23613

ЯЗЫКОВАЯ РЕФЛЕКСИЯ В ПОСТСОВЕТСКУЮ ЭПОХУ

Книга

Иностранные языки, филология и лингвистика

Купина доктор филологических наук профессор Рецензенты: кафедра стилистики и русского языка факультета журналистики Уральского государственного университета им. Книга предназначена для широкого круга лингвистов культурологов социологов и всех кто интересуется проблемами языка общества культуры. Бурные социальнополитические процессы последнего десятилетия XX века коррелируют с активизацией социальной парадигмы языка. Если лингвистика середины XX века отражала соссюрианскую идею языка как самодовлеющей сущности изолированной от...

Русский

2013-08-05

2.43 MB

6 чел.

Межрегиональные исследования в общественных науках

Министерство образования и науки Российской Федерации

«ИНОЦЕНТР (Информация. Наука. Образование)»

Институт имени Кеннана Центра Вудро Вильсона (США)

Корпорация Карнеги в Нью-Йорке (США)

Фонд Джона Д.

и Кэтрин X МакАртуров

(США)


Данное издание осуществлено в рамках программы «Межрегиональные исследования в общественных науках», реализуемой совместно Министерством образования и науки РФ, «ИНОЦЕНТРом (Информация. Наука. Образование.)» и Институтом имени Кеннана Центра Вудро Вильсона при поддержке Корпорации Карнеги в Нью-Йорке (США) и   Фонда Джона Д. и Кэтрин Т. МакАртуров (США). Точка зрения, отраженная в данном издании, может не совпадать с точкой зрения доноров и организаторов Программы.

Научный

Совет

Барановский Владимир Георгиевич

—  доктор исторических наук, член-корреспондент РАН

Дробижева Леокадия Михайловна

—  доктор исторических наук, профессор

Каменский Александр Борисович

—  доктор исторических наук, профессор

Мельвиль Андрей Юрьевич

—  доктор философских наук, профессор, заслуженный деятель науки РФ

Михеев Василий Васильевич

—  доктор экономических наук, член-корреспондент РАН

Федотова Валентина Гавриловна

—  доктор философских наук, профессор

Шестопал Елена Борисовна

—  доктор философских наук, профессор

Юревич Андрей Владиславович

—  доктор психологических наук


ЗОЛОТАЯ       КОЛЛЕКЦИЯ

И. Т. ВЕПРЕВА

ЯЗЫКОВАЯ  РЕФЛЕКСИЯ В ПОСТСОВЕТСКУЮ ЭПОХУ

МОСКВА ОЛМА-ПРЕСС

2005


УДК 802.0 ББК Ш100.26 В 305

Печатается по решению Совета научных кураторов программы «Межрегиональные исследования в общественных науках»

Научный редактор Н. А. Купина, доктор филологических наук, профессор

Рецензенты:

кафедра стилистики и русского языка факультета журналистики Уральского государственного университета им. А. М. Горького (зав. кафедрой Э. А. Лазарева,

доктор филологических наук, профессор);

М. Ю. Федосюк, доктор филологических наук,

профессор Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова

В оформлении использован фрагмент плаката российского дизайнера Алексея Логвина «Жизнь удалась!»

Книга распространяется бесплатно

Вепрева И. Т.

В 305    Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху.  —М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2005. —384 с. -(Золотая коллекция).

ISBN 5-224-05307-2

В монографии исследуются проблемы языковой рефлексии. В качестве основной единицы исследования метаязыкового дискурса предлагается рефлексив, который является маркером толерантного когнитивно-речевого взаимодействия. Для понимания природы гетерогенного корпуса мета-языковых высказываний разработана типология критериев коммуникативного и концептуального напряжения.

Коммуникативные и концептуальные рефлексивы в современной речи выступают как чуткие индикаторы социальных и языковых процессов, происходящих в постсоветской России, позволяющие сделать лингвоменталь-ный срез современной эпохи.

Книга предназначена для широкого круга лингвистов, культурологов, социологов и всех, кто интересуется проблемами языка, общества, культуры.

УДК 802.0 ББК Ш100.26

©Вепрева И. Т., 2002

тстам  г т-ы  лс-ma i © АНО «ИНО-Центр (Информация. Наука.

ISBN 5-224-05307-2 Образование)», 2005


ОГЛАВЛЕНИЕ

ВВЕДЕНИЕ  7

ГЛАВА  1. Метаязыковое сознание и рефлексивы

Постановка вопроса 30

Языковое и метаязыковое сознание в психолингвистическом

и когнитивном аспектах 30

Соотношение мышления и сознания 31

Вербальность/невербальность cознания 32

Процесс порождения речи 39

Структура языкового сознания 43

Метаязыковое сознание в социолингвистическом

аспекте. Соотношение синхронии и диахронии 57

Метатекст и рефлексив: терминологические ряды и типология 72

Обоснование ключевого термина 72

Речевая организация рефлексива 79

Речевой портрет адресанта метаязыкового дискурса 87

Типология рефлексивов: общие подходы 100

Выводы 115

ГЛАВА 2. Коммуникативные рефлексивы

Постановка вопроса 117

Коммуникативное взаимодействие адресанта и адресата 118

Критерии коммуникативного напряжения 124

Динамический критерий 124

Стилистический критерий 147

Деривационный критерий 167

Личностный критерий 181

Выводы 193


Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

ГЛАВА 3. Концептуальные рефлексивы и социально-культурные доминанты

Постановка вопроса 195

О базовых терминах «концепт», «стереотип», «менталитет» 197

Критерии концептуального напряжения в проекции

на социокультурное пространство 204

Динамический и деривационный критерии 204

Ксеноразличительный (социальный) и личностный

критерии. Идентификация современного российского общества 277

Выводы 314

ЗАКЛЮЧЕНИЕ 317

Список цитируемой литературы 322


ВВЕДЕНИЕ

Наступление нового тысячелетия совпало в России со сменой социальных и экономических моделей поведения. Бурные социально-политические процессы последнего десятилетия XX века коррелируют с активизацией социальной парадигмы языка. Если лингвистика середины XX века отражала соссюрианскую идею языка как «самодовлеющей сущности», изолированной от носителя языка, то теперь всеми учеными высказывается мысль об антропоцентрическом устройстве языка [см., например: Караулов, 1987; Роль человеческого фактора…, 1988; Трубачев, 1991, 156—157 и др.], о его «субъективности» [Бенвенист, 1974, 293], о том, что «язык создан по мерке человека» [Степанов, 1974, 15], который «главное действующее лицо в… языке» [Золотова, 2001, 108], и в соответствии с человеческим фактором и должен изучаться. Кроме того, в последние десятилетия отмечается тенденция к усилению связи лингвистики с другими науками, которую Е. С. Куб-рякова назвала «экспансионизмом» современной лингвистики [см.: Кубрякова, 1995, 278]. Вновь науки из замкнутых, одноаспектных стремятся к взаимодействию и комплексности. Системные выходы на «чужую территорию» отличают развитие лингвистики на рубеже веков [см. об этом: Фрумкина, 1984, 7].

Реформирование российской экономики, кардинальные изменения в политической жизни общества в последние десятилетия стимулировали активное переустройство в системе современного лексикона. Существенные сдвиги в словарном составе языка, интенсивность его пополнения усиливают социальную значимость метаязыковой функции языка. Для обеспечения успешной коммуникации в условиях языковой динамики говорящий эксплицитно оценивает происходящие изменения. Языковая личность в речемыслительной деятельности, направленной на «ос-ловливание» мира, реагирует, распознает и фиксирует вербально


8 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

те продуктивные характеристики слова, которые актуальны для адекватного обозначения замысла говорящего, его речевой деятельности.

Интенсивные процессы в обществе и языке обостряют языковую рефлексию носителя языка. Современная речь изобилует рефлексивами, относительно законченными метаязыковы-ми высказываниями, содержащими комментарий к употребляемому слову или выражению. Высказывания-рефлексивы погружены в определенный общекультурный, конкретно-ситуативный, собственно лингвистический контекст и описывают некоторое положение вещей.

Актуальность изучения рефлексивов определяется спецификой самого объекта, адекватно отражающего целесообразность ведущего принципа современной лингвистики —ее антропологического начала, фиксирующего поворот от изучения речи человека «к изучению говорящего человека» [Жельвис, 1997а, 5], к обращению пристального внимания к языковой личности. «Языковая личность трактуется не как часть многогранного понимания личности, а как вид полноценного представления личности, вмещающей в себя и психический, и социальный, и этический, и другие компоненты, но преломленные через ее язык, ее дискурс» [Караулов, 1989, 7].

Современная «экстралингвистическая реальность определяет основной набор лексико-фразеологических доминант» [Мокиенко, 1998, 39], быстрая смещаемость которых создает впечатление их резкой изменчивости и недолговечности. Языковое самосознание чутко реагирует на активную смену опорных звеньев лексикона, поэтому закономерно повышение частотности рефлексивов в переломные годы истории общества. Отсюда и возрастание исследовательского интереса к проблеме речевой рефлексии, выступающей как часть культурного и компонент национального самосознания.

Корпус рефлексивов, помимо своих первичных, коммуникативных, функций (временная характеристика слов, оценка фактов речи, стилистическая критика «уместности неуместности» и т. д.), выполняет еще одну функцию, отражая эволюцию ценностной системы языковой личности, мировоззренческие установки в социально неоднородном обществе. Последнее позволяет говорить о вторичной функции рефлексивов концептуальной, в частности, социально-оценочной. Социально-оценочные


Введение 9

метаязыковые высказывания дают возможность охарактеризовать психологическое состояние общества на данный момент, его социокультурные настроения. Рефлексивы, в целом отражая сознание языковой личности, реализуют свой потенциал в тех активных зонах языкового сознания, которые так или иначе связаны с социально-психологической ориентацией человека в современном мире.

Выбор в качестве нашего объекта исследования корпуса мета-языковых высказываний дает возможность, во-первых, создать на основе данных речевых употреблений лингвоментальный срез эпохи в переломный период; во-вторых, отметить «болевые точки» современных языковых процессов, на которые реагирует языковая личность; в-третьих, определить круг языковых явлений, которые подвергаются рефлексивному осмыслению.

Материалом для анализа послужили выборки из публицистических текстов российских средств массовой информации, в том числе Интернет-журналистики, с 1995 по 2002 год (включительно). Источники материала -прежде всего центральные газеты и журналы, рассчитанные на широкий круг читателей (сплошная выборка рефлексивов за указанный период из «Аргументов и фактов», «Комсомольской правды», «МК-Урал»), многочисленные номера местных газет, газет оппозиционной прессы (с 1991 года). Использованы публикации газетных и журнальных изданий разных жанров. Автором проводились записи устной речи теле- и радиоведущих, участников теле-, радиодиалогов и полилогов, теле-, радиоинтервьюируемых, публичных выступлений общественных деятелей, ученых, политиков, разговорных диалогов. Для сопоставительного анализа использовались иллюстративные материалы «Словаря перестройки» [1992], произведения публицистики по проблемам современности.

Метаязыковое сознание носителя русского литературного языка выступает как объект исследования для ряда научных дисциплин. Предмет исследования зависит от конкретной точки зрения на объект, изучение которого актуально на пересечении социальных, психологических и когнитивных дисциплин. В данной книге осуществляется трехэтапное исследование объекта.

На первом этапе исследования метаязыковое сознание рассматривается как компонент языкового сознания, а рефлексия -как особый речемыслительный механизм, вербальной формой которо-


1 0 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

го является рефлексив. Показаны возможности аспектной интерпретации метаязыковых высказываний. Так, психолингвистика и когнитология изучают метаязыковое сознание через речемысли-тельную деятельность индивида; социолингвистическое направление, развивая плодотворную идею взаимодействия внутренних и внешних факторов, выделяет метаязыковое сознание в качестве ключевой переменной, влияющей на языковое развитие, рассматривает рефлексив как экспликатор социальных параметров текущей языковой жизни; лингвистика подходит к рефлексивам как к вербализованной речевой материи метаязыкового сознания. Предпринимается попытка определения рефлексива как элемента понятийного терминологического ряда, выделяются в общем виде два основных типа рефлексивов: коммуникативные и концептуальные.

На втором этапе исследования для специального рассмотрения выделяются коммуникативные рефлексивы, извлеченные из текстовых источников, образующие в совокупности открытый дискурсивный ряд особого типа, выступающие как единицы речевого взаимодействия адресанта и адресата, как результат речевой деятельности говорящего.

На третьем этапе исследования рассматриваются концептуальные рефлексивы, позволяющие проследить динамику концептуального видения носителя языка, формирование новых концептов современной России, а в отраженном виде -психологическое состояние общества в определенный период времени.

Этапы исследования определили композиционную структуру книги.

Активизация вербализованной метаязыковой деятельности современного говорящего обусловлена, как было отмечено, в первую очередь бурными социально-экономическими преобразованиями, происходящими в России после 1985 года. Прежде чем переходить к проблеме отражения общественных изменений в метаязыковом сознании, считаем необходимым обратиться к характеристике социальных факторов, определивших развитие современного русского языка.

На наш взгляд, трудно не согласиться с Л. П. Крысиным, утверждающим, что, «к сожалению, пока не сложилась традиция конкретного анализа социальных условий языковых изменений. Часто делаются самые общие утверждения... о явлениях, опреде-


Введение 1 1

ленным образом влияющих на характер изменений в языке, и такие общие утверждения считаются вполне достаточными» [Кры-син, 1989, 80]. Поэтому дадим характеристику тому периоду социальных катаклизмов, которые привели к инновационным языковым сдвигам, определяющим активизацию метаязыкового сознания.

Реформы России продолжаются второе десятилетие. Шесть с половиной из них в составе Советского Союза (а в конце этого периода —и в борьбе с ним), остальные вполне самостоятельно. Обновление экономических основ, а вместе с ним и политического устройства и духовной жизни общества началось с середины 80-х годов. Историки отмечают несколько дат, которые можно назвать отправными в социально-экономических преобразованиях в России: в марте 1985 года Генеральным секретарем ЦК КПСС стал М. С. Горбачев, который на апрельском Пленуме ЦК КПСС 1985 года изложил стратегический замысел обширных реформ [см.: Согрин, 1994, 8; Орлов, Георгиев, Георгиева и др., 2000, 452]. Символом горбачевского курса стало слово «перестройка». Главным рычагом преобразований должно было стать ускорение социально-экономического развития страны. Экономика СССР к тому времени представляла собой закосневшую систему. Темпы ее роста неуклонно двигались к нулю. Добиться повышения эффективности экономики было невозможно из-за крайне высокой инерционности системы, обусловленной централизованным планированием. Поэтому, чтобы что-то изменить в сложной и громоздкой плановой системе, необходимо было не экономическое, а политическое решение. Такое решение было принято и получило название перестройки. Экономическое осмысление концепции перестройки базировалось на понятии «ускорение». Оно предусматривало резкое увеличение темпов роста капитальных вложений в машиностроение, которому предстояло обновить основные фонды и обеспечить на этих новых фондах экономический прорыв. Кроме того, ускорение предполагало сдерживание потребления, а также осознанное увеличение дефицита бюджета. С дефицитом все получилось в полном соответствии с замыслом: всего за три года он вырос более чем в 4 раза, а вот со всем остальным оказалось гораздо сложнее. Во-первых, одновременно с перестройкой и ускорением случилась чернобыльская катастрофа, а затем спи-


1 2 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

такское землетрясение, на устранение последствий которых было истрачено колоссальное количество средств. Во-вторых, был принят Закон о предприятии (1987), изменивший порядок расходования прибыли. На этом фоне к перестройке и ускорению прибавился сначала лозунг о социальной направленности экономики, а затем и о социально ориентированном рыночном хозяйстве.

Макроэкономический итог этого этапа перестройки поначалу казался позитивным. Увеличение бюджетного дефицита расширило совокупный спрос -^сак инвестиционный (со стороны государства), так и потребительский —что, в свою очередь, сообщило некий импульс промышленности. В результате в 1989 году был достигнут максимальный объем выпуска промышленной продукции за всю историю России.

Популярности начатых реформ способствовало и то, что советские люди заждались перемен: их не было уже в течение двадцати лет. «Горбачев же сразу предложил дюжину реформ, а его возраст и энергия внушали веру, что обещания будут воплощены в жизнь» [Согрин, 1994, 19— 20]. Предложенный им курс соответствовал ожиданиям общества, его интеллектуальному уровню и менталитету. Некоторые идеи и реформы Генерального секретаря, позже оцененные как умеренные и ортодоксальные, воспринимались в те годы как революционные. К таковым в первую очередь относились идеи гласности и нового политического мышления [см. об этом: Горбачев, 1988].

Новая идеология и стратегия реформ была впервые изложена Горбачевым на январском пленуме ЦК КПСС в 1987 году. Затем они последовательно развивались на протяжении полутора лет, а кульминацией нового реформаторского курса стала XIX партийная конференция, состоявшаяся летом 1988 года. Политическая основа реформаторского курса к этому времени претерпевает серьезные изменения. Если раньше нужно было ускорять советский социализм, то теперь у социалистической модели были обнаружены серьезные недостатки. Усилия были направлены на создание новой модели социализма, ключом к пониманию которой стала всеохватывающая демократизация. Под прицел критики попала обширная часть партийно-государственного и хозяйственного аппарата, обозначенная общим понятием «бюрократия», или, по определению экономиста Г. Попова, «командно-административная


Введение 13

система». Новый стратегический подход предполагал, что без основательной очистительной работы и всесторонней демократизации общества радикальные экономические реформы не смогут осуществиться. В соответствии с этой логикой развивался новый этап перестройки. Он стал будоражащим периодом гласности, периодом активного взлета газет и журналов, книжного бума, критики «деформаций социализма» в экономике, политике, духовной сфере. Перестроечная публицистика постепенно приобрела собственную инерцию, и ей становилось тесно в рамках социалистического демократизма. Именно к этому периоду относится первый всплеск вербализации метаязыкового сознания.

В 1988 году в идеологию перестройки были включены и некоторые основополагающие либерально-демократические принципы, которые прежде относились к буржуазной демократии, —разделение властей, парламентаризм, правовое государство, естественные неотъемлемые гражданские и политические права человека. XIX партконференция завершилась триумфом для Горбачева и его соратников. Ее резолюции, наносившие удар по советскому тоталитаризму, создавали надежду и основу для запуска демократических механизмов в экономике.

Начало перестройки, ослабление и дальнейший крах советской системы вызвали в СССР взлет оптимизма и надежд на лучшее будущее. События, происходившие в России во второй половине 80-х годов XX века, всколыхнули практически все общество, породили вначале самые радужные надежды.

У политической позиции Горбачева оказались оппоненты как «слева», так и «справа». Реальная опасность «слева» обозначилась уже осенью 1987 года, когда с острой критикой реформаторского курса выступил первый секретарь Московского горкома КПСС Б. Н. Ельцин. Расстановка политических сил в стране стала меняться с осени 1988 года. Единый лагерь сторонников перестройки стал раскалываться: в нем выделилось радикальное крыло, быстро набравшее силу и объединившееся после Первого съезда народных депутатов СССР (май 1989) в Межрегиональную группу депутатов. С выходом радикалов в 1990 году из КПСС закончился первый период российского демократического движения, основанного на идеале социализма «с человеческим лицом». На смену пришел новый, антикоммунистический период. С января 1991 года началась официальная регистрация политических партий


1 4 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

и организаций. Антикоммунистический синдром, прочно укрепившийся в массовом сознании в течение двух-трех лет, стал одним из главных факторов, определивших поведение российских избирателей в июньской кампании 1991 года, когда одновременно с избранием президентом Российской Федерации Ельцина в Москве и Ленинграде были выбраны мэрами два известных радикальных лидера Г. Попов и А. Собчак. Радикализм в России достиг пика политического влияния. Эра Горбачева отходила в прошлое.

В консервативной оппозиции новому курсу Горбачева «справа» обозначились два течения национально-патриотическое, отстаивавшее идею «русской исключительности», и ортодоксально-коммунистическое. Крайним выражением национал-патриотизма стала деятельность общества «Память», в котором совмещались разные тенденции, от монархической до авторитарно-сталинской. Ортодоксально-коммунистическое движение бросило вызов Горбачеву уже в марте 1988 года в связи с публикацией в газете «Советская Россия» статьи Н. Андреевой «Не могу поступиться принципами». Организационное оформление этого направления произошло в первой половине 1990 года. Российские консерваторы решили обойти партийных реформаторов следующим образом: поскольку оттеснить Горбачева и горбачевцев от руководства КПСС оказалось невозможным, они выступили с инициативой создания Российской коммунистической партии, в будущем предполагая превратить ее в оплот консерватизма. После политических успехов Ельцина и радикалов Горбачев был не в состоянии им противостоять. Неспособность Генерального секретаря КПСС отстоять интересы собственной партии заставила ее консервативную часть пойти на самостоятельные защитные действия. В августе, после того как Горбачев уехал на отдых в Крым, консервативные руководители СССР приступили к подготовке заговора, направленного на пресечение реформ, восстановление в полном объеме власти центра и КПСС. Путч начался 19 августа 1991 года и продолжался три дня. Среди главных причин скорого краха путча на первом месте оказалась неспособность ГКЧП реалистически оценить возможную реакцию на его действия большинства российского населения, которое решительно не приняло заговор и заняло сторону российского правительства. Исход схватки между ГКЧП и российскими властями решился 20 августа, когда Ельцин и его окружение пресекли попытки захвата Белого дома путчис-


Введение 15

тами, переломили ход событий в свою пользу и взяли под контроль всю ситуацию в России. С 22 августа Ельцин и российские радикалы стали пожинать плоды своей политической победы. Начался обвальный распад государственно-партийных структур, цементирующих СССР. Во время встречи в Белоруссии 8 декабря 1991 года лидеры трех славянских республик заключили сепаратное межгосударственное соглашение, в котором заявили об образовании Содружества Независимых Государств (СНГ), а 21 декабря на встрече в Алма-Ате одиннадцать бывших советских республик (а теперь независимых государств) объявили о создании Содружества по преимуществу с координационными функциями. Заключительный абзац алма-атинской декларации звучал так: «С образованием Содружества Независимых Государств Союз Советских Социалистических Республик прекращает свое существование». Роспуск СССР —результат воздействия суммы субъективных и объективных факторов. Признавая значение субъективных факторов, просчетов и амбиций тех или иных лидеров в процессе распада СССР, нельзя сбрасывать со счетов объективные причины, одна из которых носит универсальный характер: мировая практика свидетельствует, что многонациональные государства, подобные СССР, рано или поздно разрушались. Крушение СССР подвело черту под горбачевским периодом современной отечественной истории.

«Анализируя причины неудачи перестройки… можно условно разделить их на две группы: объективную (системную) и субъективную» [Миронов, 1998, 292—293]. Объективной основой можно назвать принципиальную невозможность глобального реформирования социалистической экономики в советском варианте, огромный слой бюрократии оказался не в состоянии управлять в новой экономической ситуации. Реформаторское движение не имело широкой социальной базы, у реформы не было массового субъекта в различных ее концепциях квалифицированного рабочего класса, мелкого или крупного собственника. Эти факторы дополнялись и целым рядом субъективных причин, порожденных половинчатостью горбачевских реформ и непоследовательностью в процессе их осуществления.

Психологическая ситуация в стране очень изменилась после 1989 года. «Резко возрос страх перед будущим» [Матвеева, Шля-ентох, 2000,  775]. Психологическое состояние общества нашло


1 6 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

свое отражение в метаязыковом сознании. Главной причиной роста катастрофизма было большое число негативных событий, которые имели место после 1989 года и которые породили неверие и разочарование. В 19904991 годах развернулся «парад суверенитетов», начались забастовки, стала нарастать общая политическая напряженность, в результате «павловского» обмена денег возник ажиотажный спрос, полностью разбалансировавший потребительский рынок. В 1991 году начался промышленный спад, продолжающийся и по сей день.

Отметим наиболее крупные меры, предусмотренные в плане экономических реформ,  обнародованных в  конце  октября 1991 года на Съезде народных депутатов России самим президентом Ельциным. Первая крупная мера —разовое введение свободных цен с января 1992 года. Она должна была определить рыночную стоимость товаров и запустить механизм конкуренции между предприятиями. Вторая мера —либерализация торговли — должна была ускорить товарооборот. Третья мера -^пирокая приватизация жилья и предприятий —должна была превратить массы населения в собственников. Авторами радикальных реформ являлись ведущие министры нового российского правительства, экономисты-рыночники: Е. Гайдар, А. Шохин, А. Чубайс. Премьер-министр нового правительства Е. Гайдар уже в теоретических разработках 1990 начала 1991 года зарекомендовал себя сторонником «шокотерапии», которая представляла собой политику быстрого перехода от командно-административной к рыночной экономике и радикальные методы борьбы с инфляцией и бюджетным дефицитом.

Но уже первая радикальная реформа —отпуск в начале января цен -^гривела к драматическим результатам: большинство населения оказалось за чертой бедности. Самый острый пик страха в России приходится на январь —февраль 1992 года, когда катастрофа казалась неминуемой, боялись голода и полного краха всего. Проведенная либерализация цен с неизбежностью привела к гиперинфляции, создав мощнейший источник перераспределения богатств. Новые проблемы раскололи прежнее реформаторское большинство: половина его перешла в 1992 году в ряды противников правительственной политики, объединившись с консерваторами образца 1990—1991 годов и составив большинство уже с ними. Президент Ельцин твердо встал на сторону Гайдара. Это


Введение 17

привело к противостоянию между президентом и законодательной властью, которая приобрела своего лидера в лице спикера Верховного Совета Р. Хасбулатова. Главная схватка между правительственными реформаторами и их оппонентами состоялась на Седьмом съезде народных депутатов, который состоялся в начале декабря, когда стали известны итоги экономического развития России за год. Лобовое столкновение президента и Съезда разрешилось компромиссом: российское правительство было поручено сформировать новому премьер-министру В. С. Черномырдину. Реформы, связанные с именем Гайдара, продолжались ровно год. Фактически к концу 1992 года обнаружил свой утопизм и потерпел поражение стратегический замысел радикального движения 1989—1991 годов, который предполагал проведение быстрых и масштабных рыночных реформ без ухудшения положения народных масс и быстрое и безболезненное создание демократического общества.

Лагерь демократов все более раскалывался, к концу 1992 года его большинство находилось в оппозиции к правительству. В России практически не осталось ни одной политической партии, поддерживающей курс правительства. Но в действительности оппозиция партий не создавала серьезных проблем для правительства в силу слабости российских партий. Кроме партий, другим каналом выражения оппозиционных настроений являлись средства массовой информации. Особенно пресса утвердилась в качестве центра гласности, выражающего недовольство правительственной политикой. Главным мотивом массовой оппозиции стал морально-нравственный протест. Перерождение новой власти, новой политической элиты повергло российскую общественность в состояние шока. Другим мотивом недовольства стало свертывание социальных программ, возникновение и быстрое нарастание в стране социальных контрастов. Главным организованным центром оппозиции стали российский Съезд народных депутатов и Верховный Совет.

1993 год начался с изложения правительством основных стратегических позиций, при этом состояние российской экономики определялось как катастрофическое. Приоритеты правительственной политики по преимуществу повторяли гайдаровские подходы. Главными среди них объявлялись укрепление рубля, финансовая стабилизация и борьба с инфляцией. Лечение экономических болезней России предполагалось решать в рамках монетаристского


Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

подхода. Разногласие по вопросу о социально-экономическом и политическом курсе России явилось главной причиной конфликта между исполнительной и законодательной властями, определившей развитие российской политики в 1993 году и завершившейся кровавой схваткой между ними в начале октября.

Драматическая развязка конфликта между исполнительной и законодательной властями сопровождалась активными шагами российского президента по закреплению своей победы. Серией указов президент России фактически повсеместно прекратил деятельность органов советской власти. Место прежней государственности должна была занять новая система, принципы которой закреплялись в проекте новой Конституции. В декабре одновременно с выборами в новый орган государственной власти —Федеральное собрание Российской Федерации, состоящий из двух палат: Совета Федерации и Государственной думы, на проведенном референдуме 12 декабря был одобрен проект новой российской Конституции. Состав Госдумы как первого, так и второго (1995) созывов предопределил острый характер межпартийной борьбы по всем рассматриваемым в ней внутриполитическим вопросам. В частности, оппозиционные правительству силы пытались выступить единым фронтом на выборах президента летом 1996 года.

К 1994 году процесс российской модернизации вновь столкнулся с необходимостью смены ориентиров и выбора новой модели. Наибольшую популярность приобрели две концепции. Одна обозначается как консервативный либерализм и основывается на идее поэтапного и эволюционного освоения уже воспринятых российским обществом образцов гражданского общества, рынка, частной собственности, разделения властей. Другую концепцию можно определить как национал-государственную, которая объявляет приоритетным национальный интерес, восстановление России в качестве мощной державы на мировой арене. Кроме того, политической элитой было осознано, что проведение рыночных реформ «сверху» настолько неэффективно, что угрожает потерей власти. В этой связи широкий отклик в общественном мнении нашла концепция «реального федерализма», расширения социально-экономических и политических прав российских регионов.

В период 1993 (после октября) —1996 годов наблюдалась постепенная адаптация населения к новой ситуации. В 1996— 1998 годах -^ювый взлет страхов, связанный с обострением эко-


Введение 19

номического кризиса в стране, массовыми невыплатами зарплат и массовыми уклонениями от уплаты налогов. Стали нарастать страхи экономического характера. «Глубинные и противоречивые процессы в социально-экономической сфере при депрессивном состоянии производства и недостаточной компетентности руководства привели в августе 1998 г. к финансовому кризису» [Орлов и др., 2000, 475]. Коллапс банковской системы, который начался 17 августа и вызвал отставку правительства С. Кириенко, затянулся на многие месяцы и потряс все отрасли народного хозяйства. В политической жизни также отчетливо проявлялся кризис власти. Участились кадровые перестановки в правительстве. С апреля 1998 года по март 2000 года на должности председателя правительства РФ сменились 5 человек: С. В. Кириенко, В. С. Черномырдин, Е. М. Примаков, С. В. Степашин, В. В. Путин.

В декабре 1999 года состоялись очередные выборы в Государственную думу, 31 декабря 1999 года о своем досрочном уходе в отставку объявил первый президент РФ Б. Н. Ельцин. Временно исполняющим президентские обязанности он назначил В. В. Путина, главу правительства. На выборах 26 марта 2000 года В. В. Путин был избран президентом Российской Федерации. Смена руководства страны завершила определенный этап в жизни постсоветской России, стала рубежом в ее общественно-политическом и экономическом развитии.

Обзор социального контекста новейшей истории России позволяет выделить два социолингвистически значимых периода перестроечный (с 1985 до 1991) и постперестроечный (с 1991 до наших дней). Все узловые изменения социальной жизни сказались на языковом существовании общества и получили отражение в обыденном метаязыковом сознании.

НОВАЯ РЕАЛЬНОСТЬ КАК ИСТОЧНИК

АКТИВНЫХ ЯЗЫКОВЫХ ПРОЦЕССОВ

В СОВРЕМЕННОМ РУССКОМ ЯЗЫКЕ

Коренные преобразования общественно-экономической жизни России сказались на состоянии и функционировании современного языка, явились основной причиной активных процессов,


2 0 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

происходящих в русском языке и общественном языковом сознании. Современные русисты обратили внимание на эти процессы. Появляется ряд монографических работ, посвященных изучению текущей языковой жизни общества на рубеже веков [см., например: Дуличенко, 1994; Костомаров, 1999; Русский язык конца XX столетия, 1996; Русский язык в контексте культуры, 1999; Русский язык сегодня, 2000; Культурно-речевая ситуация в современной России, 2000; Стернин, 1998; Ферм, 1994; Шапошников, 1998], проходят научные конференции, посвященные данной проблеме. Например, международные и всероссийские конференции на рубеже веков: «Активные языковые процессы конца XX века» (Москва, февраль 2000), «Культурно-речевая ситуация в современной России» (Екатеринбург, март 2000), «Русский язык на рубеже столетий» (Санкт-Петербург, октябрь 2000), «Русский язык: исторические судьбы и современность» (Москва, март 2001), «Русский язык в современной социокультурной ситуации» (Воронеж, апрель 2001).

Общее мнение сводится к тому, что современные изменения в языке обусловлены прежде всего социальными причинами, а именно социально-экономическими потрясениями, происходящими в России в последние полтора десятилетия, хотя «новые источники внешних воздействий на систему усиливали действие ее собственных динамических тенденций, ускоряли их развитие» [Колесов, 1999, 33]. В такие периоды «стихийное, неуправляемое начало» в языке одерживает победу над нормативным, поэтому актуальные языковые тенденции «как бы вырываются наружу» [Гловинская, 1996, 237—238]. Современное языковое состояние было охарактеризовано как динамическая синхрония, «интенсивная динамизация» [Мокиенко, 1998, 38], как «ускоренный переход к некоему новому эволюционному этапу, который связан с новшествами» [Костомаров, 1999, 290], как синхронный срез с высокодинамичным типом эволюции языка, который «характеризуется сравнительно быстрыми сдвигами в функционировании конкурирующих единиц (в течение 1042 лет) и высоким коэффициентом роста, характеризующим темпы изменений» [Грауди-на, 1996, 413].

Дискуссионной является проблема, которая была сформулирована еще в конце перестройки в 1991 году на конференции, организованной Институтом русского языка Академии наук СССР


Введение 21

«Русский язык и современность. Проблемы и перспективы развития русистики», произошла ли перестройка языковой системы или же наблюдаемые изменения касаются только функционирования языка. Доклад Ю. Н. Караулова и материалы почтовой дискуссии, в которой приняли участие крупные ученые страны [см.: Караулов, 1991], были осмыслены и прокомментированы в более поздних работах лингвистов [см., например: Костомаров, 1999; Земская, 1996; Кестер-Тома, 1998]. В последнее десятилетие активные языковые процессы не ослабили свою динамику, поэтому исследователи по-прежнему обращаются к этому вопросу.

В своих рассуждениях ученые чаще всего приходят к выводу, что социально-экономические события в России «привнесли существенные изменения, в первую очередь, в функционирование русского языка» (Витт) [цит. по: Кестер-Тома, 1998, 9]. Хотя, как пишет В. Г. Костомаров, приходится «сомневаться в том, что все происходящее проходит мимолетно, никак не затрагивая систему русского языка» [Костомаров, 1999, 293]. Исследователь приходит к выводу о заметном сдвиге в соотношении нейтральных и маркированных средств выражения. Эти сдвиги в «устоявшемся балансе центра и периферии» явно относятся к системе, а не к функционированию языка. Все системные изменения начинаются в речи, и некоторые особенности современной речи можно понимать как потенции будущего изменения языка. Наметившиеся изменения можно углядеть «только в пространстве большого времени» [Коле-сов, 1999, 16]. В. В. Колесов в этой связи отмечает: система языка сжимается и упрощается, тогда как функции ее единиц расширяются. В последних работах намечается тенденция к выводам ин-тегративного характера, устремленность к всестороннему охвату проблемы. В частности, Е. А. Земская пишет: «Что происходит с русским языком в конце XX столетия? Оценивая состояние языка, необходимо разграничивать три вида процессов: 1) в условиях функционирования языка, 2) в построении текста, 3) в системе языка» [Земская, 2000, 31]. Монография «Русский язык конца XX столетия (19854995)» [1996] —результат такого комплексного описания. Первая часть работы посвящена активным процессам, происходящим в сфере языка, во второй части рассматриваются проблемы коммуникативно-прагматического характера.

Изучение активных языковых процессов происходит в тесной связи с уровневой характеристикой языковых изменений. Не уг-


2 2 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

лубляясь в теоретическое осмысление проблемы изменений в языке или речи, ученые обращаются к конкретному анализу употребления единиц отдельных уровней. Поуровневое описание языковых изменений, безусловно, дает возможность фундаментально исследовать активные процессы в современной лингвосфере. «Динамизация языковой системы, как показывает их диагностика, коснулась практически всех ее уровней, хотя, естественно, каждый уровень имеет в этом отношении свою специфику и свой масштаб динамичности» [Мокиенко, 1998, 38].

Впечатление языковой «революции» у современника возникает на фоне скачкообразного развития словаря, бурного притока новых слов. К описанию изменений в лексической семантике, к динамическим явлениям в словаре обращаются О. П. Ермакова [1996, 2000], А. Д. Дуличенко [1993], Г. Н. Скляревская [1996, 2001], К. Ласорса-Съедина [2000], Э. А. Столярова [2000] и др. Описаны языковые изменения на фонетическом уровне [см.: Воронцова, 1996; Шапошников, 1998], словообразовательные инновации [Земская, 1992, 1996; Николина, 1998], активные процессы в грамматике и синтаксисе [Гловинская, 1996, 1998; Ильина, 1996; Норман, 1998].

Следующий аспект исследования активных процессов в языке можно назвать коммуникативно-прагматическим. В поле зрения ученых попадают изменения, связанные с функционированием языка в речи, изучается специфика слова и текста различной функциональной направленности [см., например: Богданов, 2001; Золотова, Онипенко, Сидорова, 1998; Иссерс, 1999; Мартьянова, 2001; Русский язык в его функционировании, 1993; Текст: стереотип и творчество, 1998; Седов, 1998; Федосюк, 1998 и др.]. Активные процессы в языке исследуются в рамках теории речевых жанров [см. содержательный обзор в работах: Федосюк, 1997; Жанры речи, 1997, 1999]. Одно из важных достоинств указанного выработанные им объективные методы, позволяющие объяснить многие особенности функционирования языка в речи [см.: Федосюк, 2000, 261].

Еще   один   аспект   современных   исследований   — это социолингвистический взгляд на языковые изменения с целью установления причинно-следственных связей между языковыми и социальными изменениями, поиски коррелятивных отношений между языком и социальной средой [Беликов, Крысин, 2001;


Введение 2 3

Крысин, 1996, 2000а, 2001б, 2001в; Михальченко, 1999; Стернин, 1998, 2000а, 20006; Социальная лингвистика в Российской Федерации, 1998]. Так, например, политическая свобода, свобода слова, отмена политической цензуры проявились в активизации политического дискурса, развитии полемических форм диалога, возрастании роли устной речи, изменениях в языке публицистики, проникновении в публичную речь большого объема сниженной и маргинальной лексики. Политический плюрализм приводит к структурной перестройке политического лексикона [см. об этом: Воробьева, 2000; Шейгал, 2000], к расширению границ речевой свободы, к использованию манипулятивных приемов в публичной речи [см.: Купина, 2000, 99101]. Развитие рыночной экономики активизирует процесс заимствования экономической терминологии [см.: Китайгородская, 1996; Комлев, 1992а], способствует восстановлению историзмов, формирует рекламный язык [см., например: Кохтев, 1991а, 1991б, 1991в; Кривоносов, 2001; Морозова, 2001; Седакова,1997; Толкунова, 1998; Чередниченко, 1999а, 19996]. Открытость российского общества является одной из причин активного вхождения в современный лексикон иноязычной лексики [см., например: Скляревская, 2001, 178—180]. Нестабильность в политическом и экономическом положении страны, социальная, политическая и имущественная поляризация общества современной России привели к агрессивности общения, которая проявляется в росте удельного веса конфликтного общения, повышении доли оценочной лексики в речевом потоке, увеличении количества грубых и нецензурных выражений [см.: Жельвис, 1997а, 1997б, 1999; Шалина, 1998; Лингвокультурологические проблемы толерантности, 2001]. Техническое перевооружение быта стимулирует широкое распространение английских заимствований, уменьшение объема письма и чтения, ведет к ослаблению навыков понимания и интерпретации письменного текста. Смена общественно-политической парадигмы привела к смене коммуникативной парадигмы, которая проявляется в «орализации, диалогизации, плюрализации, персонификации общения» [Стернин, 2000а, 13].

Особый культурно-речевой, оценочный взгляд на изменения, происходящие в родном языке, достаточно типичен для современного общества. На упомянутой выше научной конференции 1991 года обсуждалось современное состояние языка, ана-


2 4 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

лизировались активные процессы в современном языке с оценочной точки зрения (приводят ли эти изменения к порче языка?). В ходе подготовки конференции Н. Ю. Шведова высказала мысль о том, что функционирование русского языка в современных условиях ведет к большому количеству «отрицательного» языкового материала, что вызывает беспокойство о состоянии языка. В этом контексте состояние языка воспринималось как болезненное, удручающее, тревожное. Результаты почтовой дискуссии показали, что русисты оптимистично смотрят на изменения в языке, связывая их прежде всего с процессом функционирования, а не с перестройкой самой языковой системы. Подобная поляризация взглядов —оптимистическая, оценочно-нейтральная, аналитически бесстрастная точка зрения, с одной стороны, и пессимистическая, оценочно-окрашенная (безусловно, с пейоративной окраской), субъективная, с другой стороны, присутствует в потоке работ, посвященных текущей языковой жизни. Тревожная озабоченность филологов по поводу низкой языковой компетенции современных носителей языка вполне объяснима и уместна, но степень агрессивности некоторых лингвистических работ иногда выходит за рамки допустимого, особенно когда авторы не разграничивают две ипостаси языка -язык-систему и язык-способность. Приведем в качестве примера достаточно развернутую цитату, свидетельствующую о крайне негативном оценивании культурно-речевого состояния современной России: «В настоящее время все большее число специалистов в области языкознания, культурологии, этнопсихологии бьют тревогу по поводу распада русского языка: в утрате языкового эталона как основы эт-нокультуры проявляется болезнь русской души. Наглядным воплощением духовной заразы, поразившей телесный лик русского языка, служит массовое распространение в разговорном обиходе нецензурных выражений, насыщение речи жаргоном криминальных слоев общества. Сатанинское зло этих вирусов человеческой свободы во всей полноте обнажилось в трагическом изломе русской истории 1917 года. Деградация языка -симптом крайнего духовного оскуднения народа, его нравственного разложения. Для спасения последнего оплота «русской души» сегодня требуются экстраординарные меры —духовная реанимация умирающего этнического организма, беспощадная борьба с безумием «русской речи»» [Гореликов, Лисицына, 1999, 22—23].


Введение 2 5

Подобные односторонние оценки современной речи, относящиеся к аспекту экологии языка, отдельными вкраплениями включаются и в работы других исследователей. Эмоциональны труды А. Д. Дуличенко. Например, его статья об активном пополнении словарного запаса современного языка носит негативно-оценочное название «От агрессии слов к ономастическому перевороту. (Заметки о русском языке перестроечного времени)» [Дуличенко, 1993, 277\. Тревожно-оценочно звучат слова В. В. Колесова: «…наше время, трудно сказать какое: время язычества или языческое безвременье (курсив автора. — И. В.)» [Колесов, 1999, 3]. Экологический взгляд на язык характерен для трудов А. П. Ско-вородникова [1993], А. Д. Васильева [2000], в работах которых выражены умеренно пуристические оценки языковой ситуации в современной России. Наряду с озабоченностью ученых современным языковым состоянием присутствует и оптимистический взгляд на происходящее в русском языке. «Я считаю, что происходит не порча языка, а его раскрепощение. Раскрепощение, высокая экспрессивность, возможность свободно выражать свои мысли и чувства, игры с языком и при помощи языка -вот что характерно для русского языка нашего времени», -пишет Е. А. Земская [Земская, 2000, 46]. «Мне думается, что все сказанное о резком падении уровня речевой культуры —правда. Но это не вся правда. На самом деле общая картина речевой практики русского общества иная. Она не хуже, не лучше, она просто имеет другие очертания», продолжает мысль Е. А. Земской и В. И. Коньков [Коньков, 2001, 44]. Г. Н. Скляревская развивает положения, приведенные выше: «Процессы, происходящие в русском языке на рубеже веков, только на первый взгляд производят впечатление языковых катаклизмов —в действительности они реализуют гибкость и жизнеспособность современной языковой системы, в них больше закономерного, чем случайного и больше вселяющего надежду, чем катастрофического» [Скляревская, 2001, 202]. Таким образом, один и тот же факт текущей языковой жизни может получать в лингвистической литературе разную оценочную интепрета-цию, ср.: стилистический полифонизм современного дискурса может определяться, с одной стороны, как лингвистическая мозаика [Земская, 1997, 1999], с другой стороны, как стилевой винегрет [Аннушкин, 2000, 14].


2 6 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

РЕЧЕВОЕ ПОВЕДЕНИЕ НОСИТЕЛЯ СОВРЕМЕННОГО РУССКОГО ЯЗЫКА

Характеристика активных языковых процессов была бы неполной без анализа изменений, происходящих в современной речевой коммуникации. Демократизация российского общества, гласность обусловили появление «концептуальной, оценочной и языковой свободы» [Стернин, 2000, 16]. Многоаспектный фактор свободы стимулировал усиление личностного начала, особенно в публичной речи [см.: Панов, 1988; Земская, 1996; Кормилицына, 2000а], коммуникативного права говорящего на открытое самовыражение, на «возможность подвергать индивидуально-субъективным оценкам любой предмет речи и компонент коммуникативного акта» [Матвеева, 2000, 50]. Инфантилизм сознания советского человека, порождавший «инфантилизм высказывания» [Капанад-зе, 1997, 48], сменился особой экспрессивностью публицистического текста, который открыто проясняет позицию автора, субъективную оценку говорящего.

В связи с происходящими изменениями в политической и экономической жизни общества пересматриваются и сложившиеся представления человека о мире. Обновление концептуального мира носителя языка, концептуализация знаний о преобразующемся мире при представлении их в языковой форме сопровождается оценочной интерпретацией языкового знака, которая проявляется в феномене метаязыкового комментирования, в обостренной рефлексии носителя языка. Языковая картина мира связана с ценностной ориентированностью человека в окружающей жизни. Для того чтобы познать объект, человек делает его до некоторой степени субъективным [Солганик, 1981, 73], так полнее и глубже постигаются свойства объекта. Субъективность предполагает превалирование коннотативного компонента в слове над денотативным. Особенно богатой сферой коннотативного значения обладают те понятия, которые жизненно необходимы человеку, на освоение которых он тратит усилия. В экспрессивных контекстах употребления слова реализуется принцип ценностной ориентации человека в мире. Языковая личность с помощью интроспекции стремится разобраться в обстоятельствах появления и функционирования слова, дать ему оценку, осмыслить по-новому


Введение 2 7

значения слов, реализуя функцию «сверх того», передавая с помощью метаязыкового комментария «информацию не о мире вообще, а о человеке» [Мурзин, 1998б, 11] в процессе его самовыражения.

Исследовательский интерес к изучению метаязыкового обыденного сознания отмечен давно и определяется разными задачами. Так, С. И. Карцевский связывает активность метавысказываний с «социально-политическим сдвигом», «новыми фактами жизни», которые определяли «исключительно эмоциональное к ним отношение со стороны по-новому дифференцированного общества» [Карцевский, 2000, 277], В. В. Виноградов считает, что анализ личных или общественно-групповых оценок разнообразных речевых явлений необходим для изучения «всей полноты современной речевой жизни» [Виноградов, 1964, 9]. При этом «разная степень авторитетности информантов не имеет значения, так как речь идет не о результате лингвистического анализа, а просто о содержании сознания любого носителя языка» [Винокур, 1959, 423].

Без учета языкового сознания рядового носителя языка картина языковой жизни социума будет неполной, «обыденное сознание —это не сознание второго сорта» [Голев, 2000, 41]. В свое время Хомский настаивал на том, что данными для лингвистики должны являться интуитивные суждения о языке, и теория языка должна быть построена так, чтобы истолковать эти подсознательные суждения [цит. по: Лабов, 1975а, 100]. Исследователи должны понимать, что «народная точка зрения, взятая сама по себе, есть часть социолингвистической ситуации и заслуживает самостоятельного рассмотрения» [Брайт, 1975, 37]. При эмпирическом изучении процесса языковых изменений одной из проблем является проблема оценки, решение которой состоит в нахождении субъективных коррелятов объективных изменений в языке. Такими коррелятами, по мнению У. Лабова, являются неосознанные субъективные реакции информантов на различные значения языковой переменной [Лабов, 1975б, 202]. Вербализованная рефлексивная реакция наших современников на активные языковые процессы является «поучительным материалом по истории зарождения вольномыслия» [Хлебда, 1999, 65].

В отечественной лингвистике обыденные представления о языке —это прежде всего предмет диалектологических изысканий [см., например: Блинова, 1973, 1984, 1989; Ростова, 2000; Люти-


Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

кова, 1999; Лукьянова, 1986; Никитина, 1989, 1993 и др.], которые посвящены изучению речи «людей устной культуры с необученным языковым сознанием, малограмотных носителей традиционного слоя диалекта» [Ростова, 2000, 48]. Действительно, в народных говорах заключен значительный пласт представлений народной культуры о языке и речевой деятельности. Параллельно с исследованием диалектного материала лингвисты обращаются к обыденному сознанию «так называемых средних носителей русского языка» [Кестер-Тома, 1998, 8], обычного человека —«наивного лингвиста» [Норман, 1994, 5], «природного лингвиста» [Виноградов, 1995, 34], носителей живой современной речи [Костомаров, Шварцкопф, 1966; Шварцкопф, 1970, 1971, 1988, 1996; Булыгина, Шмелев, 1998; Шмелева, 1999; Вепрева, 1997, 1998, 2000в; Шаймиев, 1999; Кормилицына, 1998], писательскому мета-языковому сознанию [Ляпон, 1989, 1992, 1995, 1998], к обыденному сознанию нелингвистов, представителей разных нефилологических специальностей —юристов [Лебедева, 2000; Голев, 2000; Осипов, 2000], журналистов [Васильев, 2000; Вепрева, 2000а, 2000б], политиков [Шейгал, 2000]. Безусловный научный интерес представляет развитие метаязыковых способностей у детей [см.: Тульвисте, 1990; Clark, 1978; Slobin, 1978; Marshall, Morton, 1978; Karmiloff-Smith, 1986].

В лингвистике проблема традиционного донаучного знания языка была поставлена на обсуждение в работе Хенигсвальда, по которой развернулась дискуссия на конференции в 1964 году в Калифорнийском университете UCLA (University of Califorina, Los Angeles). Социолингвистический аспект проблемы заключался в выяснении различий между тем, как люди используют язык, и тем, что они думают о своем языковом поведении и языковом поведении других. Эта последняя сфера интересов была названа «народной лингвистикой» (folk-linguistics) [Hoenigswald, 1966]. Обыденное языковое сознание изучалось на материале бесписьменных языков Азии, Африки и Америки [см. об этом: Albert, 1964; Bricher, 1974; Fox, 1974; Jackson, 1974; Keenan, 1974; Stress, 1974; Bauman, 1975; Scribner, Gole, 1978].

Другой аспект исследований, связанный с донаучными знаниями о языке, относится к составлению тезаурусов, синоптические схемы которых выводятся из анализа лексики данного языка. Такие схемы отражают наивную картину мира. Так, разрабатывая


Введение 2 9

систему понятий для такого словаря, Р. Халлиг и В. Вартбург поставили перед собой цель отразить в ней «то представление о мире, которое характерно для среднего интеллигентного носителя языка и основано на донаучных общих понятиях, предоставляемых в его распоряжение языком» [Hallig, Wartburg, 1952]. Это представление о мире они назвали «наивным реализмом» [цит. по: Кобозева, 2000, 131]. Многие лингвисты проблему разработки метатекста связывают с именем А. Вежбицкой, либо с ее lingua mentalis, воплощающими понятийную основу «наивной картины мира» [Вежбицка, 1983], либо с анализом метатекста как речевого явления [Вежбицка, 1978].

Было бы наивно предполагать, что опора только на метаязы-ковой комментарий может реконструировать картину мира человека, воссоздать исторически меняющееся мировоззрение языкового коллектива, хотя особенностью метаязыкового знания является то, что оно входит одновременно в языковое и когнитивное сознание индивида. Эксплицитное их проявление прямо связано с развитием когнитивного сознания. Помимо этого языкового феномена, как, впрочем, и всего языка в целом, в культуре существует много других кодов, несущих в себе такого рода свидетельства. Однако данные языковые факты обязательно необходимо учитывать. Современная речевая действительность открывает уникальные возможности комплексного анализа метаязыкового дискурса, позволяющего рассмотреть вербализованные продукты речемыслительной деятельности как социокультурно значимую речевую деятельность, как феномен коммуникативной и концептуальной деятельности русской языковой личности на рубеже веков.


ГЛАВА 1

МЕТАЯЗЫКОВОЕ СОЗНАНИЕ И РЕФЛЕКСИВЫ

ПОСТАНОВКА ВОПРОСА

Изучение метаязыкового высказывания как экспликатора социальных и ментальных параметров текущей языковой жизни заставляет обращаться к исследованиям многих смежных дисциплин -социологии, психолингвистики, этнолингвистики, когнитологии и других антропологически ориентированных дисциплин. Таким образом, ме-таязыковой комментарий попадает в фокус интердисциплинарных исследований. В структуре «всеобъемлющей триады «социология — психология -филология»» [Винокур, 1993, 5] психологический аспект проблемы занимает едва ли не главное место, так как феномен языкового сознания является частью общей проблемы «язык и мышление». Кроме того, метаязыковой материал является ярким свидетельством русского языкового самосознания на рубеже веков, позволяет реконструировать мировоззренческие установки личности, психологическое состояние общества в разные временные периоды (перестройка и постперестройка), включается в исследовательское поле социолингвистических работ в связи с социальной обусловленностью речевого поведения современного носителя языка.

В этой главе, отражающей первый этап исследования, дается аналитический обзор разных подходов к характеристике метаязыкового сознания, разрабатывается терминологический аппарат исследования, включающий мотивировку выбора термина «реф-лексив» и обоснование типологии рефлексивов.

ЯЗЫКОВОЕ И МЕТАЯЗЫКОВОЕ СОЗНАНИЕ

В ПСИХОЛИНГВИСТИЧЕСКОМ

И КОГНИТИВНОМ АСПЕКТАХ

Проблема соотношения языка и мышления могла бы быть отнесена к разряду традиционных проблем, если бы не рассматривалась по мере получения новых фактов каждый раз под новым уг-


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 3 1

лом зрения. В связи с этим необходимо отметить, что в современной науке оказалась сильной тенденция к интегрированию результатов многих научных направлений, связанных с изучением различных аспектов функционирования человека в природе и обществе. В частности, произошла переориентация психолингвистики, ее переход на позиции когнитивной науки [о путях развития психолингвистики см.: Залевская, 1998]. Психолингвистика на современном этапе развития понимается как наука интегративного типа, одно «из направлений когнитивного подхода, объединяющего усилия специалистов (с фундаментальной подготовкой) из разных областей знаний, изучающих человека» [см.: Там же, 92]. В число актуальных направлений психолингвистических изысканий нового типа входит разработка психолингвистической теории знания, которая включает рассмотрение проблем языкового сознания, языковой личности и картины мира. Лингвистика, рассматривающая язык как условно самодостаточный объект, взаимосвязь которого с сознанием можно было учитывать по мере необходимости для понимания отдельных языковых явлений, напрямую обратилась к результатам психолингвистических исследований, которые рассматривают язык в тесной взаимосвязи с сознанием и миром. Поэтому результаты исследования метаязыковых высказываний в лингвистическом аспекте могут быть рассмотрены как гипотеза, обеспечивающая концептуальную связанность лингвистических и психолингвистических представлений о процессах, протекающих в языковом сознании в ходе когнитивной и коммуникативной деятельности.

Определим круг проблем, к решению которых обращаются исследователи, работающие в области современной психолингвистики и когнитологии и которые важны для исследования метаязы-кового сознания.

Соотношение мышления и сознания

К разряду вечных проблем относится проблема соотношения мышления и сознания [о попытках упорядочить терминологические мнения в различных публикациях см.: КСКТ, 1996; Языковое сознание..., 1988; Язык и сознание..., 1993; Язык, сознание, коммуникация, 1999; Почепцов, 1990]. В современной литературе чаще всего понятие «мышление» отождествляется с понятием «сознание»


3 2 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

[см., например: Почепцов, 1990; Ейгер, 1990; Фесенко, 1999 и др.]. Е. С. Кубрякова признает, «что для подобного неразличения существует немало оснований как потому, что содержание указанных понятий частично пересекается и налагается друг на друга, так и потому, что жесткое их противопоставление отчасти невозможно, отчасти же оно лишено особого значения» [КСКТ, 1996, 776]. Оба термина обозначают формы высшей нервной деятельности, а именно психические, ментальные системы и когнитивные способности человека, эти формы связаны с активной познавательной деятельностью и восприятием мира. Часто к оппозиции сознание — мышление присоединяют третий член — язык, и тогда все указанные феномены выступают как одна нерасчлененная сущность, образующая мен-тально-лингвальный комплекс, который определяется как «функционирующая на основе человеческого мозга самоорганизующаяся информационная система» [Морковкин, Морковкина, 1994, 44].

Специальные работы устанавливают соотношение когнитивных категорий. Так, психо- и нейролингвистика доказывают, что в генетическом плане понятие «мышление» шире, чем понятие «сознание» [Портнов, 1988, 6—7; Ерахтин, 1989, 42—43]. Сознание «представляет собой определенное состояние человека» [КСКТ, 1989, 176] и развивается под влиянием мышления. Сознание, таким образом, представляется как одна из форм мышления, как фиксированное знание, «рефлексия субъектом действительности, своей деятельности, самого себя» [Леонтьев, 1975, 13]. Если сознание воспринимается как образ определенных объектов, мышление может выступать как процесс или деятельность, посредством которого этот образ получается, т. е. как познание [Леонтьев, 1972, 278].

Вербальность/невербальность сознания

Данная проблема выявляет дихотомию «традиционная точка зрения —современная точка зрения». Традиционной точкой зрения является вербалистский подход к сознанию. Согласно данному подходу, сознание «всегда протекает в вербальных формах, даже если оно достигает высокого уровня абстракции» [Верещагин, Костомаров, 1983, 16], «формы языка необходимо сопутствуют мышлению от начальной фазы зарождения мысли до момента отчуждения и передачи слушателю» [Кацнельсон, 1984, 4], сознание как высшая, поня-


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 3 3

тийная ступень мышления формируется только на базе языка [см.: Серебренников, 1988, 174—175; Колшанский, 1990, 25—27]. Отождествление членов триады «действительность —мышление —язык» имеет длительную традицию, подобный подход отличает работы Гумбольдта, Потебни, Хайдеггера, Гадамера. Приведем характерные утверждения: «…Язык -это не просто средство взаимопонимания, но слепок с мировоззрения и духа говорящего» [Гумбольдт, 1985, 397]; «Слово… служит опорою врожденного человеку устремления обнять многое одним нераздельным порывом мысли» [Потебня, 1960, 122]; «...На языке основано и в нем выражается то, что для человека вообще есть мир… тут -бытие мира есть бытие языковое» [Гадамер, 1988, 512]; «Язык -дом бытия» [Хайдеггер, 1993,    272].

Многие современные лингвисты полагают, что теория о неразрывном единстве языка и мышления -^вчерашний день языкознания» [Кривоносов, 1992, 79], и часто связывают этот подход с философскими догмами диалектического материализма, так как единство языка и мышления обычно формулировалось в качестве категориального философского принципа в советской философии: «Тождество языка и сознания проявляется в тождестве содержания сознания и языка; содержание сознания как отображения объективного мира есть вместе с тем и содержание (семантика) языка» [Маркарян, 1987, 31]. Способом существования сознания при этом выступают семантические категории языка, а само сочетание «языковое сознание» представляется как образец речевой избыточности. Кроме того, что сакральный тезис о связи между языком и мышлением в научном обиходе функционировал как идеологическая установка, в советской науке отрицалась реальность идеального. Примитивная трактовка идеального заставляла изучать вербальное мышление «не только потому, что это проще, чем изучать невербальное мышление, но и потому, что оно важнее, «ценнее»» [Фрумкина, 1989, 61]. Расширение нашего знания приводит к представлению о том, «что мысль не менее реальна, чем хлеб, только модус существования этой реальности —иной» [Фрумкина, 1990, 185]. Современная естественная наука возвращается на новом витке развития к квантово-механистическому осмыслению сознания, надеясь построить в будущем сверхъединую теорию поля, объединяющую оба мира —физический и семантический [Налимов, 1994, 57]. Современные исследования нейропси-хологов строятся на прямом экспериментальном анализе структур

2 Вепрева. Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху


3 4 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

и функций мозговых отделов, ответственных за язык, с помощью томографов; учеными проводится генетический анализ на молекулярном уровне [см.: Лалаянц, Милованова, 1992]. Общепринятым становится подход, при котором считается, что «успешное моделирование языка возможно только в более широком контексте моделирования сознания» [Петров, 1988, 45].

Тем не менее до сих пор в лингвистике существуют работы, по-разному интерпретирующие соотношение обсуждаемых понятий. Так, в частности, Н. Ф. Алефиренко, обращаясь к методологическим проблемам взаимодействия мышления и сознания, отмечает, что понятие «мышление» шире, чем понятие «сознание», и в отличие от сознания не обязательно вербально и располагает такими формами отражения действительности, которые не подвергаются кодированию средствами языковой семантики (по Б. А. Серебренникову, существует образное, практическое, авербально-понятийное и редуцированное мышление) [Алефиренко, 1994, 6; о различных типах и уровнях мышления см. также: Горелов, Седов, 1997, 13; Корнилов, 1999, 118120]. В связи с данными рассуждениями можно вспомнить поздние работы И. А. Бодуэна де Куртенэ, в которых ученый, наряду с языковым мышлением, рассматривает «мышление вообще», «мышление языковедное или лингвистическое» [Бодуэн де Куртенэ, 1963, 288], «математическое мышление» [Там же, 312].

В ряде работ термины «сознание» и «языковое сознание» не разграничиваются лишь потому [см.: Красных, 1988; Тарасов, 1993], что для лингвиста «языковое сознание не может быть объектом анализа в момент протекания процессов, его реализующих, оно может быть исследовано только как продукт прошедшей, бывшей деятельности» [Красных, 1998, 22]. К этой точке зрения близок один из авторов активной грамматики («от значения к форме») А. Мустайоки: «Лингвист-исследователь не может определить семантические категории на основе ситуаций действительности. Собственно говоря, он сравнительно беспомощен в своей работе, поскольку необходимые для применения этой модели семантические категории находятся в «черном ящике», в который нет прямого доступа. У лингвиста нет другого выхода, чем постараться определить их на основе того, какое выражение они получают в разных языках. Из этого следует, что состав семантических категорий и их взаимные отношения невозможно фиксировать с полной точностью и окончательностью» [Мустайоки, 1999, 233].


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 3 5

Исследование вербализированной метаязыковой деятельности языковой личности позволяет «заглянуть» в «черный ящик» сознания, реконструировать различные этапы речемыслительного процесса.

Таким образом, вопрос о «вербальности» сознания и мышления не находит в современной литературе однозначного решения. И это вполне объяснимо, поскольку роль языка в ментальности человека безусловно уникальна. «Утратив в определенный возрастной период свою «долингвистическую (доязыковую) невинность», человек уже не может полностью отвлечься от языка, даже когда реально им не пользуется. Участие языка в последнем случае заключается в потенциальной коммуницируемости когнитивного опыта» [Касевич, 1990, 24—25]. А. Потебня приводит аргумент в защиту безусловной связи языка и мышления: «…человек… в одно почти неделимое мгновение может без слов передумать весьма многое. Но язык не отнимает у человека этой способности, а напротив… усиливает ее» [Потебня, 1960, 122].

Сторонники антивербалистского подхода утверждают, что мысль присутствует в сознании человека и в довербальной форме, высказывают предположения, что сознание шире и богаче языковой семантики, что существует особый универсальный язык мысли, имеющий невербальную природу и единый для всех, мышление протекает у всех людей в одной и той же форме, а затем подвергается или не подвергается вербализации. Этот «язык мысли» в советской психолингвистике описан Н. И. Жинкиным как универсальный предметный код (УПК) [Жинкин, 1982]. Д. Б. Гудков находит параллели теории Н. И. Жинкина в подходе к языку мысли в концепции Дж. Фодора, который пишет о языке врожденных когнитивных примитивов, единых для всех языков [см.: Гудков, 1999, 11]. Таким образом, возникает вопрос о возможности считать когнитивные процессы универсальными, «хотя убедительных доказательств их истинности в настоящее время нет» [Почепцов, 1990, 113]. Ряд ученых утверждает, что существует национальная специфика мышления, которая производна не от языка, а от реальной национальной действительности, национальных условий, национальных традиций [Стернин, Быкова, 1998, 66]. Компромиссную позицию занимают исследователи, считающие базовый компонент мышления, в который входит совокупность ментальных универсалий с единым логико-понятийным ядром, интернациональным, а конкретная реализация этой основы каж-


3 6 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

дым этносом осуществляется по-своему, и неповторимость «предопределена прежде всего сферой внелогического восприятия действительности: эмоции и оценки, их характер и глубина, факторы, их определяющие, -^се это своеобразно, неповторимо» [Корнилов, 1999, 122]. Ученые, разграничивающие сознание и языковую семантику, работают в рамках концепции удвоения мира, поскольку язык, моделируя мир в языковом сознании, создает особый национально-субъективный образ мира как часть более широкого обыденного сознания, что позволяет разграничить концептуальное и языковое сознание. Преломленное через призму языка дополнительное видение мира получило в лингвистике наименование «языковой картины мира» [см., например: Арутюнова 1987, 1998; Апресян, 1995; Бляхер, Волынская, 1983; Борщев, 1996; Брутян, 1976; Булыгина, Шмелев, 1997; Данилевская, 2000; Евтушенко, 2001; Завальников, 2000; Изотов, 2001; Комлев, 1981; Корнилов, 1994, 1995, 1999; Кошарная, 1999; Миронова, 2001; Невойт, 2001; Отражение…, 1999; Панова, 2001; Пищальникова, 2000; Роль человеческого фактора…, 1988; Урысон, 1994; Холличер, 1966, 1971; Яковлева, 1994; Яценко, 1983 и др.]. Истоки концепции «языковой картины мира» можно найти в философско-лингвистических работах В. фон Гумбольдта. Именно Гумбольдт утверждал, что представления человека о мире зависят от того языка, которым он пользуется: «…язык —это мир, лежащий между миром внешних явлений и внутренним миром человека» [Гумбольдт, 1984, 304]. Открытие феномена картины мира, по мнению современных лингвистов, «стало основным теоретическим достижением Гумбольдта» [Радченко, 2001, 96]; «Вперед к Гумбольдту!» парадоксальный призыв, звучащий в одной из известных работ [Фрумкина, 1995, 105]. Идея мировидения, которую язык навязывает мышлению, в XX веке получит название гипотезы Сэпира-Уорфа, или гипотезы лингвистической относительности, а в конце XX века выявление языковой картины мира «станет одной из главных целей семантического описания языков» [Кобозева, 2000, 23].

Оперативной содержательной единицей языка мозга, всей картины мира, отраженной в человеческой психике, в когнитивной науке был назван концепт, который «понимается как глобальная мыслительная единица, представляющая собой квант структурированного знания» [Попова, Стернин, 1999, 4], идеальная сущность, которая формируется в сознании человека; при этом язык


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 3 7

может являться одним из способов формирования концептов в сознании человека. В современной лингвистике происходит пересмотр логико-рационалистической трактовки лексического значения, ставшей привычной и традиционной [обзор современных концепций лексической семантики см.: Залевская 1998б, 1999; Михайлова 1998]. Для эффективного формирования концепта, для полноты его формирования, кроме языка, «необходимо привлечение чувственного опыта, необходима предметная деятельность с тем или иным предметом или явлением» [Попова, Стернин, 1999, 4]. Концепт рождается как единица УПК, которая остается его ядром и впоследствии насыщается слоями концептуальных признаков. Доступ к концепту обеспечивается через средства языка, через слово, которое своим значением представляет лишь часть концепта и позволяет выделить общенациональные, групповые и индивидуальные концептуальные признаки. «Именно через анализ слова мы получаем доступ к сфере идеального в языке, «улавливаем» концепты» [Бабушкин, 1996, 30]. В этом А. Вежбицкая видит цель семантики: выявить структуру мысли, скрытую за внешней формой языка [Вежбицка, 1983, 225]. Эти рассуждения связаны с концептами как со сложившимися дискретными единицами (ментальными образами) коллективного сознания. Мы можем оперировать нефиксированными в языке мыслями, и сознание может работать над формированием нового концепта долгие годы. Вербализация концепта одновременно включает и метаязыковую способность носителя языка, поскольку она направлена на познание языка как элемента действительного мира.

Совокупность концептов представляет собой упорядоченное объединение. Наиболее полное описание концептуальной системы в логико-философской постановке было дано в работах Р. И. Павилениса. В соответствии с его теорией, концептуальная система отражает познавательный опыт человека как на доязыковом уровне, так и на языковом и не сводится к какой-то бы ни было лингвистической сущности [Павиленис, 1983,12]. Когнитивные идеи получили свое развитие также в когнитивной психологии [Величковский, 1982], психолингвистике [Залевская, 1990, 1992], языкознании.

В языкознании в рамках когнитивного подхода особую актуальность приобретают психологические аспекты рассмотрения соотношения языка и знания, которые предполагают включение в


Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

сферу лингвистических исследований личности говорящего [см.: Караулов, 1987; Язык и личность, 1989; Норман, 1994; Гаспаров, 1996; Арутюнова, 1998; Карасик, 1992 и др.], использование понятий коммуникативной стратегии текста, изучение прагматического компонента значения слова и т. д. Включение личности говорящего в лингвистическое исследование привело к теоретическому осмыслению этнопсихологических факторов как составляющих культурного компонента языка. Культурно-антропологический взгляд на язык восходит к трудам В. фон Гумбольдта, Э. Касси-рера, Р. Барта, Э. Сепира [см., например: Гумбольдт, 1984; Сепир, 1993; Барт, 1994]. В когнитивном ключе ставится задача выявления культурных концептов, отражающих особенности менталитета народа, проводится сопоставительное и контрастив-ное описание языковых картин мира [Вежбицкая, 1986; Булы-гина, Шмелев, 1991; Кубрякова, 1991; Пеньковский, 1991; Логический анализ языка, 1991, 1992, 1999; Контрастивное описание, 1994; Апресян, 1995; Контрастивные исследования, 1996; Гаспаров, 1996; Петренко, 1997; Степанов, 1997, 2001; Воркачев, 1998; Берестнев, 1999; Березович, 1999]. Культурологическая интерпретация языка позволила определить концепт как «сгусток культуры в сознании человека» [Степанов, 1997, 40], включить в структуру концепта все, что делает его фактом культуры: внутреннюю форму, историю слова, современные ассоциации, оценки и т. д.

Концептуальный подход к языку мысли разрушил традиционный взгляд на иерархическую лестницу форм познания (ощущения восприятия -^гредставления -^гонятия) —от чувственного к рациональному, к понятию как к высшей форме познания. Когнитивные исследования доказали, что понятие не является конструктом с четко ограниченным объемом и содержанием, «в научный оборот была введена идея «нечетких понятий» [Бабушкин, 1996, 12]. При характеристике структур сознания в когнитивной лингвистике, наряду с терминами «понятие», широкое распространение получили термины «фрейм», «скрипт», «сценарий», «схема» и т. д.

Вопрос о «вербальности» сознания является весьма актуальным в современной психолингвистике, поскольку он выводит исследователя на проблему процесса порождения и понимания речи, на программирование процессов вербализации.


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 3 9

Процесс порождения речи

Проблема процесса порождения речи непосредственно связана с исследованием метаязыкового сознания, поскольку механизм порождения метаязыковых высказываний принципиально не отличается от механизма речепорождения любого высказывания. Исследование данного механизма проясняет во многом сущность возникновения коммуникативных рефлексивов (см. главу 2), которые в свою очередь помогают осмыслить многие вопросы речепроизводства.

«Реальный процесс „превращения" мысли в суждение по-прежнему остается загадкой» [Кубрякова, 1991, 51]. Эти процессы не доступны прямому наблюдению, судить о них можно только по конечным или промежуточным продуктам. Это могут быть тексты, содержащие разного типа ошибки, анализ которых дает возможность говорить ученым о том или ином сбое в речемыслительном процессе; наблюдения за развитием речи у детей; наблюдения в условиях патологии речи, а также различные экспериментальные процедуры. В ряду отечественных исследований интерес представляют, например, анализ письменных работ студентов [Красиков, 1990], анализ речевых ошибок в сочетании с записями на магнитофон [Ейгер, 1989; 1990]; оригинальна методика прослеживания особенностей речемыслительного процесса в условиях продуцирования речи на иностранном языке А. А. Пойменовой [1999]. Исследование процесса речепроизводства, как пишет А. А. Залевская, «это разработка гипотез о ходе названного процесса, его моделирование на основании получаемых из разных источников данных» [Залевская, 1999, 206].

К проблеме того, как осуществляется переработка представлений о действительности, закрепление, накопление и хранение сведений о мире посредством языковых единиц, обращаются прежде всего психолингвисты. Авторы обзоров освещают известные в науке модели речемыслительного процесса И. А. Зимней [1985], Т. В. Ахутиной [1989], А. А. Леонтьева [1969] и др. Последователи Н. Хомского работают в русле идей трансформационной порождающей грамматики. Языковеды обращаются к лингвистическим основам речевой деятельности в аспекте номинативного компонента языка [см.: Кубрякова, 1986; 1991]. Современные исследования структуры речепорождающего процесса опираются на работы советской психологической школы, ибо в идеях прошло-


4 0 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

го обнаруживаются до сих пор не актуализировавшиеся рациональные положения. Поэтому современные работы определяются не дистанцированием от предшественников, а «поиском своего места в богатом контексте накопленного «старой» наукой» [Кузнецов, 2000, 12]. Проблемы порождения и восприятия речи, рассматриваемые как конструктивная деятельность субъекта, которую данный субъект осуществляет на основе имеющихся у него знаний, теоретически были обоснованы в работах Л. С. Выготского, А. Н. Леонтьева, А. Р. Лурии, Н. И. Жинкина и отражают целостную традицию, получившую развитие как в чисто лингвистических работах, так и в работах по теории речевой деятельности и психолингвистике [см.: Выготский, 1982; А. Н. Леонтьев, 1965; Лурия, 1998; Жинкин, 1982; А. А. Леонтьев, 1969; Залевская, 1981, 1982, 1988, 1990, 1992, 1999; Кубрякова, 1991; Сорокин, Тарасов, Шахнарович, 1979; Сорокин, 1985; Сахарный, 1989; Соколов, 1968; Лосев, 1982; Жоль, 1990 и др.].

Покажем одну из интегративных моделей порождения речи, описанную Е. С. Кубряковой в коллективной монографии «Человеческий фактор в языке. Язык и порождение речи» [1991]. Основополагающей для авторов явилась мысль Л. С. Выготского о том, что общее движение речедеятельностного процесса происходит в несколько этапов: от мотива, порождающего мысль, —к оформлению этой мысли во внутреннем, а затем и во внешнем слове. Поэтому в полном цикле процесса порождения речи выделяется несколько превербальных стадий, прежде всего мотиваци-онно-побудительная и мыслеформирующая. Далее идут стадии смешанные вербально-авербальные и завершают процесс собственно вербальные стадии. Строгая последовательность стадий возможна лишь в гипотетическом научном описании; фактически, как пишет Е. С. Кубрякова, стадии могут накладываться, «наплывать» друг на друга, нарушать обычный порядок следования. Кроме того, речевая деятельность может стать объектом сознательного метаязыкового контроля со стороны говорящего и менять свои формы. Наличие мотивационной фазы отмечается во всех существующих моделях порождения речи, хотя эту психологическую сторону речевой деятельности трудно соотнести с конкретными языковыми фактами. На современном этапе лингвистических исследований мотивационно-побудительный этап на уровне замысла в процессе порождения речи определяется в качестве одной из


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 4 1

универсальных текстоструктурирующих категорий разговорного диалога [см.: Борисова, 2001, 319].

Каждое речевое высказывание является следствием реализации интенции говорящего. Именно она выступает в качестве вектора, определяющего настрой речевого акта. В модели порождения речи вслед за мотивационной стадией выделяется стадия замысла речи, которая связывается с предметным содержанием высказывания. Иногда мотив речи и замысел не противопоставляются и воспринимаются как сложное коммуникативно-прагматическое целое. Процесс мышления на стадии идей и замыслов имеет невербальный характер. Так, Е. С. Кубрякова считает, что единицами мыслительной деятельности на этой стадии являются энграммы, следы человеческого опыта, возникшие «как следствие отражения мира и деятельности по его познанию в человеческой голове, прежде всего образами вещей и предметов, людей и других живых существ, представлениями и т. п.» [Кубрякова, 1991, 57]. Дальнейшее развитие речедеятельностного процесса зависит от характера дальнейшей человеческой деятельности. Человеку не обязательно переходить к вербальным формам мышления при создании музыкального произведения или чертежа. Для конструирования речевого высказывания необходима реорганизация невербальных концептов, для которой вводится понятие внутренней речи или промежуточного языка. С нее начинается стадия речевого мышления, обязательная для порождения речи, идет процесс «ослов-ливания» мысли. Е. С. Кубрякова по-новому интерпретирует идеи Л. С. Выготского, выдвинувшего понятие «внутреннего слова», являющегося языковым аналогом мысли во внутренней речи. Для Выготского внутреннее слово является носителем скорее личностных смыслов, чем языковых системных значений: слово «как бы вбирает в себя смысл предыдущих и последующих слов, расширяя почти безгранично рамки своего значения» [Выготский, 1982, 350]. Это условная номинация всей описываемой ситуации. При этом этап внутренней речи понимается Л. С. Выготским не как процесс «надевания речи на готовую мысль», а перестраивание, формирование мысли при превращении ее в вербальную форму. Отсюда знаменитая фраза Л. С. Выготского: «Мысль не выражается, а совершается в слове» [Выготский, 1982, 307], восходящая к не менее известному высказыванию А. А. Потебни: «Язык есть средство не выражать уже готовую мысль, а создавать ее» [Потеб-


4 2 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

ня, 1976, 120]. Этап промежуточного языка может быть соотнесен с идеями Н. И. Жинкина о предметно-схемном коде, который исследователь употреблял для обозначения внутренней речи (сам Н. И. Жинкин употреблял разные терминологические обозначения для языка мысли [см. об этом: Караулов, 1987, 184—210]). Жинкин писал: «Предметно-схемный код может быть охарактеризован некоторыми общими чертами. Во-первых, это код непроизносимый, в нем отсутствуют материальные признаки слов натурального языка. Здесь нет последовательности знаков, а есть изображения, которые могут образовать или цепь или какую-то группировку. ... Мысль в ее содержательном составе всегда пробивается в язык, перестраивает его и побуждает к развитию. Это продолжается непрерывно, так как содержание мысли больше, чем шаблонно-узуальные возможности языка. Именно поэтому зарождение мысли осуществляется в предметно-изобразительном коде» [Жинкин, 1998, 158—159]. Дальнейший переход к внешнему высказыванию включает явление пропозиционализации, то есть осознания тех ролей, которые играют в описываемой ситуации обозначенные предметы. Говорящий с лингвистической точки зрения выбирает определенную схему синтаксического целого. Весь описанный процесс вербализации происходит в режиме внутреннего контроля, функция которого решить, подходит ли слово во внутренней речи для продвижения его во внешнюю. Далее происходит семантическое согласование линейного расположения слов в предложении и самих используемых слов. На этапе создания речевого высказывания выделяются четыре модуля, или внутренних механизма, речи, ответственных за следующие компоненты: 1) номинативный компонент в порождении речи, 2) синтаксический и трансфра-стический, 3) морфологический, 4) озвучивание речи. Особую роль Е. С. Кубрякова отводит номинации и синтаксированию.

Таким образом, различные модели порождения речи позволяют сделать вывод о том, что мыслительная деятельность может протекать в разных кодах, которые часто представляются как уровни сознания либо как вербальные или невербальные формы мышления. Эти модели связаны еще с одним аспектом исследования порождения речи —с проблемой внутреннего лексикона человека. Решение этой проблемы должно способствовать ответу на вопрос, в каком виде существуют для человека знания языка. Способ фиксации знаний носит двухслойный характер (невербальный характер


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 4 3

носит язык «мозга», lingua mentalis, другой слой знаний формирует внутренний лексикон, вербализованные знания, в последний включаются метаязыковые знания о языке и его единицах).

Знание мира и знание языка оказываются частью единой концептуальной системы. Внутренний лексикон -это вместилище знаний, в котором концепты получили языковое выражение в виде конвен-циальной единицы, прежде всего в виде слова. Обычная метафора для характеристики организации внутреннего лексикона человека — вербальная сеть, выступающая в качестве психолингвистического коррелята психологического понятия «память» [см., например: Норман, 1974, 367—419]. Продолжая развивать метафорический образ вербальной сети, ученые представляют сеть не в виде плоскости, а в виде многомерного вербального пространства в силу богатства и сложности внутреннего лексикона [см.: Волков, 1993, 34— 35\. Феномен многомерности вербального пространства объясняется в первую очередь многоуровневой структурой языкового сознания.

Структура языкового сознания

Факт многомерности, многослойности, модулярности языкового сознания является общим в работах, посвященных когнитивным проблемам. Многомерность сознания исследуется в разных аспектах его существования и функционирования. Среди них выделим те, которые важны нам в аспекте соотношения языкового и метаязыкового сознания.

Структура языкового сознания по характеру отражаемой информации. При определении компонентного состава языкового сознания ученые пытаются представить весь ансамбль когнитивно-эмо-тивных и аксиологических структур в виде схемы, которая могла бы наглядно упорядочить составляющие этого сложного феномена. Основными составляющими языкового сознания являются четыре компонента: сенсорно-рецептивный, логико-понятийный, эмоционально-оценочный, ценностно-нравственный [Корнилов, 1999, 169]. Компоненты человеческого «я» находят свое соответствие в аспектах, семантических слоях (по Б. Ю. Городецкому), типах информации (по И. М. Кобозевой), конституирующих значение слова, которые представляют собой результат работы ком-


4 4 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

понентов языкового сознания. Строение слова рассматривается как структура, изоморфная устройству системы сознания. Именно слово принимает непосредственное участие во всех основных процессах психического отражения. Традиционно выделяются денотативный, сигнификативный, коннотативный аспекты лексической семантики, получаемые в современной лингвистике различную интерпретацию с безусловно авторской расстановкой акцентов [см. обзор данного вопроса в работах: Кобозева, 2000, 4363; Михайлова, 1998, 58—86].

Компоненты языкового сознания реализуют себя через конкретные проявления в процессе функционирования. Отсюда стремление исследователей к выявлению функций языкового сознания. Функции языка также изоморфны функциям языкового сознания. Подход к языку как к социальной семиотической системе позволяет выделить 73 функции языка (о перечне этих функций см.: Демьянков, 2000, 66—103]. Вместе с тем «чем больше количество функций, тем все менее прозрачным становится основание классификации, которое иногда может даже ускользать от читателя» [Демьянков, 2000, 103]. К традиционным языковым функциям относят коммуникативную, когнитивную, эмоциональную, метаязыковую. Среди вторичных функций указывают экспрессивную, референциальную, фатическую, поэтическую, суггестивно-магическую [Мурзин, 1998а, 108], креативную [Норман, 1997, 166] и т. д. Метаязыковая функция языка как одна из базисных функций речевой коммуникации для разъяснения кода (message about code) была выделена Р. Якобсоном [Якобсон, 1975, 203]. Концепция языковых функций Р. Якобсона опиралась на принципиальную структуру коммуникативного акта и была предназначена для выполнения логико-аналитической работы по описанию модели естественного языка.

Функции языкового сознания осуществляются через механизмы, на основе которых реализуются функции самого языка. В работе Г. В. Ейгера [1990] детально представлен перечень различных функций языкового сознания. Автор выделяет пять функций сознания, которые оказываются релевантными и для метаязыково-го сознания. У языкового и метаязыкового сознания наблюдаются одноименные функции, поскольку в обычных условиях оба механизма тесно взаимодействуют и действуют синхронно. Метаязыковая деятельность является обязательным компонентом язы-


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 4 5

ковой способности носителя языка. «Рефлексия -универсальный признак собственно человеческого мыследействования, она течет непрерывно, она «размазана по всем тарелкам», но по воле человека она останавливается (фиксируется) и объективируется, превращаясь в другие организованности (инобытия, ипостаси)» [Бо-гин, 1998, 63]. Отметим эти функции. Отражательная функция создает языковую картину мира; оценочная функция получает различные аспекты преломления в зависимости от отношения к таким языковым фактам, как нормативный (ортоло-гический), функционально-стилистический, эстетический, этический, вероятностный, темпоральный, ксеноразличительный и социальный; ориентировочно-селективная функция обеспечивает выбор языковых средств в соответствии с коммуникативным заданием и ситуацией при порождении высказывания и переход от поверхностных структур к глубинным, к замыслу при восприятии высказывания; интерпретационная функция проявляется прежде всего в метаязыковых высказываниях; регулятивно-управляющая функция выступает в виде механизма обратной связи с двумя каналами — контрольно-управляющим (контроль за речевыми операциями) и оценочно-регулятивным (оценка высказывания с точки зрения соответствия действующим нормам) [см.: Ейгер, 1990, 2341].

Уровневая структура сознания и бессознательного. Структура психики человека в психологических исследованиях представляется в виде двух отдельных, независимо функционирующих интеллектов —сознательного, осознаваемого и бессознательного. Идея представить эти две силы чем-то цельным, заключенным в оболочку, выдвигалась древними алхимиками в теории «небесного яйца», в XX веке развитие этой концепции можно найти в работах итальянского психотерапевта Р. Ассаджиоли, из отечественных ученых созвучные идеи высказывает В. В. Налимов [см. обзор теорий: Бреслав 2000, 42—59]. Внутреннее содержимое гипотетического «яйца» состоит из нескольких слоев, которые называются «бессознательное», «предсознание» и «сознание». Они окружены оболочкой и погружены во внешнюю среду —«сверхсознание», или «высшее бессознательное».

Самой архаичной частью психики является бессознательное. На уровне бессознательного воспринимаются простейшие и осново-


4 6 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

полагающие элементы бытия, поэтому, по мнению ученых, бессознательное является единым для всего человечества. «Мы многие вещи делаем бессознательно, не умея объяснить того, как именно мы это делаем: ходим, едим или, скажем, сворачиваем кулек из листа бумаги. Одним из таких неосознанных умений является и умение говорить» [Фрумкина и др., 1990, 91]. Бессознательное по своим масштабам превосходит все части психики и занимает основную часть объема. Проблема соотношения осознаваемого и неосознаваемого является в психологии одной из важнейших, она претерпела ряд конструктивных изменений. Если при зарождении научной психологии бессознательному отводилась периферийная роль второстепенного, состоящего в основном из инстинктов компонента психики при главенствующей роли сознания, то благодаря теории 3. Фрейда выяснилось истинное величие и роль бессознательного: «3. Фрейд обосновал динамический характер человеческого «я», показав многомерность сознания: осознанное «я» восходит к его бессознательному, является его своеобразным продолжением» [Берестнев, 2001, 60]. 3. Фрейд в одной из своих работ по этому поводу писал: «Сознательная умственная жизнь представляет собой лишь довольно незначительную часть бессознательной душевной жизни» [Фрейд, 1990, 6]. И. Г. Юнг, развивая идеи 3. Фрейда, определил структуру бессознательного, включающего содержательную основу личного бессознательного (Тень и персону), и структуры, имеющие всеобщий характер -архетипы коллективного бессознательного [см. об этом: Овчаренко, 2000, 35].

Самой неопределенной и плохо изученной частью психической сферы, не имеющей общепринятого взгляда на ее структуру и функции, является среднее бессознательное. Отсюда терминологическая неупорядоченность этого понятия: «предсознание» (Фрейд), «предмышление» (Налимов), «подсознание», «среднее бессознательное» (Ассаджиоли). Подсознание выделяется как отдельная область психической сферы человека ввиду его особой функции —служить связующим звеном между сознанием и бессознательным. Именно в этом звене зарождается и развивается мыслительная деятельность, структурно неоформленные архетипы бессознательного превращаются в конкретные образы. Здесь появляются личностные смыслы: «на подсознательном уровне мыслительной деятельности выполняется лишь «черновая работа»; когда же возникает необходимость в более сложных мыслитель-


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 4 7

ных операциях, «подсознание» не может с ними справиться, а потому и происходит объективация, осознание той информации, обработка которой без участия сознания оказывается невозможной» [Кармин, 1978, 96—97]. Кроме того, большая часть информации из внешнего мира запечатлевается в человеке, минуя его сознание. Неосознаваемая обработка информации происходит так, что субъекту становится известен только конечный ее результат, а «процесс переработки совершается частично или даже полностью неосознанным образом» [Прангишвили, Бассин, Шошин, 1984, 7].

Выделяется множество факторов, обусловливающих хранение основной части информации за порогом сознания. Во-первых, сознание не способно вместить целиком всю информацию, которая приобретается человеком в течение жизни, а подсознание — это зона, из которой достаточно легко ее извлечь. Во-вторых, большой объем эмоционально значимой информации человек получает в первые месяцы своего существования до формирования сознания, и эта информация хранится у человека в бессознательном. В-третьих, «из сознания устраняется информация о структуре действий, ставших автоматическими» [Лебедева, 1999, 137]. В-четвертых, подсознание выполняет защитную функцию в том случае, когда сознание человека еще не готово к восприятию того, что может его разрушить. «Оно защищает человечество, приоткрывая тайны мира настолько, насколько сознание человека способно его постичь» [Панасюк, 1999, 264].

Разработка проблемы сознания и отношения между сознанием и осознанием, между мышлением и речью привела к необходимости постановки вопроса о роли между бессознательным, речью и сознанием [Бессознательное, 1978; Бессознательное, 1985; Язык и сознание…, 1993 и др.]. Языковедческая проблематика сознания и бессознательного имеет свои истоки в работах российских классиков -^шнгвистов XIX века: Бодуэн де Куртенэ и Кру-шевский писали о том, что «сознание и воля человека оказывают на развитие языка весьма мало влияния» [цит. по: Якобсон, 1978, 156]. В работах ученых прослеживается использование общей метафоры: уподобление сознания огоньку, освещающему отдельные стадии психического процесса (Б. де Куртенэ) и «светлой точке сознания» (Д. Н. Овсянико-Куликовский).

Психологи развивают учение о соотношении сознания и бессознательного. По сути дела, Л. С. Выготский, рисуя путь от мыс-


Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

ли к слову, вырабатывает схему строения не только сознания, но и подсознания, указывает на последовательность расположения речевых планов, когда движение идет от «…мотива, порождающего какую-то мысль, к оформлению самой мысли, к опосредованию ее во внутреннем слове, затем —в значениях внешних слов и, наконец, в словах» [Выготский, 1982, 358]. Недоступная, неверба-лизованная информация закрыта для личности, осознание «возникает только через обозначение словом, через наименование» [Уфимцева, 1997, 21]. Безусловно, критерии выявления различных уровней сознательного и бессознательного лингвисты пытаются выявить на основе языковых данных. Так, Л. О. Чернейко главным признаком сознания считает возможность его языковой экспликации; сферу подсознания составляет то, что «индивидуум знает из своего уникального опыта, но не может эксплицировать, передать другому», сферу сверхсознания -^<то, что знает социум, эксплицирует, но не может верифицировать» [Чернейко, 1998, 181].

Сочетание сознательных и бессознательных факторов лежит и в основе понятия установки, которая в трудах Д. Н. Узнадзе понимается как конкретное состояние целостного субъекта, его модус, готовность к совершению определенной деятельности, предваряющая начало речи и актуализирующая средства, необходимые для речи на определенном языке [Узнадзе, 1999, 245—256]. «Языковая установка принципиально неосознаваема» [Имедадзе, 1978, 222], хотя в двухуровневой структуре установки уровень объективации —это уровень актуально презентированных в сознании языковых форм и отношений. Таким образом, отстаивается методологическая необходимость систематического сопоставления коррелятивных понятий сознания и бессознательного, ввиду того, что «понятие бессознательного лишено смысла, если брать его независимо от понятия сознания, и наоборот» [Шерозия, 1973, 446].

Языковое чутье, чувство языка в аспекте сознания —бессознательного рассматривается как словесный инстинкт и противопоставлено осознанному знанию [см.: Рамишвили, 1978, 199; Левина, 1978, 249]. Психологи ссылаются на известное выражение Гумбольдта, назвавшего языковое чувство «инстинктообразным предчувствием всей системы языка». Чувство языка большинством лингвистов трактуется как «некая сумма знаний о языке, полученная в результате бессознательного обобщения многочисленных актов речи» [Ейгер, 1990, 11]. При этом Р. Якобсон подчеркивает


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 4 9

особую значимость метаязыковых операций, которые, составляя важную и неотъемлемую часть нашей речевой деятельности, вносят «осознание речевых компонентов и их отношений. Активная роль метаязыковой функции… остается в силе на всю нашу жизнь, сохраняя за всей нашей речевой деятельностью неустанные колебания между бессознательностью и сознанием» [Якобсон, 1978, 163-164].

Учет роли языкового сознания в организации речевой деятельности в аспекте соотношения сферы сознательного и бессознательного приводит ученых к выявлению механизма автоматического, неосознанного контроля, регулирования речи и уровня сознательного, контролированного речевого поведения. Безусловно непосредственное участие сознания при построении речи в соответствии с существующими социально обусловленными языковыми нормами, интенциями говорящего, ситуацией общения. В то же время простота и легкость, с которой в норме протекает речевая деятельность, приобретенные в детстве навыки практического владения языком говорят о том, что во многом речевая деятельность обусловлена сферой подсознательного. Сознание не противостоит неосознаваемым процессам, включая их в свое функционирование, «всякое осознанное содержание обычно включает в себя не до конца и не полностью осознанные зависимости и соотношения, т. е. имеет место непрерывность осознанного и неосознанного как одно из фундаментальных свойств психического как процесса» [Залевская, 1999, 35].

Соотношение сознательного и бессознательного проявляет себя на разных этапах материализации замысла говорящего. Первый этап речевой деятельности носит стихийный, неосознанный характер, когда говорящий занимается формулированием мысли и одновременно «формулирует ее средствами языка» (Выготский). Второй этап речевого оформления замысла характеризуется сознательной коррекцией авторского формулирования последнего, «если стихийный процесс не обеспечил этой точности» [Минеева, 2001, 26], сознательными интеллектуальными усилиями по преодолению автоматизма речевых действий, «по преодолению инертности всего нашего речемыслительного механизма, нашей привычки думать и высказываться «по линии наименьшего сопротивления»» [Хлебда, 1999, 63].

Следует подчеркнуть, что во всех психолингвистических исследованиях учитывается постоянное действие многоэтапного (мно-


5 0 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

гоуровневого) контроля как одного из основополагающих принципов функционирования речевого механизма человека: на каждом уровне порождения речевого высказывания «существует свой контроль и, кроме того, общий контроль всего высказывания в целом» [Красиков, 1980, 124]. Эту же мысль высказывают Laver [1973], Сливницкий [1983], Ейгер [1990], Баранов [1993]. Общий контроль, или, по Налимову, «вероятностно-структурированный фильтр», по сути дела, представляет собой языковое самосознание, рефлексию, определяемую «личностным интеллектуальным и духовным состоянием человека» [Налимов, 1994, 47], его развитыми способностями управлять своим речевым поведением. По Ж. Пиаже, осознавание действия за счет рефлексивных механизмов идет от его периферии к центру, «от анализа результата действия и его соответствия поставленной цели, далее к исследованию внутреннего механизма действия» [Аносова, 1988, 14].

В модели порождения речевого высказывания А. Н. Леонтьева, в дальнейшем уточненной А. А. Леонтьевым, выделено четыре уровня осознаваемости в речи: 1) уровень актуального созна-вания (предмет осознания связан с целью деятельности, находится в поле внимания на уровне связной речи); 2) уровень сознательного контроля (предмет непосредственно не осознается, но может быть осознан, соответствует словесно-предметному уровню); 3) уровень бессознательного контроля (предмет осознания соотносится с имеющимся в памяти эталоном без участия сознательного внимания, соответствует формальному уровню языковой способности); 4) уровень неосознанности (соответствует слоговому уровню). «При этом операции, являющиеся по происхождению бессознательными, могут в дальнейшем (обязательно через ступень актуального сознавания!) подвергаться сознательному контролю» [А. А. Леонтьев, 1965, 123]. Безусловно, механизмом, выполняющим функцию контроля, является установка, по Узнадзе, которая принципиально не осознается, «хотя установочно функционирующая форма речи в определенных условиях может стать и предметом осознания и произвольного регулирования» [Имедадзе, 1978, 220].

С этой моделью хорошо согласуется разграничение механизмов когнитивного и коммуникативного контроля [см.: Залевская, 1988], «которые трактуются как взаимодействующие и функционирующие на разных уровнях реализации речемыслительной дея-


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 5 1

тельности человека» [Залевская, 1999, 57]. В этом же ряду модель продуцирования речи Вилема Ливелта [см.: Levelt, 1993], который считает полезным разграничивать контролируемую и автоматическую процедуры: порождение сообщения и мониторинг (доступ говорящего к своей внутренней речи) описываются как контролируемая деятельность, а грамматическое кодирование, кодирование формы и артикулирование трактуются как в большей мере автоматизированные (они близки к рефлексам, требуют мало внимания и могут протекать параллельно). Таким образом, регуляции подлежат все составляющие структурной организации базовой системы психики при взаимодействии ее сенсорного, перцептивного и речемыслительного уровней.

Вербализованные метаязыковые высказывания —это продукт осознанной метаязыковой деятельности, контролирующей используемые языковые средства.

Языковое и метаязыковое сознание в аспекте индивидуального и всеобщего. Сознание, языковое прежде всего, является достоянием индивида, поэтому неизменно поднимаются вопросы о соотношении субъективного и объективного, индивидуального и всеобщего в структуре сознания. Традиционно языковое и метаязыковое сознание делят на индивидуальное, групповое и общественное, коллективное. Реальная оппозиция «индивидуальное всеобщее (социальное)» может быть представлена в виде диалектического единства: «с помощью языка человек выражает свой внутренний мир, делая его интерличностным явлением. Язык является важным средством приобщения индивида к общественному опыту» [Ростова, 2000, 168]. Всеобщее (коллективное) знание всегда имеет индивидуальную форму проявления.

В аспекте данной оппозиции неизбежно должны быть затронуты вопросы о языковой личности и языковой способности. Проблема языковой личности (коррелирующие понятия: «говорящий», «субъект речевого общения», «коммуникант», «индивид») — одна из актуальных проблем современной антропоцентрической лингвистики. Не приводя многочисленных определений языковой личности, имплицитно представленных уже в работах Г. Штейн-таля, В. Вундта и А. А. Шахматова (как отмечает Г. И. Богин [1984]) и активно обсуждаемых в современных исследованиях (критический анализ понятия языковой личности осуществлен


5 2 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

в работе A. В. Пузырева [1998]), назовем трех авторов, стоящих у истоков современной разработки данной проблемы. Прежде всего это B. В. Виноградов, который ввел данный термин в научный оборот [см.: Виноградов, 1927; 1930]; Г. И. Богин, разработавший модель языковой личности в лингводидактическом аспекте и установивший уровни и компоненты речевой способности, понимал под языковой личностью человека, рассматриваемого «с точки зрения его готовности производить речевые поступки, создавать и принимать произведения речи» [Богин, 1984, 1], и, наконец, Ю. Н. Караулов [1987], концепция языковой личности которого является сегодня наиболее известной. Ю. Н. Караулов, предлагая свою модель языковой личности, учитывает философский и психологический аспекты моделирования с разграничением языка, интеллекта, действительности, а также семантического, когнитивного и прагматического уровней и соответствующего выделения трех уровней структуры языковой личности (вербально-семанти-ческого, тезаурусного, мотивационного). Современные концепции языковой личности —это чаще всего по сути видоизмененные трактовки составляющих «по Караулову» (так, например, интересным представляется направление исследований в сторону вариантного, речевого представления языковой личности и включение в научный обиход понятия «речевая личность» [см.: Клобукова, 1995, 322-323; Прохоров, 1997, 58-59; Красных, 1998, 17]).

В современных исследованиях осуществлен учет постоянных и переменных характеристик языковой личности. Приведем перечень составляющих языковой личности, представленный в работе А. Н. Ростовой [2000]. К постоянным характеристикам языковой личности отнесены признаки, обусловленные психолого-физиологическими и биологическими особенностями: пол, возраст, тип темперамента, когнитивный стиль мышления; признаки, обусловленные принадлежностью к типу речевой культуры, степенью креативности. Переменные характеристики языковой личности определяются конкретными обстоятельствами речевого действия: социально-ранговыми отношениями и психофизиологическими факторами в определенной ситуации (психическое состояние, уровень аффектации, состояние здоровья и др.) [см.: Ростова, 2000, 10-15].

Языковая/речевая способность рассматривается обычно в соотношении с языковой личностью как реальный физиолого-психо-


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 5 3

социальный феномен [о трактовке языковой способности как речевого механизма см.: А. А. Леонтьев, 1965; 19696; 1997], отражающий способ хранения языка в сознании и в то же время способ «реализации отраженных сознанием элементов системы языка» [Шахнарович, 1995, 214]. К признакам языковой способности относятся: 1) готовность субъекта к использованию языка в своей деятельности [Богин, 1975, 3]; 2) двойная (природная и социальная) обусловленность [Божович, 1997, 34]; 3) структурная организованность, коррелирующая с системой языка; 4) репрезентация компонентов структуры в ассоциативно-вербальной сети [Караулов, 1995, 8]; 5) представленность языкового сознания в качестве компонента языковой способности.

Состав базы знаний в структуре языкового сознания. Метаязыковое сознание как компонент языкового. Выделение в языковом сознании уровня скрытого осознания и уровня явных высказываний, которые фиксируют факты осмысления языковых закономерностей, логически вводит в круг исследования проблему знаний, когнитивных образований, «относящихся к итогам познавательной деятельности человека и результатам осмысленного им предметного опыта» [КСКТ, 1996, 28]. К знаниям относится набор сведений, отложившихся в сознании. Знания классифицируются в современных когнитивных и психолингвистических исследованиях по самым разным основаниям. В самом общем виде знание принято делить на научное и ненаучное (обыденное, житейское). Отсюда идет деление понятий «научная картина мира» и «наивная картина мира» [Корнилов, 1999; Кобозева, 2000, 125—131]. По признаку содержания выделяют знания энциклопедические (знания о мире) и языковые. Каждый тип знаний детализируется. Так, языковые знания включают знание языка грамматики и лексической семантики, знания об употреблении языка; знание принципов речевого общения. К внеязыковым знаниям относятся знания о контексте и ситуации, знания об адресате и общефоновые знания (то есть знания о мире —событиях, состояниях, действиях и процессах) [см.: Герасимов, Петров, 1988, 7].

Расчлененность знаний по предметным областям позволяет выделить в языковом сознании особый круг знаний о языке как объекте познания. Эта область рационально-логического языкового сознания, «направленная на отражение языка-объекта как эле-


5 4 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

мента действительного мира, называется метаязыковым сознанием» [Ростова, 2000, 45], «языковым самосознанием» [Никитина, 1989, 34; Хлебда, 1999, 62], «метаязыковыми знаниями» [Ейгер, 1990], «языковой рефлексией», «метаязыковой деятельностью» [Гаспаров, 1996, 17].

Вся «совокупность знаний, представлений, суждений о языке, элементах его структуры, их функциональных особенностях, о нормах произношения, словоупотребления и т. д.» [Блинова, 1989, 122], часто определяемая в рамках термина «языковое сознание» [Белобородов, 1987], или «чутье языка народом» (Бодуэн де Кур-тенэ), или «лингвистический инстинкт, языковое чутье» (Л. В. Щерба), «обыкновенный здравый смысл» (Г. Гегель), «народное сознание» (Ф. Энгельс), представленная в виде явных высказываний, в виде показаний языкового сознания, реализующего интерпретационную функцию, понимается как метаязыковое сознание. Таким образом, метаязыковое сознание является компонентом языкового сознания, манифестирующим рациональное понимание языка и его интерпретацию. В широком плане метаязыковое сознание включает и «бессознательное, и сознательное знание о языке и глубинных процессах речевой деятельности» [Сорокин, Узилевский, 1988, 166]. Феномены метаязыкового сознания различаются по объекту осознания (какие именно элементы речи осознаются) и по уровню осознания («от автоматической регуляции речи до четких высказываний о языке» [Тульвисте, 1988, 179—180]). В узком плане неосознанный уровень знаний людей о своей речи, ее единицах отождествляется с понятием «языкового чутья», которое связывается больше «с нерасчлененным переживанием, чем с сознательной логической операцией» [Левина, 1978, 249], рассматривается на стыке чувства и знания как проявление интуитивного владения языком. Физиологической основой языкового чутья считаются динамические стереотипы, объединенные в функциональный комплекс, характерной чертой которого является автоматизированность [Ейгер, 1990, 10]. Большинством авторов языковое чутье рассматривается как некая сумма знаний о языке, полученная в результате бессознательного обобщения многочисленных актов речи. Но как только возникает препятствие в речевом механизме и механизм начинает осуществлять контроль и регуляцию речевой деятельности, эти знания о языке получают свою вербальную экспликацию, и это проявле-


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 5 5

ние языковой рефлексии и принято называть метаязыковым действием: «многие «метаязыковые» высказывания носителей языка могут рассматриваться как экспликация их языковой интуиции» [Булыгина, Шмелев, 2000, 14]. Эта осознанная экспликация языкового чутья от простейших рассуждений о языке «до сколь угодно сложных концептуальных построений» [Гаспаров, 1996, 17] присуща всем без исключения говорящим; различие —лишь в количественном и качественном отношениях. Исследователи склонны предпочитать в качестве свидетельств наличия метаязы-ковых способностей подобные вербальные объяснения. Особенно ярко деление на эксплицированный и имплицитный виды мета-языкового сознания прослеживается в работах, посвященных детской речи и развитию у детей метаязыковых способностей, поскольку именно «метаязыковые способности являются факторами, оказывающими влияние на развитие логического мышления» [Тульвисте, 1990, 121].

Метаязыковое сознание как форма общественного сознания существует на двух уровнях: уровне теоретически систематизированного сознания, представленного системой научных понятий, теоретических суждений и концепций, входящих в область лингвистической науки, и уровне обыденного сознания в форме массовых эмпирических знаний и представлений, полученных в результате практически-духовного освоения действительности. Теоретическое и обыденное метаязыковое сознание отражает одну и ту же языковую действительность, но отражает по-разному и функционирует в разных сферах деятельности. Научные знания -это результат профессиональной познавательной деятельности, а обыденные знания формируются в повседневной речевой практике и представляют собой донаучный взгляд на язык. Безусловно, обыденные метаязыковые знания дополняются отдельными научными сведениями в рамках школьного и вузовского (непрофессионального) образования, языковой политики общества, но эти знания не имеют системного характера. Например, наивность представлений о языке участников последней орфографической дискуссии (2000-2001) «еще раз обнаружила недостатки школьного преподавания русского языка» [Булатова и др., 2001, 9].

В современной науке обыденное сознание становится предметом внимания гуманитарных наук, так как они имеют непосредственное отношение к человеческому мировоззрению. Процесс


5 6 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

осмысления обыденного сознания в научных исследованиях носит неоднозначный характер. С одной стороны, ученые отмечают несистематичность, неполноценность обыденного сознания в силу неглубокого проникновения в существо отражаемых процессов, некритичности в отношении собственных продуктов, эмоциональности и пристрастности, мешающих объективной оценке происходящего [см.: Кузьмина, 1978, 192]. Кроме здравого смысла, в обыденном сознании существуют такие установки, которые связаны с отрицательной стороной личности, —слухи, сплетни, предрассудки и т. п. [см.: Чурилов, 2000, 3]. С этих позиций обыденное сознание является непреходящим объектом критики ученых. С другой стороны, по мере развития науки обыденное сознание наделяется достоинством некоторой беспредельности и широты, так как находится в живом контакте с миром, на стороне непосредственного переживания усматривается подлинность и достоверность. Поэтому обыденное сознание становится объектом специального научного анализа. В работах лингвистического направления фигурируют обе точки зрения по поводу метаязыкового обьщенного сознания. Прежде всего подчеркивается архаическая наивность и мифологичность метаязыкового мышления (орудийный подход к языку, неприятие саморазвития и самоизменения языка, воспринимаемые как порча и искажение, стихийный антиисторизм, литературоцентризм, орфографоцентризм, канонизация отдельных лингвистических феноменов и разделов в ущерб признания других, более значимых, и др.) [Лебедева, 2000, 56—57]. А. А. Леонтьев писал о смешении точек зрения рядового носителя языка («Смит») и лингвиста («Джон»). Ученые тем не менее сходятся во мнении, что эти точки зрения целесообразно соотнести друг с другом, так как «иногда неискушенные носители языка поражают точностью своих метаязыковых комментариев настолько, что «стихийная лингвистика» оказывается чрезвычайно близка „научной лингвистике"» [Булыгина, Шмелев, 2000, 14].

Ранее мы очертили круг проблем, которые разрабатывают современные лингвисты, исследующие факты метаязыковой деятельности. Несмотря на фрагментарность и мозаичность обыденных метаязыковых знаний, эти знания представляют собой упорядоченную систему, обслуживающую нужды повседневного языкового существования человека. Наше исследование —это осмысление метаязыкового материала, который включает комментарий по


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 5 7

поводу определенного круга языковых явлений, а кроме того, в нем содержатся яркие свидетельства русского языкового самосознания на рубеже веков. Мы стремимся прийти к обобщениям лингвокулыурологического характера, выявить черты лингвомен-тального портрета носителя современного русского языка. Все это заставляет рассмотреть языковое и метаязыковое сознание в социолингвистическом аспекте.

МЕТАЯЗЫКОВОЕ СОЗНАНИЕ

В СОЦИОЛИНГВИСТИЧЕСКОМ АСПЕКТЕ.

СООТНОШЕНИЕ СИНХРОНИИ И ДИАХРОНИИ

Мы являемся свидетелями возрождения интереса к проблемам соотношений языка и общества, языка и истории, языка и культуры, языка и этноса и т. д. и вычленения специальных аспектов лингвистических исследований, которые являются предметом социальной лингвистики. Как отдельное направление языкознания, социальная лингвистика изучает «общественную обусловленность возникновения, развития и функционирования языка, воздействие общества на язык и языка на общество» [Бондалетов, 1987, 10], непосредственно выходит «в практику общественной жизни» [Солнцев, 1999, 13]. Разграничение социального и структурного аспектов языка является достижением науки XX века и связано с именем Ф. де Соссюра, который сформулировал это разграничение в виде антиномии внешней и внутренней лингвистики. Обзоры социологического языкознания XX века, приводимые в специальных работах по социолингвистике [см., например: Чемоданов, 1975; Никольский, 1976; Бондалетов, 1987; Крысин, 1989], обнаруживают параллельное развитие основных направлений социальной лингвистики в различных странах, что «свидетельствует о некоем единстве в разработке этого аспекта языкознания» [Чемоданов, 1975, 27].

Специальные труды, посвященные социолингвистике [см.: Ав-рорин, 1975; Беликов, Крысин, 2001; Белл, 1980; Бондалетов, 1987; Дешериев, 1977; Журавлев, 1982; Крысин, 1989; Мечковская, 1994; Никольский, 1976; Теоретические проблемы социальной лингвистики, 1981; Швейцер 1976 и др.], очерчивают основные, неодно-


Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

значно решаемые проблемы данной дисциплины, которые напрямую связаны также с изучением языкового и метаязыкового сознания. К ним относятся прежде всего несовпадение объема предметной области социальной лингвистики и связанный с этим вопрос о дифференциации самой социолингвистики.

Несовпадение объема предметной области социальной лингвистики связано с различием в авторском видении проблем, которые могут относиться к вопросам социальной обусловленности языка. К традиционной точке зрения относится узкое понимание социолингвистики, в основе которого лежат два взаимосвязанных круга проблем: во-первых, социальная дифференциация языка общества «на определенной ступени его исторического развития (у данного общественного коллектива в данную историческую эпоху)» [Жирмунский, 1969, 14]; во-вторых, развитие языка как социального явления.

Социальная дифференциация языка понимается как изучение особенностей языка, распадающегося «по вертикальным и горизонтальным наслоениям» [Бодуэн де Куртенэ, 1908, 161]. Идея горизонтального наслоения касается изучения крестьянских диалектов, а вертикальное членение языка относится к изучению особенностей языка разных социальных и возрастных групп говорящих. «По сути, это лингвистическая социология, т. е. изучение социальной структуры общества, но с добавлением к известным социологическим параметрам (социальное положение, образование, доходы, характер досуга, политические предпочтения и т. д.) различий по языку» [Мечковская, 1994, 5]. Л. П. Крысин в своей монографии «Социолингвистические аспекты изучения современного русского языка» [1989], ссылаясь на давнюю традицию изучения вопроса социальной дифференциации языка, называя имена таких зарубежных представителей социологических школ в языкознании, как А. Мейе, Ш. Балли, Ж. Вандриес, А. Сешеэ (французская социологическая школа), В. Матезиус, Б. Гавранек (Чехословакия), Э. Сепир (США), Дж. Ферс (Англия), подчеркивая вклад в изучение этой проблемы советских ученых —Е. Д. Поливанова, А. М. Селищева, Р. О. Шор, Л. П. Якубинского, Б. А. Ларина, В. М. Жирмунского, Н. М. Карийского, М. Н. Пе-терсона, В. В. Виноградова, Г. О. Винокура, М. М. Бахтина и других, отмечает следующие особенности разработки этой проблемы на современном этапе.


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 5 9

  1.  Отказ от «прямолинейного взгляда на дифференциацию в
    связи с социальным расслоением общества» [Крысин, 1989,
    9],
    который проявлялся в вульгарно-социологическом подходе к ин
    терпретации социально-языковых связей. С современной точки
    зрения отношения между структурой общества и социальной
    структурой языка имеют сложный характер. В работах последних
    лет большое внимание уделяется изучению прагматики употреб
    ления языковых единиц, которые носят ярко выраженный соци
    альный характер. Социолингвистический подход к типам отноше
    ний между коммуникантами, условиям общения, к социальным
    ролям, к обстановке, в которой осуществляется общение, во мно
    гом совпадает с изучением принципа использования языковых
    единиц говорящим, объединяющего многие темы, которые изуча
    лись ранее не только в социолингвистике, но и в теории комму
    никации, стилистике, психолингвистике, риторике, и ставшего
    главным объектом исследования лингвопрагматики (термин, ро
    дившись в работе Ч. Морриса в 1938 году [
    Morris, 1947], получил
    в дальнейших работах этого направления различные именования:
    «лингвистика речи», «лингвистика языкового общения», «комму
    никативная лингвистика», «прагмалингвистика»). Определению
    объекта и задач прагматики посвящены работы многих ведущих
    зарубежных (Дж. Оллер, Р. Монтегю, Р. Сталнакер, Ч. Филлмор)
    и российских (Ю. С. Степанов, Н. Д. Арутюнова, Е. В. Падучева,
    О. Г. Почепцов, Сусов, Г. В. Колшанский и др.) представителей
    современной лингвистики. Как составная часть лингвопрагмати
    ки сформировалась теория речевых актов Дж. Остина и теория
    речевых жанров М. М. Бахтина. Появляются работы, в которых
    проблема социальной дифференциации языка связывается с не
    традиционными для социолингвистики характеристиками говоря
    щих. Например, усилился интерес к тендерной тематике [см., на
    пример:
    Hertzler, 1965; Lakoff, 1973; Brauwer et al., 1978; Smith, 1979
    и др.; см. также обзор литературы по проблеме «пол и язык»: Зем
    ская, Китайгородская, Розанова, 1993].
  2.  До середины 60-х годов в конкретных социолингвистических
    исследованиях преобладал умозрительный подход к языковым
    фактам, который зачастую декларировал полную изоморфность
    структуры языка и социальной структуры общества. В последние
    десятилетия исследования опираются на значительный по объему
    языковой и социальный материал, который продемонстрировал
  3.  


6 0 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

ущербность теории изоморфизма. «Даже в тех случаях, когда социальные факторы выступают в качестве детерминантов речевого поведения, между этими факторами, с одной стороны, и обусловливаемой ими языковой неоднородностью, с другой, не наблюдается взаимно-однозначного соответствия» [Крысин, 1989, 13]. На характер речевой коммуникации в неоднородной человеческой среде, как утверждает этот же автор, могут влиять три типа факторов — языковые, социальные и ситуативные [см.: Крысин, 2000, 7].

Широкое понимание проблем социальной дифференциации языка увязывается с общей проблемой варьирования средств языка. Поэтому выделяемые причины варьирования носят как внутриязыковой, так и социальный характер. Истоки данного социо-стилистического аспекта заложены в трудах В. В. Виноградова, для лингвистической концепции которого был характерен социально-стилистический анализ языка [см. об этом: Виноградов, 1935; 1938; 1965]. Продолжение идей В. В. Виноградова мы встречаем и в работах Б. Н. Головина, который, выделяя семь плоскостей социальной дифференциации языка, считал, что социолингвистика в широком смысле «должна объять всю систему «плоскостных» членений языка, всю систему его вариантов, обусловленных влиянием общества» [Березин, Головин, 1979, 60]. В этом ракурсе предмет социолингвистики видится в ситуациях выбора говорящими того или иного варианта языка. «В языковом общении постоянно возможны варианты: в условиях двуязычия в зависимости от ситуации говорящие выбирают тот или иной язык; выбрав язык, люди стоят перед выбором того или иного варианта речи: говорить ли на литературном языке или на диалекте, предпочесть книжную форму речи или разговорную, употребить официальный термин или его просторечный синоним... Варианты любого ранга начиная от конкурирующих языков до вариантов нормативного произношения называют социолингвистической переменной (курсив автора. — И. В.); это своего рода единица анализа в тех социолингвистических исследованиях, где социальные аспекты языка понимаются именно как социально обусловленное варьирование языка» [Мечковская, 1994, 5]. В целом ряде работ современных исследователей функционально-стилистическая варьиру-емость языковых образований рассматривается как один из видов социальной дифференциации языка [см.: Винокур, 1974; Швейцер, 1983]. Таким образом, все современные функциональные ис-


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 6 1

следования неизбежно становятся социолингвистическими и характеризуются детальной проработкой языкового материала, обращением к периферийным и мелким участкам языковых образований.

За широкую предметную область социолингвистики ратуют все крупные русские ученые, специализирующиеся в этом направлении: В. Д. Бондалетов, Ю. Д. Дешериев, Л. Б. Никольский, Н. Б. Мечковская, В. Ю. Михальченко, А. Д. Швейцер и др., хотя ядром этой области у них могут быть разные явления. Еще большим диапазоном в объеме и интерпретации предметной области отличается зарубежная лингвистика. Так, У. Лабов готов считать самый термин «социолингвистика» избыточным, поскольку он охватывает все содержание языка как формы общественного поведения и, следовательно, совпадает с понятием лингвистики в целом [Лабов, 1975, 96]. С этим взглядом коррелирует точка зрения Н. Б. Мечковской, которая предмет социальной лингвистики понимает широко, как «все виды взаимоотношений между языком и обществом (язык и культура, язык и история, язык и этнос, и церковь, и школа, и политика, и массовая коммуникация, и т. д.)» [Мечковская, 1994, 5].

Изучение метаязыкового обыденного сознания, субъективной оценки говорящего в процессе его самовыражения находится в исследовательской сфере широкого понимания социолингвистики и может быть представлено как диагностика социальной дифференциации современного общества на социально-экономическом переломе, как анализ личных и общественно-групповых социокультурных оценок. Интерес к изучению взаимосвязи языкового сознания и социальных факторов возникал на разных этапах развития социолингвистики. Современная социолингвистика в этом вопросе опирается на работы ученых XIX века —А. X. Востоко-ва, Ф. И. Буслаева, И. И. Срезневского, А. А. Потебни. На рубеже XIX-XX веков особо значимыми для социальной лингвистики оказались работы И. А. Бодуэна де Куртенэ, который проявлял интерес к социолингвистической проблематике в своих теоретических разработках: в частности, он обращал внимание на роль социальных факторов в изменении языка [о содержательной оценке наследия Бодуэна де Куртенэ см.: Magdan, 1984; Крысин, 2000]. Проблема связи развития языка и общества, роли языкового и метаязыкового сознания в оценке социальных явлений


6 2 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

получила новый виток развития в 20-е годы XX века в работах В. Н. Волошина, Н. М. Карийского, Р. О. Шора, Б. А. Ларина, М. Н. Петерсона и др. Социологизация языка в эти годы объясняется многими факторами [см. об этом: Яхнов, 1998, 17—18]. Главной причиной обращения ученых к проблеме «язык и общество» являются существенные изменения в русском литературном языке пореволюционной эпохи, особенно его лексического состава. С. И. Карцевский в своей работе 1923 года «Язык, война и революция» так пишет об этом времени: «Социально-политический сдвиг, коренная ломка быта, новые факты жизни и исключительно эмоциональное к ним отношение со стороны по-новому дифференцированного общества -все это оставило глубокий след на русском языке, точнее, на нашем словаре. Языковых новшеств накопилось так много, что некоторые наблюдатели уже говорят о «революции в языке». Мы предпринимаем здесь попытку разобраться в этих новшествах и определить их значение для всей системы русского языка» [Карцевский, 2000, 217]. Он перечисляет имена ученых, к чьим работам прибегает наряду со своими личными наблюдениями, —Р. Якобсона, А. Баранникова, А. Мазо-на, А. М. Селищева, Е. Ремкель, В. Шкловского, А. Г. Горнфель-да [см.: Там же, 218].

Содержательный обзор истории советской социолингвистики содержится во многих современных работах [см., например: Баранникова, 1970; Крысин, 1989; Бондалетов, 1987; Никольский, 1976; Яхнов, 1998; Михальченко, 1999 и др.]. Во всех обзорных работах особое место отводится трудам Е. Д. Поливанова, который в 20-е годы прошлого столетия осуществил теоретическое обоснование проблемы «взаимодействия между языком и говорящим с точки зрения их социальной значимости» [Яхнов, 1998, 17]. Никто из советских лингвистов того времени не придавал столь большого значения социальной стороне языка [см.: Крысин, 1989, 21], никто не мог создать такую социолингвистическую концепцию языковой эволюции, которая предвосхитила многие современные теоретические наработки в области социолингвистики. В работах Е. Д. Поливанова представлены теоретические положения, следование которым позволило найти подходы к решению многих проблем. Так, например, Поливанов предостерегал от акцентирования социальных факторов, от попыток объяснить все изменения в языке воздействием социально-экономических сил.


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 6 3

В языке, писал ученый, действуют и внутренние законы, «устанавливаемые для языка вне времени и пространства» [Поливанов, 1928, 175].

Опуская дальнейшие этапы развития советской социолингвистики (см. о них в указанных выше работах), обратимся к монографической работе «Русский язык и советское общество», выполненной коллективом авторов под руководством М В. Панова [РЯ и СО, 1968], который стоял у истоков московской школы функциональной социолингвистики [см.: Земская, Крысин, 1998]. Концепция, изложенная в работе, отражает принципиально новый подход к проблеме взаимодействия языка и общества, она преодолевает разрыв между структурным и социальным подходом к исследованию языка, является надежной теоретической базой для изучения метаязыкового сознания в социальном аспекте. Кроме признания общественной сути языка, в работе показано понимание особенностей языковой системы, способной развиваться без воздействия факторов внешнего порядка. (Эта идея получает гипертрофированное развитие в работах, пафос которых заключается в доказательстве того, что язык может изменяться под воздействием внутренних стимулов, никак не обусловленных влиянием внешних факторов [см.: Серебренников, 1967].) «Динамическая, исторически изменчивая система языка подчинена основному закону диалектики —закону единства противоположностей» [РЯ и СО, 1968, кн. 1, 23], который определяет саморазвитие языка. Эти противоположности были названы языковыми антиномиями, присущими самому объекту. Каждое разрешение этих антиномий является постоянным стимулом внутреннего развития языка. Авторы называют наиболее важные из них. К ним относятся следующие: антиномия говорящего и слушающего, узуса и возможностей языковой системы, кода и текста, регулярности и экспрессивности; антиномия, обусловленная асимметричностью языкового знака. Работы более позднего периода дополняют выделенные антиномии рядом других внутренних причин языковых изменений. Например, одним из важных противоречий является противоречие между сохранением языка в состоянии коммуникативной пригодности и стремлением языка выражать все более адекватно содержание мышления [см.: Общее языкознание, 1970, 254]. (Об этом признаке принципиальной неустойчивости языка, о развитии языка благодаря смене его состояний пишет и М. В. Панов:


6 4 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

«Быть непрерывно изменчивым, чтобы сохранить постоянство» [Панов, 1990, 447]). Р. А. Будагов выделяет антиномию смешанного характера, обусловленную взаимодействием внутренних и внешних факторов развития языка -^гротиворечие между потребностями говорящих к адекватному выражению и состоянием языка [Будагов, 1977, 235].

Хотя авторы «Русского языка и советского общества» ориентируются прежде всего на изучение внутреннего аспекта языковых изменений, но они указывают, что внутренние антиномии не абсолютно безразличны к социальным условиям. Внутренние факторы взаимодействуют с внешними. Возможны следующие случаи взаимодействия: 1) определенная тенденция может разрешить антиномию, но она очень слаба, хотя и отвечает внутренним потенциям системы; новые социальные условия усиливают эту тенденцию; 2) новые общественные условия выступают ускорителями языковых процессов, внутренне обусловленных; 3) воздействие социальных факторов задерживает, тормозит развитие определенных тенденций. Таким образом, социальные факторы «понимаются как условия, способствующие (или, напротив, препятствующие) появлению той или иной внутренней закономерности языка» [Крысин, 1989, 26]. При этом к внешним условиям развития языка относят «изменение круга носителей языка, распространение просвещения, территориальные перемещения народных масс, создание новой государственности, по-новому влияющей на некоторые сферы языка, развитие науки» [РЯ и СО, 1968, 34—35]. Современные социолингвисты развивают плодотворную идею взаимодействия внутренних и внешних факторов, выделяя понятие этнолингвистической переменной, под которой понимается совокупность внешних факторов, влияющих на развитие языка [Михальченко, 1999, 27]. Варианты языкового развития будут определяться выдвижением на роль ключевой одной из переменных. Например, ключевой переменной на сегодняшний день называют психологическое отношение к языку ^«ценностные ориентации носителей языка, их предпочтения, языковое сознание» [Там же].

К середине 1980-х годов, к моменту перестройки, социолингвистика представляла собой разработанную научную дисциплину с фундаментальными теоретическими исследованиями и разнообразными конкретными разработками. С 1989 года начинается но-


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 6 5

вый этап развития социолингвистики, который был назван в литературе социолингвистикой «без комплексов» [Яхнов, 1998, 19], а знаковой в этом отношении работой явилась монография Л. П. Крысина «Социолингвистические аспекты современного русского языка» [1989], пафосом которой является «антиидеологизация и разрушение запретов» [Яхнов, 1998, 19]. Круг работ, связанных с продуктивным изучением социальных парадигм говорящих, в течение последующих лет расширялся.

Рассматривая диапазон современных предметных областей русской социолингвистики, выделим ряд направлений, получивших интенсивное развитие в последнее десятилетие:

  1.  Описание разговорной речи как одного из субвариантов,
    заслуживающего серьезного научного рассмотрения. После 1920-х
    годов изучение живой разговорной речи оказалось актуальным в
    последней четверти нашего столетия. После постановки предель
    но широкого состава теоретических проблем московской школой
    (см. серию монографий «Русская разговорная речь», 1973—1983)
    [Земская, Крысин, 1998,
    3—5] к этим проблемам обращаются уче
    ные Саратова, Перми, Н. Новгорода, Ижевска, Элисты, Томска,
    Воронежа, Екатеринбурга и др. Методика сбора, обработки живой
    речи горожан и результаты лингвокулыурологической интерпре
    тации разговорного текста отражены в серии публикаций. Укажем
    последние из них: «Русская разговорная речь как явление город
    ской культуры» [1996], «Разновидности городской устной речи»
    [1988], «Речь москвичей. Коммуникативно-культурологический
    аспект» М. В. Китайгородской и Н. Н. Розановой [1998], «Линг
    вистическая ретроспектива, современность и перспектива города
    и деревни» [1999], «Вопросы стилистики» [1999], «Язык и соци
    альная среда» [2000], работа Н. А. Прокуровской [1996] и другие
    работы, посвященные исследованию живой речи современного
    города.
  2.  Анализ тоталитарного языка. К новому направлению социо
    лингвистики можно отнести работы, изучающие тоталитарный
    язык советской эпохи [см.: Ермоленко, 1995; Купина, 1995; Крон-
    зауз, 1994; Левин, 1998; Норман, 1995; Романенко, 2000; Данилов,
    2001], в которых исследуются проблемы идеологической рефлек
    сии в связи с воздействием государственной идеологии на язык.
  3.  Описание современного состояния языка, изучение языко
    вых изменений на современном этапе. Русский язык, испытываю-

3 Вепрева. Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху


6 6 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

щий на себе влияние бурных социально-экономических преобразований, происходящих в России после 1985 года, привлекает к себе внимание многих исследователей. Ученые пытаются выяснить специфические особенности современного функционирования языка, выявляют общие тенденции развития языка на рубеже веков. Перестройка послужила импульсом для кардинальных изменений в языке, а социолингвистика отозвалась активным изучением фактического материала, ученые ищут теоретическую опору для объяснений в общих концепциях языкового развития. История повторяется: как и в послереволюционные 20-е годы, современные лингвисты имеют уникальную возможность наблюдать и исследовать язык в пору его грандиозных, как кажется современникам, изменений: «все естественные процессы в нем ускорены и рассогласованы, обнаруживаются скрытые механизмы, действие языковых моделей обнажено, в массовом языковом сознании наблюдаемые языковые процессы и факты оцениваются как разрушительные и гибельные для языка. Такая динамика и такое напряжение всех языковых процессов производят впечатление языкового хаоса, хотя в действительности дают драгоценный и редкий материал для лингвистических открытий» [Скляревская, 1996, 463]. Результаты исследований в рамках данных направлений специфически преломляются на уровне теоретического изучения мета-языкового обыденного сознания: уровень обыденного сознания материализуется обычно средствами разговорной речи, отражает активные процессы, происходящие в современном русском языке, а также ценностную трансформацию мировоззренческих установок, сформировавшихся прежде всего в рамках тоталитарного мышления.

Соотношение синхронии и диахронии. Метаязыковое сознание как особый предмет социолингвистики остро реагирует как на динамику социальной жизни, так и на активные языковые процессы, поэтому в рамках данного исследования важно рассмотреть проблему соотношения диахронии и синхронии, которая отражает еще один круг вопросов социолингвистики процесса социального развития языка. «Социолингвистика обречена на поиски, новые исследования, поскольку объект ее изучения постоянно меняющаяся жизнь в динамичном социуме» [Михальченко, 1999, 28]. Социально обусловленные закономерности развития языка


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 6 7

традиционно относят к проблематике диахронной социолингвистики по аналогии с расчленением общей лингвистики на синхронную и диахронную. Осмысление связей и различий между социальной дифференциацией и социальными условиями, в которых развивается язык, долгое время зависело от концепции Ф. де Сос-сюра, его учения о синхронии и диахронии. Категорическое разграничение синхронии и диахронии соответствовало, по словам Ф. де Соссюра, противопоставлению оси одновременности и оси последовательности, «состояния языка» и «фазы эволюции», статики и динамики, языка и речи, системности и бессистемности [см.: Соссюр, 1977, 113—127]. В лингвистике XX века термины «синхрония» и «диахрония» прочно вошли в научный обиход, но ученые видоизменили и уточнили понимание и применение этих терминов. Синхроническая точка зрения на язык как на статическое явление «давно себя дискредитировала» [Колесов, 1999, 7], поскольку «диалектическое противоборство тенденций развития языковой системы не позволяет ей достичь абсолютной устойчивости» [Булыгина, Крылов, 1990, 453], поэтому и в синхронном аспекте надо искать и динамику, и статику: «к статике относится сеть таксономических отношений языка, а к динамике —сеть глубинных отношений, связанных с законами порождения единиц языка всех рангов» [Шаумян, 1965, 15]; «...язык представляет собой целостное единство устойчивого и подвижного, стабильного и меняющегося, статики и динамики» [Сепир, 1993, 229], «...синхроническое и диахроническое -лишь разные стороны одного и того же исторического процесса» [Виноградов, 1995, 14]. Динамика в языковой системе проявляется не только в результатах преобразований, «но и в их протекании, в ходе подготовки изменения и его распространения» [Кубрякова, 1968, 120]. Принцип системности языка позволяет ученым по-иному соотнести диахронию и синхронию, они представляют систему языка как «динамически устойчивый феномен, имеющий устойчивое ядро и подвижную периферийную зону» [Клименко, 1991, 105].

Во многих работах диахронный и синхронный подходы к языку являются не взаимоисключающими осями, а лишь дополняющими друг друга при рассмотрении одного и того же явления. «Так, синхронное описание того или иного состояния языка нередко реализуется не в виде какого-то моментального фотографического снимка, а, соотносясь с более или менее продолжитель-


Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

ным периодом развития, учитывает и факты языковой эволюции» [Климов, 1973, 113], при этом верхняя и нижняя временные границы зависят от исследователя: выделяется изучение языка как в диахронии, так и в микродиахронии, «т. е. в синхронной диахронии —в процессе функционирования языка на данном синхронном уровне» [Черемисина, 1989, 9], как в индивидуальной (связанной с возрастными особенностями человека), так и в социальной (связанной с принадлежностью человека к определенной эпохе) диахронии [см.: Феллер, 1991, 24—25]. Диахронический подход получает в литературе расширительное толкование, предлагается вместо традиционной оппозиции ввести триахроническую структуру настоящее, прошлое, будущее [см.: Левинтова, 1991; Кретов, 2000]. Отражение вектора времени от настоящего к будущему легло в основание подхода, названного «динамической синхронией», «призванного установить те живые процессы в современном языке, которые отражают его развитие от настоящего к будущему» [Волков, 1993, 235].

«Синхронию и диахронию следует уподоблять не моментальному снимку, а кинопленке, на которой можно запечатлеть и покой, и движение» [Кубрякова, 1968, 122]. «Функционирование языка и его развитие предполагают друг друга: развивается язык функционирующий, функционирует язык развивающийся» [Головин, 1979, 261]. Эти рассуждения особенно актуальны для «проведения синхронного анализа динамики явлений» [Hymes, 1964, 451], происходящих в современном русском языке, ибо «механизм языковых изменений, первоначальные причины изменений лучше всего поддаются анализу в том случае, если рассматривать языковые изменения в процессе их осуществления» [Лабов, 1975, 201]. Социальная дифференциация проявляется на том или ином синхронном срезе, который является результатом развития языка, обусловленного социальными факторами, и не может носить строго синхронический характер, поскольку «всякая синхрония в языке существует только как условно ограниченный момент развития и соответственно должна рассматриваться как синхрония динамическая» [Грамматика современного русского литературного языка, 1970, 4]. Таким образом, обзор современных работ показывает, что ученые стремятся интерпретировать содержание терминов «синхрония» и «диахрония» с точки зрения осознаваемого «единства временного потока» [Васильев, 1997, 17], видя в их жестком разграничении


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 6 9

малопродуктивное упрощение сложных динамических процессов, в современном языкознании укрепляется тенденция «к объединению синхронного описания с историческим» [Иванов, 1990, 620]. Особенно непримиримыми противниками дихотомии «синхрония -диахрония» являются историки языка, называя ее «обременительной», «ригористической», «великой ересью XX века» [Тру-бачев, 2001, 21-22].

Кроме того, обращение на современном этапе к фактам диахронии в рамках синхронных исследований определяется «установкой на объяснительность» [Зализняк, 2001, 14], типичной для современной научной парадигмы, которая снимает запрет на использование данных истории языка при синхронном анализе. Ученые, занимающиеся изучением синхронной семантики, обращаются к культурной памяти слова, которая влияет на его употребление [см., например: Яковлева, 1998; Костомаров, Бурвикова, 2000], ибо языковая картина мира представляет собой «синхронное соединение разновременных восприятий и толкований» [Варбот, 2001, 40].

С другой стороны, существуют и сторонники четкого разграничения синхронии и диахронии, процедурного подхода к языковым явлениям, под которым понимается фиксация отдельных дискретных состояний мира, которые связаны между собой временной последовательностью [см.: Сергеев, 1999, 24]. М. В. Панов, изучая основные закономерности изменения русской фонетической системы, пишет: «Все попытки представить дело так, будто синхрония непременно должна быть «подпорчена» диахронией, основаны на том, что разграничение того и другого -дело сложное, непривычное, трудное для мысли. Возражатели вовсе не преодолели идею разграничения синхронического и диахронического аспекта в языке: они не дошли до нее» [Панов, 1990, 12]. М. В. Панов также ссылается на позицию В. Н. Сидорова, у которого не находили сочувствия попытки отказаться от разграничения синхронии и диахронии путем динамического понимания синхронии. В связи с этими рассуждениями вспоминается рефлек-сив Андрея Платонова: «Какое хорошее и неясное слово — текущий момент (курсив автора. — И. В.). Момент, а течет: представить нельзя!». Соглашаясь, что синхрония связана с диахронией, М. В. Панов определяет эту связь следующим образом: «...зная сегодняшнее состояние того или иного языкового яруса, зная законы изменения языковых целостностей, можно предсказать, что это


7 0 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

состояние М перейдет в другое, например Ml или М2 (обычно «формулы перехода» допускают несколько возможностей языковых изменений). Одна система устремлена к другой, предполагает вероятность определенных перемен» [Панов, 1990, 12]. Эти системы непрерывны, текучи, борьба протекает ежедневно и ежечасно, и системы не сменяют друг друга, «как солдаты на карауле». Но такой непрерывный характер носят изменения в речи, а развитие языка носит дискретный характер. Описывая историю того или иного языкового яруса, надо учитывать эту двусторонность процесса. Число дискретных шагов-изменений можно подсчитать, для этого нужна периодизация этого процесса. Таким образом, современные лингвисты, корректируя тезис Ф. де Соссюра об асистем-ности диахронии, представляющей собой историю превращений изолированных, отдельно взятых единиц языка, признают ее системный характер и рассматривают ее как «серию последовательных превращений систем, каждая из которых представлена определенным синхроническим срезом» [Апресян, 1995, 35]. Но при этом, по словам Ю. Н. Караулова, «…любая система никогда не меняется целиком, и переход от одной системы к другой по диахронической оси может соответствовать только переходу предшествующих явлений… к последующим, но никак не переходу от «архаической» к более «новой» системе. Архаических систем нет; в одной системе соседствуют архаические элементы и инновации» [Караулов, 1970, 70]. К этой точке зрения близка и позиция К. Г. Краснухина, который, отталкиваясь от положения, что любая взаимодействующая со средой система в любой момент не до конца стабильна, утверждает: «…синхронные изменения отличаются от диахронных тем, что регулярно осуществляются по готовым моделям. Диахрония начинается там, где эта регулярность утрачивается. Различие синхронии и диахронии водораздел между восстановимыми и невосстановимыми языковыми изменениями» [Краснухин, 2000, 146], которые выявляются в разновременных репрезентациях одних и тех же языковых единиц.

Отдельного замечания требуют термины «развитие» и «эволюция», употребляющиеся для описания динамических процессов в языке. Обычно в работах, которые обращены к проблеме языковых изменений, эти два термина не дифференцируются и употребляются как синонимы. Это тождество подтверждают и словари, например: эволюция -^процесс постепенного непрерывного ко-


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 7 1

личественного изменения, подготавливающий качественные изменения; вообще развитие» [СОШ, 1999, 906]. Однако наряду с тождеством понятий существует и их дифференциация. Так, эволюция, понимаемая как постепенность, непрерывность изменений, может быть противопоставлена революционному, скачкообразному движению [Котюрова, 1998, 10]. В одной из последних работ И. А. Стернин, анализируя современное состояние языка, также разграничивает эти понятия: «Эволюция отражает изменения, происходящие внутри языка по его собственным законам; развитие отражает приспособление языка к изменяющимся (под влиянием внешних факторов) условиям его функционирования» [Стернин, 2000, 70]. Динамика языка может представлять и трехчастную структуру: эволюция, развитие и совершенствование языка [см.: Рождественский, 2000, 223239]. При этом развитие имеет ступенчатый характер и сводится к следующим основным формам: дивергенция и образование новых языков, усложнение системы языка, разделение литературного языка на функциональные подсистемы и рост словаря. Эволюция языка — это изменение без заметного количественного роста и качественного усложнения. Эволюция и развитие по-разному проявляются в разных областях системы языка. «Процессы развития касаются главным образом лексики, сфер общения, новых материалов и орудий речи; процессы эволюции касаются почти исключительно языкового строя» [Рождественский, 2000, 238]. Совершенствование языка, проявляясь в развитии языка, возникает, по Рождественскому, вследствие сознательного воздействия человека на язык. С другой стороны, в основе совершенствования лежит идея оценочного отношения к изменениям в языке, которая ведет свою историю от античности, Средних веков и эпохи Возрождения, когда зримые отклонения оценивались как порча языка. В современных работах прогресс в развитии языка связывается с развитием возможностей выразить новое содержание, совершенство языка —это «богатство словаря, функционально-стилистическая специализация языковых средств, углубленная семантическая дифференциация грамматических форм» [Мечковская, 1994, 184]. К этой точке зрения примыкает и Р. А. Будагов, утверждая, что процесс развития неотделим от процесса совершенствования при условии, «если развивается вся культура народа, говорящего на данном языке» [Будагов, 1977, 60].


7 2 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

Завершая обзор различных точек зрения на соотношение синхронии и диахронии, мы полагаем, что высокодинамический характер развития русского языка на современном этапе позволяет говорить о том, что изучение метаязыковой деятельности, фиксирующей синхронно-функциональное ощущение диахронных изменений, т. е. изменений в процессе их осуществления, относится к классу синхронных исследований диахронных языковых фактов.

Таким образом, общность социокультурного и языкового опыта говорящих в рамках одного временного периода создает определенную целостность и однородность знаний языкового коллектива, которые подвергаются рефлексивному осмыслению. Роль метаязыкового обыденного сознания исключительно велика, потому что осмыслению подвергаются наиболее значимые для данного синхронного среза и данной культурно-языковой общности как элементы речевой деятельности, так и ключевые концепты эпохи. Вербализация метаязыковой деятельности является одним из компонентов языковой ситуации. Обыденные представления «формируются и эксплицируются лишь будучи «растворенными» в практическом опыте, и эта нерасчлененность познавательного и практического определяет меру рациональной системности метаязыкового сознания» [Ростова, 2000, 57]. Задача лингвистов состоит в изучении закономерностей вербализации метаязыкового сознания и особенностей отраженного в нем объективного и универсального содержания.

МЕТАТЕКСТ И РЕФЛЕКСИВ: ТЕРМИНОЛОГИЧЕСКИЕ РЯДЫ И ТИПОЛОГИЯ

Обоснование ключевого термина

В фокусе внимания исследователей, изучающих метаязыковую деятельность говорящего, находится проблема «метатекста» и коррелятивных с этим термином понятий «метаязык», «метаречь», «метатеория», «метасемиоз», «метасредства», «металингвистика», «метакоммуникация», «метадискурс» и др. Остановимся на термине метаязык в его отнесенности к другим терминам ряда.


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 7 3

В специальной литературе термин «метаязык» употребляется неоднозначно. Во-первых, традиционное использование термина «метаязык» соответствует философскому и логическому употреблению: «язык второго порядка», «по отношению к которому естественный человеческий язык выступает как "язык-объект", т. е. как предмет языковедческого исследования» [ЛЭС, 1990, 297], как ЯЗЫК2, создаваемый через логико-аналитическую работу, как описательная модель языка [Залевская, 1999, 32]. В когнитивной лингвистике эта оппозиция определяется через термины и-язык и э-язык (I-language, E-language), введенные Н. Хомским для противопоставления интериоризированных данных о языке внешнему, экстериоризированному проявлению языка, т. е. «для противопоставления знаний о языке реальным формам его функционирования» [КСКТ, 1996, 30]. Согласно этому пониманию язык представляет собой объединение языка-объекта ЯЗЫК1 и метаязыка ЯЗЫК2, на котором мы говорим о ЯЗЫКЕ1.

Во-вторых, семантический метаязык противопоставляется языку-объекту как другая знаковая система, «позволяющая более непосредственно отразить структуру выражений объектного языка, тем самым выявляя, объективируя ее» [Кобозева, 2000, 266]. Построение такого универсального семантического метаязыка, например, предпринято А. Вежбицкой в виде словаря семантических примитивов, который к концу 90-х годов вырос до 60 единиц [см.: Wierzbicka, 1999]. Попытки создания «алфавитов человеческой мысли» [см.: Мельчук, 1974; Апресян, 1974; Апресян и др., 1978; Богуславский, 1980], кроме теоретического, носят прикладной характер: созданные метаязыки используются для автоматизированного анализа текстов на естественных языках.

Кроме неоднозначной интерпретации понятия «метаязык», остается открытым вопрос о соотношении терминов «метаязык» и «метатекст». Литературоведение оперирует понятием метатекс-т а при характеристике зоны ассоциативных связей (подтекста) [Лотман, 1981]. При художественном переводе в качестве метатек-ста выступает переведенный художественный текст наряду с оригинальным [см.: Арнольд, 1974; Лилова, 1985; Комиссаров, 1973; Сорокин, Ярославцева, 1985, 118—122; Федоров, 1968; Шаховский, Сорокин, Томашева, 1998, 69120]. В лингвистической практике сложилось представление о метатексте как результате метаязыковой деятельности говорящего, как речевом явлении в виде последова-


7 4 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

тельности «вербальных знаков, организующих цельное, связное изложение определенной области научного знания» [Ростова, 2000, 52], как высказывании о высказывании [Вежбицка, 1978, 404], тексте о тексте (discourse about discourse), как «вторичном тексте с вербализованным прагматическим содержанием» [Турунен, 1999, 311]. Если рассматривать термин «метатекст» с позиций лингвистики текста, следует признать его несостоятельность: в большинстве случаев мы не можем констатировать представленность в речевой структуре, обозначаемой как «метатекст» и взятой в изолированном от основного текста виде, универсальных текстовых категорий: целостности, связности, смысловой завершенности, относительной оформленности [см. об этом: Гиндин, 1977; Гальперин, 1981; Зарубина, 1981; Купина, 1983; Купина, Битенская, 1994, 214—233; Москальская, 1981; Николаева, 1978; Солганик, 1973].

8 современной лингвистике в рамках теории речевой деятельно
сти наряду с термином «текст» начинает употребляться термин
«дискурс», многозначность которого говорит о том, что термин не
устоялся в современном научном обиходе (см., например, развер
нутое сопоставление конкурирующих терминов «текст» и «дис
курс» в монографии И. Н. Борисовой [2001, 175 —
188]). Авторы,
пользующиеся данным термином, непременно уточняют его сущ
ностные признаки, указывая тот аспект терминологической семан
тики, который им важен. Возможность отнесения метаязыковой
деятельности к дискурсивной, а не текстовой видится в такой
сущностной черте дискурса, как ослабление нормоцентрических
требований к формам смысловой и структурной организации про
дуктов дискурсивной деятельности [Борисова, 2001,
186—187].
Исследователь дискурса оставляет показатели целостности и связ
ности лингвистике текста и на первый план выдвигает анализ
точки зрения адресанта, «предпочтения, оценки, эмоции говоря
щего по отношению к действительности и адресату» [Форманов-
ская, 2001,
19]. Продуктом коммуникации в рамках дискурсивно
го подхода может быть неканонический текст. Статус неканони
ческого текста определяется не характером структуры текста, не
его размерами, а его цельностью, т. е. «функционально-коммуни
кативной соотнесенностью текста с одним объектом, простым или
сложным» [Сахарный, 1986,
92]. Данная цельность как инвариант
содержания может быть реализована в текстах, различных по сте
пени развернутости и структуры, -от канонических до «текстов-


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 7 5

примитивов» (Сахарный). Материал исследования позволяет говорить о дискурсивной природе метаязыковой деятельности, так как рефлексивы могут быть представлены в различных текстовых формах: 1) как канонический текст-рефлексив, отдельное речевое произведение; 2) как рефлексивы внутри целого текста: а) в виде авторского попутного замечания, словесной реплики, ремарки, комментирующих основной текст, б) в виде метаязыкового высказывания, 3) в виде цепочки взаимосвязанных высказываний -текстового фрагмента.

Объем метатекстовых конструкций, комментирующих основной текст, определяется по-разному. Существует широкое и узкое понимание «метатекста» [см.: Ростова, 2000, 53—55]. При широком подходе «метатекст» понимается как строевой компонент текста, выполняющий иллокутивную функцию, связанную с «речевыми шагами говорящего по порождению текста» [см.: Шаймиев, 1999, 71], функцию координации адресата в речевом потоке [Кормили-цына, Ерастова, 2000, 252], являющуюся отражением его речевого поведения [см.: Рябцева, 1994]. Основы широкого понимания заложены в работе А. Вежбицкой «Метатекст в тексте» [1978]. А. Вежбицка анализирует метатекстовые образования типа В настоящем разделе я буду говорить о …, Приведу пример…, повторяю, что… и др. Для такого «метатекста» характерно ситуативно-прагматическое содержание. Исследователи, обращающиеся к данному типу метатекстов, анализируют функциональную нагрузку данных метаоператоров [см.: Шаймиев, 1999; Гак, 1994], устанавливают композиционно-синтаксические аспекты функционирования, выявляют соотнесенность с различными элементами прагматического содержания [см.: Шаймиев, 1996], разрабатывают типологию метаконструкций с точки зрения клишированное™ и креативности [см.: Кормилицына, Ерастова, 2000] и лингводидактические задачи метатекстов [см.: Турунен, 1999]. Метатекстовые конструкции включают разнообразные способы проявления речевых тактик говорящего и слушающего, «метаорганизаторы высказывания» упорядочивают композицию текста, связывают компоненты текста, отражают стратегию автора при производстве текста.

Подобное понимание метатекста укладывается в трактовку языкового сознания как механизма организации речевого высказывания, поскольку дифференциальным признаком метатекста является «его ориентация на конкретную речевую ситуацию создания или/и восприятия конкретного текста» [Шаймиев, 1996, 80]. Ши-


7 6 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

рокое понимание природы метатекста позволяет расширить набор метаконструкций. Кроме «ленты с метатекстом» (А. Вежбицка), исследуются единицы с имплицитным метатекстовым содержанием, например различные языковые трансформации, которые позволяют выявить интенции и речевые тактики говорящего, переносы, синонимические замены, парафразы, сравнения и др. [см.: Скат, 1990].

При узком понимании метатекстов к ним относят вербальную экспликацию по поводу лексической единицы, представляющую собой «разнообразный комментарий к выбору слова» [Норман, 1994, 40], развернутый носителями языка подчас до уровня суждения о языке [Булыгина, Шмелев, 2000, 11]. В данном понимании метатекст как результат осознания языковой действительности также является эксплицированным проявлением метаязыково-го сознания. В этом отношении достаточно условно можно принять исследовательское толкование широкого и узкого понимания термина «метатекст» [Ростова, 2000, 52—55]. С одной стороны, процесс выбора слова, безусловно, представляет собой лишь один частный аспект речевой деятельности. С другой стороны, нерасчлененность для обыденного сознания языкового средства с тем, для чего оно используется, позволяет считать метаязыковые высказывания исследовательской базой для выявления мировоззренческих установок языковой личности, социокультурных умонастроений, психологического состояния человека и общества в целом. В данном случае «язык является средством выхода на образ мира» [Залевская, 1999, 36]. В условиях кардинальной смены социально-экономических устоев государства, когда интенсифицируется психическая и интеллектуальная деятельность индивида по обновлению и перестройке концептуального мира, метаязыковой комментарий по поводу актуальной лексической единицы дает возможность проследить проявления этих изменений.

Уточним используемый в данной работе термин «рефлексив»: рефлексив понимается нами как метаязыковой комментарий по поводу употребления актуальной  лексической   единицы.

Выбор особого термина продиктован, во-первых, разным содержательным объемом термина «метатекст»; во-вторых, обилием терминологических единиц, характеризующих метавысказывания по поводу слова. Термин «рефлексив» находится в одном ряду с


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 7 7

такими терминологическими единицами, как «оценка речи» [Шварцкопф, 1970], «контекст-мнение» [Лукьянова, 1986], «мета-языковые высказывания» [Булыгина, Шмелев, 2000], «словесное самомоделирование» [Ляпон, 1989], «показания метаязыкового сознания» [Блинова, 1989], «метатекст» [Ростова, 2000]. На наш взгляд, в перечисленных выше терминах есть несколько недостатков: одни из них акцентируют лишь отдельные особенности ме-таязыковых высказываний, другие неудобны для использования в силу их громоздкости. Выбранный нами термин «рефлексив» подчеркивает главную, родовую черту метаязыковых образований — наличие языковой рефлексии, направленность языкового сознания на познание самого себя. Подобная трактовка рефлексии восходит к терминологическому толкованию Джона Локка. Рефлексия, с его точки зрения, это «особое оперирование субъекта с собственным сознанием, порождающее в результате идеи об этом сознании» [Лефевр, 1990, 25] сознательное отслеживание и анализ собственной мысли. Несмотря на видимую простоту термина «рефлексив», мы должны признать некоторые его недостатки. Рефлексив -не новый для лингвистики термин. Известно его традиционное использование в грамматике для обозначения кореферентных ситуаций и средств их выражения, например местоимений, которые ни в каком контексте не могут иметь независимую референцию, т. е. «референция рефлексива всегда совпадает с референцией некоторого антецедента» [Рудницкая, 2001, 83]. К рефлексивным средствам относятся местоимения себя, сам, возвратные глаголы [см.: Берестнев, 2001], возвратные конструкции, основанные на кореферентности подлежащего и дополнения, которые Т. Гивон называет «подлинными рефлекси-вами» [Givon, 1990, 628]; одним из средств модус-диктумной кореферентности является ряд рефлективных лексем [см.: Ким, 1995], грамматические приемы, особым образом маркирующие субъектно-объектную кореферентность (у Л. Фальца они получают название рефлексивных стратегий [Faltz, 1985]).

Понятие метаязыковой (языковой, речевой) рефлексии завоевывает «права гражданства» по мере возрастающего интереса лингвистов к метаязыковой деятельности говорящих. Можно сослаться на ряд работ, в которых термин «рефлексив» активно используется по отношению к языковой рефлексии [Шмелева, 1999; Васильев, 2000; Кормилицына, 2000б; Шейгал, 2000 и др.].


Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

Необходимо отметить, что наряду с выделенными аспектами понимания метаязыковой деятельности языковая рефлексия может трактоваться недифференцированно, как «рефлексия по отношению ко всему, что имеет какое-либо отношение к языку и его использованию» [Васильев, 2000, 31]. Такое понимание находим, например, у Б. М. Гаспарова [1996]; Е. И. Шейгал в классификационную схему рефлексивов включает и метаязыковой комментарий целого текста [Шейгал, 2000, 237].

Корпус исследуемых в данной работе рефлексивов позволяет выделить рефлексию по отношению к слову, словоформе, фразеологизму, высказыванию. Однако основной массив материала включает метаязыковую реакцию на слово. Наше обращение к языковой рефлексии прежде всего над словом обусловлено значимостью этого языкового феномена в системе языка и в концептуальной системе. Слово является основной единицей этих систем, роль слова признается все большим числом лингвистов, психологов и специалистов по психологии речи. По словам Г. Осгуда, все процессы речевой деятельности можно представить как протекающие между лексиконом и неким оперативным механизмом, выстраивающим слова и словоподобные единицы в последовательности.

На разных этапах развития лингвистики ученые разных направлений неизменно отмечали важную роль лексической единицы, значимость слова при функционировании. И. Б. Левон-тина в книге «Язык о языке» [2000], посвященной исследованию метаязыка «естественной лингвистики», пишет: «Слово слово замечательно тем, что, будучи совершенно обычным, без всякого налета книжности, очень употребительным словом русского языка, оно в то же время чрезвычайно лингвистично —в том смысле, что содержание его отражает рефлексию языка над самим собой. Можно сказать, что концепт слова —это квинтэссенция «наивной лингвистики», то есть того представления о языке, которое человек не выучивает в школе, а неосознанно воспринимает из самого языка. Не случайно для лингвистики научной слово слово неудобно, и она зачастую стремится заменить его чем-то другим» [Левонтина, 2000, 290]. Как металингвистическое имя слово слово обладает самой высокой частотностью употребления. Его показатель —1039 на один миллион словоупотреблений, при этом слово язык обладает меньшей частотностью, его


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 7 9

показатель —204 словоупотребления на один миллион [см.: Арутюнова, 2000, 15].

Слова являются фундаментом для построения речи. Грамматика и словарь считаются главными компонентами любого языка. Именно слова являются манифестаторами, с помощью которых передается необходимая информация, слово является наиболее «осознаваемой оперативной единицей в потоке речи» [Кубрякова, 1991, 100]. Именно слово соединяет в себе два уровня сознания — вербальное и невербальное —и может «удержать» кусочек знания. Оно выполняет в этом случае важную функцию —служит средством доступа к той информации, которая содержится в памяти человека. «Слово выступает как тело знака для концепта, как носитель определенного кванта информации» [Там же, 103].

Таким образом, выстраивая терминологический ряд единиц, используемых в работе, мы выделяем особый открытый тип ме-таязыкового дискурса, единицей которого является метаязыковое высказывание, названное нами рефлексивом, которое фокусирует свое внимание на семантически и аксиологически значимых языковых единицах, попадающих в поле метаязыково-го сознания.

Речевая организация рефлексива

Современный метаязыковой дискурс представляет собой сложное многомерное образование, составные элементы которого получают различное языковое оформление. Определимся в общих закономерностях построения рефлексивов, которые не имеют жестко организованной формы и обычно достаточно вариативны. Речевая организация рефлексива представляет собой «скорее систему возможных предпочтений, чем строгих предписаний» [Ростова, 2000, 60]. Объединяет всю совокупность рефлексивов общность объекта —рефлексия носителя языка по поводу своего лексикона, разнообразная лингвистическая информация о слове. Способность языка к автореференции в контексте манифестируется рядом формальных показателей — дискурсивных маркеров, метаоператоров. Формальным сигналом к определению рефлексива служит прежде всего наличие в анализируемом отрезке метаоператора, к которому относится лексическая единица «слово», а также наиболее частотные «ре-


8 0 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

чевые слова» (В. Г. Гак), глаголы и существительные, обозначающие речевые действия: речь, имя, говорить, называть, подбирать, понимать, употреблять, использовать и др. К речевым глаголам относятся не только глаголы речевой деятельности, а, шире, глаголы подполя интеллектуальной деятельности [см.: Лексико-семантические группы русских глаголов, 1988, 47—55], куда входят слова, относящиеся к сфере знания, мышления, понимания, поскольку эти сферы в совокупности с речью «суть этапы единого мыслительно-речевого процесса, этапы взаимосвязанные и постоянно переходящие друг в друга» [Гак, 1994, 10], а также глаголы подполей других видов деятельности, употребляющихся в переносном значении в сочетании с лексической единицей «слово». Конструкции, в которых языковой объект имеет референцию к самому себе, «принято называть автонимным употреблением языкового знака» [Шмелев, 1996, 171]. В рефлексивах автонимным статусом характеризуются лексические единицы, стоящие в позиции несогласованного приложения при родовом обозначении: Слово «тайна» имеет только один эпитет: «коммерческая» (АИФ, 2002, янв.); Ненавижу это слово «сенсация» (КП, 1999, дек.); Как угодно можно относиться к слову «перестройка», но она меня действительно перестроила (ОРТ, Доброе утро, 29.03.02.) и т. д. Однако во многих контекстах не всегда четко обеспечивается автонимное понимание имени, способ определения метаязыковой конструкции может зависеть от целого ряда факторов, и прежде всего от функционального типа рефлексива и коммуникативного модуса говорящего [Рябцева, 1994]. Типологии рефлексивов мы уделим особое внимание в следующем подразделе, поэтому здесь остановимся на специфике способов выражения отношения говорящего к употребляемому слову.

Коммуникативный модус говорящего варьируется. Во-первых, субъект речи может комментировать слово или его употребление в данном контексте, сообщая о нем какую-либо информацию — данный тип рефлексива можно назвать метаязыковым комментарием, который по своей природе эпистемичен, пополняет информационный фонд адресата: Слово «авоська» впервые прозвучало со сцены именно из уст Райкина. Вообще-то этот монолог написал Владимир Поляков, но в народ слово вошло с легкой руки Аркадия Исааковича (Телемир, 2001, март,);  Термин «раскрутка»


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы

чаще всего, кажется, эксплуатируют в шоу-бизнесе. Но любим он и в политике (В каждый дом, 2000, янв.); Мы привыкли к слову «имидж» и даже примерно знаем, что оно означает. Кстати, с английского «имидж» переводится как «образ» (Наша газета, 2001, нояб.).

Во-вторых, говорящий может выразить к слову свое отношение. Рефлексивы данного типа оцениваются как аксиологические высказывания с преобладанием рациональной или эмоциональной реакции, направленной на собственное отношение к слову, но апеллирующей к мнению адресата. Этот тип оценочных ме-тавысказываний при сопоставлении с простым комментированием мы можем назвать метаязыковой интерпретацией, поскольку говорящий, помимо эксплицитной языковой информации, поставляемой через текст, вербализует также интерпретирующее, или «глубинное», понимание лексической единицы, которое возможно при наложении языковой информации на другие типы информации —«психологические, социальные, нормативные, морально-этические и т. п.» [см.: Кобозева, Лауфер, 1994, 64]. В данном контексте интерпретация определяется как оценочное метаязыковое действие говорящего, как его «аутоди-алог, разговор с самим собой» [Кухаренко, 1979, 83], поскольку в субъективном понимании «слиты воедино два компонента — чисто интерпретационный и оценочный» [Нахратова, 1990, 9]. Например: И на протяжении всей его карьеры, если можно назвать его певческий путь таким противным словом, он оставался человеком (ОРТ, Юбилейный концерт Л. Лещенко, 01.02.02); Слово «мода» я не люблю. Лучше быть стильным (ОТР, Ночная смена, 10.01.02); Года четыре назад от одного слова «национализация» российских предпринимателей бросало в дрожь. Вообще-то слова «национализация» бояться нечего: во всех странах с рыночной экономикой есть законы, при определенных обстоятельствах допускающие превращение частной собственности в государственную (МК-Урал, 2002, янв.). Выражая языковую информацию опосредованно, через специальные маркированные формы, говорящий помещает себя «на некоторой дистанции от того, что он говорит» [Майсак, Татевосов, 2000, 79]. Он расщепляет себя некоторым образом на два индивида, его «самосознание диалогизиру-ется» [Бахтин, 1963, 297], и эта операция, дистанцируя говорящего от его собственного дискурса, позволяет ему быть


Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

интерпретатором собственного текста, постигающим и осознающим его1.

Мы встречаемся чаще всего с оценочными сообщениями, чем с беспристрастным комментарием. Рациональная оценка обычно связана с выражением мнения говорящего-слушающего о пригодности, точности, верности языкового средства в данном высказывании. Отсюда разнообразные варианты выражения речевой критики: правильно неправильно, точно неточно, верно неверно и т. д. Помимо них, существуют речевые стереотипы критики речи: строго говоря; точнее говоря; грубо говоря; мягко говоря; одним словом; короче; не знаю, как выразиться; не нахожу слов; другого слова не подберешь; лучше сказать; если можно так выразиться, которые носят характер попутных замечаний, коротких реплик. Концепт правильности имеет «своим источником нормативную оценку действия» [Арутюнова, 1993, 69], лежит в основе практического мировоззрения и оценивает любое целенаправленное действие. Самыми частотными и действенными операторами эмоциональной оценки являются глаголы люблю не люблю, нравится не нравится, «подсказывающие выбор лексических средств, грамматической модели, композиционный рисунок фразы, синтаксический строй» [Ляпон, 1989, 27].

Оценка привлекает большое внимание современных исследователей. Введенная в начале XX века в научный оборот Ш. Балли [1961] лингвистическая категория оценки свое настоящее развитие получает с середины 1950-х годов. Наиболее широкое понятие, которое охватывает всю сферу языковых явлений, связанных с оценкой, —это понятие категории модальности [см.: Виноградов, 1950; Ляпон, 1990]. Разграничение функционально-семантической категории модальности на объективную и субъективную дает возможность отнести круг проблем, связанных с категорией

1 Широкое понимание интерпретации находит подтверждение в следующем высказывании Т. Винограда и Ф. Флореса: «Когда говорят об «интерпретации», скорее всего возникают ассоциации с художественными и литературными произведениями. Музыкант, литературный критик и обычный читатель стихов или романа -все они в некотором… смысле «интерпретируют» совокупность знаков на листе бумаги. ...Деятельность интерпретатора не ограничивается подобными ситуациями, а пронизывает всю нашу повседневную жизнь. Для осознания того, что значит думать, понимать и действовать, нам необходимо признать роль интерпретации» [Виноград, Флорес, 1996, 185].


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 8 3

оценки, к субъективной модальности. Последняя получает свое развитие в семасиологии [см., например: Арнольд, 1970; Л. М. Васильев, 1997; Стернин, 1985; Майданова, 1987, Телия, 1986; Вольф, 1985], в стилистике [Арнольд, 1981; Винокур, 1987; Капанадзе, 1988; Ляпон, 1989, 1992, 2000; Петрищева, 1984], в лингвистической прагматике [см.: Трипольская, 1999; Вольф, 1985, 1989, 1996; Арутюнова, 1988, 1989; Телия, 1991а; Апресян, 1986; Скляревс-кая, 1993, 1997; Графова, 1991; Маркелова, 1994, 1995, 1996; Чер-нейко, 1990, 1996]. На базе теории языковой оценки разрабатывается теория коннотации и коннотативная семантика [см. об этом: Телия, 1986; Шаховский, 1994; Апресян, 1995], разрабатывается перечень многочисленных компонентов семантики слова, в который вписывается трудноуловимый набор коннотативных элементов [см.: Апресян, 1986; Телия, 19916]. В современной русской лингвистике предпринимаются попытки выстроить единую концепцию языковой экспрессивности на основе эмоциональной и социальной оценочности [см.: Маслова, 1991; Лукьянова, 1986; Матвеева, 1986; Стернин, 1983; Шаховский, 1983, 1987, 1997]. Исследователи обращаются к описанию специфики эмотивных и экспрессивных высказываний и аналогичного текста [см.: Гак, 1984, 1988, 1996; Вольф, 1996; Шаховский, Сорокин, Томашева, 1998; Пиотровская, 1993, 1995], исследованию категории оценки в рамках концепции характеризующей функции языкового знака [см.: Арутюнова, 1978, 334—ЗЩ, в области лексикографических исследований [см.: Апресян, 1988; Скляревская, 1995, 1996; Трипольская, 1999].

Отталкиваясь от широкого понимания оценки как смысловой основы субъективной модальности [см.: Ляпон, 1990, 303304], личностно-прагматической интерпретации обозначаемого, ученые связывают оценку с понятием ценностного отношения, с уровнями аксиологической шкалы «хорошо» —«плохо» [Выжлецов, 1996, 38—69]. «Обязательность выражения мнения говорящего в оценочном высказывании характеризует оценку как «суперсубъективную» категорию мышления и языка» [Маркелова, 1994, 13]. Многокомпонентная структура оценочной семантики определяет и многообразие видов оценки.

Есть все основания полагать, что всякая оценка является видом интеллектуальной деятельности, симультанно отражает в разных пропорциях эмоциональный и рациональный типы менталь-


8 4 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

ной деятельности человека, занимает важное место в процессе познания, так как мышление базируется на единстве познания окружающего мира и отношения к нему. Как пишет Е. М. Вольф, «сочетание двух состояний —эмоционального и ментального, мысли и эмоции, в один и тот же момент, при одном и том же субъекте не только вполне допустимо, но и широко встречается в текстах» [Вольф, 1996, 142].

Для нас представляет интерес проявление оценки в рефлексивных высказываниях. Подчеркнем, что лингвистическая интерпретация рефлексивов не исчерпывается вычленением какого-то одного языкового средства из поверхностной структуры текста. При анализе намечается некий набор разнообразных средств выражения.

Как мы уже отметили выше, самыми частотными и действенными операторами оценки являются глаголы люблю — не люблю, нравится — не нравится. Эти операторы относятся к предикатам сенсорно-вкусовой оценки, являющейся наиболее индивидуализированной. Н. Д. Арутюнова отмечает, что высказывания сенсорной оценки не имеют выраженного модуса. «Их не может вводить пропозициональная установка мнения. Не говорят: Я думаю (считаю), что мне хорошо спалось (что я вкусно поел)» [Арутюнова, 1988, 190]. Сенсорная оценка всегда истинна, так как она искренна. Она «имеет статус неопровержимой субъективной истины» [Там же, 191], поэтому не требует никаких мотивировок. Оценка «люблю —не люблю», обладая параметром субъективной истины, совмещает в себе эмотивное и рациональное начала, что способствует обостренному видению слова, активизации языковых способностей. Л. Н. Мурзин отмечал, что оператор «нравится -не нравится» выполняет в тексте эстетическую функцию, «которая связана с гармонией речи, языка. Это не информация, а ощущение, представление» [Мурзин, 1998б, 12].

«Эмоциональная активация является необходимым условием продуктивной, интеллектуальной деятельности» [Шаховский, 1988, 194]. Оценка функционирует на уровне обыденного сознания наряду и совместно с познанием, мысль в обыденном сознании не отчленена от эмоций. «В этом смысле оценка не просто акт выбора или реакция на ценность, она представляет собой реализацию оценочной составляющей сознания (курсив автора. — И. В.), которое само нужно рассматривать как единство и взаимодействие


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 8 5

познавательной и оценочной составляющих» [Выжлецов, 1996, 39]. Рефлексив, содержащий субъективную модальность, нацелен на оценочное или эмоциональное воздействие на адресата речи, глаголы люблю не люблю, нравится не нравится «репрезентируют расчет на согласие собеседника» [Маркелова, 1995, 71]. Оценочная субъективность является дополнительным аргументом в рефлексивном высказывании.

Сенсорные оценочные операторы информативно недостаточны, поэтому они всегда нуждаются в экспликации и конкретизации. Обычно в рефлексиве после общей сенсорной оценки идет содержательный комментарий, объясняющий оценку слова: Мне не нравится определение «песенник» похоже на «гусляр», Садко эдакий… Хотя поэт-песенник ближе к народу, чем просто поэт, и ответственности на нем больше (АИФ, 1998, янв.); Мне не нравится слово «парапсихология», оно неправильно для обозначения того, чем я занимаюсь (МК-Урал, 1999, февр.); Я не люблю слово «меценатство». Оно сильно напыщенно (ОРТ, Доброе утро, 27.10.98); Я не очень люблю это слово «зомбирование», но если уж оно разошлось, то я не верю в зомбирование (ОРТ, Час пик, 27.08.98). Содержательная часть высказывания является факультативной и, распространяя метавысказывание, включается в его состав. Именно поэтому границы рефлексива не всегда могут быть определены четко. При условии, что рефлексив задает самостоятельную тему внутри текста, эксплицируя ее в метаоператоре, его начало легко вычленяется. Нижняя граница бывает размытой или прерванной, «растворяется» в структуре основного текста [см.: Ростова, 2000, 64], обеспечивая естественность и незаметность перехода в основную ткань текста. Покажем факультативность определения нижней границы рефлексива на следующем примере: — Вы выступаете за то, чтобы однополым семьям разрешили усыновлять детей. Не слишком ли это смелый эксперимент? Не знаю, уместно ли здесь слово «смелый» (выделенный фрагмент составляет ядерную часть рефлексива; распространение ядерной части может составлять ближайшую и дальнейшую периферию метатекстового отрезка). Мое понимание этой ситуации таково: чем меньше будет одиноких, несчастных детей, тем богаче общество (ближайшая периферия). Ребенок нуждается в заботе, в лекарствах, в хорошем питании, отдыхе, учебе. Если люди берут на себя обязательства дать все это маленькому мальчику или девочке, то почему нет?


8 6 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

Зачем мы будем им препятствовать. Нам нужно думать о том, чтобы как можно меньше вырастало озлобленных людей (дальнейшая периферия). Расширение рамок рефлексива зависит от исследовательских задач. Если исследователю важна аргументативная часть рефлексива, выявление в данном случае социальных установок говорящего, то должна учитываться дальнейшая периферия отрезка. При типологическом анализе метаоператоров достаточно объема ядерной части рефлексива.

Кроме нейтральных операторов оценки «люблю -не люблю», «нравится -^ie нравится», в рефлексивах присутствуют синонимические выражения отрицательной или положительной оценки, которые создают экспрессивные варианты метаязыкового фона, направленные на максимальное воздействие на слушающего, например: ненавижу; мне глубоко противна формулировка; не подташнивает ли вас от этих слов; кого не бросает в дрожь; обожаю это слово и т. д. Общеотрицательное варьирование оценки более разнообразно, поскольку «общеплохое предполагает наличие частно-плохого» [Арутюнова, 1988, 82], рефлексивные контексты дают возможность наблюдать градационную конкретизацию общеотрицательной оценки.

Общие аксиологические значения могут быть представлены в рефлексивах прилагательными, характеризующими то или иное употребляемое слово, например: хорошее, замечательное, прекрасное, плохое, отвратительное, дьяволоподобное. Частнооценочные прилагательные связаны с разнообразными типами оценок, среди которых гедонистические по-прежнему стоят на первом месте: гордое, здоровое, ласковое, сладкое, заветное, любимое, емкое, громкое, мягкое, теплое, корявенькое, неприятное, жесткое, горькое, соленое, дикое, нудное, оскорбительное, отвратительное, уничижительное, дурацкое (слово).

В дальнейшем при конкретном анализе рефлексивов по мере необходимости мы будем обращаться к характеристике языковых средств, используемых говорящим для субъективной оценки употребляемого слова. Заключая разговор о различных типах оценоч-ности метаязыкового комментария, скажем, что различная степень интенсивности аксиологического утверждения скорее характеризует субъект оценки, чем ее объект [см.: Арутюнова, 1984, 9; Чер-нейко, 1990, 73], являясь одним из параметров языкового паспорта говорящего.


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 8 7

Речевой портрет адресанта метаязыкового дискурса

Мы исследуем рефлексивы, выбранные нами из публицистики. СМИ (печатные и электронные средства связи) на современном этапе демократического развития российского общества формируют общественное мнение при разнообразии взглядов на современные проблемы. За прошедшие десятилетия изменилась сама тематика обсуждаемых проблем, заставляющая вникать в суть новых явлений, которые не были раньше предметом общественного диалога, явлений, которые требуют новых наименований и оценок. Кроме того, как в политику и экономику, так и в СМИ пришли новые люди, по-новому обсуждающие старые и новые проблемы, по-новому использующие языковые средства. В условиях действия этих факторов отмечается усиление метаязыковой деятельности говорящего с телеэкрана, в радиоэфире, в живом публичном общении, а также пишущего на газетной полосе. В работах исследователей, посвященных мета-языковому сознанию носителей диалекта, отмечается противоположная точка зрения. Утверждается, что в диалектной среде в рамках живого непринужденного общения «метакоммуникация —явление довольно редкое» [Ростова, 2000, 57; см. об этом же: Коготкова, 1979; Калиткина, 1990]. Эту точку зрения опровергают исследования, описывающие лингвокреативный потенциал отдельных диалектоносите-лей, их развитую языковую рефлексию [см.: Лютикова, 1999].

Современные СМИ -своеобразный полигон для раскованной, «незажатой» личности, находящейся в процессе самопознания. СМИ становятся способом формирования языкового сознания общества в целом, средством создания языковой картины мира. Корпус метаязыковых высказываний в публицистике позволяет создать «лингвоментальный „автопортрет" россиян» (В. Хлебда), реализованный как когнитивная и коммуникативная стратегии говорящего. Метаязыковой дискурс дает материал для осмысления речевого портрета Homo reflectens —человека рефлексирующего, языковой личности эпохи общественных и языковых перемен.

Среди разнообразных условий, которые влияют на характер коммуникативных намерений говорящего, выражающихся, в частности, в эспликации языкового сознания, можно выделить наиболее значимые, фокусирущиеся в самой характеристике понятия «говорящий» («адресант», «языковая личность», «индивид» и т. п.) и реализующиеся в его речевом поведении, которое определяется


Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

«коммуникативной ситуацией… языковым и культурным статусом, социальной принадлежностью... психическим типом, мировоззрением, особенностями биографии и другими константными и переменными параметрами личности» [Никитина, 1989, 34].

Если обратиться к характеристике современного носителя литературного языка, то в первом приближении -это средняя языковая личность, речевое поведение которой свойственно повседневному языковому существованию человека в России [Караулов, 2001, 45]. Следующие параметры, включаемые обычно в языковой паспорт говорящего, конкретизируют, варьируют этот обобщенный облик. Во-первых, нельзя не согласиться с точкой зрения В. Хлеб-ды, который считает, что «употребление метаязыка —удел отнюдь не всех. Метаязыком пользуются те, кто нуждается в сознательном оформлении своего говорения, кто чувствует потребность сообщить собеседнику, что отдает себе отчет в языковом статусе слагаемых своего высказывания» [Хлебда, 1999, 65].

Способность к языковой рефлексии определяется психологическим типом личности. С одной стороны, рефлексивный дискурс будет преобладать у эгоцентрической личности, личности-интроверта мыслительного типа [Юнг, 1997, 469], склонного к внутреннему процессу самооценки, настроенного порождать тексты, осложненные обоснованием своего словесного выбора. М. В. Ляпон попыталась сформулировать ключевые черты речевого почерка интроверсии М. Цветаевой, выявив на материале дневниковых записей цепочку закономерностей, иллюстрирующих речевое поведение писателя-интроверта [см.: Ляпон, 1989; 1992; 1995; 1998; 2000], очень метко назвав это поведение «блужданием вокруг денотата» [Ляпон, 1989, 25] в поисках формы, адекватной коммуникативному замыслу. Это состояние коррелирует с имплицированным оценочным предикатом мнения такого рода: «…Я выбираю данное слово, потому что считаю, что именно оно адекватно сущности обозначаемого»; либо «я пользуюсь данным словом, хотя сомневаюсь, что оно адекватно существу изображаемой картины мира»; либо «я нахожусь в состоянии поиска словесной формы, адекватной коммуникативной задаче», и т. п.» [Там же, 25—26]. С другой стороны, нельзя исключить наличие языковой рефлексии у экстраверта с его установкой на адресата. Экстраверт своим метаязыковым комментарием апеллирует к адресату, чтобы установить обратную связь; он всегда озабочен тем, чтобы его текст был понятен слушающему.


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 8 9

Следующие параметры портрета языковой личности профессиональный и социальный статус, а также связанная с профессиональным статусом языковая и культурная компетенции. В нашем случае это прежде всего человек, владеющий навыками как устной, так и письменной публичной речи, ориентированной на массового адресата, —журналист, комментатор, телеведущий, политик, писатель, экономист, юрист, деятель искусства, общественный деятель, —одним словом, человек, занимающийся интеллектуальной деятельностью. В России таких людей привыкли причислять к интеллигенции. Смысловые параметры концептов «интеллигент», «интеллигенция» претерпевали изменения в отечественной культуре [см. об этом: Бельчиков, 1995; Интеллигенция и проблемы формирования гражданского общества в России, 2000; Российская интеллигенция: критика исторического опыта, 2001]. К реабилитации этих концептов в советской культуре обращались В. В. Виноградов, Д. С. Лихачев, Ю. С. Сорокин, Ю. С. Степанов и др.

Л. П. Крысин проводит разграничение понятий «интеллигенция» и «интеллигент». Интеллигенция -определенный социальный слой в структуре современного русского общества, а интеллигент —«это не просто, так сказать, один «квант» интеллигенции и даже не обязательно представитель этого социального слоя, а человек, обладающий большой внутренней культурой (высшее образование при этом может и отсутствовать)» [Крысин, 2001в, 92]. В русской культуре за понятием «интеллигент» закрепился мощный культурологический ореол: интеллигент -не просто образованный человек, «но личность с высоким моральным самосознанием и духовной культурой» [Зеленин, 1999, 27], «духовная элита общества» [Коган, Чернявская, 1996, 65]. Отстраняясь от разнонаправленной (позитивной и негативной) социальной коннотации понятия «интеллигент», оставляем в структуре лексического значения слова важный семантический компонент: интеллигент —это человек, обладающий «определенным уровнем образования и культуры и занятый умственным трудом»  [Крысин, 2001в, 92], типичный представитель интеллигенции как социального слоя.

В социологии интеллигенция делится на две группы. Первая группа относится к интеллектуалам-лидерам, вырабатывающим идеи. Часть этих лидеров является «публичной элитой», выходящей на массу через средства массовой информации. Другая часть, называемая интеллектуалами, разрабатывает идеологию за письмен-


9 0 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

ным столом и передает ее властным структурам. Ко второй группе относится интеллигенция, называемая «социальной элитой». Она выполняет инструментальную функцию в обществе, это прежде всего инженеры, ученые, врачи, артисты, писатели. Их социальная функция -^гередавать повседневные образцы поведения и транслировать идеи лидеров, освещая их эмоционально [см.: Дробижева, 1996а, 251—252].

Для речевой деятельности интеллигента свойственна рефлексия и разномыслие, которые обостряются в постсоветский период как реакция на отторжение тоталитарных принципов мышления, одним из которых было единство семантической информации (пресловутый принцип демократического централизма). Внутри элиты существуют группы, которые имеют разные интересы. Особую часть элиты составляет «контрэлита» [Дробижева, 1996б, 4].

Естественно возникает вопрос, можно ли отнести уровень языкового сознания этих людей к обыденному типу мышления, как это принято делать при исследовании речи носителя диалекта, человека не владеющего такими полными знаниями о языке, какими владеет профессионально пишущий человек. Судя по речевой практике, мы имеем основание считать метаязыковые высказывания интеллигентов-нефилологов проявлением языкового обыденного сознания. Повседневное языковое существование говорит о невысоком уровне лингвистической культуры образованной части нашего общества. «Она весьма низка, даже в тех слоях (например, в журналистской среде), представители которых в силу своего образовательного и интеллектуального статуса должны иметь правильное представление о языке и нормах его использования в разных сферах общения» [Крысин, 2001а, 58]. Л. П. Кры-син в качестве аргумента к своему утверждению приводит самый свежий пример —дискуссию в печати о предстоящей реформе русского языка. Специалисты-языковеды буквально скорбят по поводу лингвистически неточных рассуждений об изменениях в русской орфографии, предлагаемых Орфографической комиссией Академии наук, которые помещают журналисты на страницах различных газет и оглашают телекомментаторы на центральных каналах. Материалы этой дискуссии обнаруживают отличие научного и обыденного типов сознания. Так, Н. Д. Голев считает, что ор-фографоцентризм, под которым понимается отождествление языка и орфографии, является национальным свойством метаязы-


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 9 1

кового сознания русского языкового сообщества [Голев, 1997, 72]. Представление о русском языке через орфографию обострилось в советское время, когда письменное слово стало наиболее авторитетным, «благоговейно-почтительное отношение к печатному слову» [Панов, 1990, 87] распространилось прежде всего в среде тех, для кого грамотность была внове и ценилась высоко. Подобная склонность обыденного метаязыкового сознания к отождествлению языка с письмом у современных журналистов сыграла свою печальную роль. «И вот уже паническое настроение проникло в ряды читателей: писательница Татьяна Толстая, откликаясь на призыв газеты «Коммерсантъ» высказать свое мнение о подготавливаемых Академией наук изменениях в русском языке, советует Академию наук заколотить, а придурков-академиков заставить заниматься настоящим делом» [Крысин, 2001а, 58].

Ученые приходят к выводу, что метаязыковому мышлению образованной части современного общества (нелингвистов) свойственна «та же архаическая наивность и мифологичность, которая была характерна для Древнего мира и Средневековья, как европейского, так и восточного» [Лебедева, 2000, 56].

Низкий уровень языковой компетенции образованной части нашего общества проявляется в слабом владении литературными нормами (о разных типах речевых культур см.: Толстой, 1991; Гольдин, Сиротинина, 1993). С одной стороны, активно развивающиеся процессы демократизации и либерализации в России дают простор для раскрытия коммуникативного потенциала говорящих; с другой стороны, снятие запретов, государственной цензуры привело к языковой распущенности, которая проявляется в публичной речи. Планка литературной нормативности использования языковых средств снизилась, со страниц газет и телеэкрана часто звучит далеко не образцовый русский язык. Причина слабой языковой подготовки журналистов видится в слабости школьного преподавания литературы и языка, в отсутствии определенной системы языковой подготовки кадров в государственных средствах массовой информации, в объективных изменениях языка XX-XXI веков [см.: Засурский, 2001, 8]. Культурный ракурс речевого портрета, языковых навыков современного носителя языка —это «окно лингвистики... в реальный мир сегодняшней жизни русской речи. Из этого окна, к сожалению, очень хорошо видны те речевые издержки, которые общество терпит сегодня из-за


9 2 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

несомненного снижения культурного и морально-нравственного уровня потенциальных носителей литературного языка» [Винокур, 1989, 366].

Перейдем к характеристике специфической коммуникативной ситуации, в рамках которой активизируется языковая рефлексия. Коммуникативная ситуация конституируется прежде всего экстралингвистическими факторами, которые определяют условия общения и текстообразования. Как мы отмечали выше, обострение личностного коммуникативного начала, усиление метаязыковой деятельности связано с революционной сменой социальной и экономической моделей в России в последние десятилетия XX века. Интенсивные процессы в политической и экономической жизни России, коррелируя с активизацией языковых процессов, находят свое отражение в смене концептуальных и коммуникативных стереотипов. Обновление концептуальной и языковой картин мира сопровождается феноменом метаязыкового комментирования.

В лингвистике существуют многоаспектные характеристики коммуникативных ситуаций, различная трактовка их параметров [см. обзор: Борисова, 2001, 48—65]. Обобщая имеющиеся интерпретации данного понятия, можем сказать, что коммуникативная ситуация включает весь комплекс факторов, которые оказывают влияние на характер протекания речевой деятельности. Считаем целесообразным выделить только те доминантные параметры коммуникативной ситуации, которые обладают особой значимостью при характеристике анализируемого явления: во-первых, принадлежность метаязыковых высказываний определенной сфере коммуникации; во-вторых, репертуар жанров, включающих рефлекси-вы; в-третьих, ролевые позиции коммуникантов; в-четвертых, тип речи (монолог, диалог, полилог); наконец, в-пятых, мотивационно-целевую ориентацию коммуникантов.

Как уже отмечалось, метаязыковая деятельность реализуется прежде всего в средствах массовой коммуникации. Наряду с традиционными печатными СМИ, в последние десятилетия главным каналом распространения социально значимой информации становятся электронные СМИ, к которым относится, кроме радио и телевидения, и Интернет-журналистика. Электронные СМИ имеют ряд специфических особенностей, которые позволяют электронной разновидности в еще большей степени, чем печатной, влиять на формирование языка миллионных масс людей, их ело-


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 9 3

варного запаса и языковых норм. К особенностям телевидения относятся «невозможность приостановить поток информации с целью осмыслить непонятное, переспросить неясное, выборочно получать лишь желательное из потока информации, вплоть до приемлемости или неприемлемости диктора или ведущего» [Ломко, 2001, 62]. Интернет, «икона» нового времени и «зеркало» современного развития [Вартанова, 2001, 14], сформировал стилевые признаки нового Net-мышления, напоминающего внутреннюю речь со специфическим темпоритмом, ассорти-композицией, свободой воли. Паутинотекст уподобляется стеллажу, с полки которого можно взять любой текст [см.: Пронина, 2001, 78].

Журналисты выступают в качестве посредников между специалистами в различных областях знания (общественной жизни) и массовой аудиторией непрофессионалов, поэтому именно журналисты часто способствуют формированию общественного мнения. В газетно-публицистическом подстиле литературного языка, например, различную степень включения метаязыковой информации определяют законы построения различных газетных жанров. Одна из главных функций газетного языка —это функция распространения информации о состоянии дел в стране и в мире. Сообщения о состоянии дел могут выступать в форме описаний, мнений и обобщений. Наряду с информативной потребностью в оперативном политэкономическом анализе возникает спрос на экспертную оценку ситуаций [Козлова, 2000, 5—7\. Российская аудитория привыкла ждать от СМИ не только информацию о фактах, но и рассуждения по поводу фактов [Устимова, 2000а, 20]. Выделение двух основных функций журналистики информационной и ценност-но-ориентирующей -чтредполагает их реализацию в самых разнообразных жанрах. Наибольшее количество рефлексивов встречается в проблемных аналитических статьях, в колонках комментаторов, в интервью с известными деятелями культуры, политиками, а в тележурналистике —в полемических жанрах (теледебатах, дискуссиях, ток-шоу), в аналитических авторских программах. Журналист в разных жанрах в зависимости от коммуникативной задачи выступает в разных ролях, начиная от ретранслятора («говорящей головы») до активной роли «охотника за информацией», участника ценностного диалога. Е. И. Шейгал в монографии «Семиотика политического дискурса» перечисляет функциональные варианты роли журналиста-медиатора: «собственно ретранслятор (озвучивает на-


9 4 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

прямую высказывания политика); рассказчик (высказывания политика передаются не напрямую, а в пересказе); конферансье (его функция сводится к представлению политика и темы, о которой тот собирается выступать); интервьюер (предоставляя слово политику, контролирует ход коммуникации, выражает свою точку зрения); псевдокомментатор (ангажированный журналист, который говорит «как бы от себя», но при этом озвучивает точку зрения определенного политика); комментатор (ближе всего стоит к роли самостоятельного агента политического дискурса, так как прежде всего выражает свою точку зрения, цитируя и пересказывая высказывания политиков)» [Шейгал, 2000, 62].

Г. Я. Солганик, определяя понятие «автор-публицист» и соотнося его с термином «языковая личность», свел все многообразие разновидностей категории автора в публицистическом тексте к двум типам, к двум граням -«человек социальный и человек частный» [Солганик, 2001, 83]. Полярные грани тесно взаимосвязаны и являются разными сторонами одной и той же языковой личности. Можно говорить лишь о преобладании той или иной грани. Человек социальный предполагает объективно-субъективное отношение к действительности, человек частный -субъективно-объективное. Совместное действие названных граней выражается в оценочном или безоценочном отношении к действительности, каждое из которых в сочетании с другими факторами формирует многообразные специализации авторов. Оценочное отношение выявляет тип пропагандиста (агитатора), полемиста, ирониста; безоценочное —репортера, летописца, художника, аналитика, исследователя.

Метаязыковое комментирование характерно для большинства социальных ролей журналиста: комментатора, интервьюера, пропагандиста, полемиста, ирониста, аналитика, исследователя, поскольку в указанных коммуникативных условиях, помимо ретрансляции, журналист интерпретирует сообщение, выступая в роли соавтора. Рефлексив как психологический феномен нерасчлененно передает рациональный и эмоциональный уровни представления. Оценочная интерпретация, как правило, не бывает безэмоциональной, ученые отмечают взаимосвязь между основными компонентами социальных установок -когнитивным, ценностным и аффективным [см., например: Шейгал, 2000, 48— 49; Дилигенский, 1996, 156—187; Водак, 1997, 79]. Эмоциональная


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 9 5

форма подачи информации является своеобразным фильтром «доверия», поскольку создает тот дополнительный фон, на котором выигрывает основная информация [см.: Андреева, 1998, 88]. Иногда проявление эмотивного начала в речи является немотивированным и приводит к рассогласованности, к несоответствию темы и сюжета тону и манере их воплощения, при этом экспрессивное (образно-выразительное) и эмотивное (экспрессия эмоции) смешиваются, «личные эмоции буквально «простегивают» речь ведущих и комментаторов, становясь как бы замещением форм выражения экспрессивности» [Колесов, 2001, 52].

Таким образом, фрагменты дискурса с метаязыковым комментарием как коммуникативный тип речи отнесем к информативному регистру речи, по Золотовой [Золотова, 1982], или к нарративной стратегии дискурсивного поведения, к ее субъектно-аналитической разновидности [Седов, 1999, 21], предполагающей «не столько модель действительности, сколько субъективно-авторский комментарий к изображающим событиям и фактам. Это наиболее "прагма-тизированная" форма передачи информации, отражающая в своей структуре особенности авторского субъективного начала и максимально учитывающая потенциал перцепции, т. е. фактор ад-ресованности речи» [Дементьев, Седов, 1998, 6566].

Изменение методов и стилей журналистской деятельности привели к массовидному изменению профессионального мышления журналистов. Психологическая служба редакции газеты «Российские вести», в состав которой входили ученые, аспиранты и студенты факультета журналистики МГУ, в течение десяти лет (1989— 1999) проводила психотехнический мониторинг по пяти параметрам базовых страт аудитории, психотехнический анализ публикаций ведущих журналистов [см. об этом: Пронин, 2001, 50—59]. Анализ накопленных данных показал, что в современной массовой коммуникации происходит тенденция сращения журналистики и психологии: например, появление новых жанров —фокусированного интервью, очерка на основе глубинного тестирования, обозрения с психоаналитической проработкой символики и т. п. В журналистике складываются новые специализации и творческие амплуа, психологическая компонента которых составила синдром категорий сознания, свойственный разным типам постсоветского журналиста. На специальных сеансах фокус-групп читатели по-


96

 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

этапно подбирали для каждого типосиндрома образное определение. Итоговая таблица результатов мониторинга позволяет представить многоаспектный психологический портрет журналиста, определяющий и его языковой паспорт.

№ п/п

Категория сознания

Типосиндром

1

2

3

4

5

«Рыцарь гласности»

«Плюйбой»

«Пикейный

жилет»

«Киллер»

«Сам себе имиджмейкер»

1

2

3 4

5

Целевая направленность

Декларируемая социальная роль

дрес апеллирования

Опорный коммуникативный прием

Отношение к лицам, власть предержащим

Духовное наставничество

Просветитель

Угнетенное большинство

Публи-цистизм

Конструктивное противоборство

Самоутверждение

Народный трибун

Протестный электорат

Площадная риторика

Шантаж

Интеллектуальное доминирование

Лукавый царедворец

Элита общества

Имитация общественного мнения

Сговор

Расправа Мститель

Особо важные персоны

Утечка информации

Вассальная преданность

Удержание власти

Духовный лидер

«Народ»

Самореклама

Клановые связи

Данная типология коррелирует с семью моделями журналистики постсоветской России, предложенными Я. Н. Засурским [За-сурский, 2001б].

Различная интерпретация событий, особенно политических, создает совершенно разные реальности. Журналист как автор «считается выразителем коллективной точки зрения того издания,


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 9 7

в котором выступает» [Чепкина, 2000, 69], и обычно анонимен, но лучшие журналисты известны так же, как любые знаменитости из мира спорта, кино, шоу-бизнеса. Кроме журналистов, метаязыко-вая деятельность присуща тем политикам, общественным деятелям, которые участвуют в обсуждениях, дискуссиях, выступают с газетными публикациями. СМИ представляют собой «открытую площадку» для вовлечения людей, «для кристаллизации общественного мнения, с возможностью пройти стадии артикуляции, обмена, доказательства, экспертизы и выработки общей позиции» [Фомичева, 2001, 26]. Интеллигенция, являясь проводником идей лидеров-интеллектуалов, часто оказывается носителем политического начала, зависящего от требований текущего момента. Интеллигенты выступают в роли наивных политологов и социологов, для которых в качестве вненаучной опоры являются политические ценности [см.: Качанов, 2000, 135]. Контрэлита может разделять взгляды внеэлитных групп [см.: Дробижева, 1996б, 4].

Тип речи (монолог, диалог, полилог) по-разному определяет функциональную предназначенность рефлексивов. К жанрам, включающим рефлексивы, относятся, с одной стороны, аналитические и проблемные статьи и передачи монологического характера; с другой стороны, непринужденные беседы, интервью, теледебаты и другие диалоговые и полилоговые формы. На продуктивность диалоговых форм указывают не только лингвисты, но и литературоведы: «Если принять всерьез мысль Мориса Дрюона, бывшего министра культуры Франции, о том, что "каждая эпоха имеет свой жанр", то придется признать, что мы живем в эпоху жанра интервью. Этот жанр как нельзя лучше удовлетворяет самолюбие спрашивающего и тщеславие отвечающего» [Полухина, 2000, 675].

Традиционный для журналистики «эффект присутствия» перерастает в «эффект участия» [Пронин, 2001, 54]. С одной стороны, журналисты активно используют интерактивные формы. С другой стороны, изменилось коммуникативное поведение аудитории. Человек не поглощает сведения, а оперирует с информацией, проявляя индивидуальную активность. «Он высоко ставит свои суждения и настаивает на том, чтобы их принимали в расчет. Люди дозваниваются в телестудию из Магадана или Норильска только затем, чтобы высказать "пару слов о Черномырдине". Готовы отвечать на самые бестактные вопросы репортеров. Идут на всяче-

4 Вепрева. Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху


Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

ские ухищрения, чтобы попасть в массовку популярного ток-шоу» [Там же, 54].

Режим диалоговедения, складывающийся из замысла речевой партии и установки участников на тип коммуникативной активности, из распределения коммуникативной инициативы, из композиционно-содержательного аспекта речевого продукта [см.: Борисова, 2001, 239], позволяет определить, что основными для реализации метаязыковой функции говорящего являются информативные и оценочные диалогические жанры. Эти жанры реализуются в структуре нарративного диалога, в котором коммуникативным лидером является Слушатель-инициатор (журналист), направляющий нарративную активность Рассказчика, задающий вопросы, которые определяют темы речевой партии Рассказчика и жанры стимулированного нарратива нарративного диалога-расспроса, переспроса, повтора, подхвата. «Нарративная речевая партия может быть квалифицирована как серия развернутых ответов Рассказчика на инициирующие вопросы Слушателя» [Там же, 260—261]. В рамках подобного диалога, в котором преобладающим является мнение рассказчика, теряется функция журналиста как «лидера мнений» [см.: Пронин, 2001, 79]. Монологические высказывания говорящего относятся к экспликативам, которые объединяются «интенцией говорящего высказать свое мнение» [Борисова, 2001, 293], в их эмоционально-экспрессивной разновидности, характерной для разговорной речи. В данных экспрессивных вердиктивах говорящий нередко подменяет логическую аргументацию эмоционально-окрашенным мнением или вкусовыми оценками, что позволяет В. В. Колесову говорить о подавлении в современной речи логического и поэтического мышления формами риторического, задача которого -«чисто рекламная: убедить, не доказывая» [Колесов, 2001, 54].

Метаязыковая деятельность позволяет выявить социально-ценностные ориентации носителя языка, их мировоззренческую неоднородность. Политическая и экономическая лексика, обозначающая идеологически маркированные концепты, по-разному понимается политическими и экономическими оппонентами и формирует разные тезаурусы носителей языка [см.: Какорина, 1996; Шейгал, 2000]. Социально-идеологическое расслоение общества в первом приближении двухчастно: 1) часть общества, признающая господствующие ценности государственной системы, в России эта часть


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 9 9

общества относит себя к демократической; 2) часть общества, критически относящаяся к господствующим ценностям, так называемые оппозиции, имеющие свою оппозиционную прессу и теле- и радиотрибуну. Наличие противоположных политических социолектов предполагает их внутреннюю дифференциацию и специализацию. Так, оппозиционное отношение к существующей власти часто перерождается в стремление культивировать свою этническую самобытность. Можно говорить о возрастании роли этнического фактора в формировании речевого портрета. Политизированная этничность части «творческой интеллигенции, искренне озабоченной судьбами и состоянием национальных культур и языков, части партноменклатуры, переметнувшейся из идеологии коммунизма к технологии национализма, представителей теневой экономики» [Губогло, Кожин, 2001, 34] является знаменем значительной части современной оппозиции и выполняет «функцию сопротивления правящему режиму» [Шейгал, 2000, 262], эксплицируемую в речевой, в том числе и метаязыковой, деятельности.

Одним из типообразующих признаков современных СМИ является также ценностная позиция издания, разделяемая журналистами, которые работают в этих изданиях. Оценки, дающиеся в изданиях разной политической ориентации, необходимы читателю для выбора издания, чтобы идентифицировать издание как «свое» или «чужое». «Оценка выполняет роль знакового символа, помогающего читателю отличить "единомышленников" от "инакомыслящих"» [Устимова, 2000а, 21]. На сегодняшний день выделяется три основных направления политической ориентации журналистов, разделяющих социальную позицию своего журнала. Направление определяется по признаку отношения к проводимому правительством курсу: «антиправительственные», критически относящиеся к курсу правительства, выступающие против него как минимум в двух-трех областях политической деятельности; так называемые «левые»; «нейтральные», которые максимум в одной сфере деятельности поддерживают или критикуют правительство («центристы», социал-демократы); «проправительственные», поддерживающие его как минимум в двух-трех областях политической деятельности («либералы», «правые») [Устимова, 2000б, 24]. При этом журналисты называют социально-политические ценности доминирующими в общей системе ценностей, признавая неестественность политизированности своего сознания.


100 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

Таким образом, метаязыковые высказывания современного носителя литературного языка в диалогической и монологической речи могут служить «яркими пятнами» лингвокультурологической диагностики [см.: Николаева, 1991, 73; Крысин, 2001, 92], позволяющими выявить уверенные штрихи социально-речевого портрета современной языковой личности. Систематизация повторяющихся, типовых оценок и суждений о слове -^технологическая основа описания речевого лингвоментального портрета нашего современника.

Типология рефлексивов: общие подходы

Совместные усилия ученых разных направлений -психологии, социологии, когнитологии, этнографии, лингвистики [см. обзор: Прохоров, 1997, 69—1Щ —но выявлению роли сознания в организации человеческой деятельности привели к выводу: основу всякой деятельности, в том числе и речевой, составляет целая система стереотипов, которая позволяет нам жить в «режиме автопилота» [см.: Панасюк, 1999, 48]. Стереотипы сознания выступают как когнитивные пресуппозиции, реализующиеся в виде установок, включающих три компонента: когнитивный, эмоциональный и поведенческий. В широком смысле стереотип, по В. П. Гуревичу, понимается как «традиционный привычный канон мышления, воспроизведения и поведения» [цит. по: Коженевска-Берчиньска, 1996, 179], «суперустойчивое представление» о действительности с позиций обыденного сознания [см.: Прохоров, 1997, 73], впоследствии приобретшее статус «прецедента» [см.: Красных, 1998, 128].

Стереотипность речевой деятельности многопланова и формируется под влиянием ряда факторов, к которым, в частности, относится «социальный характер коммуникативной деятельности (повторяемость речевых ситуаций) и влияние традиции (конвенцио-нальность)» [Котюрова, 1998, 5]. Стереотипы сознания прежде всего упрощают, облегчают общение, делая его более надежным, обеспечивая взаимопонимание. В межличностном общении стереотипы не осознаются и являются предсознательными представлениями. Они регулируют процесс общения на основе сходных обобщенных представлений о внеречевой действительности. Как обязательный компонент языковой способности метаязыковое сознание также обыч-


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 101

но протекает на бессознательном уровне и обеспечивает автоматизм речевой деятельности, при этом выполняя функцию контроля, функцию проверки «настроенности» коммуникантов на одну волну [см.: Архипов, 2001, 50]. Сам механизм языкового контроля —это «механизм сличения и оценки соответствия значения и/или формы данной языковой структуры эталону в языковой памяти индивида и замыслу в целом» [Ейгер, 1990, 10], а также коррекция реализации в случае расхождения с эталоном [см.: Красиков, 1990, 41].

Однако «при взаимодействии людей с различиями по полу, возрасту, национальности, религии, культурному уровню, социальному слою стереотипы становятся психологическими барьерами в межличностном общении» [Овшиева, 1997, 17]. Употребление языка осуществляется на различном мотивационном фоне, в котором отражаются индивидуальные намерения и цели [см.: Петров, 1988, 44], при этом может возникнуть коммуникативный диссонанс. Коммуникативные трудности мобилизуют бессознательную избыточность метаязыковой способности, которая прорывается в сознание, и в этом случае мы имеем дело с экспликацией метаязы-кового сознания в речи. Рефлексивы представляют собой вербализацию сознательных интеллектуальных усилий по преодолению автоматизма речевых действий.

Выясняя причины вербализации метаязыкового сознания, мы пришли к выводу, что рефлексивы по линии связи с коммуникацией выступают как маркеры речевого толерантного взаимодействия, речевой координации говорящего и слушающего. Любое коммуникативное взаимодействие речевых партнеров подчинено доминирующей коммуникативной цели —установлению обратной связи и понимания между адресантом и адресатом. При вербализации содержания говорящий всегда оценивает состояние ума адресата в текущий момент и его рабочие возможности в данной конкретной ситуации, он «должен как бы „завернуть" передаваемое содержание эффективным образом, чтобы адресат мог легко его усвоить» [Чейф, 2001, 7\. Создавая текст, говорящий бессознательно связывает его создание с определенным ожиданием понимания, им руководит постоянный страх не быть понятым (о страхе как фоновой способности человека, проявляющейся в виде самозащитной и социально ориентирующей реакции, см.: [Красиков, 328—362]). При этом вербализация метаязыкового сознания выступает как речеповеденческая адаптационная технология, ко-


102 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

торая оптимизирует речевое общение в сторону снижения риска не быть востребованным, снятия напряжения, осознается как операция интерпретирующего типа [Демьянков, 1989, 30]. Например: Сейчас в большой России, я не люблю слово «провинция», существует огромная жажда, тяга к прекрасному (РТР, Зеркало, 09.03.02). Вербализованный метаязыковой комментарий коррелирует с имплицитным предикатом мнения, обращенным к потенциальному собеседнику: «Я выбираю словосочетание большая Россия, потому что не люблю общепринятого слова провинция, которое имеет для меня отрицательную коннотацию, поэтому я выбираю форму, которая, на мой взгляд, адекватно отражает коммуникативную задачу, хотя сомневаюсь, будет ли она понятна слушающему без моей метаязыковой подсказки». Таким образом, вербализованный рефлексив осуществляет посредническую функцию между разными «системами видения объекта» [Борисова, 2001, 255]. Говорящий, включая рефлексив в свое дискурсивное пространство, ориентируется на слушающего, учитывая потенциальные возможности адресата понять смысл сказанного.

Цель первого этапа исследования —с одной стороны, выяснить очаги речевого напряжения в дискурсивном пространстве, которые требуют особой языковой бдительности говорящего, его «осознаваемой селекции» [Норман, 1989, 14] средствами вербализованных метатекстов; с другой стороны, определить функциональный потенциал речевого напряжения, который может стать основой типологии рефлексивов.

Мы полагаем, что типология рефлексивов зависит от особенностей метаязыковых знаний, которые одновременно входят в языковое и когнитивное сознание индивида (см. об этом у Е. М. Вольф: «Нецелесообразно жесткое противопоставление знания о языке знаниям о мире, между ними не существует четкой границы, и они во многих случаях взаимопроницаемы: представление о «картине мира» в оценочных стереотипах органически входит в модальную рамку оценки» [Вольф, 1985, 203]). Думается, что когнитивное состояние индивида и акт употребления лексической единицы в контексте связаны между собой, совместно работают для объяснения общего феномена порождения и понимания языковых высказываний говорящего/пишущего «со всеми его интенциями, знаниями, установками, личностным опытом и всей его погруженностью в совершаемый им когнитивно-коммуникативный процесс» [Кубрякова, 2000, 15].


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 103

Мы выделяем два функциональных типа рефлексивов: 1) рефлексивы, реагирующие на коммуникативное напряжение и осуществляющие контроль на речепорождающем уровне; 2) рефлексивы, реагирующие на концептуальное напряжение в речемысли-тельной деятельности и возникающие на уровне превербального этапа формирования речевого высказывания. Схема имеет измерение в глубину: на поверхностном уровне мы выделяем метаре-чевые высказывания, на глубинном -^етаконцептуальные, мета-тезаурусные. Можно говорить о двух достаточно автономных механизмах контроля «за реализацией семантической (смысловой) единицы (1-й механизм) и за реализацией конкретно-словных (2-й механизм) единиц» [Красиков, 1989, 43], которые сопровождают два крупных этапа порождения: инициирующий этап развертывания смысловой единицы и следующий за ним во времени этап словного развертывания. Данная классификация может быть поддержана работами А. А. Залевской, Ю. С. Степанова, Р. М. Фрум-киной, Г. В. Ейгера и других ученых, которые в том или ином аспекте развивали мысль о неразрывности процедур добывания знаний и операций с ними, о потенциальной коммуницируемости когнитивного опыта. Рефлексивы обоих типов фиксируют «„следы" деятельности мозга» [Кубрякова, 1986, 143] на первоначальных этапах формирования речевых высказываний, а «без предположений о сути этих превербальных этапов реконструкция речевой деятельности представляется неполной» [Там же].

Обычно рефлексив выступает как опережающая реакция говорящего, для которого важна «адаптация начала к концу» [Мели-кишвили, 2001, 56]. Феномен «заглядывания вперед», или «экстраполяция будущего» [Бернштейн, 1966, 280], был сформулирован в психолингвистической модели порождения речевого высказывания Н. А. Бернштейна, который опирался на идею опережающего отражения действительности П. К. Анохина. Образ потребного будущего Н. А. Бернштейна применительно к процессу порождения речи трансформировался в принцип «вероятностного прогнозирования» на основе прошлого опыта. Потенциальная сила напряжения, отрицательное метазнание, основанное на речевых ошибках прошлого опыта, заставляют говорящего мысленно прикидывать, моделировать последствия возможного сбоя (в этом суть механизма вероятностного прогнозирования), при этом происходит мобилизация бессознательной метаязыковой способ-


104 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

ности, которая прорывается в сознание в виде проективной рефлексивной реакции. Рефлексивы как упреждающая реакция, как метацензоры выполняют «свою работу до того, как действительно возникнут проблемы, которые они призваны устранить» [Минский, 1988, 288]. Так ведет себя дисциплинированное мышление, в основе которого лежит навык, единство автоматизма и сознательности [Пассов, 1989, 33]. Коммуникативные сбои возникают при ослаблении языкового контроля, и тогда метаязыковой комментарий как постреакция позволяет говорящему исправить ошибку.

Обратимся к выявлению факторов, которые обусловливают данное напряжение и определяются по линии связи метаязыко-вого сознания с мышлением, отражающим как языковую реальность, так и свойства самих объектов действительности. Выделенные факторы используются в качестве критериев общей типологии рефлексивов.

В основе автоматизма речевой деятельности лежит стандарт, соответствие норме, «низкий уровень напряженности» [Пассов, 1989, 32]. По образному выражению В. Леви, «речь автоматизируется наподобие ходьбы» [Леви, 1967, 172] (см. об этом же у У. Марутаны: «Говорение, ходьба и игра на музыкальном инструменте различаются между собой не природой координированных нейронных процессов, которыми они специфицируются, а подобластями взаимодействий, в которых они приобретают свою значимость» [Марутана, 1996, 122]), и сознательное, принудительное управление тем и другим с целью придания нужного направления наступает, когда развертывающаяся ситуация создает подходящие моменты. При речемыслительной деятельности сигналом к растор-маживанию автоматизма речи является отступление от стандарта. Человек острее реагирует на те участки, где проявляется отход от языковой нормы, где сильнее ощущается языковая индивидуальность коммуниканта.

Отметим факторы напряжения, приводящие к нарушению автоматизма порождения речи. Их определение связано с разграничением нормативных и ненормативных речевых зон (данный подход, в частности, использовал Л. Н. Мурзин для разграничения речевого приема и ошибки [см.: Мурзин, 1989]). Нормативным является такое употребление языкового знака, при котором он может быть адекватно и единообразно понят коммуникативным


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 105

партнером, норма в языке выполняет «охранную функцию» [Те-лия, 1996, 225]. Критерий оценки нормативности языкового выражения —это прежде всего его способность обеспечивать понимание при коммуникации. В свете всего изложенного ненорма выступает как основание для выделения критериев напряжения, поскольку невозможность быть понятым вообще или понятым правильно большинством носителей языка -основная характеристика, которая дается учеными языковым аномалиям [Черненко, 2001, 27]. Мы выделили четыре основных критерия.

1. Динамический критерий. Суть его заключается в следующем: норма предполагает наличие частотности, повторяемости. Употребление новой, незнакомой лексической единицы создает напряжение. В перестроечное и постперестроечное время впечатление революционных изменений в языке было связано прежде всего с фактором интенсивного пополнения лексики. Процесс расширения лексического состава языка А. Дуличен-ко обозначен как «лексический натиск», «агрессия слов» [Дули-ченко, 1993, 211]. Этот процесс нарушает стабильность языковой лексической системы, приводит к рассогласованию элементов на отдельных ее участках. Парадигматическое рассогласование проявляется в процессе речепорождения, и в этом случае метаязыко-вой комментарий по поводу нового слова выступает как механизм защиты, фиксируя внимание слушающего, создавая эффект предсказуемости ввода в текст лексической инновации, восстанавливая информативную устойчивость текста, которая нарушается за счет появления новой лексической единицы, например: С легкой руки «кремлеведов» или «кремлесидельцев» был даже введен новый термин управляемая демократия. Uo-моему, я теперь начал понимать, что он означает (МК-Урал, 2000, сент.); Я очень рад, что наконец-то появилась альтернатива. Теперь, когда в новостях говорят о Кавказе, чаще употребляют выражение «лицо славянской внешности» (В. Кикабидзе. Я покупаю, 2000, дек.); Триллионер… Этого слова пока еще нет даже в самом полном словаре английского или русского языка (МК-Урал, 2000, нояб.).

Динамический критерий выделения рефлексивов связан с динамизмом лексического состава языка, так как отражает временную характеристику употребления слова (новизну или архаичность), моду на слово, перераспределение активного и пассивного запасов словаря. Отражение лексического динамизма в рефлекси-


106 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

ве подчеркивает важность эволюции словарного состава при выполнении коммуникативной функции языка.

2. Стилистический   критерий, или критерий
нейтральности/отмеченности
—по Л. Н. Мурзину [Мурзин, 1989,    7].
Нейтральная единица в силу своей неоценочности, немаркирован
ности является широкоупотребительной, познается как безусловно
нормативная, привычная, незаметная. Стилистически маркирован
ная единица всегда в фокусе внимания носителя языка.

Особое напряжение вызывает любая стилистическая инновация, так как подобная лексическая единица представляет собой отступление от нормы сразу по двум критериям -динамическому и стилистическому. В связи с усилением напряжения динамика стилистической нормы в рамках синхронной системы получает обязательный метаязыковой комментарий. В современном культурном контексте он проявляется, с одной стороны, как аксиологическая реакция говорящего на вхождение в литературный язык нелитературной (прежде всего сниженной) лексики, а с другой стороны, как оценка употребления знака с точки зрения уместности в тех или иных условиях общения. Речемыслительные процессы, ориентированные на нормативно-стилистический отбор и сочетаемость, всегда протекают под особым контролем сознания, а период высокодинамического типа эволюции стилистических норм приводит к возрастанию роли метаязыковой деятельности этого типа, например: Из Вас энергия так и, извините за вульгаризм, так и прет (Л. Якубович, Поле чудес, 29.12.00); Надо уберечь НТВ от выпадов, не хотел бы сказать от наездов (М. Горбачев, Екатеринбург, УрГУ, 08.02.01); Потребитель должен схавать, извините за это выражение, все, что ему дают (ОРТ, Процесс, 11.01.01).

3. Деривационный   критерий. Дериватологи
отмечают, что в оппозиции «производящие формы производ
ные формы языка» все производящие формы как более простые
тяготеют к нормативности, а производные формы, как более
сложные,
—к ненормативности.

Лексические деривационные процессы в системе языка сводятся к двум разновидностям: 1) семантической деривации, или отношениям семантического варьирования отдельного многозначного слова, названным Д. Н. Шмелевым эпидигматическими [Шмелев, 1973, 191], или «третьим измерением» лексики, наряду с


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 107

парадигматическими и синтагматическими отношениями; 2) формально-семантической деривации, или отношениям словообразовательной производности.

В области лексической семантики этот критерий позволяет выявить следующую закономерность деривационно-мотивированной семантики: прямое значение нормативнее переносного, основное нормативнее вторичного, производного, коннотативного. Такие же отношения распространяются и на единицы, связанные формально-семантической производностью: непроизводные единицы нормативнее производных [см.: Голев, 1989, 121]. Правомочность выделения этого критерия подтверждают наши материалы: рефлексивы отражают данный критерий простоты/сложности.

Наличие метаязыкового комментария, помогающего разграничить значение многозначного слова в контексте, свидетельствует о возможности сбоя при понимании многозначного слова, особенно если контекст создает условия одновременной актуализации двух значений, попадающих в фокус восприятия, осложняющих однозначность понимания. В этом случае возможна вербализация речемыслительной деятельности в виде рефлексива. Например: Женщина долго училась быть независимой и сильной. Возможно, теперь она хорошо освоила эту науку, даже слишком хорошо. И некоторым современным мужчинам удается ощутить силу только рядом с безногой или безрукой подругой, которую нужно носить на руках в прямом смысле слова (МК-Урал, 2000, февр.); Кириенко вообще в результате своего шага навстречу Кремлю стал своеобразным политическим рекордсменом — он во второй раз смог совершить политическое самоубийство. Если выражаться в переносном смысле снова объявил дефолт, только теперь не России, а самому себе (КП, 2000, март).

Формально-семантическая мотивированность лексических единиц манифестируется в рефлексивах, выявляющих мотивировочный признак, лежащий в основе производного слова, например: Поскольку в словах «говядина» и «разговляться» есть общие корни, я решил сегодня взять говядину (А. Макаревич, ОРТ, Смак, 30.04.00); Страхование от слова «страх» (АИФ, 1997, окт.).

Небезразличие для функционирования слова факта его словообразовательной производности свидетельствует о важности учета «коэффициента мотивированности» для коммуникативной ориентации речи [см.: Голев, 1989, 121]. Проявление обостренного внимания


108 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

при речепорождении к мотивированности знака, к форме знака вообще свидетельствует, с одной стороны, о сложности производного слова, о его формально-смысловой двуплановости [см.: Телия, 1986, 13], которая фиксирует «генетическую память об истоках слова» [Пересыпкина, 1998, 8] и представляет собой синхронное взаимодействие старого и нового мотивационного качества слова; с другой стороны, говорит о стремлении коммуниканта максимально обеспечить взаимопонимание путем формальных сближений, преодолеть разобщенность слов, подключив их формальные связи.

4. Личностный критерий. Любой текст как продукт речевой деятельности заключает в себе противоречие: он стандартен в силу воспроизводства прежнего состояния языка — и креативен в силу «индивидуального семиотического творчества» [Мурзин, 1989, 9]. Творческое начало авторского текста многопла-ново. Для нас актуальна реализация креативности на уровне материализации речевого замысла. В первую очередь перед говорящим/пишущим (а «он всегда первый приемный пункт коммуникативных усилий, направленных на свое же ожидание» [Винокур, 1989, 19]) встает проблема точности формулировки авторского замысла, выбора речевых средств, адекватно выражающих коммуникативную задачу. В этом случае рефлексивы выступают как вербализованная культурно-речевая оценка своих или чужих речевых усилий, как эксплицированный процесс переживания соответствия/несоответствия актуального смысла и словарного значения и, шире, как оценивание и характеристика нормативно-ценностного факта. Этот тип рефлексивов, традиционно присутствующий в речевой деятельности безотносительно к временному периоду, хорошо описан в литературе [см., например, известные работы: Шварцкопф, 1970; 1971; 1988; 1996]. Например: Я не люблю слово «попса». Слово «эстрада» тоже как-то не подходит: слишком старомодно. Давайте называть все это популярной музыкой (АИФ, 1999, окт.); У меня была цель, мечта, не знаю, как сказать точнее. Мечта это круто. Было банальное желание сделать первый прыжок (ОРТ, Розы для Лены Бережной, 08.03.02). В таких рефлек-сивах всегда определенно выражена точка зрения адресанта. Я-по-зиция задается употреблением личного местоимения «я» и глагольных слов со значением мнения.

Любой рефлексив может быть метацензором нескольких напряженных речевых зон. В следующем примере лексическая едини-


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 109

ца оценивается по двум основаниям —3-му и 4-му критериям: Как и во многих других видах деятельности, в прошении милостыни есть как любители, так и профессионалы. Правда, в данном случае, несколько неуместно использовать слово «любитель», образованное от «любить»: сложно представить человека, которому нравится этим заниматься (Наша газета, 1999, окт.).

Нормативное оценивание словоупотребления зачастую связано с эстетической позицией говорящего, с понятием эстетического идеала, поскольку отклонение от нормы часто оценивается как некрасивое, а соответствие норме -как эстетически приемлемое, соответствующее представлению о хорошей речи: …Главный мытарь страны (обожаю это слово!) А. Починок (АИФ, 1999, нояб.); — Для семьи очень нужен достаток. Достаток вот это слово. Хорошее слово (ОРТ, Пока все дома, 05.12.00); — Скажите, вот сейчас, с высоты сегодняшнего опыта, вам стыдно за какие-то ранние работы? — Хорошее слово — стыдно. Мой Учитель говорил: «Плохо понятие относительное». А стыдно это стыдно. Есть вещи, за которые мне стыдно. Но я никогда не скажу вам об этом (АИФ, 2000, июль). Мы можем сказать, что эстетическая позиция говорящего проходит сквозным мерилом через все метаязыковое дискурсивное пространство, составляя оценочное приращение, которое трудно обособить и выделить в качестве отдельного, поскольку сознание всегда имеет нравственно-эстетическую природу, не исчерпываясь «абстрактно-рациональной целесообразностью предмета» [Петров-Стромский, 2000, 158]. Эстетическую оценку можно рассматривать как показатель меры эмоциональной реакции на объект оценки [см.: Богуславский, 1994, 73].

Таким образом, движущей силой вербализации метаязыкового сознания являются ненормативные факты языка. Норма при этом, являясь определенным фоном, обеспечивает автоматизм речи, а все новое, развивающееся, сложное, маркированное, окказиональное, отмеченное индивидуальным речевым творчеством, проявляется как отступление от нормы, что на самом деле столь же нормативно и органично в речевой деятельности. Если выделенные критерии рассматривать как независимые друг от друга, то все языковые факты, пропущенные через них, могут иметь тот или иной признак напряжения и тогда могут быть обозначены знаком «плюс»; признак напряжения может отсутствовать, тогда возможен знак «минус». По набору этих признаков все объекты рефлексии


по

 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

могут быть разбиты на восемь классов нормативности. Эти классы имеют градуированный характер, и можно говорить о разных степенях напряжения или нормативности лексических (фразеологических) единиц, которые определяют разную степень метаязы-кового комментирования.

Данные рассуждения могут быть представлены в табличной форме.

Критерии

Классы

1

2

3

4

5

6

7

8

Динамический Стилистический Деривационный Личностный

111     +

+    111

1      1      1      1

Комментарии к таблице

  1.  Языковые единицы, имеющие знак «плюс» (+) по всем кри
    териям, чаще всего сопровождаются в речи метаязыковым ком
    ментарием. И наоборот, языковые единицы, имеющие знак «ми
    нус» (—) по всем критериям, обычно не отмечаются рефлексивом.
  2.  В составе одного рефлексива лексическая единица может
    получать характеристику по разным основаниям, по разным кри
    териям напряжения.
  3.  Данные критерии выделены в группе коммуникативных реф-
    лексивов. Поэтому мы называем эти критерии критериями ком
    муникативного напряжения.

Выделенная нами 2-я группа рефлексивов названа концептуальной. Кроме коммуникативного напряжения, в любом тексте возможно и концептуальное напряжение, которое также эксплицируется в виде рефлексива. Критерии концептуального напряжения коррелируют с коммуникативными. Выявленные нами коммуникативные очаги напряжения в речевом дискурсивном пространстве находят особое преломление в когнитивной деятельности, получают трансформированный облик на выходе в тексте производителя речи.


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 111

Усиление метаязыковой концептуальной деятельности индивида на современном этапе связано в первую очередь с динамическим критерием, а именно с высокодинамическим развитием когнитивного сознания, следствием которого является перестройка мировоззренческих установок, приспосабливающих человека к общественно-экономическим изменениям.

Интенсивные процессы в политической и экономической жизни России находят свое отражение в смене концептуальных стереотипов. Обновление концептуального мира носителя языка, концептуализация новых знаний о преобразующемся мире при представлении их в языковой форме сопровождается вербализацией оценочной интерпретации языкового знака с помощью рефлек-сива. Современная действительность способствует формированию новых культурных стереотипов сознания, новых мифов. Рефлексивы являются способом фиксации нового опыта, а зачастую и средством его формирования, оказываясь этнолингвистической переменной, влияющей на направление языковых процессов в современном языке новейшего времени, например: Выражение «Средние русские» — это не класс и не элита. «Средние русские» — по-настоящему средние. Они настороженно относятся ко всем и всему, что отличается от них самих, от их привычных взглядов и манеры поведения. «Средние русские» не терпят слишком умных и инициативных, они аплодируют В. Путину, когда тот «прижимает» олигархов и «мочит» чеченцев. «Средние русские» — это огромная масса населения, президентом которого и является Владимир Владимирович. Это и хорошо, и плохо лично для него (АИФ, 2001, янв.). Объектом рефлексии является новый концепт «средний русский». Индивидуальное осмысление этого понятия включает его в парадигму концептуального ряда нового времени: новый русский, старый русский, старый новый русский, сверхновый русский и др. [см.: Вепрева, 1997].

Стилистический критерий коррелирует на уровне концептуальных рефлексивов с ксеноразличительным (социальным) критерием. Корреляция возможна на основе дихотомии «свой» -^<чужой»: говорящий всегда координирует свой личный языковой и когнитивный опыт с опытом другого. На коммуникативном уровне эта координация проявляется в использовании стилистически маркированных единиц, ориентированных на чужое слово, на столкновение в тексте двух сфер


112 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

языка. Фактором, обусловливающим этот критерий на концептуальном уровне, является мировоззренческая установка языковой личности в социально неоднородном обществе. Оценивая одни и те же факты, носители языка реализуют разные мировоззренческие установки с помощью характеризованных речевых действий в рамках базовой системы координат «свой» -^<чужой». Рефлек-сивы в этом случае часто выполняют социально-оценочную функцию. Под социальной оценкой понимается оценка, производимая сознательно и целенаправленно со стороны партий и социальных групп [см.: Заварзина, 1998, 10], оценка, носящая идеологизированный характер. «Идеология представляет собой такую картину мира, которая «истолковывает» действительность не с целью ее объективного познания, а с целью сублимирующего оправдания тех или иных групповых интересов» [Косиков, 2001, 10].

Рефлексивы, формирующие социальную (в широком смысле) установку, отражающие социальные потребности индивида, составляют один из уровней социально-психологической структуры личности —уровень ценностных ориентаций [см.: Руде нский, 1996, 82]. Социальная установка входит, наряду с другими, в концептуальный каркас (данный термин используется для обозначения структур, объединяющих индивидуальные концептуальные системы на уровне социальной организации и передающих, кроме объективных данных, и субъективные моменты в человеческом познании [см.: Сокулер, 1988, 174]).

Метаязыковые социально-оценочные высказывания дают возможность охарактеризовать психологическое состояние общества на данный момент, его социокультурные настроения. В качестве примера приведем намеренно агрессивные оценочные рефлексивы, извлеченные из оппозиционной прессы: Зюганов произнес в общем-то крамольную для всякого православного фразу: «Настроение масс явно клонится влево». Только точнее было бы сказать не «влево», а налево, т. е. в сторону дьявола, золотого тельца. Бес всегда тянет человека в левую сторону, потому что стоит за его левым плечом. Все партии, созданные с помощью еврейского золотого капитала (а компартия одна из них), являются левыми партиями, т. е. сатанинскими. К ним же относятся и все демократические партии (Россиянин, 1995, № 3).

Деривационный критерий на концептуальном уровне реализуется как идеологическая переориентация концептосферы.


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 113

При реформировании российской экономики, политическом переустройстве страны произошла идеологическая ломка общественной модели поведения. Следствием этого процесса стало, во-первых, переосмысление лексики политического и экономического дискурсов; во-вторых, стирание с многих нейтральных по сути слов пейоративной оценки, появившейся в советское время, оценочных идеологических добавок, приращений советского времени и, шире, формирование новых коннотативных смыслов [см.: Купина, 2000]. Приведем в качестве примера рефлексив периода перестройки: Заметьте, слово «коммерциализация», которое применительно к спорту было у нас таким же ругательным, как и «профессионалы», перекочевало из раздела «Их нравы» в рубрику «Наши достижения» (Огонек, 1989, № 3).

На наших глазах в современной речи наблюдается разнона-правленность оценочных смыслов данных единиц, связанная с динамикой развития рыночных и политических отношений в стране, например: Сейчас слово «демократия» стало ругательством, а раньше, в перестройку, было гимном (А. Макаров, Радио 101, 17.12.98).

Личностный критерий на концептуальном уровне выявляется в метавысказываниях, фиксирующих индивидуальные концептуальные признаки, отличные от признаков, характеризующих концептосферу другой языковой личности. Образ, составляющий содержание концепта в сознании индивида, подвергается определенной стандартизации. Концепты могут быть общенациональными, групповыми и личными. Кроме личных концептов, индивидуальные черты проявляют себя и в стандартизованных концептах. Эти черты «обусловливают в некоторых ситуациях вопросы типа „в каком смысле вы говорите о...?", „что вы понимаете под…?" и т. п.» [Попова, Стернин, 2001, 71]. Индивидуальность вычленения концептуальных признаков особенно ярко проявляется при интерпретации личностно значимых абстрактных понятий [см.: Воркачев, 2001, 49], например: — Марк Анатольевич, скажите, у вас есть своя формула любви и что такое «счастье» для вас ? Счастье это воспоминание о радостных моментах в жизни, которые ты, к сожалению, не умеешь оценить в тот момент, когда ты их переживаешь. Я так устроен, что, когда случаются счастливые моменты, я их не ощущаю. А по прошествии некоторого времени вдруг осознаешь, что это были мгновения, которыми нуж-


114 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

но было дорожить. А что касается любви, то на такой безграничный вопрос я могу сказать: лично мне больше всего в женщинах и мужчинах нравится чувство юмора. Юмор для меня является самым ценным и прекрасным качеством человеческого характера (МК-Урал, 2000, нояб.).

Концептуальные рефлексивы, как и рефлексивы коммуникативные, могут включать характеристику концепта по разным основаниям напряжения: например, приведенный выше рефлексив о «средних русских», кроме указания на новизну концепта, носит личностный характер, не совпадающий с общепринятым толкованием понятия «средний класс». Таким образом, в сфере концептуальных рефлексивов, так же как и в сфере коммуникативных, можно выделить 8 классов нормативности.

Вместе с тем структура концептуальных рефлексивов двупла-нова. Поскольку связь рефлексива со звеном концептуального контроля осуществляется всегда через слово в речи, постольку планом выражения концептуальных рефлексивов являются рефлексивы коммуникативные. Коммуникативные рефлексивы, выступая, с одной стороны, в качестве формы для выражения концептуального рефлексива, с другой стороны, способа существования и выражения содержания коммуникативного напряжения, представляют собой две разнородные по своей природе субстанции, объединенные в дискурсивном пространстве в функциональное целое.

Из сказанного выше следует, что коммуникативный рефлексив имеет двоякую природу. В своей основной функции такой рефлексив является содержательным фактом, самостоятельным явлением, структурной организацией собственного содержания, связанного с маркированием очага коммуникативного напряжения на речепорождающем уровне. Но у коммуникативного рефлексива есть вторичная функция: по отношению к концептуальному реф-лексиву коммуникативный рефлексив есть его форма. Происходит своеобразное удвоение формы коммуникативного рефлексива: он существует как содержательная структура и одновременно представляет форму концептуального рефлексива. Каждый класс концептуальных рефлексивов может быть оформлен как коммуникативный рефлексив любой разновидности.

Этим обстоятельством объясняется, например, трудность определения типа рефлексива коммуникативного или концептуаль-


Глава 1. Метаязыковое сознание и рефлексивы 115

ного —в тех коммуникативных ситуациях, когда в рефлексиве интерпретируется сигнификативное содержание фактов речи через толкование. В одном случае это может быть пояснение смысла малоизвестного термина для ликвидации коммуникативного напряжения, и значение слова определяется как языковой феномен; в другом случае происходит и обсуждение того, что стоит за словом. Наш материал фиксирует также рефлексивно симметричные высказывания, которые могут являться проявлением разной языковой ментальное™, определяться социальным фактором напряжения и в то же время быть тождественными по какому-либо критерию коммуникативных рефлексивов. Например, может быть различным отношение к активному употреблению заимствованной лексики в один и тот же временной период в разных социальных группах: Новые, незнакомые, а потому заманчивые слова конвертируемость, конвергентность, плюрализм, конверсия, инвестиция, ротация (Словарь перестройки, 1992) — Космополиты, невежды и чужеземцы по дурости и по злому умыслу засоряют великий русский язык такими никчемными и бессмысленными словечками, как хобби, консенсус, импичмент (Истоки, 1992, № 6). Ср.: Долго спорили, нужно ли внедрять чужое и малопонятное слово «фермер». Не лучше ли привычное — крестьянин. Спросили деревенский народ. И они все хором: только фермер! Это свободный человек (Словарь перестройки, 1992) — Я сам фермер (слова лучше не нашли) (Отечество, 1992, дек.).

ВЫВОДЫ

Предложенная типология рефлексивов позволяет выявить те участки речемыслительной деятельности индивида, которые требуют активного сознательного участия языковой личности в создании текста, мотивированного вхождения в речевое дискурсивное пространство, демонстрируют гибкость мышления, его способность включаться в новые ситуации, функционировать в новом языковом материале. Обычно языковая рефлексия, отражая сущностный компонент языкового сознания, ограничивается тенденцией к невербализации языкового сознания как внутреннего качества, как подсознательной работы по выбору языковых знаков в процессе общения. Отмеченная особенность обусловливает, с од-


116 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

ной стороны, потенциальную возможность и готовность к вербализации метаязыкового компонента сознания; с другой стороны — факультативность проявления в речи языковой рефлексии.

Проявление языковой рефлексии может быть связано с любым словом, метаязыковая деятельность говорящего субъекта движется в непрерывном и разноплановом спектре модальных оценок. Но прежде всего функциональные типы рефлексивов реализуют свой потенциал в тех активных зонах языкового сознания, которые связаны с разрушением языковых и концептуальных стереотипов, формированием новых, с речемыслительной и социально-психологической ориентацией человека в современном мире.

Рефлексивно пристрастную помеченность получают языковые единицы, релевантные для речевой деятельности, вызывающие напряжение, а также те единицы, которые репрезентируют полезные продукты мыслительных процессов.

Нами было выделено четыре фактора напряжения, которые стимулируют вербализацию метаязыкового сознания на речепо-рождающем уровне, и соответственно -как результат —четыре классификационных критерия: динамический, стилистический, деривационный и личностный. Данные факторы активизируют ме-таязыковую деятельность также на концептуальном уровне, выступая в преломленном виде как динамический, ксеноразличи-тельный (или социальный), деривационный и личностный критерии. Нами была определена двойная природа коммуникативного рефлексива, выступающего в речевом пространстве, во-первых, в качестве структурно-содержательной единицы, метацензора коммуникативного напряжения; во-вторых, в качестве плана выражения концептуального метацензора.

В переломные периоды общественного развития увеличивается роль тех коммуникативных и концептуальных рефлексивов, которые являются этнолингвистической переменной, определяющей направление живых языковых процессов.


ГЛАВА 2 КОММУНИКАТИВНЫЕ РЕФЛЕКСИВЫ

ПОСТАНОВКА ВОПРОСА

Коммуникативные рефлексивы раскрывают движение мысли человека в коммуникации, вербализируют усилия для нахождения нужной лексической единицы, адекватной коммуникативному замыслу говорящего, эксплицируют автокоррекцию, если стихийный процесс не обеспечил этой точности. Мы наблюдаем «плод аналитико-синтетической работы ума... доказательство интеллектуальных усилий по преодолению автоматизма речевых действий» [Хлебда, 1999, 63], установку на «речемыслительное творчество» [Там же, 67]. Коммуникативные рефлексивы представляют собой метаязыковое дискурсивное пространство сознательных поисков путей самовыражения, что позволяет говорить о творческом характере данных вербализованных актов мыслительной деятельности, о креативном характере языковой способности говорящего, о возможной трактовке этого типа реф-лексивов как проявлении языковой игры в широком понимании этого термина —так, как понимал языковую игру Л. Витгенштейн, связывающий с нею употребление языка в определенной сфере общения [см.: Витгенштейн, 1985] (см. также, например, высказывания Л. В. Щербы о спонтанном речепроизводстве как о сложной игре «сложного речевого механизма человека в условиях конкретной обстановки данного момента» [Щерба, 1974, 25] и У. Л. Чейфа о том, что «употребление языка —процесс гораздо более творческий, чем это обычно считается» [Чейф, 2001, 30]).

В коммуникативных рефлексивах вербализуются механизмы саморегуляции и самоорганизации речевой деятельности, реагирующие на очаги напряжения, связанные с разграничением нормативных и ненормативных речевых зон.

Структура данной главы отражает характеристику четырех разновидностей коммуникативных рефлексивов, выделенных на основании критериев оценки нормативности, -динамического, стилистического, деривационного и личностного.


118 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

Коммуникативная ситуация предполагает участие в процессе общения обоих коммуникантов, а следовательно, двусторонний лингвокультурный контроль при коммуникации. Рефлексивы — это акты симметричного метаязыкового комментирования фактов речи как говорящего/пишущего, так и слушающего/читающего. Поэтому обратимся к характеристике коммуникативной роли адресата в структуре коммуникативного акта.

КОММУНИКАТИВНОЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ АДРЕСАНТА И АДРЕСАТА

В главе первой мы охарактеризовали, каким образом говорящий обеспечивает понятность речи, опираясь, в частности, на ме-таязыковые «подпорки» в речевых зонах напряжения. Определимся в действиях воспринимающего, получателя речи.

Проблема, стоящая перед исследователями, —установить, являются ли говорение и слушание различными проявлениями одной лингвистической способности или это два разных умения, отличающиеся друг от друга [см.: Миллер, 1968, 250].

Традиционной моделью коммуникативного акта является информационно-кодовая модель коммуникации, которая основана на идентичности информации как говорящего, так и слушающего. Оба обладают идентичными языковыми (де)кодирующими устройствами и «процессорами», что обусловливает симметричный характер процедур кодирования и декодирования, общность содержания знаний как отправителя, так и получателя информации [см.: Абрамова, 2001, 76; Макаров, 1998, 22; Чепкина, 2000, 19]. Иногда исследователи подчеркивают неодинаковый процедурный режим говорящего и слушающего, разный характер кодирущих и декодирующих когнитивных операций: «деятельность говорящего имеет ономасиологический характер, а деятельность слушающего-семасиологический» [Телия, 1996, 102]. Известна также и антиномия говорящего и слушающего в аспекте объема и средств подачи информации: экономия средств говорящим и требование подробной и избыточной информации слушающим. В данной модели активной фигурой является говорящий/пишущий, а адресат пассивен и находится на более низком информационном уровне.


Глава 2. Коммуникативные рефлексивы 119

Поэтому семантическое правило «равнения вниз» требует «содержательного ориентирования сообщения на самый низкий по уровню контингент реципиентов» [Комлев, 1992, 198].

Традиционная модель, опирающаяся «на фундамент примитивной интерсубъективности» [Макаров, 1998, 23], —сделать сообщение общим при существовании общего кода подвергается критике, поскольку понимание предполагает не только декодирование, но и активное участие адресата в процессе общения. На смену информационно-кодовой модели приходит интеракционная модель, где общение представляет собой не одностороннее воздействие говорящего на слушающего, а коммуникативное взаимодействие двух равноправных субъектов, субъект-субъектный тип отношений [Михальская, 1996, 61], реализацию потребности в психологическом равноправии коммуникантов. Восприятие высказывания —это уже не расшифровка замысла, а интерпретация высказывания на основе знаний адресата [Демьянков, 1981, 376]. Понимать определяется как «оценочный метапредикат» [Демьянков, 1983, 66], толкуемый через нейтральный предикат интерпретировать, поскольку понятие интерпретация нейтрально по отношению к распределению ролей в структуре коммуникативного акта. Интерпретационный механизм в связи с целями интерпретации может обслуживать разные сферы языка -как говорение, так и понимание [см.: Сидорова, 1990, 22].

Понимание речи представляется продуктом нескольких когнитивных подсистем: помимо знаний, активную роль играют мнения, отношения, установки, эмоции, человеческие навыки. Вторичная коммуникативная деятельность не становится прямым дублированием деятельности отправителя сообщения [см. об этом: Сидоров, 1987, 25]. В понимании сочетаются интерпретационный и оценочный компоненты [см.: Нахратова, 1990, 9]. Так, в качестве одной из установок может быть гештальт-психологический феномен «фигура -фон» [Варфоломеев, 2002, 57], «критерий существенности» [Акофф, Эмери, 1974, 84], в соответствии с которым адресат сам определяет, какую информацию он воспримет, а какую упустит. Субъективное ощущение значимости или незначимости свойства [см.: Жельвис, 1997а, 65] позволяет адресату по-разному реагировать на любой стимул. Например, ответ на вопрос, что такое настоящая литература, на сегодняшний день лежит в сфере субъективного читательского восприятия. «Так, неаккурат-


120 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

ность в расстановке знаков препинания нынешняя критика благосклонно объяснит особенностью авторской пунктуации, образную и лексическую бедность концептуальным минимумом, неоригинальность и плагиат -интертекстуальностью» [Шаманский, 2001, 59].

Интеракционная модель получает развитие в направлении, названном «семантикой возможных миров» [Демьянков, 1983, 60], суть которого в следующем: при понимании чужой речи некоторый внутренний («модельный») мир строится из внутренних ресурсов интерпретатора, а не усваивается поэлементно из чужого внутреннего мира (ср. в связи с этим положением высказывание А. А. Потебни: «Речь только возбуждает умственную деятельность понимающего, который, понимая, мыслит своею собственною мыслью» [Потебня, 1976, 95]).

Подобный взгляд на акт понимания по-разному представляется различным исследователям. Оригинальное преломление процесса понимания представлено в биологической концепции чилийского ученого У. Марутаны. Определяя процесс познания как сугубо биологический феномен и все живые системы, включая человека, в качестве замкнутых и самореферентных, Марутана утверждает, что функция языка «...состоит в том, чтобы ориентировать ориентируемого в его когнитивной области, не обращая внимания на когнитивную область ориентирующего» [Марутана, 1996, 119]. Никакой передачи мысли между говорящим и слушающим не происходит, слушатель сам создает информацию в результате независимой внутренней операции над собственным состоянием, а сообщение является лишь причиной выбора того, куда ориентировать свою когнитивную область. Языковое взаимодействие возникает на основе независимых друг от друга систем отсчета каждого из участников разговора как процесс непрерывной ориентации.

В связи с проблемой понимания возникла идея разработки общей теории интерпретации. В частности, лингвистические основы теории интерпретации разработаны В. З. Демьянковым [1981; 1982; 1983; 1989]. Понятие лингвистической интерпретации связывается с герменевтикой, в которой тема интерпретации является основной [см.: Богин, 1986; 1998]. По мнению Г. И. Боги-на, на начало 2000 года герменевтике известно 105 техник понимания [Богин, 2002, 23]. Особой ветвью является исследование


Глава 2. Коммуникативные рефлексивы 121

восприятия художественного, особенно поэтического, текста. В данном направлении теория информации также сыграла свою роль. Сошлемся на известную теорию библиопсихологии, положения которой были разработаны в 20-х годах XX века Н. А. Руба-киным [см.: Рубакин, 1977], получившие новое освещение в трудах современных ученых [см.: Сорокин, 1978; 1979]. Ученые пришли к осознанию того факта, что восприятие является существенным элементом всякого творческого процесса, способность читателя к сотворчеству восполняет текст, множественность интерпретаций текста свидетельствует о творческом преобразовании текста читателем [см. об этом: Кузьмина, 1999, 61—77].

Таким образом, понимание —это то, что объединяет автора высказывания и его адресата: с одной стороны, речь строится как речь для другого, говорящий прогнозирует портрет адресата, ориентируясь на него; с другой стороны, слушающий интерпретирует адресанта, опираясь на его текст и собственный опыт [см.: Чер-нейко, 1990, 1996; Шунейко, 2001]. Модель коммуникативной деятельности представляется как совокупность мотивирующей и мотивированной программ речемыслительных действий и операций. В русле обыденного сознания понимание приравнивается к нормативно-контролирующей функции адресанта и адресата на уровне употреблений того или иного слова. Рефлексивные говорение и слушание [см.: Атватер, 1988, 42—53] воспринимаются как эмансипативные [см.: Комлев, 1992б, 191], то есть равноправные, акты для каждого участника коммуникативной ситуации, активное коммуникативное взаимодействие собеседников [Китайгородская, Розанова, 1999, 28].

При этом понятие нормы находится прежде всего в ведении слушающего, «второй коммуникант исходит из своего авторитета как языковой личности» [Поспелова, Петрова, 1996, 127], именно он оценивает речь говорящего с точки зрения нормативности, прощая или не прощая ему допущенные ошибки (это связано с декодированием высказывания как в содержательном, так и в формальном плане). Образцовую речь мы не замечаем, «она для нас как раз психологически не существует» [Мурзин, 1989, 6]. Ив то же время сам говорящий является «первым приемным пунктом» (Т. Г. Винокур) собственных коммуникативных усилий. Безусловно, оценка речи носит субъективный характер, в ее основе лежит «баланс норм отправителя и получателя сообщения» [Шварц-


122 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

копф, 1996, 418]. Субъективность оценки разными типами слушающих и говорящих позволяет говорить о «плавающем» характере нормы: что нормативно с точки зрения одного носителя языка, неуместно с точки зрения другого, хотя оба они могут являться носителями элитарной или среднелитературной речевых культур.

Спектр оценок своей и чужой речи достаточно разнообразен. Во-первых, порождение речи требует от отправителя точного подбора слов. Метаязыковые высказывания эксплицируют эти поиски: Вообще-то мы со Славкой объявили о помолвке, а все сразу решили и детей крестить. Люди же сначала молвятся или как там правильно? а потом уже решают, стоит или не стоит жениться (4 канал + все ТВ, 2000, янв.); Каким бы мэтром артист ни был, он должен выйти на сцену Гамлетом, Отеллом… Хм, Отеллом можно сказать? (АИФ, 2000, июль); Великолепные генералы. Опять сказала «великолепные». Но в русском языке это слово ничем не заменишь (НТВ, Женские истории, 2000, авг.); Им интересно — человек с непоющим голосом от чистого сердца (можешь это назвать как хочешь) поет, играет (АИФ, 2000, сент.); У сожителей отрицательные моменты возникают при общении и с другими людьми. Как представить этого близкого тебе человека в незнакомой компании? Сказать «муж» неправда, сказать «сожитель» неудобно, совестно. «Подруга», «друг» тоже не соответствуют действительности (АИФ, 1999, февр.).

Во-вторых, часто эксплицитные поиски точного слова нужны адресанту для того, чтобы акцентировать внимание адресата на необходимые смысловые оттенки выбранного слова: От половых актов в эпическом полотне Германа (слово «секс» здесь не подходит) разит кислым потом (АИФ, 2000, май); Нация… как бы пообиднее сказать… наш этнос деградирует (Там же, июнь).

В-третьих, адресант считает нужным обратить внимание на лексическое значение и даже дать толкование значения употребляемого слова: Необходимо сломать полуфеодальный порядок, который олигархи пытаются законсервировать (слово «олигархи» здесь носит условный характер: к ним следует отнести всех, кто хочет сохранить в неприкосновенности ту модель, которая сформировалась в России к 1997 году) (МК-Урал, 2000, февр.).

Носитель языка, выступая в роли адресата, достаточно критично оценивает речь отправителя, обращая внимание на неточность в употреблении слов: — Как ни крути, семья Гомельских прочно за-


Глава 2. Коммуникативные рефлексивы 123

няла баскетбольную нишу. Что это клан, династия, семейственность, мафия ? У нас теперь все стало модно называть мафией. Яне отказываюсь, что это клан, династия, если хотите, и в этом нет ничего плохого. У меня четыре сына. Баскетбол стал для вас золотой жилой? Слова какие вы подбираете то мафия, то жила… Этой золотой жиле я отдаю свое здоровье, нервы, силы (АИФ, 2000, сент.); — Вы очень напыщенный человек. — Не-а. Я не напыщенный, я умный. А Бернард Шоу сказал, что умными себя считают дураки… Он прав. Хорошо, я не умный. Я очень умный. «Напыщенный»! Это ж надо такое ляпнуть! В чем напыщенность?! (Там же, май); — Вы дилетант. — Я — дилетант? Как часто Вы произносите слова, значение которых Вы не знаете? (ОРТ, Процесс, 18.05.00); — Пришла группа под управлением М. Розовского. Под руководством. Под управлением бывает пожарная команда (НТВ, В нашу гавань приходили корабли, 18.12.99); — Вам не кажется, что в России существует заговор против науки — финансирование на «удушение» ? Слово «заговор» я убрал бы из вопроса. А так все правильно. Недопустимая ситуация (МК-Урал, 1999, нояб.); — Как Вы отбили Ладу у мужа? — Отбить — правильное слово? (НТВ, Женские истории, 20.12.99). В диалоговом режиме может наблюдаться и поддержка собеседника в случае точного употребления слова: — Как Вы относитесь к перелопачиванию (если это правильное слово здесь) классики? Хорошее слово (НТВ, Герой дня, 05.10.00).

Диалоговые формы речевого общения позволяют выявить ситуации, когда адресат обращается к коммуникативному партнеру с просьбой проинтерпретировать, разъяснить то или иное слово, в процессе декодирования текста может возникать коммуникативный сбой, поскольку «всякое слово… эллиптично» [Соссюр, 1990, 146], выступает как «средство намекания» на определенное вне-языковое содержание [см.: Воробьев, 1997, 45]. Слушающему важно получить ответ на вопрос о том, что мы «имеем в виду» при употреблении данного слова. Ответные реплики содержат семантическую характеристику слова, актуализацию семной структуры слова, диалог воспринимается как семантический тест на свободную интерпретацию: Уже в то время Королев начинал приторговывать местами в кораблях. Что вы имеете в виду под словом «приторговывать»? Ты мне я тебе. Он взял на подготовку человека от Келдыша, который тогда возглавлял Академию наук, а Келдыш ему за это должен был оказать другую услугу (КП, 1999, дек.); —


124 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

Ходят гнусные слухи, что Вы «подсидели» Флярковского? — Я не считаю, что «подсидел» Флярковского, потому что слово «подсидел» предполагает использование каких-то некорректных, нечестных методов (АИФ, 2000, окт.); — Возможны ли альянсы Путин Примаков, Путин — Зюганов, Путин — Лужков и на каких условиях?— Все зависит от того, что понимать под словом «альянс». Если имеется в виду сотрудничество по каким-то вопросам, то, безусловно, возможен. И это происходит (МК-Урал, 2000, янв.); — Я слышала, что у вас нет врагов. Это настораживает. Все зависит от того, что понимать под словом «враг». Есть люди, которые мне глубоко несимпатичны, в том числе и люди из политики. Но я с ними не контактирую. Если в моем окружении появится человек, который мне несимпатичен, качество работы которого не будет меня удовлетворять, я сделаю так, чтобы он сам понял, что ему трудно со мной работать (АИФ, 1999, дек.). Интерпретация слова в контексте общения актуализирует необходимые компоненты, снимающие непонимание собеседника, ликвидирует коммуникативный сбой.

Таким образом, ситуация непосредственного живого общения предполагает активное метаязыковое участие в процессе коммуникации обоих коммуникантов, которое на поверхностном уровне воспринимается как оценка фактов речи с точки зрения точности словоупотребления.

КРИТЕРИИ КОММУНИКАТИВНОГО НАПРЯЖЕНИЯ

Динамический критерий

Данная разновидность коммуникативных рефлексивов ориентирована на выяснение временных параметров лексической единицы. Группа рефлексивных высказываний, обусловленная динамическим критерием коммуникативного напряжения, чрезвычайно продуктивна в силу того, что на фоне реформирования российской экономики и коренных преобразований в политической жизни общества в последние десятилетия обнаруживается заметная тенденция к обновлению состава лексических единиц. Динамические процессы в области лексики явились мощным


Глава 2. Коммуникативные рефлексивы 125

прагматически ориентированным стимулом для проявления мета-языковой функции языка.

Как известно, появление нового слова является результатом борьбы двух тенденций —развития языка и его сохранения. В языке существует «сильная тенденция сохраняться в состоянии коммуникативной пригодности» [Серебренников, 1983, 23], поскольку понимание текста включает в качестве необходимого условия идентификацию составляющих его слов. В той мере, «в какой мы сохраняем существующий язык, каждый из нас достоин уважения в качестве гигантской трансляционной сети», каждый «становится носителем памяти своей нации» [Розеншток-Хюссе, 1994, 168]. Поэтому параметром, актуальным для пользователя языка, становится хронологическая характеристика лексической единицы, «субъективность ощущения новизны» [Тогоева, 1991, 26], которой, будучи психологическим феноменом, заставляет говорящего информировать партнера по общению о данной инновации. Введение в текст нового слова создает интеллектуальное напряжение, поэтому наличие метаязыкового сигнала, балансирующего новизну инновации, позволяет регулировать уровень определенного информационного порога.

В лингвистике давно осознана мысль о важном месте лексических новообразований в системе языка, которые перестраивают сложившуюся языковую картину мира человека и закрепляют новые идеи и понятия, занимая белые пятна языковой картины мира. Неология как специальная дисциплина, обращенная к исследованию неологизмов, в советской лингвистике получает свое активное развитие со второй половины 60-х годов XX века. Этот период совпадает с конструктивным развитием словообразования, с выделением этого отдела грамматики в особую дисциплину. Проблема окказиональных слов —одна из актуальнейших в словообразовании, об этом свидетельствуют конференции по словообразованию в Самарканде 1972 и 1975 годов [Актуальные проблемы русского словообразования, 1972; 1975], а также работы Е. А. Земской [1972; 1973], О. П. Ермаковой [1966], А. Г. Лыкова [1972; 1976], В. В. Лопатина [1973], Г. Н. Плотниковой [1968], Э. Ханпиры [1966; 1972] и др.

В неологии можно выделить различные аспекты изучения новообразований. Первый аспект -^токсикологический. Лексикологический подход (анализ неологизмов как единиц лексики, как


126 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

элементов пассивного состава [см., например: Брагина, 1973]) прежде всего отличается ретроспективностью анализа, так как «только в ретроспекции возможно установить «судьбу» слова в языке, ибо предсказать эту «судьбу» чрезвычайно трудно, если не невозможно» [Габинская, 1981, 22]. Второй аспект —функционально-стилистический. Он близок к лексикологическому по своим задачам, так как изучает функциональные особенности созданных слов, их стилистическую и жанровую закрепленность [см.: Сенько, 1987; Лопатин, 1973]. Третий аспект, словообразовательный, положивший начало активному изучению неологизмов, позже дистанцировался от временного фактора образования слова. Синхронный подход к словообразовательной структуре слова предполагает не отношения производности слов, а факт синхронического соотношения мотивированной и мотивирующей единиц. Существенной при словообразовательном анализе становится оппозиция «окказиональные —потенциальные слова» [Земская, 1992; Упуханов, 1996], разграничивающая системные и несистемные новообразования, связанные с образованием по продуктивным и непродуктивным типам [см.: Грамматика, 1970, 4]. Четвертый аспект, ономасиологический, близок к словообразовательному по методике исследования. Но ономасиология, в отличие от словообразования, изучает «объективирование мысли в материальной, словесной форме» [Габинская, 1981, 26], недоступное непосредственному наблюдению и изучаемое путем построения гипотезы (см., например, работы ученых ономасиологической школы И. С. Торопцева: [Торопцев, 1975, 1976, 1980; Габинская, 1981; Малеева, 1983; Евдокимова, 1976 и др.]). Ономасиологический аспект, несомненно, связан со следующим -чтсихолингвистическим, который исследует процессы идентификации словесных новообразований в разных аспектах. Психолингвистические основания не-ологии разрабатываются исследователями тверской школы психолингвистики под руководством А. А. Залевской [см.: Тогоева, 1998, 1999; Барсук, 1999; Сазонова, 1999; Медведева, 1998, 1999]. Краткий обзор направлений неологии можно закончить лексикографическим и социолингвистическим аспектами. Включение неологизмов в словари новых слов, как пишет В. Г. Гак, не является свидетельством «социализации их принятия в обществе» [Гак, 1979, 48]. Задача словарей и справочников новых слов —фиксировать новое слово или словоупотребление независимо от того, войдет


Глава 2. Коммуникативные рефлексивы 127

оно в словарный запас языка или нет. Но тем не менее включение его в словник свидетельствует о том, что его неологичность ощущается всеми говорящими и поэтому степень новизны является неокказиональной [см., например, обзор словарей новых слов: Левашов, 1978; Котелова, 1978; Гак, 1981; Скляревская, 1996]. Обычно идея регистрации и объяснения новых слов настойчиво возникает в периоды интенсивного пополнения языка, существенных сдвигов в словарном составе. Из крупнейших словарей, отражающих новое в русской лексике 19504-980-х годов, укажем словарь-справочник «Новые слова и значения (по материалам прессы и литературы 60-х годов)» под ред. Н. 3. Котеловой, Ю. С. Сорокина [1971], «Новые слова и значения. Словарь-справочник по материалам прессы и литературы 70-х годов» под редакцией Н. 3. Котеловой [1984] и серию ежегодных изданий «Новое в русской лексике. Словарные материалы» [1980; 1981; 1982; 1984; 1986а; 1986б]. Языковые изменения последних десятилетий (1980—1990) зафиксированы в «Толковом словаре русского языка конца XX века. Языковые изменения» под ред. Г. Н. Скляревской [1998]. К социолингвистическим исследованиям по неологии можно отнести последние монографические работы, описывающие современное состояние современного русского языка (см. обзор работ в главе 1). К социолингвистическому направлению относятся также работы, посвященные изучению прагматических параметров нового слова, учитывающие данные социологических исследований [см.: Заботкина, 1992, 1996; Титкова, 1998а, 1998б; Розен, 1991].

Сам термин «неологизм» понимается в работах, посвященных частным проблемам неологии, неоднозначно, ученые спорят о типологии новых слов, о параметрах, определяющих суть неологизма, о терминологии [см. обзор разных точек зрения: Гак, 1978; Котелова, 1978; Габинская, 1981]. Сущностными признаками неологизма, с опорой на указанные работы, можно назвать параметры новизны (необычность для лексики языка в данной точке его существования), «неологической» релевантности точки отсчета во времени (слово какого-либо периода будет новым по отношению к словам какого-нибудь из предшествующих периодов), языкового пространства (сфера и жанры употребления).

Метаязыковая информация, которая «получает выход в окно сознания в вербальном коде» [Заславская, 1992, 57], выявляет те


128 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

стадии узуализации (принятия в обществе) и лексикализации (закрепления в языковой системе), которые проходит новое слово в языке [Гак, 1978], представляет новое слово в аспекте динамической синхронии, т. е. в «памяти применяющего его поколения» [Головин, 1973, 90]. Рефлексивы, выбранные из современной публичной речи (устной и письменной), позволяют построить модель жизни слова в языке.

Лингвисты 19804-990-х годов начинают осознавать важность «понимания скрытых психических моделей, лежащих в основе человеческой культуры и языка» [Эйтчисон, 1995, 82], и идентификация динамической модели слова продуктивна в рамках теории метафоры, поскольку наша концептуальная система по своей природе метафорична, «метафора играет центральную роль в исследовательской программе» [Лакофф, Джонсон, 1987, 170] языкового сознания. Метафора -^гот феномен, который может обеспечить понимание процессов, происходящих в языке. Прежде всего рефлексивы фиксируют временные параметры слова в метафорически закрепившихся лексических единицах, способных представить развитие языка как жизнь слова, появление нового слова как событие. Особый интерес к событию как феномену жизни и феномену языка объясняет появление новых общенаучных парадигм, в которых мир идентифицируется и интерпретируется как совокупность событий и фактов. И мир слов, сопряженных с человеческим сознанием и объективным миром, представляется языковым самосознанием как самостоятельный мир, в котором существует свое лингвистическое время, относительно которого отсчитывают свой срок лексические единицы, мир, представляющий собой «совокупность разных степеней жизненности или затверделости слова, а все бытие —то более мертвые, то более живые слова» [Лосев, 1992, 66].

Рефлексивы фиксируют прежде всего появление нового слова как событие, которое, являясь «зарубкой на шкале жизненных ценностей» [Арутюнова, 1988, 172], не может быть не замечено в силу его накопившейся частотности. В метаязыковых контекстах инновации получают определенную локализацию в языковом и временном пространстве: Душман. Это слово появилось в нашем лексиконе в начале 80-х (ОРТ, Так это было, 29.05.00); Когда-то в русском языке появился новый термин «теневая экономика». Теперь есть все предпосылки для термина другого — «теневые спецслужбы» (МК-Урал, 1999, сент.);


Глава 2. Коммуникативные рефлексивы 129

Слово «видеоэкология» для нас довольно новое (АИФ, 2000, янв.); Именно тогда слово «Дума» вошло в наш политический оборот (Там же, 1998, дек.); В августе, когда наш лексикон обогатился модным словечком «дефолт», он прохлаждался на своей исторической родине (МК-Урал, 1998, дек.); Подходя 19 января к тому подвалу на Катаяме, солдаты думали, что там сидят замаскированные боевики и боевички (появился такой неологизм во вторую войну) (Новая газета, 2000, февр.); Алан Чумак: он появился на голубых экранах, когда мы только-только выучили новое слово «перестройка» и знать не знали ни про какой дефолт (МК-Урал, 1999, февр.); Кто же у нас полетит первым? Это стало известно лишь на космодроме, когда на заседании Государственной комиссии прозвучали две фамилии: Гагарин и Титов основной пилот и запасной. Слово «дублер» появится позже (АИФ, 2001, март). Появление нового слова может получать метафорическую реакцию: Термин новый родился у партработников: отказник (Правда, 1989, март); Вновь явилось на свет Божий и уже почти подзабытое словечко — дефицит (КП, 1999, янв.).

О динамике развития слова в языке языковая личность размышляет и в рамках других метафорических комплексов. Так, метафора тканья [см.: Шмелева 1998], впрямую отражающая этимологию слова «текст», включающий в качестве составляющей лексическую единицу, распространяется и на динамику ее развития. Слово от частого его употребления может истереться, истрескаться, выцвести, замараться, поэтому его надо очищать от наносного. Для передачи динамики слова характерно использование глаголов перемещения: слова мелькают, всплывают, сыплются как горох, их пускают в ход, случайно бросают, они становятся заезженными; типично переносное употребление слов, передающих вкусовую сенсорику: слово набило оскомину, навязло в зубах, глаголов социального состояния и становления социальных признаков: он любит щеголять научными или иностранными словечками, наш лексикон обогатился новыми словами. В основе глагольной лексики, отражающей словесную динамику, лежат, безусловно, глаголы мыслительной деятельности (изобрести, выдумать, придумать, вспомнить, выучить) и глаголы, отражающие структуру коммуникативного акта: с позиций говорящего (слово выходит из гортани с болью, научились без запинки произносить); с позиций слушающего {от него услышал, сейчас не слышно, страна проснулась и услышала зловещую аббревиатуру ГКЧП).

5 Вепрева. Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху


130 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

Новые слова обладают особым видом стилистической окраски -экспрессивностью новизны, эстетический смысл приобретает оппозиция известное (узуальное) — неизвестное (новое) слово. Новизна, необычность слова вызывает определенные модальные оттенки значения удивления, неожиданности, и новые слова получают в рефлексивах определения: странное, диковинное, таинственное, мудреное, непонятное.

Модальность удивления вызывают не только неологизмы, но и, шире, слова-агнонимы [см.: Морковкин, Морковкина, 1997; Черняк, 2000], лексическое значение которых оказывается для носителя языка в рамках здесь — сейчас неизвестным. Обычно к агнони-мам относятся маргинальные лексические единицы историзмы, архаизмы, окказионализмы, сленгизмы, коллоквиализмы. Ситуацию восприятия неизвестного слова передает в своих дневниках Олег Борисов, вспоминая работу с Г. А. Товстоноговым. В спектакле «Три мешка сорной пшеницы» на сцене должны быть живые собаки. Но в какой-то момент репетиций собаки стали раздражать Товстоногова. Он вскочил с кресла и побежал по направлению к актеру: «Олег, нам не нужен такой натурализм, такая… каудальность!» выпалил раздраженный шеф. В зале все замерли. Естественно, никто не знал, что такое каудальность. Г. А. был доволен произведенным эффектом. Всем своим видом показал, что это слово вырвалось случайно, что он не хотел никого унизить своей образованностью. «Язабыл вам сказать, что это слово произошло от латинского "хвост ". Я имел в виду, что нам не стоит зависеть от хвоста собаки!» (КП, 1999, май). Приведем еще один пример реакции на окказиональное слово: — А вы возьмите и флиртаните при муже. Смотрите, какое слово она сказала флиртаните! (РТР, Моя семья, 08.09.01). Узнавание является одним из фундаментальных принципов психического отражения. Узнавание пристрастно, избирательно, поэтому оно реализуется на определенном эмоционально-оценочном фоне. Кроме того, как пишет Т. М. Рогожникова, ссылаясь на мнение П. Д. Успенского, «быстрее всего информация… обрабатывается эмоциональным центром, что хорошо согласуется с экспериментальными материалами» [Рогожникова, 2000, 34] и с нашим мета-языковым материалом.

Первое знакомство с новым словом перерастает в стремление познать его, возникает интерес к инновации, который реализуется в рефлексивах чаще всего как дескрипция, как описание ос-


Глава 2. Коммуникативные рефлексивы 131

новных семантических компонентов: — Мятежная территория. Что означает этот термин? Он пока ничем не наполнен. Это та территория, на которой действуют федеральные законы. Это временное явление, до тех пор, пока центр не сможет победить мирным путем (ОРТ, Время, 02.02.98); Этой осенью россияне выучили новое слово «толлинг». Почему МНС схлестнулось из-за него с металлургическими генералами ? — Толлинг — это определенный режим производства товаров из давальческого сырья. Он есть во всем мире. Только Россия единственная страна, где на его основе разрешена переработка сырья для алюминиевой промышленности (КП, 1999, дек.). Дефолт — диковинное слово, вошедшее в лексикон среднего россиянина после 17 августа, вовсе не заумь какая-то, а вполне житейское понятие. На бытовом уровне выглядит оно так: если вы берете у соседа Васи сотню взаймы, а затем говорите ему, что отдать не можете, — вы тот самый дефолт и делаете (МК-Урал, 1999, янв.); Шампанским может называться только вино, произведенное в провинции Шампань во Франции. Вся остальная шипучка там называется игристым (именно это и означает таинственное итальянское слово «спуманте») (Рос. газета, 1997, март); 17 января 2000 года в журнале «Эксперт» было опубликовано интервью одного из видных «пиарщиков» (так называют людей, которые различными путями пытаются создать общественное мнение в пользу тех или иных лиц или против оппонентов), руководителя Фонда эффективной политики Глеба Павловского (АИФ, 2001, май). Толкование может быть и у слов-агнонимов, маргинальных элементов лексической системы языка: — По телевизору в прогнозе погоды диктор употребил какое-то странное слово если я, конечно, не ослышался «пролетье». Не объясните, что это такое? Вы не ослышались. В дореволюционной России пролетьем называли «границу» между весной и летом (Там же, июнь). К маргинальным элементам литературного языка относится также сниженная лексика, входящая в литературный обиход и нуждающаяся в толковании как новая для носителя литературного языка: — А были ли у вас обломы с женщинами? — Облом — это что? Переведите, пожалуйста. То есть вам женщина нравится, но она вам навстречу не идет. Это было очень часто, и иногда я думал, что никому не нужен (МК-Урал, 2001, июнь).

Следует заметить, что дефиниции, которые даются в рефлек-сивах, отличаются от научных, цель которых дать четкие грани-


132 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

цы понятия. Метаязыковая дефиниция представляет собой «дефиницию ситуации реального общения» [Коротеева, 2000, 144\, выполняет ситуативно познавательную функцию. Разъясняя, делая неизвестное собеседнику понятным, человек мыслит нежестко очерченными понятиями [см.: Гак, 1988, 32], выделяя те различительные признаки, которые позволяют успешно пользоваться этими словами. Несмотря на приблизительность обыденных толкований, они «развивают требуемую меру глубины и точности» [Никитин, 1988, 43]. Еще Л. В. Щерба писал, что не нужно навязывать общему языку научные понятия, которые не являются «какими-либо факторами в процессе общения» [Щерба, 1958, 68]. Метаязыковая дефиниция как речевое действие выполняет разные задачи: во-первых, пытается дать наиболее адекватную характеристику новой единице; во-вторых, делает определение понятным адресату; в-третьих, показывает, что толкование носит временный и рабочий характер.

Включение в рефлексив толкования слова способствует процессу узуализации, поскольку новое слово не может возникнуть у всех членов общества одновременно. Пока за новым знаком не закрепилась языковая информация, за которой бы скрывалась совокупность общественного опыта, пока общество не создало для слова известные правила его употребления, подобные рефлекси-вы, отражая эту трудную ситуацию вхождения слова в современный контекст, отчасти помогают преодолеть эту трудность. «Все новое в языке сначала создает индивид, и это новшество в дальнейшем распространяется, принимается или отвергается другими членами общества» [Серебренников, 1977, 153].

Появление новых слов происходит спонтанно, стихийно, независимо от воли человека. Слово рукотворно, хотя и анонимно. Авторство слова -редкое явление в истории языка, поэтому слова, созданные и введенные в язык конкретными языковыми личностями, известны обществу, наполняют гордостью автора слова. Так, Федор Михайлович Достоевский с удовлетворением пишет в своем «Дневнике писателя», что он ввел в литературный оборот глагол «стушеваться». «Соизмеримо ли: одна из вершин мировой эстетической и философской мысли и —авторство по отношению к какому-то одному слову, даже, в общем-то не слишком и необходимому…» [Норман, 1996, 73]. Современный метаязыковой комментарий по поводу авторства слова может характеризоваться раз-


Глава 2. Коммуникативные рефлексивы 133

вернутостью и оценочностью: — Правда ли, что Вам принадлежит авторство неологизма «совок», и как вам его победное шествие? — [А. Градский] Честно говоря, я устал от того, что что-то придумываю, а потом выясняется, что это, оказывается, кто-то ввел. Доказать авторство слова «совок» я не могу авторского свидетельства нет, но знаю, что это придумал я. И, кстати, не в том контексте, в каком сейчас это у всех навязло в зубах. Придумано было как уменьшительно-ласкательное. Как объяснение безысходности и бессмысленности борьбы, попытка, как сказать, пригласить к разведению рук. Мол, что поделаешь, ребята, все мы такие. Потом у настоящих идиотов это стало словом оскорбительным. А ведь таким не было (4 канал, 1998, нояб.).

Каждый случай авторства слова в современной речи получает метаязыковой комментарий: Кстати, «архипелаг» это папино слово. Архипелаг Гулаг… (Л. Лихачева, дочь Д. С. Лихачева, НТВ, Большие родители, 25.03.01); Слово «авоська» впервые прозвучало со сцены именно из уст Райкина. Его персонаж объяснял залу, что у нас ведь никогда не знаешь, когда дефицит «выбросят», надо всегда «на авось» иметь при себе такую вот сумочку-«авоську». Вообще-то этот монолог написал Владимир Поляков, но в народ слово вошло с легкой руки Аркадия Исааковича (Телемир, 2001, март); Если бы мы служили режиму, занимались холуяжем прекрасное слово придумал Виктор Розов! власти предержащие не стали бы, наверное, этого делать (АИФ, 1997, сент.); Тот самый Юрий Афанасьев, который припечатал коммунистическое «болото» на I Съезде народных депутатов СССР термином «агрессивно-послушное большинство» (Там же, 2001, июль); Слово «путч» произнес именно он, Собчак, в Ленинграде (ОРТ, Отсроченное убийство, 31.03.00); Говорят, сам термин «обнуление» придумал Борис Березовский, который планировал, что все пойдет по этому сценарию с самого начала (МК-Урал, 2000, июль); Термин «информационная война» придуман господином Березовским или теми, кто обслуживает его интересы (МК-Урал, 2000, март).

Приведенные выше рефлексивы подчеркивают уникальность ситуации, исключительность случая авторства. Язык как «вещь в себе» устойчив по отношению к индивидуальному вмешательству, и слово, появившись на свет, развивается по своим законам. Как образно заметил В. В. Колесов, «у каждого слова должен быть свой шанс» [Колесов, 1998, 141].


134 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

Рефлексивы, фиксирующие появление новых слов, дают возможность разбить общество на лидеров, ранних усвоителей инноваций, и отстающих [см.: Килошенко, 2001, 5354], поздно осваивающих новые слова: Мы восьмидесятники. Не шарахайтесь от этого слова, как от «новояза». Мы дети апреля 85-го (Молодая гвардия, 1990, № 2); Это была боевая защита. Совет был старый, ортодоксальный, а тема новая. Некоторые члены совета слова «тоталитаризм» выговорить не могли, а слова «партократия» вообще не слышали. Но проголосовали все «за» (Вечерние ведомости, 1999, авг.); Все еще есть те, для кого слово «пейджер» остается новым, им приходится объяснять все с самого начала (Наша газета,

1998, апр.).

Рефлексивы, помимо функции маркирования нового слова, дают возможность синхронной реконструкции возникновения нового лексико-семантического варианта.

Например, возникновение нового ЛСВ у лексемы «авторитет»: Я для нее был, извините, за грубое слово, авторитетом, но мы с ней разошлись (РТР, Моя семья, 10.06.01); А вообще-то я был известным человеком. Всегда приятно быть авторитетом, не уголовным, а в том смысле, что с тебя берут пример, уважают (МК-Урал,

1999, апр.); К сожалению, в нашем обществе все правила сдвинуты,
царит правовой беспредел. Даже такое хорошее слово, как автори
тет, у нас извращено
(КП, 2001, нояб.); — Кто на сегодняшний день
является для вас авторитетом?
Что вы имеете в виду под этим
словом? —  Человека, поступки которого являются примером. —
Нет, такого человека у меня нет. И никогда не было
(АИФ, 2001,
апр.) и т. д. В современном русском языке при наличии литера
турного варианта значения слова («лицо, пользующееся влияни
ем, признанием»:
Крупный авторитет в науке; Верить авторите
там)
становится широко употребительным жаргонная лексема
«авторитет»: «пользующийся непререкаемой властью, влиянием в
преступной социальной группе (часто о влиятельных ворах в за
коне)» [Словарь общего жаргона, 1999] при обязательной сочета
емости с дополнением или определением:
авторитет преступно
го мира; воровской, криминальный, преступный, уголовный автори
тет.
Приводимые выше рефлексивные контексты позволяют
утверждать, что отсутствие распространителей при лексеме не
мешает говорящему воспринимать слово как жаргонное. Причи
ной такого коммуникативного сбоя является возросшая по экст-


Глава 2. Коммуникативные рефлексивы 135

ралингвистическим причинам частотность употребления жаргонной единицы, и мы не исключаем возможность дальнейшего объединения литературного и жаргонного слов в одну лексему с выделением коннотативного варианта с отрицательной оценкой.

Слово, появившись в языке, продолжает жить своей жизнью, обрастать фактами. Рефлексивы отражают процесс конвенциализа-ции лексической единицы, ее включение в широкий социокультурный контекст: Слова «спонсорство» и «меценатство» за последнее десятилетие прочно вошли в лексикон человека бизнеса, да и в практику нашей жизни (АИФ, 2000, март); За 14 лет чернобыльские неологизмы «саркофаг», «ликвидаторы» и другие стали привычными (ОРТ, Время, 30.04.00); В нашей речи все прочнее стало укореняться жесткое и точное слово «беспредел» (МК, 1997, дек.); Устоялся термин: «Президент дал указание генеральному прокурору». Ни президент, вообще никто не вправе давать указания прокурору по расследованию (АИФ, 1999, май). Одним из показателей конвенциализации лексической единицы являются метаязыковые операторы: «как говорят», «как принято говорить», «говоря современным языком»: Пока же, как у нас сейчас говорят, бойфренда у меня нет (Там же, дек.); Мы искали долго кураж:, любовь, как принято сейчас говорить, секс (В. Талызина, ОРТ, Доброе утро, 19.05.00); — Вы сами сконструировали свой, говоря современным языком, имидж? (МК-Урал, 2000, апр.); И та официантка, встретившаяся в кёльнской кофейне, милая и даже красивая блондинка, в прошлом театральный, говоря современным языком, менеджер из Волгограда, приехавшая сюда с дочкой вслед за своей любовью… АИФ, 2000, дек.); Таким незатейливым образом дворник находит себе, говоря современным языком, спонсоров (МК-Урал, 2001, май); Как сейчас говорят, кастинг был долгий. Актера на главную роль искали долго (ОРТ, Новости, 13.07.01); По рейтингу, выражаясь современным языком, Владимир Высоцкий занимал первое место (ОРТ, Чтобы помнили, 21.01.99); Меня много раз уговаривали сделать, как это сейчас принято говорить, ремейк «Обыкновенной истории» или «На дне» (АИФ, 2001, апр.); Создаются некие холдинги, как сейчас говорят (ОРТ, Доброе утро, 03.05.01); Вообще у Васи была типичная внешность, как говорят сейчас, «лица кавказской национальности», хотя армянином он был только наполовину (КП, 2000, сент.); Кто-то раскручен, как сейчас говорят, а кто-то не раскручен (МК-Урал, 1999, нояб.); Неужели Генпрокурор не человек системы, а, как теперь выражаются, «отморозок»? (КП, 1999, март);


136 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

Но тем не менее с юридической точки зрения вы поступили за-пад-ло. Я человек очень старый, но владею современными терминами… (МК-Урал, 2001, май) и др.

Динамичность текущего момента является основной причиной сменяемости современного словаря. Переход слов из активного запаса в пассивный и наоборот —следствие активизации в социальном сознании реалий объективной действительности. Причинами ухода слова из словаря чаще всего являются причины экстралингвистического характера. В пассивный запас уходят слова, относящиеся к реалиям советской жизни и названные О. П. Ермаковой «архаизмами-советизмами» [Ермакова, 1995, 34—36]. Реф-лексивы, помимо отражения эволюции словарного состава современного словаря, являются своеобразной хроникой общества, источником информации об изменениях в политической и экономической жизни России, а слова —«верным свидетелем наших дней минувших —часто забываемых, забытых, и дней настоящих—сути так быстро текущей жизни» [Брагина, 2001, 57\: Старинное слово «манифест» всплыло накануне Пасхи (РТР, Новости, 11.04.99); Вновь явилось на свет Божий и уже почти подзабытое словечко — дефицит (КП, 1999, янв.); В лексикон вернулись слова «достал», «выбил», «взял с черного хода у знакомого завмага» (МК-Урал, 1998, дек.); Неделю назад в России, как и в начале века, вновь заговорили об «организованном рабочем движении». Словно из учебников по истории КПСС всплыли, казалось бы, уже канувшие в Лету слова: «стачком», «бунт», «Ленский расстрел» (МК-Урал, 1999, окт.); Из нашего обихода как-то незаметно исчезли некогда популярные словечки «коммунизм» и «социализм». Зато появились другие, например, «нанизм» (АИФ, 1999, дек.); Во время той чеченской кампании мы «восстанавливали конституционный порядок» (было такое выражение, вышедшее из моды и забытое одновременно со словами «демократия» и «свобода слова») (Новая газета, 2000, февр.).

Метаязыковой комментарий может впрямую указывать на принадлежность лексических единиц и фразеологических выражений к советской эпохе: Как говаривали раньше — на заботу «партии» ответим ударным трудом! (МК-Урал, 1998, февр.); Дальнейшее усовершенствование это такой советизм (ОРТ, Мы, 25.08.97); «Сулицы» могут взять на работу и «хозяйку офиса». Должность эта на рынке труда появилась сравнительно недавно и ничего обще-


Глава 2. Коммуникативные рефлексивы 137

го с секретаршей не имеет. Говоря «советским языком», это должность завхоза и повара в одном лице (АИФ, 1999, окт.); — Вы не жалеете о том, что пришли во власть ? Не жалею, не плачу. Меня, как говорилось в советские времена, «выдвигали» (Там же, 2001, авг.).

Создание слова принимается и фиксируется членами общества как неразрывное единство двух сторон языкового знака —означающего и означаемого. Но прочное единство формального и содержательного в языковом сознании имеет относительный характер. Феномен метаязыкового сознания можно различать по объекту рефлексии —какие элементы словесного знака могут осознаваться, контролю сознания подвластна «членимость содержания и формы словесного знака» [Уфимцева, 1977, 35\. Рефлексивы в современной речи последовательно и широко комментируют формальную сторону знака. При оценке плана выражения лексической единицы говорящий обращается к двум аспектам формы: 1) к фоническим свойствам слова; 2) к внутренней форме слова, его мотивировочному признаку. Рассмотрим первый аспект формы слова, так как внутренняя форма слова отражает деривационный критерий коммуникативного напряжения и будет рассмотрена далее.

Оценка звуковой формы знака. Актуализация жесткой связи знака и денотата относится учеными скорее к сфере «языков-внушений», чем «языков-знаков» [см.: Будагов, 1978; Голев, 1993; Копа-чева, 1993]. Подчиненность фонетических средств задачам воздействия называют магией речи [Романенко, 2001, 227]. Хотя психолингвистические исследования показывают, что множественность параметров поиска слов в памяти предполагает чисто формальные (звуковые) признаки, и обращение говорящего к звуковой стороне слова обусловлено многоступенчатыми связями между единицами лексикона. В работе В. В. Копачевой, исследующей специфику формы условно-символических наименований различного рода учреждений, фирм, творческих коллективов и т. д., экспериментальным путем был сформулирован перечень эвфонических качеств новых эргонимов, предъявляемых к создаваемой номинации в качестве идеальных. Они должны легко произноситься и запоминаться. «Фоника имени создается относительной краткостью слов, сочетаемостью и качеством составляющих названия звуков» [Копачева, 1993, 90]. Информантами положительно оценивались короткие названия в 2-3 слога, что находится в русле


138 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

общей тенденции слоговой структуры русского языка (средняя длина русского слова —3 слога). Предпочтения были отданы ассоциативным возможностям сонорных, гласных переднего ряда и гласному а, которые были названы «легкими», «светлыми» звуками, в отличие от «темных», «тяжелых», «безрадостных», к которым относились шипящие, свистящие, гласные у, ы. Фоника имени воспринималась информантами неосознанно и целиком. Подробное изложение результатов эксперимента вызвано тем, что наш материал подтверждает выводы автора об идеальных признаках формальной стороны знака. Скорее всего это общие признаки любой номинации, а не только условно-символической, при которых лексическая единица будет вызывать положительную оценку. Например: Зеленый камень с труднопроизносимым названием хромдиопсид долгое время был известен только геологам. Почти сразу после открытия месторождения в Якутии специалисты принялись подыскивать самоцвету «нормальное» имя, чтобы не отпугивать людей таким названием (МК-Урал, 2000, сент.); На влюбленных лопухов яркие названия типа «мурена», «лагуна», «чароит» действуют завораживающе (КП, 2000, апр.); Аудио. Вообще это слово нужно запретить. Что это такое — а-у-дио? (Устная речь на заседании кафедры, 16.01.01); У американцев другая культура, другой менталитет, отвратительное слово. Да, похоже на милиционер (ТНТ, 28.02.99); Дар почему-то круглое набоковское слово к Эй-дельману подходит больше прочих эпитетов, больше «таланта» (Новая газета, 2000, апр.); Еще месяц назад любой подросток ответил бы на вопрос «кто победит на выборах?» коротким, как жизнь сапера, словом «Путин» (КП, 2000, март); Говорю о театре, объевшемся брехтизацией: ужасное слово, однако не более чем ужасна сама повальная мода на «отчуждение». …Именно это — и подобное — решаюсь назвать шекспиризацией: термин опять неуклюж, зато как драгоценно понятие (Новая газета, 2000, февр.); Хорошее слово. Короткое, яркое (МК-Урал, 1999, сент.); Земфира приятное слово, красивое. Почему бы не назвать группу (МК-Урал, 1999, июнь); Карандаши назывались «им. Сакко и Ванцетти». Слово «Сакко» звучало неизбежной уличной грубостью, ничего не поделаешь. Зато «Ванцетти» были вкусными, как витаминки, и цветными, как эти карандаши покупаю, 2000, июль); Я не буду готовить тебе щи. Терпеть не могу это слово щ-щи! Как люди могут назвать еду «щи»? (ОРТ, Пятый угол, 2001, дек.); Разбаш. Кто занимается


Глава 2. Коммуникативные рефлексивы 139

у Вас промоушен, извините за это слово. —М а л е ж и к. Я тоже не люблю американизмы в разговорной речи. —Разбаш. Но у нас есть корявенькое русское раскручивание. — Малежик. Значит плохо искали (ОРТ, Час пик, 25.02.97). Содержание отнюдь не безразлично к форме его передачи, она является и способом «конструирования представления» [Ким, 1989, 64], поэтому форма оказывает значимое влияние на характер восприятия человеком языковой информации.

Если учитывать внутриязыковые факторы принятия/непринятия лексической единицы носителями языка, то рефлексивы позволяют сформулировать признаки, предъявляемые к идеальному слову: оно должно быть простым по форме, фонетически благозвучным и максимально содержательным (см., например, часто воспроизводимый рефлексив короткое, но емкое слово).

Чаще всего метаязыковому комментированию, наряду с фиксацией нового слова, подвергаются слова в период их активного функционирования в языке. Новое слово, превысившее «порог частотности» [Комлев, 1992, 187], становится популярным. Языковое сознание с завидной регулярностью отмечает слова, когда они становятся модными: Человек, чье имя уже стало, как это модно сейчас говорить, «одиозным» в определенных кругах (МК-Урал, 2000, июнь); Как теперь модно говорить, я бизнесмен (Там же, 1999, сент.); Он, например, ехал в Париж, через месяц возвращался и свою золототкацкую фабрику пере... (сейчас это модное слово) перепрофилировал и стал производить кабель (Там же, 2000, март); Теперь в моде гордое имя — «хозяйственник» (АИФ, 1996, дек.).

Феномен моды в языке. Это явление заслуживает особого разговора, поскольку мода занимает важное место в современном обществе и понимается как один из механизмов социальной регуляции и саморегуляции человеческого поведения. «Мода представляет собой коллективное подражание регулярно появляющимся новинкам» [Барт, 1997, 7\, стремление к обладанию ими. Исследование общественной природы моды -традиционная проблема философских и социологических исследований [см., например: Парыгин, 1971; Орлова, 1989; Фишман, 1990; Гофман, 2000; Мода: за и против, 1973; Элькина, 1974; Килошенко, 2001 и др.]. Создание специальной теории моды, формирующей целостное представление о структуре моды и ее связях с другими явлениями дей-


140 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

ствительности, базируется на разных основаниях —социальном, экономическом, эстетическом, психологическом и т. д. Мода — результат действия совокупности всех факторов, обсуждаемых в разных концепциях моды [см.: Килошенко, 2001, 7—18]. Но прежде всего мода —это социально-психологический феномен, в основе распространения ее лежат психологические и социальные механизмы. В приложении к языковому материалу для объяснения факта существования модных слов за основу мы приняли теоретическую модель моды, предложенную А. Б. Гофманом в своей работе «Мода и люди. Новая теория моды и модного поведения» [2000]. По Гофману, теоретическая модель моды двухъярусна. Во-первых, она включает ядро модных ценностей, реальных регуляторов поведения, названных автором атрибутивными. Атрибутивными ценностями моды являются современность, универсальность, демонстративность и игра [см.: Гофман, 2000, 16]. Для участников моды атрибутивные ценности моды являются общими для всех, они определяют принадлежность того или иного объекта к разряду модных. Но за этим ценностным единством кроется многообразие ценностей, которые можно назвать внешними, или денотативными. Будучи внешними для структуры моды, денотативные ценности для субъектов моды составляют сильный мотиваци-онный слой.

Покажем, как преломляются внутренние признаки модного объекта в слове, которое обыденное языковое сознание определяет как модное. Во-первых, модными словами называют новые слова, превысившие порог частотности, слова, ставшие популярными. Высокочастотные лексические единицы с элементом новизны обладают такими фундаментальными признаками модного объекта, как современность и универсальность. Прежде всего новое слово обладает признаком современности. «Наша культура принципиально темпоральна, и в ней быстрота изменения важнее укорененности, т. е. новое лучше хорошего» [Асс, 1997, 22]. Новое всегда имеет преимущество перед старым, вчерашним, устарелым. Современность вызывает в нашем сознании положительные эмоции и ассоциируется с прогрессивностью, готовностью к изменениям, к творчеству. Новизна —одна из главных ценностей современности.

Частотность употребления слова прямо пропорционально связана с его качественной характеристикой —активностью, т. е. с многочисленными и сильными связями слов в языковой системе


Глава 2. Коммуникативные рефлексивы 141

[см. об этом: Москович, 1969; Шмелева, 1993], и коррелирует с другой внутренней ценностью моды —универсальностью. С универсальностью связана такая черта моды, как массовость. Мода носит глобальный характер, участники моды ощущают свою принадлежность к обширному, неопределенному целому. У русских существует представление о моде как об обычае, принятом за образец. Рядом с образцом сразу появляется тема социального подражания, воспроизведения, тенденция к социальному выравниванию, выводящему отдельного человека на общую колею: Сначала он недвусмысленно дал понять Кремлю, что готов к конструктивному диалогу (надоела идиотская фраза, но никуда не денешься) (АИФ, 1999, окт.); Я нашел одно модное слово и стал его использовать я, ребята, в завязке (ОРТ, Пока все дома, 25.01.98); Аксессуары очень важная часть имиджа (ох, не люблю я этого слова, но куда деваться). …Для поднятия своего имиджа (все, последний раз, честное слово) лучше ездить не на такой машине, как у Вас (Men's health, 2001, авг.).

За частотностью употребления слова стоят разные явления. Выше мы отмечали, что в основе активного употребления «сло-ва-хронофакта» лежат внеязыковые причины, «в определенный отрезок времени слова приобретают исключительно важное значение и благодаря своей актуальной семантике становятся популярными у носителей языка» [Фомина, 1995, 208\: В августе 98-го года наш лексикон обогатился модным словечком «дефолт»; В 1992 году появилось громоздкое словосочетание «приватизационный чек», затем начинают использовать непонятное «ваучер», но к нему быстро привыкают, и оно становится модным; В 1997-м даже бабушки знали и обсуждали модное словечко «деноминация».

Указанные выше два признака слова новизна и массовость употребления —являются достаточными для обьщенного языкового сознания, чтобы считать эти единицы модными. Наряду с широким пониманием модного слова обыденным сознанием, существует точка зрения лингвистов, изучающих феномен модного слова, которые сужают это понятие. Они утверждают, что «модное слово не может обозначать новый денотат, оно всегда является новым обозначением известного явления» [Титкова, 1998, 151; см. об этом также: Розен, 1991, 145—146]. Охарактеризуем данную примету модного слова как один из ценностных компонентов модного объекта.


142 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

Модность словоупотребления может определяться и собственно языковыми причинами. Скоротечность жизни слова часто определяется эстетической потребностью говорящего к обновлению речи. Эта потребность реализуется в смене тела, формы языкового знака при тождестве содержания и определяется другой ценностью моды -игрой, которая является универсальным элементом культуры. Мода циклична, прерывиста. Эстетика обновления формирует определенный «модный знаковый спрос», которому противостоит «модное знаковое предложение» со стороны культурных образцов, еще не ставших модными. Знаковый износ определяет потребность в замене знаковых средств и стимулирует поиск и отбор иных лексических единиц. Зачастую обновление форм приводит к обогащению содержания слова [см.: Колесов, 1999, 118]. Смена номинации постоянно фиксируется в метаязыковом сознании говорящего. Языковое сознание выполняет в этом случае функцию идентификации, восстанавливая связь времен, через новую лексическую единицу осуществляет привязку реальных фактов истории к общественному опыту современности. Помещенные в один контекст метаязыкового комментирования временные синонимы способствуют новой интерпретации фактов истории, новому ракурсу на эти факты, акт нового называния «отождествляется с актом познания» [Арутюнова, 1977, 334]. Приведем ряд рефлексивов подобного типа: Раньше таких людей называли администраторами, сейчас — модным словечком «продюсер» (КП, 1999, нояб.); На первом выборном съезде Горбачев спасает себя от расправы, от импичмента, как сказали бы сейчас (НТВ, 25.05.99); Смотрит Петр на столы, исполненные в духе эпохи великого царя-преобразователя, да на стенники, что теперь называют «бра». «Они же на стене крепятся, отсюда и стенники», объясняет Глазунов (МК-Урал, 1999, июнь); Она вершит правосудие с решительностью бывшего вохровца, ныне почтительно именуемого «секьюрити» (Общая газета, 1999, дек.); То, что на рекламном языке называется «слоган», а в старину называлось «девиз» (Уральская жизнь, 1999, авг.); Он по-прежнему излучает то знакомое с юности обаяние, харизму, как теперь говорят (КП, 1999, февр.);. Любой, кому за сорок, помнит эти хиты советской эпохи (в ту пору они назывались шлягерами) (Там же, 1998, окт.); Что же до «лиц кавказской национальности», то в Москве моего детства все они считались «грузинами» (Новая газета, 2000, февр.); По большому счету я работаю


Глава 2. Коммуникативные рефлексивы 143

(раньше говорили «служу») в театре (4 канал + все ТВ, 2000, март); «Элита» это такое слово-масхалат, которое любят набрасывать на себя те, кого раньше называли партхозактивом. Люди во власmu. Начальники. Большие и очень большие (МК-Урал, 2001, февр.); Дубинин делает неожиданный ход (сегодня его бы назвали блестящим пиаром) (МК-Урал, 2001, авг.); Теперь она реализатор на вещевом рынке (по-старому — просто продавец) (АИФ, 2000, июнь).

Последняя внутренняя ценность моды —демонстративность имеет корни в биологических аспектах своего существования, в стремлении быть внешне привлекательным для другого. Мода — одна из форм коммуникации, и демонстративность способствует быстрой и экспрессивной демонстрации своего «я». Для современной эпохи с ее динамизмом характерна непродолжительная и поверхностная коммуникация, где модное слово становится маркером благодаря своей демонстративности. Наличие демонстративности обусловило то, что моду относят к поверхностным сторонам человеческого существования, поскольку в моде «быть» и «казаться» практически совпадают. Именно поэтому мы обратили внимание, что всему массиву рефлексивных высказываний, оценивающих лексическую единицу как модную, присуща дополнительная аура, передающая чувство-отношение к данному слову в диапазоне неодобрения. Этот негативный оттенок часто проявляется через употребление диминутивных единиц «словечко», «словцо», которые встречаются наряду с нейтральной единицей «слово». Исследователи отмечают особую роль в создании эмоциональной нагру-женности текста субъективно-оценочных существительных [см.: Рудник-Карват, 1998]. Диминутивы являются одним из ярких знаков наших эмоционально-оценочных состояний и отношений: Модное словцо «любер» превратилось в изрядно раскрученный лейбл, под которым в Люберцах стали проходить соревнования по тяжелой атлетике и бодибилдингу (МК-Урал, 2000, янв.); Раньше их называли просто «певец» или «певица». Теперь употребляют модное словечко «проект». Каждый год на нашей эстраде появляются десятки новых «проектов» (Там же, март). Действенными операторами оценки, как мы отмечали выше, являются также глаголы не люблю, не нравится, наиболее индивидуализированные предикаты сенсорно-вкусовой оценки: Вы знаете, мне не очень нравится модное слово «стилист», поэтому я предпочитаю называть себя парикмахером-модельером (Там же, 1999, нояб.); Вообще я терпеть не


144 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

могу модное слово «имидж» — не наше слово, не русское. Лучше, по-моему, — образ (МК-Урал, 2000, нояб.).

Представляется, что причины предвзято негативного отношения к модному слову нужно искать в особенностях русского характера. Во-первых, для русского человека сущностные признаки явления всегда важнее внешней стороны, поэтому неосознанному осуждению подвергается одна из атрибутивных ценностей моды признак демонстративности. Мода не может быть скрытой, она всегда на виду. Потому что моду относят к поверхностным сторонам человеческого существования, «мы и можем получать удовольствие, одновременно мы и глубоко страдаем от связанного с этим распада рациональности, когда разум попадает во власть простого, чистого чередования знаков» [Бодрийяр, 2000, 170]. Во-вторых, массовое подражание какому-либо модному образцу создает стандартность употребления слова, которая часто осознается как симптом нарушения языковой экологии. Русским человеком стандартность воспринимается как недостаток. См., например, рефлексив по поводу слова «стандарт»: Слово «стандарт» у нас не любят, и это вполне естественно для страны, где национальным развлечением являются вечные поиски «третьего пути». Впрочем, слово и впрямь унылое. Кому хочется жить по стандарту, одеваться по стандарту, работать по стандарту, учиться по стандарту? (МК-Урал, 2000, апр.).

Все участники моды следуют одним и тем же стандартам, обозначающим одни и те же атрибутивные ценности. Но за этим ценностным единством кроется многообразие ценностей, которые мы, вслед за Гофманом, назвали внешними (денотативными). Решение «за» или «против» модного слова принимается неоднозначно, и за оценочным компонентом в структуре рефлексивного высказывания кроется множество «я» со своими устремлениями и интересами. Участники моды по-своему истолковывают те или иные атрибутивные ценности. Будучи внешними для структуры моды, денотативные ценности в то же время «составляют наиболее сильный мотивационный слой» [Гофман, 2000, 32]. Многие оценки зависят от прагматически релевантных характеристик членов социума возраста, пола, образования, социальной ориентации.

Если обратиться к языковой практике современной России, можно выделить ряд модных тенденций в современном русском


Глава 2. Коммуникативные рефлексивы 145

языке. Они особенно остро проявляются на современном этапе развития, поскольку для него характерна усиленная тенденция обновления языка в связи с переходом к новым видам общественно-экономических отношений, характерна склонность к переименовыванию «старого» новыми именами. Мода обеспечивает возможность разрыва с ближайшим прошлым. С одной стороны, желание уйти от словоупотреблений советской эпохи, а с другой стороны, ориентация на западные ценности, чрезмерное увлечение английским языком именно эти два основных фактора, связанные между собой, определяют динамику модных языковых изменений в современном русском языке.

Стремление уйти от канцелярских оборотов советского языка, от обезличенных официально-деловых штампов приводят к тому, что современная говорящая Россия, кроме иностранных слов, стала увлекаться сниженной разговорной лексикой, основу которой составляет общий жаргон: Та же богема, а сегодня тусовка, — вполне мифологическая конструкция (Художественный журнал, 1997, № 18); В предвыборные денечки на потенциальных избирателей вывалили такую кучу г…, извините, информации, что впору растеряться (МК-Урал, 1999, дек.); Ответ вы найдете в любой брошюрке по психологии для лохов (пардон, для неспециалистов) (Там же, 2000, сент.).

В основе распространения моды лежат психологические механизмы, а именно: внушение, подражание, идентификация. Эффект эмоционального заражения, внушения основан на авторитете, доверии к источнику информации. В основе механизма подражания лежит эффект просачивания вниз, низшие по социальной лестнице подражают высшим, провинция центру и т. д. Подтверждением действия этих механизмов может быть следующий языковой факт. В следующем подразделе мы обратимся к характеристике бурной негативной реакции общественности на употребление В. В. Путиным сниженного оборота «мочить в сортире», неуместного в официальной речи. Прошло почти три года после этого языкового факта. Все последние современные контексты подтверждают широкую употребительность глагола мочить (замочить) в значении «убить». Иронический контекст к настоящему времени практически исчез, а слово стало восприниматься как разговорное. В качестве примера приведем контекст из сентябрьского номера газеты «Аргументы и факты» за 2001 г., где лидер


146 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

партии «Яблоко» Г. Явлинский употребляет это выражение без всякой иронии: «Израиль со своей мощью давно бы мог устроить палестинцам полномасштабную войну, замочив всех без разбора. Но они предпочитают убивать главарей, а не мирное население» (АИФ, 2001, сент.).

Модным ореолом престижности обладают и иностранные, заимствованные слова, особенно малознакомые большинству членов социума. Отношение к иностранному слову на протяжении истории русского литературного языка всегда было противоречивым и выстраивалось как оппозиция принятия непринятия иностранного слова. В определенной степени мода на иностранное слово определяется психологическим климатом эпохи, социальным критерием концептуального напряжения (см. анализ этого явления в следующей главе).

Рефлексивы текущего момента отражают приоритетный характер русского слова перед иностранным: Слово «бизнесмен» мне не нравится. Есть же русские слова — купец, предприниматель, лавочник (ОРТ, Час пик, 15.12.96); У нас никогда не было слова «телохранитель». Оно мне и не нравится. У нас есть слово «охранник» (ОРТ, Как это было, 07.11.99); Поганое слово появилось — «секс-символ». А раньше какое слово-то было — «герой» (ОРТ, Чтобы помнили, 15.09.99). Хотя экзотическое происхождение модного слова может быть и источником привлекательности: На влюбленных лопухов яркие названия типа «мурена», «лагуна», «чароит» действуют завораживающе. Конечно, какой-нибудь «ВАЗ-21083-Торнадо» звучит аппетитней, чем «красное зубило». А между тем речь идет об одном автомобиле» (КП, 2000, апр.).

При длительном употреблении модного слова оно начинает оцениваться как негативное явление, смена положительной оценки на отрицательную сигнализирует о возможной смене модного стандарта, поскольку «мода снедаема своего рода суицидальным желанием, которое реализуется в тот самый момент, когда она достигает своего апогея» [Бодрийяр, 2000, 171]: Еще 5 лет назад было модно слово «консенсус» оно просто всех, что называется, достало. А сейчас его и не слышно (КП, 1998, февр.); Народ… От частого и бессовестного употребления слово это так истерлось, истрескалось и выцвело, что теперь невозможно определить его истинное значение (Россиянин, 1993, март); «Правовое государство» заезженное словосочетание, набившее оскомину (ОРТ, Час пик, 17.12.97); От слова «центризм» избирателю, похоже, скоро


Глава 2. Коммуникативные рефлексивы 147

будет становиться дурно — настолько умудрились затаскать этот термин в последние месяцы (МК-Урал, 1999, июль). Слово, выходя из разряда модных, может переместиться в пассивный запас языка либо, потеряв свой модный ореол, стать нейтральным.

Итак, подведем итоги проведенным наблюдениям. Метаязы-ковые высказывания вербализуют обыденное языковое сознание и позволяют выделить ядерные зоны знания о динамике языка, которые являются существенно важными в речевой деятельности современной языковой личности. Анализ рефлексивов позволяет сделать вывод, что самонаблюдение над языком субъекта речи обращено к пониманию природы и механизмов порождения и функционирования речи. На базе рефлексивов возможно выявление взаимодополняющих противоположных тенденций внутри динамической системы языка, победа одной из которых осуществляется скачком. Укажем некоторые из них: стабильность и изменчивость, экспрессивность и стандартность, мода на словоупотребление и идиосинкразия на слово; неразрывная связь плана выражения и плана содержания словесного знака и относительное существование и развитие каждой из сторон знака.

Высказанная обыденная рефлексия по поводу динамики слова в языке -это интерпретация, которая помогает не только соори-ентироваться коммуникантам в процессе общения, но и выявить определенные стадии жизни слова в языке, к которым относятся 1) фиксация первого знакомства со словом; 2) стадия интереса, стремления познать лексическую единицу; 3) период активного функционирования слова; 4) стадия стабилизации, потери исключительности; 5) возможное исчезновение вследствие замены либо возможное возобновление, обусловленное общественными потребностями. Каждый этап жизни слова сопровождается многообразием выражения оценочного отношения субъекта речи к употребляемой единице, которое относится в большей мере к концептуальной сфере языка.

Стилистический критерий

Метаязыковая способность языковой личности вербально реагировать на стилистически маркированную единицу, включаемую в текст, интенсивно проявляет себя в современной публицистике. Коммуникативные рефлексивы в изоляции от текстов, в которых


148 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

они употребляются, образуют особого рода дискурс, отражающий формирование стилистических норм нового времени.

Русский язык, дискурс, отражающий коммуникативные стратегии языковой личности, на рубеже веков приспосабливается к переменам в жизни общества, чутко реагирует на изменения в социуме. «Своего рода лабораторией, в которой возникают и опробуются стилистические инновации литературного языка» [Цол-лер, 1993, 73], является язык публицистики, которому в значительной степени свойственна экстралингвистическая зависимость.

Ученые отмечают общую тенденцию к стилистической сни-женности речи. Существенной приметой этого процесса является «отказ от прежней официозности» и «усиление разговорной струи, экспрессивной составляющей текста» [Сиротинина, 1999, 16], при этом «обычное разговорное теснит нормативные варианты» [Ко-лесов, 1999, 145]. Либерализация норм литературного языка обусловила использование сниженной лексики (просторечной, жаргонной и арготической, грубо вульгарной) не только в устной, но и в письменной форме речи. Ученые, метафорически осмысливая сложившуюся ситуацию, говорят об ухудшении лингвистического здоровья общества, «детской болезни увлечения жаргоном, инвек-тивной лексикой», «вирусе разрушения». Экспансия разговорных средств обозначается в литературе с помощью гипербол: «волна разговорности буквально захлестнула» язык и перерастает в «вал разговорности», наблюдается «массированное вторжение разговорной стихии в узус репрезентативного языкового употребления» [Нещименко, 2000, 117]. О невзыскательности нынешнего языкового вкуса и торжестве «третьей культуры» пишут В. Г. Костомаров [1999], Л. Ферм [1994], В. Шапошников [1998] и др.

Масштабность трансформации публицистических текстов осмысляется как диалектический процесс: «с одной стороны, по сравнению с тоталитарно-административной системой происходит демократизация языка, что должно рассматриваться как положительное явление, с другой же стороны, демократизация языка перерастает в своеобразную языковую вседозволенность со всеми ее негативными последствиями» [Ширяев, 2000, 198], «в разнузданность» [Земская, 1997, 200], в вульгаризацию, которая трактуется как «издержки общего процесса демократизации русского литературного языка» [Сковородников, 2000, 156]. Отсюда полярные оценочные характеристики стилистических изменений в современном


Глава 2. Коммуникативные рефлексивы 149

русском языке: с одной стороны, либерализация, демократизация языка как «форма языкового сопротивления» [Купина, 1999, 7]; с другой стороны, вульгаризация, люмпенизация и даже криминализация языка. Таким образом, на современном этапе развития русского языка динамизм языковых норм, отражающий действие одного из законов диалектики —единства и борьбы противоположностей, -проявился, в частности, в разрешении одной из языковых антиномий между стандартом и экспрессией в пользу последней.

Констатация тенденции к стилистической сниженности речи, выводы о стилистической нейтрализации (стирание стилистической окраски) разговорной лексики воспринимаются как загрязнение языка, «временная атрофия эстетического компонента нормативной оценочности» [Бурукина, 2000, 32]. Многие факты литературной речи, «одобряемые современной нормой, в прошлом могли оцениваться как неправильности» [Крысин, 2000, 105]. Именно поэтому предлагаются различные варианты решения культурно-речевых проблем: «Наше время -^ремя новой социологической и нормативной этики и эстетики. Нам необходимо поэтому представлять учение о культуре речи как об орудии социальной солидарности и симпатии» [Граудина, 1996, 172].

«Высокодинамический тип эволюции» [Там же, 413] стилистических норм привел к возрастанию роли метаязыковой деятельности носителя языка, дающего оценку употребляемому знаку с точки зрения уместности употребления в конкретных ситуациях общения. Анализ речемыслительных процессов, связанных с нормативно-стилистическим выбором, находится в контексте современных исследований, ориентированных на производителя речи.

Одной из функций языка как объекта языкового сознания является оценочная функция, суть которой —оценка языковых единиц «в нормативном, стилистическом, эстетическом, темпоральном аспектах» [Ейгер, 1988, 59]. Оценка речи, по Шварцкопфу, это «реакция говорящих и слушающих (пишущих и читающих) на использование языковых средств в процессе функционирования речи, оценочные характеристики, даваемые в процессе речи ее участниками, относящиеся к ней самой (чужой и своей) и эксплицитно в ней выраженные» [Шварцкопф, 1996, 415]. Наш материал позволяет утверждать, что языковая личность в любую эпо-


150 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

ху развития родного языка, а в переломную особенно, не теряет своей «языковой бдительности».

Объектом нашего исследования в данном подразделе являются коммуникативные рефлексивы, которые относятся к стилистической критике уместности/неуместности употребления слова, свидетельствующей о размывании границ функциональных стилей и расшатывании литературной нормы.

Как мы указывали выше, польза языковой нормы состоит в том, что языковой стандарт, будучи устойчивым и повторяемым, усваивается носителем языка и обеспечивает автоматизм речевой деятельности, экономит усилия при порождении и восприятии речи. Разрушение языкового стандарта за счет включения в речь стилистически маркированной единицы приводит к нарушению автоматизма речепроизводства. Процесс становится осознанным, происходит интеграция бессознательного и осознаваемого.

Как автоматические, так и осознанные процессы порождения речи предполагают наличие разных степеней постоянного контроля за речевой деятельностью. «В языковом сознании существует блок контроля, который поддерживает мышление говорящего в состоянии «языковой бдительности» [Шварцкопф, 1971, 9]. В языковом сознании говорящего всегда идет сопоставление данного факта речи с нормативным эталоном. Этот сложный по природе процесс обычно сжат во времени и замедляется при переходе с низшего уровня бессознательного на высший, в сферу осознания.

Исследование естественного речемыслительного процесса, посредством которого «облако мысли проливается дождем слов» (Л. С. Выготский), недоступно глазу исследователя, но о нем можно судить по эксплицируемым в речи метаязыковым оценочным высказываниям, и в этом видится вспомогательная «методологическая роль оценок» [Шварцкопф, 1996, 420]. Речемыслительные процессы, ориентированные на нормативно-стилистический выбор, будучи наименее автоматизированными, протекая под большим контролем сознания, «способны относительно легко перестраиваться в соответствии с новыми требованиями, продиктованными обществом» [Мечковская, 1994, 141]. При этом эксплицированные оценки речи напрямую связаны с сознательно-культурным началом в языке.

Активизация исследовательского интереса к оценкам речи сопровождается обостренным вниманием к проблемам культуры


Глава 2. Коммуникативные рефлексивы 151

речи. Б. С. Шварцкопф [1996] выделяет несколько этапов активного изучения учеными метаязыковой деятельности говорящих. Первый этап относится к 1920-м годам, когда в работах ведущих лингвистов Л. П. Якубинского, А. М. Пешковского, Г. О. Винокура, Л. В. Щербы рассматривалось оценочное отношение носителя литературного языка к языковым свойствам, обращалось внимание на природу оценочного чувства правильности/неправильности речевого высказывания. Именно языковая ситуация 20-х годов, когда особенно рельефно проявлялись колебания в речевом употреблении под влиянием революционных потрясений, обусловила всплеск борьбы за чистоту литературного языка. Второй этап приходится на 1960-е годы. На фоне широкого усвоения норм литературного языка идет стилистическая дифференциация средств литературного языка, наблюдается стремление общества освободиться от «канцелярита» (К. Чуковский). Именно в эти годы складываются социолингвистические методы исследования литературного языка, формируется культура речи как самостоятельная лингвистическая дисциплина. Создание теории культуры речи требовало учета реального представления о культурно-речевом состоянии литературного языка, которое можно воспроизвести в опоре на оценки речи. Именно в эти годы В. В. Виноградов обратился к понятиям «языковое сознание» и «оценка речи». Проблемами культуры речи занимались такие ученые, как С. И. Ожегов, В. Г. Костомаров, В. Д. Левин, В. А. Ицкович, Л. И. Скворцов, Л. К. Граудина, К. С. Горбачевич и др.

Культурно-речевая ситуация в современной России знаменует новый этап обращения исследователей к рефлексивной деятельности говорящих. Этот этап совпал с формированием когнитивного направления в современной лингвистике, которое сосредоточивает внимание на «познавательных, ментальных, интеллектуальных и т. п. процессах» [Кубрякова, 1995, 189], а поскольку эти процессы осуществляются с помощью языка, то и наука не может развиваться без анализа порождения и восприятия речи. Таким образом, включение говорящего, языковой личности в лингвистику означает, что язык принадлежит личности, осознающей себя в практической деятельности. Субъективный и непреднамеренный характер оценок речи отражает ценностную ориентацию языковой личности и является одним из существенных элементов культурно-речевой ситуации.


152 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

Дифференциация современного социума по культурно-речевой эрудиции позволяет выделить носителей элитарной и среднелите-ратурной речевой культуры, для которых слово является «поступком в личной жизни» (Г. О. Винокур). Безусловно, в речи этих людей отражаются живые стилистические процессы современного языка. Этому способствует, во-первых, «глубокая ментальная потребность людей говорить на двух языках» [Степанов, 1997, 727], кодифицированном (нормативном) и сниженном (ненормативном); во-вторых, для образованного человека свобода к творчеству выражения обнаруживается «в стремлении не быть вполне нормативным и не быть неправильным» [Степанов, 1997, 718]. И здесь на первое место выступает такой фактор языковой нормы, как языковой вкус (целесообразность, мера), проявляющийся, кроме всего прочего, в осторожном вводе «сильной» лексики, в постоянном ощущении тонкости границ допустимого диапазона, в стремлении не выйти за пределы «зоны безопасности» (Н. В. Черемисина).

Поскольку носитель литературного языка по сути своей ди-глоссичен, он обладает способностью к кодовым переключениям в зависимости от ситуации общения. Эти кодовые переключения носят автоматический характер. Автоматизм речепроизводства обеспечивается нормами кодифицированного литературного языка, которые хранятся у образованного человека в долговременной памяти —подсознании. В условиях спонтанного речевого акта уровень владения литературными нормами определяется степенью автоматического владения механизмами родного языка.

Смена стилистических стереотипов, изменения в стилистических нормах дают сбой в работе подсознания, в работе на «автопилоте». Переход на «ручное управление», на уровень сознательного отбора сниженной лексики заставляет говорящего мотивировать свой выбор. «Избыток чуткости к священному достоинству» языковой нормы (С. Аверинцев) усиливает метаязыковую деятельность говорящего/пишущего, поскольку в предпочтении одного языкового средства другому, в степени осознанности выбора предстает автор рефлексивного высказывания, переживающий степень соответствия/несоответствия определенным нормативно-ценностным представлениям. При этом оценка рассматривается «как своего рода лифт-посредник из подсознания в сознание, из природы в социум» [Выжлецов, 1996, 38]. В дискурсе языковой личности эксплицируется стилистическая характеристика факта речи.


Глава 2. Коммуникативные рефлексивы 153

Отметим типы эксплицированных оценок речи, комментирующих стилистический выбор говорящим сниженного слова.

1. Предпочитая сниженное слово нейтральному, носитель нормативного литературного языка испытывает культурно-речевой дискомфорт. Ему приходится виниться. Говорящий делает попытку изгладить деликт, или нравственную вину [Верещагин, Костомаров, 1999, 9], совершаемую в слове. Выбор грубого (по оценке производителя речи) слова (выражения) в ситуации предполагаемого нормой эмоционально-экспрессивного нейтрального варианта сопровождается формулами извинения: Например: Наша семья, простите за грубое слово, на самом деле —выродочная (МК-Урал, 2000, март); Извините за грубое выражение, у нас либо п о фигу, либо по блату (Час пик, 11.02.97); Не хотелось бы употреблять грубое слово, но ближайшая родственница Николая П. попросту оплош ала (АИФ, 1998, июль); Рядом должна быть очень сильная команда. Чтобы она не пристраивалась, извините, к заднице (Там же, 1999, дек.); Академия наук с финансированием сидит, простите, в глубокой заднице (МК-Урал, 1999, июнь). В итоге в коллекции Юдашкина смокинг оказался надет на, простите, п о-п у (АИФ, 1999, дек.); В предвыборные денечки на потенциальных избирателей вывалили такую кучу г…, извините, информации, что впору растеряться (МК-Урал, 1999, дек.). Иногда говорящий винится не за грубое, а за ощущаемое как не вполне позволительное в данной официальной ситуации слово: Мы не собирались смыться, извините за это слово (ОРТ, из интервью с космонавтом, 16.08.97); Если это будет международный треп, простите меня… (Г. Селезнев, в интервью с журналистами, 03.02.98); ...Чтобы не очутиться в левом, извините за жаргонное выражение, учебном заведении (Человек и закон, 20.06.97).

Чаще всего метаоператоры представляют собой этикетные клише, готовые формулы (извините, простите за …), вводимые в текст при употреблении табуированной лексики. Парадокс заключается в том, что, извиняясь, говорящий тем не менее употребляет ненормативную лексику. Рефлексив при этом сигнализирует о выборе эмоционально-экспрессивного варианта как предпочтительного, прямо выражающего отношение автора речи к обозначаемому, о начале процесса детабуизации сниженного слова. Формирование устойчивых, клишированных метаоператоров позволяет говорить о вторичной автоматизации вербализованного сознатель-


154 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

ного контроля, когда он становится одним из постоянных условий употребления сниженной лексики в кодифированном языке.

2. Говорящий, сопротивляясь бурной стихии просторечной и жаргонной лексики, чаще всего мотивирует выбор единицы социально ограниченного употребления отсылкой к коллективной точке зрения, к третьей культуре, «прячется» за чужую речь. Чтобы не стать жертвой дурновкусия, носитель литературного языка свою свободу в стилистическом аспекте реализует в совмещении своей и чужой речи. Например: Как добиться богатства без халявы, говоря народным языком? (Час пик, 08.12.97); Мальчишки... истово возбуждают свою плоть, предаются мастурбации, говоря по-простому, дрочат (А. Кончаловский, «Низкие истины», 1998); Колкой дров солдаты не только греются, но и лечатся от спер-мо то к сикоз а (чисто армейский термин) (АИФ, 2000, янв.); На Москву тоже наех а л и, выражаясь жаргонным языком (Час пик, 04.09.97); ...Отдельные перекосы, вызванные их одержимым стремлением к прекрасному (в их понимании, конечно). Или, в просторечии, на понт ы  корявые (АИФ, 2000, март).

Игра точкой зрения ориентирована на коммуникативного партнера, который должен понять, что адресант остается в общей для обоих социально-культурной общности, хотя и использует специфические элементы других субъязыка и субкультуры. Оппозиция «свой» —«чужой», развиваясь, не переключает коммуникацию в пространство чужой культуры. Ориентация на чужое слово имеет определенный подтекст: «Я прекрасно знаю, что, применяя данное языковое средство, я рискую подвергнуться осуждению за то, что употребил нелитературное выражение. Учитывая это, я принимаю меры предосторожности, предупреждаю критику по моему адресу, ввожу формулу: «как говорят…». Теперь всем ясно, что это выражение не свойственно моему лексикону, а если я и употребляю его, то только потому, что оно весьма выразительно и подходит к тому, что я хотел сказать; но при этом я отдаю себе полный отчет в характере данного выражения, если хотите, я его цитирую» [Шварцкопф, 1970, 293]. Иногда в рефлексивах подчеркивается меткость стилистически сниженного элемента, что фактически «пропускает» данную единицу в литературную речь: Этому серьезному информированию и комментированию противостоит стихия, иначе не скажешь, ту со в очности (Русская журналистика, 1996); Можно сказать, искусство находится в   яме, если


Глава 2. Коммуникативные рефлексивы 155

не сказать еще более круто (Э. Рязанов, 25.05.98). Приведенные рефлексивы констатируют характерную для современного языка несдерживаемую речь, манеру усиленного наименования.

К этой же группе можно присоединить коммуникативные рефлексивы, которые комментируют слова с функционально-стилевой окрашенностью, маркируют употребление иностилевого элемента, чаще всего из терминологической сферы. Использование «чужой» лексической единицы может затруднять общение, и адресант разъясняет «чужой» смысл: В жаргоне следователей есть такое слово: «раскрываемость». Некрасивое, громоздкое, но смысл хороший. В переводе на общечеловеческий означает «количество раскрытых преступлений». Или еще возможность раскрыть (МК-Урал, 2001, февр.); Но пока это только сценарий теперь нужно переводить на пленку, говоря кинематографическим языком (МК-Урал, 2000, июль); Научная же школа Сигурда Оттовича, говоря математическим языком, есть величина постоянная (Новая газета, 2000, май); Казалось бы, президента, без которого не обходится ни один выпуск новостей, страна должна знать как облупленного. Но, говоря языком политтехнологов, мы чаще всего видим лишь Путина-функцию (МК-Урал, 2000, нояб.); Даже драматический актер может выйти на сцену и сыграть, как говорят в театре, вполноги: всякое бывает, перепил вчера, или дома нелады, или, в конце концов, простужен ну нет куража. А в цирке вполноги не получится (АИФ, 2001, март); Он стал первым, начав продавать акции всем желающим, — иными словами, совершил, на финансовом языке, «публичное размещение акций» (МК-Урал, нояб.); «Штакетником» профессионалы называют штрих-код на своем рабочем жаргоне (МК-Урал, 2000, июль). Подобное включение языка «другого» в свой текст, кроме разъяснения, может преследовать ряд других целей [см. об этом: Михайлова, 1996, 155\: во-первых, переход на «чужой» язык связан фактором темы, адресант нацелен на передачу «чужого смысла» с помощью субъязыка данной сферы знаний; во-вторых, автор создает иностилевой контраст, который подчеркивает специфику передаваемой информации, становится «маркером чужой речи» [Арутюнова, 2000б, 437]. Столкновение в публицистическом тексте двух сфер языка книжной и разговорной позволяет адресанту подчеркнуть культурно-речевую необходимость ясного изложения любой темы, стилевую отчужденность книжных форм выражения: Я хочу показать вам репрезентативную выборку. Я го-


156 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

ворю эти ужасные слова, так как мне сказали, что я должен точно назвать эту выборку по рейтингу политиков (ОРТ, Время, 07.11.99); Совет один пусть удовольствие будет удовольствием, а не справлением супружеского долга (слова-то какие!) (МК-Урал, 2001, май); — Так кем же вы себя ощущаете? Вы критик, театровед, автор передачи? — Я не критик, не театровед. Я ведущий телевизионной программы. У меня замечательное образование, но в профессии оно мешало. ГИТИС дал владение театроведческим языком, но на телевидении владения этим языком не требуется. Программа делается для широкого круга зрителей. С ними надо разговаривать на человеческом, а не на птичьем языке (АИФ, 2001, март).

3. Аргументацией употребления сниженного слова, представленной в рефлексиве, может быть ссылка на частотность употребления единицы («все так говорят»), ссылка на языковую моду. Феномен моды в языке сложен и определяется многими причинами, такими, например, как эстетическая потребность в обновлении формы знака, развитие сочетаемости, изменение круга бытования слова. На первом этапе вхождения сниженной единицы в общий лексикон необходима фоновая поддержка в виде рефлек-сива: адресант через рефлексив «все так говорят» распространяет степень нравственной вины на все общество в целом. В то же время он занимает позицию активного носителя языка ^«такого, как все», речевой опыт которого свидетельствует о высокой употребительности нелитературного варианта. Подобные рефлек-сивы демонстрируют готовность говорящего усмотреть возможность разных взглядов людей на одну и ту же ситуацию, на одно и то же слово, подчеркивают свободу говорящего в стилистическом выборе и в то же время показывают непроизвольное подчинение языковой моде. Они свидетельствуют о взгляде на обычное, привычное как хорошее и правильное (см. отражение позитивного отношения к нормам «людей» в современном употреблении словосочетаний как у людей, по-людски или негативного отношения к людям, не вписывающимся в нормы группы: выскочка, отщепенец, тот, кто высовывается, выпендривается) [см.: Васильева, 2001, 85].

В свою очередь, принимая частотную сниженную единицу, адресат включает ее в свой индивидуальный лексикон, а когда выступает в позиции адресанта, стремясь «скоординировать свой


Глава 2. Коммуникативные рефлексивы 157

личный опыт с опытом других людей, что является неотъемлемым аспектом языковой сущности каждой личности» [Гаспаров, 1996, 17], способствует ее дальнейшему распространению. Во взаимодействии позиций говорящего и слушающего осуществляется вхождение ненормативной единицы в литературный лексикон. Критерий употребительности позволяет воспринять единицу как возможную в нормативном ряду, поскольку массовая и регулярная воспроизводимость признак, характерный для всех норм «второго порядка» (М. М. Маковский). Обычное говорение устраняет личностные особенности речи в пользу массового, принятого всеми, модного. Так, в восприятии коммуникантов осуществляется центростремительный процесс: перемещение нелитературных единиц в литературный язык. Проиллюстрируем данный тип эксплицирования оценки: Как принято говорить, они парили мозги охране (Детектив-шоу, 04.03.00); Один из авторитетных людей, как это модно сейчас говорить, заказал убийство (РТР, Вести, 10.03.00); Неужели Генпрокурор не человек системы, а, как теперь выражаются, «отморозок»? (КП, 1999, март); ...кто-то р а-скручен, как сейчас говорят, а кто-то не раскручен (МК-Урал, 1999, нояб.); Технического директора, как сейчас принято говорить, достают (Человек и закон, 06.01.99); Я нашел одно слово, оно модное сейчас, я, ребята, в завязке (Пока все дома, 25.01.98); И в Минобороне, и в МВД уже не скрывают, что у них есть заказ «замочит ь», как сейчас говорят, Басаева и Хаттаба (КП, 1999, окт.).

Стилистическое понижение сопровождается центробежным процессом, следствием которого является вымывание высокого стилистического яруса. Пропорциональные стилистические отношения между разнородными языковыми стихиями разграничивались в соответствии со знаменитой ломоносовской теорией «трех штилей». Система трехстилевых уровней языка способствовала постоянному созданию новых средств «среднего» стиля. Экспансия разговорности в литературном языке привела фактически к утрате высокого стиля, в результате которой трехстилевая система сократилась до двухмерной [см.: Колесов, 1999, 142]. Ироническое отношение к высокому стилю поднимает средний стиль до высокого, а средний, включающий нейтральные языковые средства, которые составляют основу кодифицированного литературного языка, стал заполняться сниженной лексикой. Так произо-


158 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

шел, по мнению В. В. Колесова, процесс смещения стилистических уровней языка.

В публицистике мы встретили рефлексивы, комментирующие стилистическое многоголосие текста по модели: высокое —среднее низкое: Отче — церковно-славянское слово. Но нам не надо переводить его словом «отец», тем более словом «папа». Если мы будем переводить это слово, то мы будем не переводить, а низводить. Высокое благоговейное обращение «отче» мы сделаем более низким, обыкновенным. Следующим шагом будет уже низведение на бытовое, суетное, спешное «папа», «папаня», «папаша», «батька». От Бога — через две ступеньки, «отец» и «папа», — привести к «пахану»? Господи, прости» (Рус. вестник, 1994, № 104-2). Адресант апеллирует к культурной памяти адресата, чувству стиля: стилевая субституция приводит к субституции культурной, духовной.

Современный речевой быт обнаруживает двойственное отношение к высокому стилю. «В бытовой речи нам присуща боязнь громких слов» [Колесов, 1998, 216\. Мы избегаем их, так как хотим сохранить высокие слова для тех моментов, когда они окажутся уместными в речи. Отсюда все рефлексивы, в которых комментируется употребление высоких, с точки зрения автора речи, слов, отмечают необходимость осторожного обращения с ними: И пусть кто-то считает это громкими словами, но я действительно счастлива (КП, 1999, янв.); Я открыл для себя Дм. Кончаловского и его книгу «Пути России» — не побоюсь сказать, в е-ликую книгу (А. Кончаловский, «Низкие истины»); Яне стесняюсь этого слова, он гений (Час пик, 09.02.98); …Я пишу музыку как композитор. Композитор, конечно, громко сказано (МК-Урал, 1999, нояб.); Когда мне говорят: «Вы поэт», я говорю: «Я не поэт, поэт у нас Пушкин, я литератор». Слишком высокие слова: «звезда», «поэт» (АИФ, 1998, янв.); Я бы не стала сейчас бросаться такими словами и оперировать всякими терминами буддизм, иудаизм, хр и ст и а нст в о… И вообще эта тема слишком серьезная, чтобы мы с тобой ее вот так на кухне обсуждали. Слово — это очень сильная штука (МК-Урал, 1999, дек.).

Отрицательная оценка высокого слова возможна в рефлексиве тогда, когда говорящий чувствует, что они неуместны в данной ситуации или «не соответствуют тому явлению, которое они обозначают в данном контексте» [Чернейко, 1990, 78]: Вы патриот? — Звучит немножко пафосно. Но я не променяю Екатеринбург


Глава 2. Коммуникативные рефлексивы 159

ни на какой другой город (АИФ, 2001, февр.); Благодаря Бугримовой дрессировщика стали называть высокопарным словом «укротитель» (ОРТ, Время, 20.02.01); Переход от 2000-го года к 2001-му назвали пафосным словом «миллениум» (ОРТ, Времена, 24.12.00). Отрицательная оценка данных словоупотреблений содержится в оценочных определениях пафосное, высокопарное. Неприятию па-фосной лексики способствует предшествующий лингвокультурный период, который характеризовался расхождением между официальным и неофициальным языком. Официальный язык советской эпохи со своим набором речевых стереотипов, использующих высокую лексику, занял нишу высокого стиля: он звал в бой, трубил о небывалых достижениях народа, культивировал путь к сияющему идеалу. Носитель русского языка советского времени был двуличен. В рамках делового официального общения он оперировал набором принятых выражений и в то же время в дружеском общении он высмеивал свои слова и речевые поступки [Руденко, 1995, 26]. Отторжение официального языка как языка лжи автоматически отторгает и пафосную лексику. Вымывание высокого стиля -это своеобразная реакция на советский официоз, лжевысокий стиль тоталитарного времени. Высокие слова приобретают характеристику тривиальных слов, лишенных оригинальности. Рефлексивы передают ироническое отношение к высокому стилю, при употреблении высоких слов авторы вынуждены комментировать свой выбор: Хотя слова «свобода» и «равенство» звучат очень красиво, сказал Лужков, но вся история последних двух веков, как ни парадоксально это звучит, может рассматриваться как непрерывный спор свободы и равенства (МК-Урал, 1998, дек.); Пышно выражаясь, коммунизм ушел от суда истории (Как это было, 05.12.99); Я не хочу говорить громких слов о чувстве ответственности за порученное дело (АИФ, 1999, окт.); К а к объяснить, не прибегая к высокому стилю, почему они провозглашают тост за своего министра даже в его отсутствие и держатся за эту адскую работу? (Там же); Цель моей работы в программе — побуждать людей… думать, что ли… — О, какой пафос! — Да, сказал и сам испугался. А это правда (МК-Урал, 2000, апр.); Женщина должна знать, что она необходима мужчине. Я не говорю «любить», потому что это высокие слова, но мне они кажутся банальными (Женский взгляд, 13.11.99); Главное в наших взаимоотношениях было ощущение жизни и работы. Не говорю: и с-


160 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

к у сст в а, творчества. Ненавижу эти слова (АИФ, 1999, янв.); — Как это влияет на Ваше творчество? —(Макаревич) На то, что Вы назвали творчеством, подводное плавание влияет хорошо (Тема, 21.07.98); Банальная фраза «запах кул и с», но это именно так (Пока все дома, 21.02.99); В уставе нашего фонда говорится, что премия имени Дмитрия Дмитриевича Шостаковича присуждается «выдающемуся деятелю музыкального искусства, являющемуся яркой личностью, неповторимой творческой индивидуальностью, обогатившему своим талантом мировую культуру». Полагаю, что Ирина Александровна как раз тот уникальный человек, который полностью соответствует этой несколько высокопарной формулировке (АИФ, 2001, май); Но вот пришел новый президент, и из его уст стали звучать непривычные для Кремля слова. Слова из нашего патриотического лексикона, такие, как Родина, держава, сильное   государство, армия (АИФ, 2000, авг.).

Характерно, что слова, воспринимаемые как высокие, часто оказываются стилистически нейтральными. Из указанных выше словоупотреблений, которые авторы причислили к высокой лексике, толковый словарь С. И. Ожегова и Н. Ю. Шведовой относит к разряду высоких слов только два из них: держава —большая и мощная страна (высок.) и суд истории мнение и оценки будущих поколений; (высок.). Глагол побудить имеет стилистическую помету «книжн.».

Остальные слова, являясь стилистически нейтральными, приобретают в речи коммуниканта признаки высокого слова по разным, чаще всего фоновым, критериям. Во-первых, ощущение высокого стиля задано канонами советской идеологии, предполагающей сакрализацию известных, социально значимых понятий из сферы высоких чувств и принципов, обозначающих такие ценностные категории абстрактного характера, как свобода, равенство, долг, любовь к родине, патриотизм, творчество. Во-вторых, ощущение высокого задано традицией, в соответствии с которой сферы эмоций и морали относятся к высоким духовным ценностям (доброта, любовь, счастье, гениальность, добро, зло, трудолюбие, меценатство). В-третьих, ощущение высокого задано культурной традицией, в соответствии с которой творческий труд оценивается как высокое достижение «чистого» духа (творчество, искусство, талант, творческая индивидуальность). Это относится также к характеристикам человека, высоко оценивающим его с личност-


Глава 2. Коммуникативные рефлексивы 161

ной или профессиональной точки зрения: патриот, гений, революционер, композитор, поэт, звезда, мастер, герой, деятель, укротитель. Обсуждение данных престижных понятий в обыденной речи приобретает особый характер в силу своей неординарности: с одной стороны, в качестве общих абстрактных слов они воспринимаются как нейтральные; с другой стороны -как пафосные, поэтому в контексте повседневной речи они могут приобретать окказионально высокую стилистическую окраску: Почему ты перешла на ТВ-6? Дня меня это был вопрос о честном слове, о долге, о добре и зле. Хотя понимаю, что звучит это банально. — Банально и пафосно. — Ужасно пафосно (МК-Урал, 2001, авг.); Слова «любовь» я боюсь, оно для меня не затертое, а высокое (Я сама, 10.03.01); Это такая школа любви к родине (простите за эти пафосные, но очень искренние слова) (МК-Урал, 2001, янв.).

Анализ рефлексивов показывает, что для современной речи характерна усиленная модализация сообщения: речь изобилует большим количеством метаязыковых оценок в связи с нормативно-стилистическим выбором единиц, поскольку нормативно-стилистические качества речи -это то, на что люди обращают внимание в первую очередь. Покушение на стилистический узус носители языка воспринимают как событие, меняющее весь язык. Рефлексивы отражают сдвиги в общей стилистической структуре русского языка 1990-х годов: изменение стилистической принадлежности единиц, развитие стилевой диффузии, изменение вкусового отношения к стилистическим сферам сниженной и высокой лексики. Поскольку речь всегда развивается «на ходу», рефлексивы являются своеобразными маркерами естественно складывающегося, меняющегося стилистического узуса. Употребление в речи образованного носителя языка сниженной лексики с последующим метаязыковым комментированием говорит о первом этапе ввода этой лексики в состав литературного языка, о формировании новых стилистических стереотипов. Второй этап — кодификация этих стереотипов, которая в литературном языке обычно ретроспективна. Это регламентация языка, которая отражает результаты естественно складывающегося процесса. Активное вхождение в литературный язык сниженной лексики уже сейчас позволяет ученым говорить о возникновении общего жаргона [см.: Ермакова, Земская, Розина, 1999]. Эксплицитно выраженная «боязнь» высоких слов, с одной стороны, ослабляет позиции высо-

6 Вепрева. Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху


162 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

кого стилистического яруса; с другой стороны, оставляет за высоким стилем заповедную область разговора «о сущностях».

Рефлексия как фоновая аксиологическая поддержка, участвующая в формировании стилистических норм, может проявляться не только на уровне метаязыковых оценок собственной речи. Рефлексия реализуется и как способ социального контроля, т. е. как реакции адресатов, воспринимающих письменные и устные речевые тексты, содержащие отступления от стилистических норм литературного языка. В качестве отдельного участка анализируемого дискурса можно представить рефлексивы, отражающие реакцию современного общества на известную фразу президента В. В. Путина. Напомним ситуацию возникновения речевого прецедента. 16 сентября 1999 года В. В. Путин, занимавший в то время пост председателя правительства, в официальной обстановке, отвечая на вопрос тележурналиста об отношении премьер-министра к очередному теракту, употребил выражение, ставшее визитной карточкой политика: Мы будем преследовать террористов везде: в аэропорту в аэропорту, вы меня извините, в туалете поймаем — мы их и в сортире замочим. Реакция адресата была мгновенной и долгосрочной: с 17 сентября и по сей день это высказывание в разных контекстных вариантах не сходит со страниц печати. Телезрители, выступавшие в качестве наблюдателя интервью (о фигуре наблюдателя, имеющей статус системообразующего фактора в языке, см: [Кравченко, 1993; 2001]), вступили в активный диалог с будущим президентом. Позиция молчащего наблюдателя трансформировалась в позицию адресата.

Охарактеризуем анализируемое событие с точки зрения коммуникативно-этических норм. Встреча с журналистами проходила в рамках официальной ситуации, которая опирается на риторические критерии нормативности и эффективности и включает комплекс средств, выражающих категорию официальности: строго прогнозируемый характер коммуникативных ситуаций; совпадение границ официального общения с границами социально-статусного общения; выбор нейтральных языковых средств общения; учет аудитории, четкая коммуникативная цель.

В. В. Путин нарушает практически все критерии официальности. Понятна его стратегия нарушения официальности причина кроется в отторжении ритуальных рамок официального общения, сформированного во многом тоталитарным обществом. Внут-


Глава 2. Коммуникативные рефлексивы 163

ренний протест выработал речевую тактику личностно ориентированного общения. Понятна коммуникативная цель —усилить эффективность высказывания, при этом выбран самый простой способ аффектации речи —употребление «сильной» сниженной лексики. В. В. Путин реализовал право говорящего на выбор возможных стилистических средств -^гейтрального и маркированного. Но, с другой стороны, «акт предпочтения одного языкового средства другому, так же как степень его осознанности, —это и есть сам говорящий, „образ автора" данного высказывания» [Винокур, 1989, 18]. В. В. Путин не вышел за рамки образа «сильной руки», отвечавшего ожиданиям части общества, -аудитория ждала жестких слов от политика и следующих за ними действий. Тем не менее говорящий не достиг желаемого коммуникативного результата. Возникший коммуникативный диссонанс объясняется тем, что В. В. Путин использовал стратегию, конвенционально недопустимую в данной коммуникативной ситуации. В связи с этим вспоминается известное высказывание Ю. М. Лотмана: «Голый человек в бане не равен голому человеку в общественном месте». Носитель литературного языка, представитель высшего эшелона власти, используя лексику уголовников, демонстрирует раскованность в ущерб чувству меры, что характерно для инвек-тивной речевой стратегии, которая отражает эмоционально-биологические реакции языковой личности. В. В. Путин в желании приблизить к себе адресата использовал сильный прием, нарушив при этом нормы риторического этоса, —унизил достоинство адресата, обращаясь к нему на языке уголовников, тем самым понижая всю российскую аудиторию до говорящих на этом языке. Это, как представляется, коммуникативная неудача В. В. Путина.

В. В. Путин не учел интеллектуальной дифференциации современного общества. В России по-прежнему значимо общественное мнение людей, для которых важны традиции престижа знания и культуры. Интеллектуальная часть общества, приходя в себя после коммуникативного шока, в качестве реакции самозащиты превращает реплику В. В. Путина в его визитную карточку, тиражируя высказывание в рамках иронических текстов.

Покажем типы рефлексивных реакций на это высказывание. Рефлексия по поводу авторско-адресного нехудожественного текста в официальной ситуации публичного общения осуществляется по двум направлениям: интерпретационному и собственно оце-


164 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

ночному. Интерпретационный фон общественного мнения связан с обсуждением вопроса, является ли Путин куклой в руках имиджмейкеров или же он продемонстрировал индивидуальную манеру речевого поведения. Первая точка зрения представлена, например, в журнале «Эксперт». Ирина Волкова, проводящая психолингвистический анализ устных выступлений и. о. президента России, утверждает: «Речевое поведение Путина соответствует эталонным образцам политического ток-шоу. Его ответы интервьюерам почти всегда логически отстроены, исчерпывающе немногословны и достаточно информативны. Вместе с тем необходимо отметить высокую степень спичрайтерского участия, направленного на «синхронизацию» речевых фигур премьера со вкусами и ожиданиями широкой публики. В первую очередь вспомним крылатое «мочить в сортире». Для нас очевидна навязанность этих слов Путину, их неадекватность его манере публичной риторики» [Волкова, 2000, 53]. Существует точка зрения журналистов, которые в поисках истины опрашивали одноклассников, студенческих друзей Путина, чтобы выявить особенности его речевого поведения. Они пришли к выводу, что в рамках личностно ориентированного общения в ряде ситуаций Путин может себя реализовать как инвективная языковая личность. Приведем примеры: «Друг Путина по разведшколе рассказывал: как-то носились они по Ленинграду на стареньком путинском "Запорожце". За рулем сидел Владимир. Вдруг на дорогу выскочил пьяный бомж. Бац! —а алкаш кубарем покатился по асфальту. Меня поразила железная выдержка Путина. Он медленно вышел из машины и, сжав кулаки, громко произнес: "Б…дь, я этого козла сейчас замочу!" Бомж в шесть секунд протрезвел и резво-резво сделал ноги» (КП, 2000, янв.). Школьная подруга В. В. Путина в ответ на вопрос журналиста «Как вы относитесь к его высказываниям вроде "мочить в сортире" и "мало не покажется"»? подтверждает: «Да, он так говорит. Он мальчик с улицы. Пусть образованный -^ю он отсюда, с Баско-ва переулка брежневских времен, и ничего с этим не поделаешь» (Там же, 2002, июнь). На наш взгляд, при решении обсуждаемого вопроса необходимо учитывать коммуникативные условия конкретного речевого акта. Ситуация, в которой была произнесена «крылатая» фраза В. В. Путина, это ситуация диалога, который разворачивается перед глазами многомиллионной аудитории телезрителей. Устная форма диалога предполагает спонтанность и не-


Глава 2. Коммуникативные рефлексивы 165

обходимость постоянной координации участников общения. Официальная обстановка определяет предварительное заполнение содержательно-тематического блока общения, представления о возможных и желательных темах, обсуждение которых значимо при встрече с премьер-министром. Безусловно, была намечена и стратегия поведения Путина. Но подобное прогнозирование в рамках интервью не может предусмотреть детальной проработки реплик, особенно с точки зрения отвечающего на вопросы. Спонтанность диалога проявляет себя в «точечном прогнозировании его содержания» [Борисова, 2000, 26]. В этих условиях анализируемая реплика был неосознанной, поскольку «бессознательное проявляет себя как в выборе языковых средств, так и в моделях их употребления, которыми люди пользуются... Переключение с одного стиля на другой у людей с высокой степенью языковой компетенции происходит почти автоматически» [Лебедева, 1999, 138]. Сознание представляет собой многоуровневую полифункциональную психологическую систему и противостоит неосознанным процессам, включая их в свое функционирование. Полноценное осуществление осознаваемых действий невозможно без неосознанных. При общей стратегической направленности речевого поведения Путина на устранение дистанцированности в рамках официального общения его автоцензура, его блок контроля на бессознательном уровне скорее всего пропустил этот сниженный оборот из его лексикона во внешнюю речь, и таким образом возник стилистический диссонанс.

Второе направление рефлексивных контекстов —собственно оценочное, отражающее реакцию общества на нарушение стилистических норм. Практически все контекстные реакции носят иронический характер. Ирония как один из видов комического наилучшим образом помогает психологически справляться с трудностями и является самым распространенным способом коммуникативной защиты. Иронический аффект создается прежде всего за счет высокой степени мнимого одобрения. Например: Лозунг «Утопим терроризм в сортире!» был с воодушевлением подхвачен нацией (КП, 1999, окт.); Паук тут же принялся всех, кто пользуется сортирами, мочить… (АИФ, 1999, дек.); И. о. президента провозгласил новую, удивительно урологическую стратегию наведения порядка в стране: «Будем, обязательно будем мочить. Нужно только понять, кого и какими средствами». А чего тут понимать: мо-


166 Языковая рефлексия в постсоветскую эпоху

чатся все! Если средства потогонные — на рабочих местах. Если мочегонные — в сортире» (КП, 2000, март).

Часто иронию поддерживает метафорический характер контекста: Пока сводный хор российских политиков на разные голоса исполняет хит осенне-зимнего сезона «Замочим злых чечен в сортире!», Григорий Алексеевич трендит себе в углу на балалайке (МК-Урал, 1999, нояб.); Это политическое блюдо многие называют пушечным мясом. Или мясом «по-путински». Способ его приготовления нам продемонстрировали. Нужно, оказывается, собрать это мясо по России-матушке, замочить его в чеченском сортире и преподнести нации как продукт вынужденных потерь, случившийся во имя общей и непререкаемой победы над шайкой бандитов (Там же, 2000, март).

Еще один тип оценочности представлен афористикой с элементами языковой игры, карикатурами и анекдотами. Такая креативная реакция языкового общества, направленная на осмеяние лингвистического объекта —еще одно свидетельство устойчивого отрицательного восприятия допущенной Путиным стилистической вольности. В качестве иллюстрации приведем анекдот:

Ельцин зовет Березовского:

Скажи, Абрамыч, а говорят, что Путин твой человек…

Ну, мой.

А докажи, понимаешь.

Березовский включает телевизор, как раз идет выступление Путина в прямом эфире.

— Ну, хотите, Борис Николаевич, — говорит Березовский, — я
сейчас вот в этот микрофончик скажу слово и Путин заговорит о
пенсиях?

Сказал, Путин перешел на доклад о пенсиях. Ельцин:

Совпадение, понимаешь!

А хотите, станет про Чечню говорить? Березовский шеп
нул в микрофончик, Путин на экране заговорил про Чечню.

Тоже совпадение! говорит Ельцин. А ты вот сделай так,
чтобы он сказал ну что-то, понимаешь, совершенно невероятное,
чего и выдумать нельзя! Ну, пусть вот хоть скажет: «Будем мочить
в сортирах!»

Активное функционирование в современной публицистике оборота «замочить бандитов в сортире» способствовало процессу


Глава 2. Коммуникативные рефлексивы 167

фразеологизации высказывания, превращению его в прецедентный текст, который стал употребляться в контекстах различной общественно-политической тематики.

Подведем итоги проведенным наблюдениям. Нормативно-стилистическая система языка —это та его область, которая непосредственно связана с сознательно-культурным началом в языке. Стабильность системы должна обеспечиваться движением в оптимальных пределах. Резкие отступления от норм, нарушающие относительно подвижное равновесие, активизируют отрицательную оценочную деятельность современных носителей языка по поводу этих нарушений.

Рефлексивная деятельность языкового общества, проявляющаяся как аксиологическая реакция носителя языка на ненормативное вхождение в литературный язык сниженной лексики, свидетельствует о формировании направления в стилистической норме, связанного с устремлением сниженных единиц в литературный язык, о динамике нормы в рамках синхронной системы языка.

Деривационный критерий

Как мы уже отмечали, производящие формы тяготеют к нормативности как более простые, а производные формы —к ненормативности как более сложные. Поэтому сложные в деривационном плане слова сопровождаются метаязыковым комментарием.

Деривационные процессы в системе языка сводятся к двум разновидностям: 1) формально-семантической деривации; 2) семантической деривации. Охарактеризуем метаязыковое комментирование слов, испытавших на себе действие деривационных процессов.

1. Формальн о-с емантическая деривация проявляется в слове как его внутренняя форма. Феномен «внутренней формы слова», связанный в русской лексикологической традиции с именем А. А. Потебни, представляет собой сложное явление, так как по «ведомству» внутренней формы проходит целый комплекс проблем, связанных с накладывающимися друг на друга семантическими, этимологическими, словообразовательными и фонетическими отношениями [см.: Норман, 1999, 209]. Вслед за Б. Ю. Норманом, не углубляясь в сложность анализируемого явления, определим внутреннюю форму как мотивировку, или признак, лежащий в основе наименования [см.: Там же, 210]. Рефлексив-


168 Язык