср. в русском: С т е б е л ь ... – соломина, 50–100 см высоты, состоящая из большого числа коротких междоузлий. Верхние, более длинные междоузлия полые, а нижние большей частью выполненные. Стебли риса иногда образуют побеги из надземных узлов, особенно после уборки. К о р н и риса мочковатые, при возделывании в условиях постоянного затопления имеют воздушные ходы и небольшое количество корневых волосков (Май: 157); Корень – стержневой. От него на глубине 5-10 см горизонтально отходят крупные и мелкие боковые корни.... Корневая система отличается слабой усваивающей способностью, что необходимо учитывать при уходе за культурой. Плод – многосемянная ложная ягода. На одном растении при систематических многократных сборах может сформироваться до 100 плодов ... Семена огурца удлиненно-овальные, белые, с желтоватым оттенком, длиной 7-16 мм (Сим:123).

Ср. в сербском: Корен jе жиличаст ... Стабло jе цилиндричног облика, подељено на 8-10 чланака (internoadiae). Доњи чланци су шупљи ...Висина стабла jе од 50-170 см. Раностасне сорте имаjу краће стабло. Сорте са изразито високим стаблом лако полежу и нису погодне за механизовану жетву. Коленца (nodiae) су исте боjе... (Jес: 218); Коренов систем паприке размештен jе доста плитко и има релативно слабу моћ усваjања хране из земљишта ...Стабло, с многоброjним ластарима, може у неких сората и под повољним условима гаjења достићи висину од преко 1 м, док jе код других патуљасто. Развиjеност стабла jе важна особина за утврђивање густине садње. Листови се поjављуjу поjединачно или у групама, различитог су облика, величине и боjе. Сорте с крупним плодовима имаjу велике, широке листове ... (Поп: 171);

Ср. в болгарском: Листата са широки, неокосмечи, в повечето случаи с вълнисти краища. Розетните листа са с листни дръжки, а разположените по стъблото – приседнали, с триъгълна форма ... Окраската е различна в зависимост от сорта и до известна степен от условията на отглеждането (Дас:466)

Типичной окраской, ярко выделяющейся на фоне неличностного описательно-повествовательного способа изложения (анализируемого материала в целом), является предписывающий модус (значение долженствования, разного рода рекомендации), что находит выражение в организации разноуровневых языковых единиц дотекстового41 уровня. Такая модусная окраска весьма характерна для главного узлового компонента – “Технология выращивания (агротехника). Ср:

Семена риса должны быть полностью освобождены от сорных примесей, остей и обрушенных зерен. Наличие сорных семян ... требует, помимо очистки ... Для получения совершенно чистого семенного зерна с высоким весом применяют дополнительное сортирование в растворах сульфата аммония ... При возделывании риса с периодическим орошением рекомендуется ленточный широкорядный посев, облегчающий ... На посевах риса необходима систематическая борьба с соряками, особенно с наиболее злостными – рисовой просянкой Echinochloa oryzicola ...(Май: 160–161)

Не вдаваясь далее в подробности анализа, зададимся вопросом: если в рассматриваемых произведениях, как мы видим, все настолько стандартно, безлично, однообразно, то в чем тогда проявляются признаки авторской индивидуальности?

Подобного рода вопросы в области стилистики научной42 речи затрагивались неоднократно и до настоящего времени они остаются актуальными. Поскольку мы не ставили задачу дать полную картину этого явления, остановимся лишь на одном ярком примере43 проявления авторской индивидуальности.

Известно, что по методическим предписаниям и установившимся традициям вузовские (!) учебники растениеводческого профиля лишены элементов беллетристики, поэзии, анекдотов, неприличных намеков и т.п. Однако в силу индивидуально-психологических особенностей личности автора и определенных общественных обстоятельств встречаются случаи (обычно на фоне непотизма) уникального нарушения традиций. Обратимся к некоторым случаям, которые нашли место в современном вузовском учебнике.

В стереотипную рубрику “Технология производства (агротехника)” вклинивается стихотворение:

На великим површинама прихрањивање може да се изведе пољопивредном авиjациjом и то jе наjjефтиниjи начин прихрањивања.

4. Сетва пшенице Завапи клица: желим нићи

Из мрака, до врхунца!

   Из прслих груди jа ћу дићи

Наjлепшу химну сунцу (J. Дучић)

За сетву пшенице користи се сортно, чисто семе без биолошких примеса и механичких нечистоћа, уjедначено по маси и крупноћи и добре клиjавости (између 88% и 100%). Семе треба обавезно дезинфиковати фунгицидима ... (Гла: 29)

Ср. беллетристический отрывок как вкрапление в рубрике “Агротехника”:

У нашим агроеколошким условима на биљкама кукуруза паразитира мањи броj патогених гљива, тако да се спорадично поjаве на клиповима обољења гукаста гар, а на метлицама прашна гар ...

7. Берба кукуруза. Када пред jесен крену оштри суви ветрови, на целом спеченом длану наше равнице искоси се зрели кукуруз у jедан дубоки поклон северу. Поклони се кукуруз земљи хранитељици, земљи из коjе jе никао и на коjоj jе престаjао своj jедноноги, кратки бурни живот (Б.Михаjловић Михиз).

Берба се изводи на неколико начина зависно од начина искоришћавања производа. Уколико се кукуруз користи за справљање концентроване силаже берба започиње у периоду ... (Гла: 64)

Ср. двусмысленный (неприличный) намек с оттенком юмора (как подпись под рисунком): Сисаj, моj драги, сисаj. Твоj отац тврди да jе то шећер (Гла: 125).

Примечательно, что представленные иллюстрации вводятся автором-ученым в текст спорадически, без обдуманного плана (в конкретном вузовском учебнике их насчитывается всего 5-6). В остальных же элементах авторского изложения выдерживается довольно жесткая архитектоническая схема, стандартность изложения (согласно узусу научного стиля сербского языка).

По-видимому, подтверждается, что “научный текст, как 'гуманистическая структура', представляет собою не только речевую объективацию объекта познания и взаимоотношения коммуникантов, но обнаруживает активность фактора 'субъект речемыслительного процесса', обусловливающего особенности рефлексивно-личностного компонента научного текста” (Кожина 1992: 44–45). Проблема индивидуального стиля ученого, соотношения признаков стереотипности (стандартности) и авторской индивидуальности в определенных жанровых разновидностях требует специального обсуждения. Представляется, что весьма перспективным способом изучения признаков авторства научно-учебных текстов является “применение метода выборочного сравнительного обследования текстов разных авторов на одну и ту же тему” (Береснев, Фалькова 1994: 48).

Итак, на основании проведенного исследования мы пришли к некоторым выводам.

Говорить о типовой архитектонической схеме произведения в целом (применительно к жанровой разновидности научно-учебных пособий двух агрономических дисциплин) нет достаточного основания.

Есть основания говорить лишь о типовой микроархитектонической схеме “отрезка” внутри произведения. Отрезок этот должен быть изоморфной единицей текста, вычлененной из разных произведений. Изоморфизм текстовой единицы (крупного отрезка из разных произведений) является необходимым условием того, чтобы микроархитектоническую схему отнести к классу типовых.

Изоморфной текстовой единицей, вычлененной из разных произведений (в русском, себском и болгарском языках), является композиционно-смысловой отрезок (в сербском материале – связный текст протяженностью от 1 до 70 страниц), который регулярно соотносится с решением типовой задачи – “Описание объекта (сельскохозяйственного растения)”. Такого рода описание направлено на сохранение и передачу ценного, проверенного на практике знания, в чем и проявляют себя кумулятивный и репродуктивный аспекты познания.

В основе решения типовой задачи и построения микроархитектонической схемы в целом лежит некий логический механизм, условно получивший название “коммуникативно-речевого и научно-учебного алгоритма”.

Алгоритм этот сопряжен с устными и письменными научными жанрами и потому традиционен. Следовательно, необходимо учитывать эволюцию как жанров, так и “алгоритма” при обширной их кооперации (взаимосодействии) с другими компонентами социокультурного контекста.

Важным выводом проведенного исследования является тот факт, что в проанализированных текстах и архитектоника и логика изложения материала строятся не по дидактическим принципам (от простого к сложному, от известного к новому) и совершенно не по законам исследовательского процесса, а, наоборот, они в значительной степени обусловлены природой описываемого объекта, подчиняясь механизму действия особого алгоритма.

Структурные компоненты каркаса микроархитектонической схемы типового “отрезка”, соотносимого (в исследуемых языках) с довольно исчерпывающим описанием объекта, представлены стереотипным заголовочным комплексом. Разбивка этого комплекса на узловые компоненты (1-й уровень вычленения) и более частные элементы (2-й уровень) обнаруживает довольно жесткую последовательность.

Заголовочный комплекс при текстопорождении (включая некоторые ситуации устной речи) подсказывает автору-ученому общий (стереотипный) план и последовательность подачи материала. В случае невыраженности, формального отсутствия заголовочного комплекса в поверхностной структуре текста построение коммуниката отражает черты той же (заданной) схемы.

Наряду с этим заголовочный комплекс является значимой опорой для адресата (при непосредственном либо опосредованном взаимоСОдействии с автором-ученым), облегчая читателю восприятие, понимание и усвоение содержания текста. Заглавия и подзаголовки выполняют здесь функцию не только информативную, рекламную (привлечение и удержание внимания), разделительно-ориентировочную, но и собственно текстообразующую.

Поскольку заголовочный комплекс в исследуемых языках представлен, как правило, терминологическими или терминированными наименованиями, то именно в данном пункте (речь идет о стереотипных заголовках и подзаголовках) можно в будущем надеяться на наивысшую степень унификации текстовой деятельности (разумеется, в смысле упорядочения терминологии и облегчения коммуникации). Этим, однако, нисколько не подавляется авторская творческая индивидуальность.

1Еще в 50-е годы Э.Г.Ризель было отмечено, что “архитектонические средства” нельзя исключать из “круга лингвостилистики” (см. об этом указание Е.С.Троянской 1982: 129). Не возражая против приведенного мнения, мы вслед за Е.А.Баженовой (1996: 175) будем разграничивать термины “архитектоника” и “композиция”.

2В российской стилистике на это уже указывалось (применительно к исследованию собственно научных произведений – Баженова 1996: 173). Подобного рода исследования в сербской функциональной стилистике не проводились.

3Термин “научный текст” употребляется в настоящей работе в широком значении: все письменные жанры научного стиля (статья, монография, учебник и др. – Троянская 1982: 7).

4Имеются в виду лишь две самостоятельные отрасли (и науки) – растениеводство и овощеводство.

5На логику научного поиска, логизированность композиционно-смысловой структуры статей указывалось в несколько ином ключе в работе Ю.А.Васильева (1978).

6На это нами уже указывалось (Стоянович 1998: 76-77; Stojanovic 1999).

7Отметим, что языкотворческий процесс можно рассматривать в русле теории П.К.Анохина и как частный случай приспособительной деятельности организма.

8Термин “результат” в любом случае связан с динамикой процессов.

9Ключевой термин-понятие “взаимосодействие” используется нами в том значении, которое он получает в концепции П.К.Анохина (1973).

10Увязка проблемы стереотипизации с понятием экономии получает частичное обоснование в области физиологии. Ср.: “…любое принятие решения, после того как закончился афферентный синтез, является выбором наиболее подходящих степеней свободы в тех компонентах, которые должны составить рабочую часть системы. В свою очередь, эти оставшиеся степени свободы дают возможность экономно осуществить именно то действие, которое должно привести к запрограммированному результату” (Анохин 1973: 48).

11Акцентирование нами механизма стабилизации деятельности частично перекликается с мнением Н.Л.Дмитриевой о том, что стереотип – это “психолингвистическая динамическая функциональная система, призванная стабилизировать любую социально значимую деятельность субъекта” (цитата по: Котюрова 1998: 12).

12Тезис о стереотипизации как “упорядочении”, “регуляции”, “стабилизации”, “стандартизации” (=специализации языковых средств в недрах функциональных стилей) частично перекликается с положениями теории регулятивности применительно к художественным текстам (см.: Болотнова 1998).

13Цикличность гарантирована универсальным свойством архитектоники функциональной системы организма (механизмы обратной афферентации и др.).

14Ср.упоминания П.К.Анохиным (1973: 9-10) о формировании динамического стереотипа и стереотипных состояниях мозга.

15Очевидно, в данной ситуации можно сослаться на слова В.В.Одинцова (1980: 34), утверждавшего, что “только из текстов и можно извлечь искомые формы”.

16Начиная с 20-х годов нашего века, термин “архитектоника” часто используют в литературоведении. При исследовании научных произведений “архитектонический подход” имеет место, например, в работах А.Р.Медведева (1978), Е.С.Троянской (1982: 129-158); более подробно о понятиях композиции и архитектоники см.: Баженова 1996.

17В этом плане достаточную информацию содержат и работы: Кожина 1995, Баженова 1996.

18О четком разграничении употребления терминов “архитектоника” и “композиция” см.Баженова 1996: 174-176.

19О субстанциальном и квалитативно-переломном (композиционно-речевом) способах членения целого текста см.: Мороховский и др. 1984: 217-221.

20Фрагменты из трудов К.Маркса цитируются по: Харин, Зеленков 1976: 143.

21О реализации операционных компонентов творческого мышления при создании научного текста ср.: Леонтьева 1985

22Об этом упрощении уже отмечалось, что “эмпирическое и теоретическое исследования взаимопроницаемы, что граница между ними – скорее не четкая линия, а “размытая полоса” (Салимовский 1998: 55).

23Вопросы методики преподавания и обучения конкретным предметам, а также проблемы теории составления учебников как самостоятельной методической дисциплины (ср.: Стоjановић 1985) учитываются, хотя и выходят за рамки задач, поставленных в настоящей статье.

24Анализируемые нами источники включают, кроме собственно школьных и вузовских учебников по растениеводству и овощеводству, и соответствующие справочники. Важно учесть, что справочники эти (см., напр., Але; Мил) по способу изложения материала почти не отличаются от собственно учебников.

25Как известно, основные разделы современной агрономии: земледелие, агрохимия, растениеводство, селекция, семеноведение, фитопатология, сельскохозяйственная энтомология, сельскохозяйственная мелиорация.

26Термин “алгоритм” в настоящей работе будет употребляться не в строгом математическом смысле, а скорее психологическом. Ср.: “Алгоритм – предписание, задающее на основе системы правил последовательность операций, точное выполнение коих позволяет решать задачи определенного класса… Умение решать задачу в общем виде – владение некоторыми общими приемами решения задач определенного класса – означает владение некоторым алгоритмом” (Головин 1997: 18).

27Ср.: “Садоводство – это древнее искусство, и многие из его приемов выработаны эмпирически. Однако современное садоводство, как и все сельское хозяйство, неразрывно связано с наукой, которая разрабатывает не только методы, но и объясняет закономерности, и становится ведущей силой в его совершенствовании” (Дже: 10).

28Как известно, с середины ХVШ века до наших дней общепринятой в науке осталась таксономия (стандартизированная номенклатура) растений, разработанная шведским натуралистом Карлом Линнеем (ср.: Дже: 36).

29По наблюдениям Е.А.Баженовой (1996: 197), “композиция научного произведения в аспекте отражения этапов познания варьируется обычно в зависимости от отрасли науки”. Отметим, что рассматриваемые нами отрасли роднят, помимо прочего, примерно одинаковая жанровая принадлежность и общий для них стереотипный контекст.

30Важные для жанра научно-учебных пособий средства зрительной выразительности (например, рисунки, таблицы, традиционные и современные модели графического оформления текстов) условно отодвинуты на задний план и не учитываются при анализе принципиальной архитектонической схемы. Этим нисколько не умаляется их значимость для восприятия, понимания и усвоения содержания текста.

31Ср.: “…свака култура jе обрађена монографски, а њен обим према важности коjу има за нашу земљу. Тако су наjопширниjе обрађене наjважниjе културе у нас: пшеница, кукуруз, шећерна репа, сунцокрет, соjа; нешто мањег обима; дуван, jечам, уљана репица, конопља, лан, памук, хмель; а остале мањег или знатно мањег обима” ( ев: 5-6).

32Для анализируемых сербских текстов протяженность типового отрезка варьируется в пределах от 1 (усложненный абзац) до 70 страниц печатного текста.

33Последовательность элементов довольно жесткая. Незначительные колебания имеют место в сфере овощеводства, где пункты 1 и 2 могут поменяться местами.

34О других функциях заголовков и собственно анализе оглавлений на материале 30 монографий по языкознанию, философии и истории см. Котюрова 1993.

35Ср.: “…элементы, подтверждающие ожидания, облегчают восприятие и понимание информации текста и по крайней мере в силу этого факта являются значимыми” (Перчаткина 1990: 66).

36Значимость объекта (растения) для народного хозяйства данной страны обусловливается прежде всего реальными почвенно-климатическими условиями. Если условия страны реально не позволяют выращивать некоторые растения (напр., банан, манго и другие культуры), то этот факт служит авторам учебных пособий для того, чтобы обосновать неполноту либо отказ от описания некоторых культур.

37Частой причиной редуцированной подачи материала и отсутствия (лишь внешне!) типового заголовочного комплекса является адресованность учебника (случай средних школ – см. Сим). К тому же, не исключается и возможность проявления субъективного фактора.

38Речь идет о функциональном принципе выборочной мобилизации структур (ср.: Анохин 1973: 36).

39В целом варьирование (синонимия) в употреблении сельскохозяйственных терминов – довольно яркая особенность сербских текстов, осложняющая коммуникацию и процесс обучения. Для русского и болгарского материала синонимическое использование терминов менее характерно.

40Вычленный нами текст-описание принципиально совпадает с тем, что в работе В.А.Салимовского (1998: 63) именуется “описание как основное познавательно-речевое макродействие виртуальной схемы” речевого жанра “Описание нового для науки явления”.

41Как известно, единицы дотекстового уровня русской научной речи достаточно изучены уже в русле традиционной стилистики (в сопоставительном русско-сербском плане – см. работы А.Стояновича), так что останавливаться на этом аспекте мы не будем. Для представления об особой стилистико-речевой системности подобных текстовых отрезков при описании “нового объекта” ср.: Салимовский 1998.

42По этому поводу см., напр., Троянская 1982; Береснев, Фалькова 1994.

43Имеются в виду только примеры, почерпнутые из анализируемых сербских источников.

СПИСОК ЦИТИРУЕМЫХ ИССЛЕДОВАННЫХ ТЕКСТОВ

Але – Алексић Д. и др., 1968, Повртарски приручник, Београд.

Гла – Гламочлиjа Ђ., 1997, Ратарство, Београд.

Дас – Даскалов Х.Р., Колев Н., 1961, Зеленчукопроиизводство, София.

Дже – Дженик Дж., 1975, Основы садоводства (перевод Н.С.Тарасенко), Москва.

Jев – Jевтић С. и др., 1986, Посебно ратарство. Други део. Београд.

Jес – Jевтић С., 1992, Посебно ратарство, Београд.

Ква – Квасников Б.В. (ред.), 1960, Овощные культуры, Москва.

Лаз – Лазић Б. и др., 1998, Повртарство, Нови Сад.

Лап – Лапин М.М., 1947, Растениеводство, Москва.

Май – Майсурян Н.А. и др., 1965, Растениеводство, Москва.

Мил – Миладиновић Ж., 1997, Гаjење поврћа, Београд-Смедеревска Паланка.

Поп – Поповић М., 1989, Повртарство, Београд.

Сим – Симонов А.С. и др., 1986, Овощеводство и плодоводство, Москва.

Том – Томпсон Г.К., 1933, Овощные культуры, Москва-Ленинград.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

Анохин П.К., 1973, Принципиальные вопросы общей теории функциональных систем, Принципы системной организации функций, Отв. ред. П.К.Анохин, Москва, с.5–61.

Баженова Е.А., 1996, Специфика смысловой структуры научного текста и его композиции., Очерки истории научного стиля русского литературного языка ХVIII-ХХ вв., Кожина М.Н., ред., т.II, ч.1, с. 158–235.

Береснев С.Д., Фалькова В.Ю., 1994, Соотношение признаков стандартности и авторской индивидуальности научно-технического текста, Разновидности текста в функционально-стилевом аспекте, Пермь, с.41–51.

Болотнова Н.С., 1998, О теории регулятивности художественного текста, Stylistyka VII, Opole, с. 179–188.

Васильев Ю.А., 1978, О влиянии композиционно-смысловой организации научного текста на его языково-стилистические характеристики, Стиль научной литературы, Москва, с.75–94.

Головин С.Ю. (Сост.), 1997, Словарь практического психолога, Минск.

Кожина М.Н., 1992, Интерпретация текста в функционально-стилевом аспекте, Stylistyka I, Opole, с. 39–50.

Кожина М.Н., 1995, Целый текст как объект стилистики текста, Stylistyka IV, Opole, с. 33–53.

Кожина М.Н., 1996, Аспекты изучения стереотипности научных текстов как одной из сторон текстовой деятельности, Текст: проблемы и перспективы. Аспекты изучения в целях преподавания русского языка как иностранного: Тезисы междунар. науч.-метод. конф. Москва.

Кожина М.Н., 1998, Речеведческий аспект теории языка, Stylistyka VII, Opole, с. 5–31.

Котюрова М.П., 1993, Опосредованное выражение методологического аспекта знания в оглавлении научного произведения, Речевое мышление и текст, Воронеж, с.155–164.

Котюрова М.П., 1998, Многоаспектность явлений стереотипности в научных текстах, Текст: стереотип и творчество, Пермь, с.5–30.

Крижановская Е.М., 1998, О стереотипности компонентов коммуникативно-прагматической структуры, Текст: стереотип и творчество, Пермь, с.136-150.

Леонтьева Т.И., 1985, Научный текст как результат основных операционных компонентов творческого мышления, Проблемы функционирования языка и специфики речевых разновидностей, Пермь, с.46–49

Мальчевская Т.Н., 1976, Специфика научных текстов и принципы их классификации (на материале английских биологических текстов), Особенности стиля научного изложения, Москва: Наука, с.104–116.

Медведев А.Р., 1978, К вопросу о микрокомпозиции научно-технических текстов, Стиль научной литературы, Москва, с.95–106.

Митрофанова О.Д., 1973, Язык научно-технической литературы, Москва.

Мороховский А.Н., Воробьева О.П., Лихошерст Н.И., Тимошенко З.В., 1984, Стилистика английского языка, Киев.

Перчаткина Н.Н., 1990, Функции стандартизованных единиц в семантической организации текста, Типология текста в функционально-стилистическом аспекте, Пермь, с.65–74.

Рогова М.Д., 1989, О некоторых средствах выражения экспрессивности и эмоциональности в учебной литературе (на материале учебников гуманитарного профиля Великобритании и США), Разновидности и жанры научной прозы. Лингвистические особенности, Москва, с.59–69.

Салимовский В.А, 1997, Функционально-смысловое и стилистико-речевое варьирование научного текста, Stylistyka VI, Opole, с.285–300.

Салимовский В.А, 1998, Речевые жанры научного текста, Текст: стереотип и творчество, Пермь, с.50–74.

Соловьева Г.И., 1991, Принципы комплексного исследования стилистико-смысловой структуры научного текста, Функционально-стилистический аспект различных типов текста, Пермь, с.104–113.

Стоjановић А., 1985, Од теориjе до концепциjе уџбеника, Савремени уџбеник, бр.6, с.7–8.

Стоянович А., 1998, Авторская самооценка в аспекте стереотипизации (на материале сербской филологической статьи), Текст: стереотип и творчество, ред. М.П.Котюрова, Пермь, с.75–106.

Stojanovic A., 1999, Istrazivanje teksta: o interakcijama, Stylistyka VIII, Opole.

Троянская Е.С., 1982, Лингвостилистическое исследование немецкой научной речи, Москва.

Троянская Е.С., 1986, Полевая структура научного стиля и его жанровых разновидностей, Общие и частные проблемы функциональных стилей, Москва, с.16–28.

Харин Ю.А., Зеленков А.И., 1976, Творчество: критика и преемственность, Творчество в научном познании, Под общ. ред. Д.И. Широканова, Ю.А. Харина, Минск, с.133–155.

A.Stoyanovich

Stereotypyc Components of the Scientific Text Architectonics

The paper presents an attempt to find out an isomorphic textual unit based on interlinguistic comparasion of Russian, Serbian and Bulgarian reference books' texts related to two agronomic disciplines. In those fields of science the architectonic scheme of the unit could be used as a model of making textual activity uniform (easier communication) and of scientific and engineering terminology unification, whereby neither author's creativity nor individuality is limited.

Л.М.Алексеева

Пермь

СТЕРЕОТИПНОЕ И ИНДИВИДУАЛЬНОЕ

В НАУЧНОЙ МЕТАФОРЕ

Понятие стереотипного в познании обычно связывается с представлением о некотором образце, с помощью которого исследователь осваивает неизвестное. В какой-то мере данное утверждение справедливо, поскольку в ходе освоения окружающей действительности человек воспринимает ее по аналогии со своей собственной практической деятельностью, т.е. при помощи воспроизводства старого опыта. Так, В.В.Налимов называет публикации, предшествующие новым научным текстам, содержащим описание открытия, “родительскими публикациями”, имея в виду научную преемственность (1970: 58). Действительно, любой научный текст содержит апелляции к одним исследованиям и одновременно направлен против других. В этом смысле любой научный текст стереотипен. Вряд ли можно представить себе нестереотипный научный текст, в этом случае он был бы лишен смысла, его трудно было бы понять. Развивающаяся на основе обширной текстовой зависимости информационная система науки, безусловно, должна обладать некоторым консерватизмом (стереотипностью), в противном случае она потеряла бы устойчивость.

Отметим, что категория стереотипного издавна играла в методологии науки конструктивную роль и организовывала знание в течение многих веков. Известный французский философ М.Фуко считал, что “мир замыкался на себе самом: земля повторяла небо, лица отражались в звездах, а трава скрывала в своих стеблях полезные для человека тайны ... И представление – будь то праздник или знание – выступало как повторение: театр жизни или зеркало мира – вот как именовался любой язык, вот как он возвещал о себе и утверждал свое право на самовыражение” (1994: 54).

Исследование процесса порождения научных текстов и его основных языковых единиц показало, что в основе этого процесса лежит механизм метафоризации. Научная метафора в самом общем виде трактуется как одна из языковых универсалий. Еще А.А.Потебня считал, что метафоризация является общим законом развития языка, его постоянным семантическим движением. “Если под метафоричностью языка, – писал автор, – разуметь то его свойство, по которому всякое последующее значение (respective слово) может создаться не иначе, как при помощи отличного от него предшествующего, в силу чего из ограниченного числа относительно элементарных слов может создаться бесконечное множество производных, то метафоричность есть всегдашнее свойство языка, и переводить мы можем только с метафоры на метафору” (1976: 434). В современном отечественном языкознании подобная широкая трактовка метафоры содержится в исследовании В.Г.Гака, где утверждается, что “метафора – универсальное явление в языке. Ее универсальность проявляется в пространстве и во времени, в структуре языка и в функционировании. Она присуща всем языкам и во все эпохи; она охватывает разные аспекты языка и обнаруживается во всех его функциональных разновидностях” (1988: 11).

Как следует из приведенных высказываний, в теории метафоры имеется достаточно оснований рассматривать метафоризацию как одну из лингвистических универсалий, как основное средство формирования научного представления о реальной действительности. Используя известные слова А.Эйнштейна, можно сказать, что высочайшим долгом терминологов является поиск общих закономерностей, из которых путем чистой дедукции можно получить картину рождения терминов-метафор.

Безусловно, универсальность метафоры в разных типах коммуникации обусловлена прежде всего характером познания и мыслительной деятельности в целом, осознанием как относительности человеческих суждений, так и относительности знания. Н.Бор считает, что “в наши дни мы получили убедительное указание на относительность всех человеческих суждений; это произошло благодаря возобновленному пересмотру предпосылок, лежащих в основе однозначного применения наших даже самых элементарных понятий, вроде понятия о пространстве и времени; раскрыв существенную зависимость всякого физического явления от точки зрения наблюдателя” (1961: 40). Данный тезис по-своему развивается К.Поппером: “Наука никогда не ставит перед собой недостижимой цели сделать свои выводы окончательными или хотя бы вероятностными. Ее прогресс состоит в движении к бесконечной, но все-таки достижимой цели – к открытию новых, более глубоких и более общих проблем и к повторным, все более строгим проверкам наших всегда временных пробных решений” (1983: 229). В свою очередь В.В.Налимов утверждает, что “в физике микромира вероятностную природу имеют и сами объекты. Волновая функция задает только возможность того или иного поведения электрона в заданных условиях. Субатомные частицы не существуют безусловно в определенных местах, а скорее обладают “тенденцией к существованию” (Гейзенберг). В микромире события не случаются с безусловной необходимостью, а имеют тенденцию происходить, как это ни покажется странным. Причем любой наблюдаемый объект реален не сам по себе, а лишь во взаимодействии с другими объектами” (1979: 24).

Мнение об универсальном характере метафоризации разделяется и другим теоретиком метафоры, Д.Дэвидсоном (1980). Он также полагает, что метафора - законное средство выражения идей не только в художественной литературе, но и в науке, философии, юриспруденции.

Думается, что свойство универсальности метафоры может рассматриваться в языковом аспекте в соответствии с определенными функциями языка. В этом плане интересны рассуждения о его адаптационной функции. По мнению Г.Г.Кулиева, в процессе познавательной деятельности человек постоянно приспосабливается к изменяющимся условиям, при этом “язык как постоянный процесс переконструктурирования семантического поля (матрицы значений) обеспечивает нас метафорами, необходимыми для освоения потока новой информации” (1987: 25). Следовательно, появление метафор в языке науки обусловлено главной языковой функцией, а механизм метафоризации соответственно заложен в природе языка. Однако, по нашему мнению, было бы точнее определить научную метафоризацию не как использование новых смыслов, а как их производство. В этом смысле верным будет утверждение о том, что метафора не несет некий новый смысл, а порождает его.

Итак, основополагающим для дальнейшего развития концепции научной метафоризации является понятие об универсальности метафоризации, обусловленной как спецификой познавательной деятельности человека, так и современным характером науки, заключающимся в известной аппроксимации методов и выводов исследования, что делает вполне закономерными рассуждения о статусе метафоры как компоненте научной мысли и методологии. Универсальность метафоры расценивается нами как гарантия исследования ее непрерывности в текстовом пространстве и на этом основании возможности выявления некоторого формального структурного признака и открытия общих закономерностей функционирования метафоры в тексте.

Универсальность научной метафоры обусловливает ее стереотипность, понимаемую как важный параметр механизма метафоры, который “связан со способностью человека соизмерять все новое для него (в том числе и реально несоизмеримое) по своему образу и подобию или же по пространственно воспринимаемым объектам, с которыми человек имеет дело в практическом опыте” (Телия 1988: 182). Таким образом, стереотипность позволяет научной метафоре соизмерять новое, познаваемое с определенными жизненными эталонами, созданными человеческим опытом. Как показывают исследования, научная метафора ускоряет процесс постижения нового. Перефразируя известное высказывание А.Шопенгауэра, можно утверждать, что метафора “предуказывает путь для чужой мысли”. Подобную идею высказывает В.Гейзенберг: “Физик нередко довольствуется неточным метафорическим языком и, подобно поэту, стремится с помощью образов и сравнений подтолкнуть ум слушателя в желательном направлении (выделено нами - Л.А.)” (1987: 218).

Стереотипность научной метафоры также обусловлена ее иконичностью (изобразительностью). Понятие изобразительности связано с идеей о том, что в ходе метафоризации порождается на просто термин, но одновременно визуальный образ. Истоки понятия изобразительности содержатся в трудах Аристотеля, который считал, что “наглядны те выражения, которые означают <вещи> в действии” (1978: 198). По мнению П.Рикера, “дар создания хороших метафор связан со способностью видеть сходство. Более того, яркость метафор заключается в их способности “показывать” смысл, который они выражают” (1990: 417). Главным для П.Рикера является изучение способности метафоры передавать новую истинную информацию. Истинность и достоверность знания об объектах действительности при передаче в тексте средствами метафоризации достигается благодаря изобразительности метафоры. Безусловно, такое понятие обосновано природой познавательного процесса, исследованием ранее неизвестного объекта или явления, лежащего за гранью человеческого знания, и в этом смысле запредельного. Известно, что первоначально исследование основных признаков познаваемого объекта носит умозрительный характер. Следовательно, основной целью познания на этом этапе является перевод умозрительного в очевидное. При помощи метафоры отправитель информации предоставляет возможность адресату “опознать” исследуемый объект. Например:

“Процесс сопоставления – основа выявления сходства искусства и жизни – имеет два аспекта. С одной стороны, это сопоставление изображаемых явлений между собой, с другой – изображения и изображаемого. В терминах семиотики эти аспекты определяются как синтагматика и семантика. Сущность их неодинакова. Первое выясняет качественное своеобразие изображаемого. При этом большую роль играет не только то, что изображено, но и то, что не изображено. Явление выделяется из ряда других, подобных ему, по принципу ряда соотнесенностей, например, контраста. В данном случае изображаемое явление имеет с другими и общее (“основание для сравнения”) - то, что не осознается как структурный элемент или не изображается, выносится “за скобки”, и особенное, специфическое именно для него и осознаваемое как антитеза общему” (Лотман 1994: 39).

В данном примере научное понятие процесса выделения определенного явления из ряда ему подобных на основе заданных признаков ассоциируется у автора с процессом вынесения за скобки. Легко представить, что данная процедура - это простейшее арифметическое действие, которое имеет еще и графическую презентацию. Очевидно, что изобразительность метафорического термина помогает формированию концепта.

Изобразительность термина-метафоры определяется апперцептивным характером познавательного процесса в целом, т.е. узнаванием на основе прежних представлений. История развития науки предоставляет нам массу примеров использования визуальных образов в процессе научного творчества. Достаточно вспомнить известные факты открытия фундаментальных законов Галилеем в ходе его наблюдений за качающейся люстрой в Пизанском соборе или открытия принципа конструкции ортопедического аппарата Г.Илизаровым во время его поездки в телеге и осмотра креплений хомута и стягивающих оглобель и много других подобных примеров.

Большой заслугой П.Рикера явилось также то, что он впервые представил изобразительность как связь между согласованием и несогласованностью на уровне смысла, между приостановкой и обязательностью на уровне референции. Мы считаем, что именно понятие референции является наиболее адекватной категорией для рассмотрения противоречия научной метафоры: стереотипности и одновременной индивидуальности, поскольку референтные отношения являются единственными доступными непосредственному наблюдению компонентами механизма научной метафоры. В общем смысле референцию можно соотнести с проблемой связи языка науки с естественным языком, в узком смысле данная проблема основана на вопросах: каким образом происходит концептуализация обычных представлений, каков механизм соотнесенности стереотипного с индивидуальным?

Если согласиться с тем, что “в процессе формирования значений действительность “давит” на язык, стремясь запечатлеть в нем свои черты” и что референция - это “способ “зацепить” высказывание за мир” (Арутюнова 1982: 11), то следует признать, что референция обусловливает стереотипность научной метафоры.

Между тем референция в научной метафоре имеет одно специфическое свойство. Им является “стереоскопическая” референтная двуплановость, кореференция. Нередко традиционное понимание кореференции сводилось к приписыванию тождества референтам метафоры, что находило выражение в устойчивом мнении о том, что метафора строится на некоторой “похожести” референтов. По нашему мнению, понятие кореференции исключает трактовку референтных отношений как вида тождества, поскольку предполагает равноправность и взаимную несводимость референтов метафоры при одновременной ссылке на них. Можно использовать также другой термин – “расщепленная референция”, введенный Р.Якобсоном и заимствованный впоследствии П.Рикером. Мы разделяем мнение Д.Дэвидсона о том, что “адекватное представление концепта метафоры обязательно должно учитывать, что первичное или буквальное значение слов остается действенным и в их метафорическом употреблении. Возможно, тогда мы сможем объяснить метафору как случай неоднозначности (ambiguity): в контексте метафоры определенные слова имеют новое и свое первичное значение; сила метафоры прямо зависит от нашей неуверенности, от наших колебаний между этими двумя значениями” (1990: 177). Важность изучения кореференции заключается в том, что осмысление данного понятия помогает решить проблему научной метафоры, поскольку в аспекте кореференции можно интерпретировать метафору не только как процесс простого уподобления референтов, иными словами, не как установление референтной стереотипности, а как одновременную ссылку на них, как расщепление референции, т.е. возникновение фактора индивидуального представления объекта реальности. На этом основании мы соглашаемся с мнением о том, что “метафора как фигура речи представляет явно, в виде конфликта между тождеством и различием, обычно скрытый процесс порождения семантических категорий путем слияния различий в тождество” (П.Рикер 1990: 443). Таким образом, свойства стереотипности и индивидуальности научной метафоры находятся в состоянии постоянного конфликта. Они обусловлены природой самого языка. “Два устоя языка взаимно поддерживают друг друга, – писал П.А.Флоренский, – и устранением одной из противодействующих сил опрокидывается и другая. Язык не только имеет в себе эти борющиеся стремления, но и возможен лишь их борьбою, осуществляясь как подвижное равновесие начал движения и неподвижности, деятельности и вещности, импрессионизма и монументальности” (1998: 194).

Анализ практического материала показывает, что в научных текстах в ходе номинации во избежание произвольности толкования порождаемого термина-метафоры (эффект семантической стереотипности) реализуется “ближайшее” значение слова-основы. Следовательно, совокупность общих свойств референтов в научной метафоре ограничена и зачастую сводится лишь к основному значению слова. Та же самая совокупность свойств в художественной метафоре практически не ограничена. Это приводит к тому, что в качестве порождающего может оказаться любое из значений слова-основы. Таким образом, в каждом типе метафоры, можно предположить, существует свой коэффициент подобия, т.е. степень соотнесенности с интенсионалом значения порождающего слова. Стереотипность научной метафоры, иными словами возможность постижения когнитивного смысла научной метафорой, быстрая интерпретируемость термина-метафоры объяснима на основании того, что референция в данном случае строится при помощи главного значения слова-основы. Коэффициент подобия референтов в научной метафоре (степень стереотипности) высок в сравнении с художественной метафорой, поскольку он выводится из обязательного ограничительного правила использования только основного значения порождающего слова, в то время как коэффициент подобия в художественной метафоре ниже, чем в научной, поскольку соотносится как с главным, так и второстепенным значением слова-основы. Достаточным будет сравнить термины-метафоры отсечка волны, теория возмущений, добротность резонатора с художественными снежный лебедь, ржавая тишь, я – страница твоему перу. Даже беглое сравнение приведенных метафор показывает разницу их коэффициентов подобия.

Считаем, что именно специфика коэффициента подобия в научной метафоре помогает объяснить тот факт, что при всей, казалось бы, разнице научных понятий, например таких, как жесткий ротор, жесткая алгебраическая система, жесткий фотон, они оказываются в некоторой степени изоморфными, поскольку строятся на одном из основных значений слова “жесткий”: “не допускающий отклонений” (Словарь современного р