23634

МОРФОНОЛОГИЯ В ОПИСАНИИ ЯЗЫКОВ

Книга

Иностранные языки, филология и лингвистика

Таково например противопоставление классов сильных и слабых глаголов в германских языках. например противопоставление сильных и слабых глаголов в германских языках противопоставление процессов словообразования происходящих с исконными и неисконными элементами лексики в современном английском языке разграничение первичных и вторичных основ типа другдружитьдрузья в русском языке и т. Из пяти русских глаголов на оть только один молоть маркирован морфонологически ср. Причина чередования лежит по нашему мнению в предотвращении...

Русский

2013-08-05

433.5 KB

9 чел.

АКАДЕМИЯ НАУК СССР

ИНСТИТУТ ЯЗЫКОЗНАНИЯ

Е. С. Кубрякова, Ю. Г. Панкрац

МОРФОНОЛОГИЯ В ОПИСАНИИ  ЯЗЫКОВ

ЗДАТЕЛЬСТВО "НАУКА"

Москва 1983

Монография представляет собой теоретическое введение в морфонологию, предлагающее ее новую функционально-динамическую концепцию. Обсуждается вопрос о роли морфонологических данных в разных типах описания языков, определяются понятия морфонологической характеристики и морфонологического правила, дается анкета морфонологического описания. Непосредственным объектом морфонологического анализа являются современные германские языки (парадигматика имени и глагола), и для их синхронного грамматического и типологического описания предлагается новая модель.

Ответственный редактор

член-корреспондент АН СССР

В. Н. ЯРЦЕВА

ОТ АВТОРОВ

Цель настоящей книги показать, какое место могут занимать морфонологические  данные в описании языков и как можно строить это последнее, если в распоряжении исследователя оказываются сведения о тех или иных морфонологических явлениях в изучаемых языках. Чтобы осуществить эту задачу, представляется необходимым рассмотреть предварительно целый ряд теоретических проблем. Это прежде всего вопрос о том, какие именно сведения о языке могут считаться морфонологическими и в каком типе описания языков их можно и нужно использовать.

Центральной проблемой морфонологии является в настоящее время вопрос о характере морфонологических правил и месте морфонологии в системе языка и в системе дисциплин, ее описывающих. Морфонологические  правила еще нередко рассматриваются либо как разновидность фонологических, либо как разновидность морфологических правил. В настоящей книге защищается иная точка зрения, обосновываемая функционально-динамическим подходом к языку и основываемая на понимании морфонологии как особого раздела языкознания, связанного с изучением фонологических различий в строении морфем разных типов и в составе морфов одной морфемы и использования этих различий в функциональных целях, на всех знаковых уровнях. Определяемая таким образом морфонология имеет дело с анализом всех случаев значащего употребления фонологических средств - как для противопоставления морфем разных классов, так и значащего альтернирования обозначающих одной морфемы. В качестве морфонологических характеристик здесь рассматриваются такие формальные особенности структуры слова и составляющих его морфем, которые появляются при их объединении в одно целое и помогают сигнализировать о выполняемых этим словом и его составляющими грамматических функциях, в том числе — их классной принадлежности.

Согласно общепринятой точке зрения, минимальной значащей единицей языка является морфема. Но из этого факта нередко делают вывод, что осуществление в языке значимых противопоставлений и функций, т. е. функций, связанных с выражением и передачей определенной информации, тоже начинается с морфологического уровня. Мы, однако, полагаем, что передача целого ряда важнейших грамматических и системных значений происходит уровнем ниже, т. е. в рамках "предморфологии", морфонологии. Здесь и осуществляется переход от незнаковых уровней к знаковым. Ничуть не оспаривая поэтому тезиса о промежуточном месте морфонологии в системе языка, мы все же полагаем, что значащее противопоставление разных классов морфем и значащее же противопоставление морфов одной морфемы подготавливается уже в пределах морфонологии.

Языки, которые в ходе своего исторического развития демонстрируют разные типы асимметрии лингвистического знака, стремятся вместе с тем сохранить или создать заново структурное единообразие однотипных с функциональной точки зрения знаков. Процессы этого рода сказываются в выработке таких формальных требований, которым должна удовлетворять соответствующая языковая единица по своей протяженности, составу, правилам организации и т. п. Существуют такие условия и для строения морфемы и, главное, для установления определенных пределов варьирования ее означающих. Возникают некие корреляции между фонологическим составом морфемы и отдельных ее представителей, с одной стороны, и осуществляемыми ими функциями, с другой. Искомой величиной морфонологического  исследования и становятся правила подобных соответствий между фонологическим составом морфем или морфов одной морфемы и их грамматическими ролями. В морфонологии особенно очевидны связи между способностью морфемы сохранять тождество самой себе даже при изменении ее фонологического состава и — одновременно — ее способностью сигнализировать с помощью этого изменения о ее меняющихся  функциях.

Более или менее регулярные правила такого рода существуют во всех языках, и будь морфема всегда представлена одной и той же фонологической последовательностью, необходимость в выделении такой дисциплины, как морфонология, не возникала бы. Но правила эти могут обладать разной фонологической природой и быть связанными с передачей информации разного типа; они могут характеризоваться большей или меньшей сложностью; вовлекать в сферу своего действия разные участки фонологических систем; они могут маркировать разные области грамматики и словообразования и, наконец, охватывать разные по своей численности и месту в языке классы морфем. Вряд ли, однако, существуют такие языки, в которых морфонологических явлений нет вовсе.

Чтобы убедиться в существовании морфонологических правил и сформулировать их, надо провести морфонологическое обследование возможно большего количества языков и провести его на единых теоретических основаниях. Важной задачей теории морфонологии является в связи с этим не только формулировка ее основных постулатов, не только установление основных единиц и понятий этой дисциплины, не только выработка главных принципов морфонологического анализа, но и создание хотя бы предварительной анкеты морфонологического описания. Посильному решению поставленных задач и посвящается настоящая книга.

Еще один — типологический — аспект книги обусловлен тем, что определенные закономерности альтернирования морфем при организации целостных структур в формо- и словообразовании могут рассматриваться как отличительные черты отдельных языков. Сам тип представленных альтернаций, специализация их функций, их использование для маркирования того или иного класса слов или категорий и т. п., - все это может стать предметом типологических сопоставлений и классификаций и положено в основу специальных типологических индексов. Представляется поэтому, что уже само определение возможного набора морфонологических характеристик поможет выработать план универсального описания языков на морфонологическом уровне.

Интересно отметить, что с момента становления морфонологии как особой лингвистической дисциплины подчеркивался именно типологический ее аспект. Так, Н. С. Трубецкой [1967, 118], указывая, что в разных языках мира структура морфем не тождественна и что для противопоставления морфем разных классов применяется фонологическое различие образующих их последовательностей, отмечает важность этого обстоятельства для типологии. В качестве одного из главных типологических индексов Дж. Гринберг [1963, 75] предлагает рассматривать индекс соотношения альтернирующих и неальтернирующих морфем. Несколько позднее появляются целые серии специальных работ, посвященных строению морфемы в разных языках или же разных классов морфем одного языка [см.: Saporta 1959; Zifonun, 1970; Кузнецова 1970; Ионченко 1979]. Нередко также результаты этих работ используются для доказательства типологического своеобразия и типологических расхождений между изучаемыми языками [Pierce 1961].

Указывая, что "устройство корневой морфемы является решающим для определения структуры языка и его принадлежности к тому или иному морфологическому типу", В. Н. Ярцева подчеркивает одновременно, что "изменчивость корневой морфемы, свойственная одним языкам и не свойственная другим, привлекла до сих пор мало внимания" [Ярцева 1965, 112—113]. И вообще, если тип языка определяется по совокупности признаков [ср.: Серебренников 1974; Ярцева 1980], представляется необходимым установить, насколько релевантны для этого языка и чередования в структуре его морфем. Нет основания не рассматривать в качестве типологического признака и "возможную подвижность или вариативность в словоизменительной парадигме корневой и основообразующей  морфем", а также ряд других "фономорфологических моментов в структуре слова", на что справедливо обращает внимание и М. М. Гухман [1973, 11]. Нет по существу ни одного исследователя морфологической структуры слова, который не останавливался бы специально на описании альтернирующих морфем и интерпретации этих фактов [ср., например: Булыгина 1970, 49 и сл.; Кубрякова 1970, 139; Земская 1973].

Важность роли морфонологических данных при типологической характеристике языков была продемонстрирована при исследовании морфонологии сопоставительной [ср.: Stankiewicz, 1966; Бернштейн 1974] и морфонологии диахронической [Макаев, Кубрякова 1972; 1977]. Нельзя не отметить, что задачи синхронного описания морфонологических явлений чаще исчерпывались вплоть до настоящего времени описанием либо отдельно взятых языков, либо даже описанием отдельных фрагментов этих языков. Проблемы же сравнительного изучения языков на синхронном срезе, как и проблемы анализа морфонологических данных языков одной группы с целью их сравнения в синхронии вообще для морфонологии не ставились. Поэтому можно утверждать, что морфонология, несмотря на многие программные декларации, вообще занимала скромное место в описании языков.

Такое положение дел объясняется, по-видимому, несколькими причинами. Одна из них — известная теоретическая неразработанность основ морфонологии и связанная с этим неопределенность в понимании предмета  ее исследования и ее границ. Следствием этого является также отнесение к морфонологии достаточно разнородных явлений — то с явным сужением объектов ее рассмотрения, то, напротив, с неоправданным их расширением. Все это свидетельствует об отсутствии ясности в понимании того, что следует считать морфонологической характеристикой единицы в противовес ее фонологической или же морфологической характеристике.

Другой немаловажной причиной отставания морфонологии являются объективные трудности ее описания: как бы ни трактовалась она представителями разных лингвистических школ, явное положение ее где-то между фонологией и морфологией всегда требует от исследователя знания и фонологических, и морфологических особенностей языка. Всякому  морфонологическому исследованию должны предшествовать достаточно полные описания этого языка на фонологическом и грамматическом уровнях.

Нельзя не отметить также, что в связи с общими тенденциями развития науки о языке и выдвижением на первый план исследований по синтаксису и семантике многие традиционные лингвистические темы оказались незаслуженно забытыми или, во всяком случае, разрабатываемыми в гораздо меньшей степени, чем раньше. Оставленной на время оказалась не только морфонология, но и морфология, и многие ведущие лингвисты оказались вынужденными призывать заново к ним обратиться [ср.: Lipka 1975; Linell 1975; Булыгина 1979]. Отодвинутой на второй план в какой-то мере оказалась и типология — ведь в этой области развивались преимущественно те аспекты типологии, которые имели непосредственное отношение к широким исследованиям семантического характера и которые получили название типологии контенсивной.

Мы полагаем, что многие "топики" так называемого традиционного языкознания по-прежнему представляют значительный интерес и главное — далеко не исчерпаны. Внутренний замысел этой книги, как, впрочем и более ранних публикаций в этой же области, заключается, соответственно, в том, чтобы показать подлинное место морфонологии в описании языков и чтобы продемонстрировать на материале конкретных германских языков, какую значительную роль призваны играть морфонологические данные и в синхронном описании языков, и в сфере сравнительной и контрастивной  грамматики и, наконец особенно — при типологическом изучении языков.

Непосредственным объектом морфонологического анализа в книге являются современные германские языки, так что в известной мере она может рассматриваться не только как чисто теоретическое построение, связанное с определением предмета морфонологии и изложением ее основных принципов, но и как исследование, уточняющее методику морфонологического анализа и предлагающее собственную модель описания группы близкородственных языков. В свою очередь это позволяет сделать некоторые выводы о рациональных процедурах морфонологического анализа и возможном использовании его результатов в различных целях: 1) для более детальной характеристики синхронного статуса изучаемых языков в сфере грамматики; 2) для выявления в достаточно развернутом виде черт их сходства и различия; 3) для более адекватного представления сведений о типологическом своеобразии каждого из изученных языков. Думается, что обращение к конкретному материалу германских языков  оправдывается не только отсутствием необходимых исследований в указанной области, но и стремлением избежать в настоящей работе ненужного теоретизирования и схематизма при изложении общих основ развиваемой здесь концепции морфонологии. Это обращение позволяет доказать некоторые преимущества функционально-динамического подхода к морфонологии как открывающего новые факты и обобщающего или уточняющего уже известные ранее. Да и теория морфонологии, не верифицированная практикой описания и не примененная к описанию конкретных языков, оставалась бы без этого чисто умозрительной.

Следовательно, книга мыслится как попытка изложить в краткой форме основы теории морфонологии как особой лингвистической дисциплины, предложить некоторые конкретные способы представления результатов морфонологического анализа в словаре и грамматике, сформулировать главные пункты анкеты морфонологического описания. Она задумана как специальное исследование вопроса о роли и значимости морфонологических  данных в синхронном описании грамматики германских языков и в определении их типологического статуса.

Авторы приносят благодарность рецензентам книги — доктору филологических наук профессору Ю. С. Степанову и кандидату филологических  наук В. А. Виноградову.

Часть I

ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ПРЕДПОСЫЛКИ МОРФОНОЛОГИЧЕСКОГО
ИССЛЕДОВАНИЯ

Глава 1

 О ПРЕДМЕТЕ МОРФОНОЛОГИИ И ЕЕ ЗАДАЧАХ

Истоки учения о глубокой связи грамматики с фонологией и конкретных формах проявления этой связи легко обнаруживаются в индийской грамматической традиции. Так, классы явлений, описываемые Панини под названиями vrddhi и guna, явно представляют собой явления морфонологические [ср.: Амирова, Ольховиков, Рождественский 1975, 84—85]; точно так же подробное описание фонетических изменений, которые имеют словоизменительную или словообразовательную функцию, близко по сути своей установлению чисто морфонологических правил.

Важность морфологически значимых чередований и прежде всего аблаута всегда была ясна и исследователям индоевропейских языков: не случайно, что одним из основоположников морфонологии считается И. А. Бодуэн де Куртенэ, выдвинувший идею о функциональном характере альтернаций и их морфологической обусловленности (ср. доклады А. де Винценза, В. Дресслера, Т. Акамацу и др. на Международной лингвистической конференции "Ян Бодуэн де Куртенэ и мировая лингвистика". Варшава 1979, сент.). Так, Бодуэн определил отношение между разными морфами одной морфемы как "такое альтернационное отношение фонем, при котором с фонетическим различием бывает связано (ассоциируется) какое-нибудь психическое различие форм и слов, то есть какое-нибудь морфологическое или семасиологическое различие" [Бодуэн де Куртенэ 1963, 301] .

Нельзя не признать, что ни Бодуэн де Куртенэ, ни позднее Н. В. Крушевский,  при всех их несомненных заслугах в становлении новой лингвистической дисциплины, не обобщили своих наблюдений в рамках единой стройной теории [ср.: Редькин 1966, 10; Реформатский 1955, 100; Ильина 1980, 7 и сл.] . Первым, кто совершил это, был Н. С. Трубецкой. И объяснение этому лежит прежде всего в том, что подлинная история морфонологии начинается лишь с того момента, когда рождается фонология [Адама 1975, 5] и когда с уточнением ее собственных границ становится особенно очевидным существование таких явлений, которые внутри нее объяснены быть не могут. Труды же Трубецкого завершали и обобщали длительный этап теоретической подготовки фонологии.

Исследователи морфонологии неоднократно возвращались к обсуждению той программы морфонологических исследований, которая была намечена Трубецким в 1931 г. [см.: Трубецкой 1967, 116—117] и к тем определениям морфонологии, которые содержались в ряде других работ [Реформатский 1955, 100 и сл.; Макаев, Кубрякова 1969, 89 и сл.; Реформатский 1975; Виноградов 1972; Бернштейн 1974]. Теоретические предпосылки Трубецкого были и объектом острой критики [Чурганова 1973, 224 и сл.].

Нельзя не поразиться, однако, тому, что никто еще не подчеркнул по достоинству удивительного внутреннего единства в выдвинутой Трубецким  триаде морфонологических задач. По существу, оставляя в стороне незначительные непоследовательности Трубецкого, можно отметить, что объявив предметом исследования морфонологии морфологическую структуру морфемы, он сформулировал весьма точно, во имя каких целей надлежит провести этот анализ. А таких целей у морфонологии, действительно, три: показать, как используются фонологические различия для строения морфем разных классов и, значит, увидеть, что одинаковые по своим функциям классы морфем проявляют определенное фонологическое сходство; показать, что преобразования на морфемных швах при сочетании морфем в морфемные последовательности обладают такими особенностями, которые не могут найти чисто фонологического объяснения; показать, наконец, что звуковые чередования могут выполнять и выполняют морфологические функции.

При такой интерпретации Н. С. Трубецкого становится ясным, что в морфонологии осуществляется постоянное соотнесение формальных характеристик морфемы с выполняемыми ею функциями и что именно это позволяет выделить в особую группу те случаи, когда подобное соотнесение обнаруживает определенные регулярные корреляции [ср. Ахманова 1966]. Противоречивыми нам кажутся поэтому не сформулированные Н. С. Трубецким теоретические предпосылки морфонологии и ее конкретные задачи, а определение морфонологии, касающееся ее места среди других разделов лингвистики.

Блестящему анализу позиций Трубецкого в этом отношении и посвящены "Фонологические этюды" А. А. Реформатского [1975]. Конечно, морфонология может рассматриваться как фонология слова и как учение о фонологической структуре морфемы только с тем существенным ограничением, что здесь изучают лишь ту фонологическую часть всех фонологических особенностей слова и морфемы, которая коррелирует с морфологическими их функциями и которая, строго говоря, именно по этой причине "уже не фонология". Мысли же Трубецкого о морфонологии как связующем звене между фонологией и морфологией были развиты Реформатским в связи с тем, что морфонология была определена им как самостоятельная дисциплина, выступающая в стратификации уровней системы языка в качестве "мостика" между фонологией и грамматикой, как "раздел лингвистики, где получают структурную связь два основных яруса языка, а тем самым и два раздела лингвистики: фонология и морфология" [Реформатский 1975, 99].

Морфонология промежуточна, и здесь начинает осуществляться переход от незнаковых сущностей к знаковым, и она самостоятельна, ибо мы "можем говорить о морфонологии как системе новых отношений" [Макаев, Кубрякова 1969, 115]. Важно при таком подходе установить, как и каким образом, в каком объеме происходит проникновение различных фонологических свойств в грамматическую ткань языка. Этот же вопрос можно сформулировать и в другом виде: морфонология имеет дело с изучением того, как происходит использование фонологических средств в качестве вторичной диакритики [Макаев, Кубрякова 1972, 9]. Пытаясь ответить на этот вопрос, лингвисты обращались прежде всего  к истории возникновения морфонологических характеристик и к прослеживанию путей постепенного превращения фонетических и фонологических преобразований морфов одной морфемы в средство маркирования тех или иных морфологических ролей данного морфа [ср.: Макаев, Кубрякова  1972; 1977; Бернштейн 1074] . Но подобный путь анализа еще не позволял оценить подлинную роль морфонологических данных с чисто синхронной точки зрения, и проблема отграничения морфонологии от синхронной фонологии и морфологии остается попрежнему спорной. Расхождения здесь вызываются разными ответами на вопросы о том, относится ли сама морфонология к фонологии или же морфологии или она самостоятельна; при рассмотрении морфонологии как самостоятельного уровня языка остается неясным, самостоятельна ли она по области исследования (т. е. по объекту описания) или же в силу онтологической самостоятельности этих объектов. Не существует единства мнений и по поводу того, какими терминами, единицами и понятиями следует оперировать в морфонологическом исследовании и действительно ли здесь всегда выступают не "личные", а "чужие" единицы: "фонема как низшая, минимальная, морфема как высшая, максимальная" [Реформатский 1975, 99—100]. Все указанные проблемы, конечно, существенны для правильного понимания предмета и границ морфонологии и выработки методики морфонологического анализа1.

Естественно, что определение роли морфонологических явлений в описании языка вообще и в конкретных типах синхронного описания языка в частности (т. е. при типологическом, контрастивном или же обычном дескриптивном направлении исследования) зависит прежде всего от того, какие именно явления квалифицируются как морфонологические и на основании каких критериев они устанавливаются и выделяются. Естественно также, что установлению подобных критериев должно предшествовать четкое и развернутое определение самой морфонологии, непротиворечивая характеристика объекта ее описания. По нашему мнению, таким основным объектом изучения здесь являются правила фонологической реализации морфологических структур слова и составляющих их морфем, а также морфов одной морфемы в той мере, в какой они проявляются при выполнении этими единицами их морфологических и — шире — грамматических функций. Если рассматривать отдельно вопрос о том, как осуществляется в языке противопоставление разных классов морфем с помощью фонологических средств, центральной проблемой морфонологии остается вопрос о варьировании или альтернировании морфов одной морфемы как при выполнении ими разнообразных грамматических функций в составе слова, так и при объединении морфем в одно целое (т. е. на морфологических швах, или стыках).

Развитие концепции Н. С. Трубецкого приводило на практике к разным последствиям. Ведь в формулировках задач морфонологии одни лингвисты усматривали "неоправданное сужение" [ср. Редькин 1966, II], а другие,  напротив, ее неоправданное расширение, поскольку Трубецким в морфонологию включались и чередования, отмеченные грамматической значимостью (критику этой точки зрения см. [Реформатский 1955; 1975]). Полный пересмотр задач морфонологии, по Е. Куриловичу, был необходим, поскольку, по его мнению, две первые задачи, намеченные Трубецким, вообще являются фонологическими, а третья — чисто морфологической [Курилович  1962].

Однако если придерживаться определения морфонологии, сформулированного выше, все три задачи Трубецкого релевантны для нее лишь с незначительными уточнениями [ср.: Макаев, Кубрякова 1969, 9; 1972, 7 и сл.]. Морфонология начинается, согласно этой точке зрения, с определения функциональной нагрузки морфемы и морфов одной альтернирующей морфемы и с ответа на вопрос о том, связана ли эта функциональная нагрузка с фонологическим обликом рассматриваемой единицы. Отсюда и самое простое определение морфонологии как фонологии морфемы [Ахманова  1966, 52] и правильное подчеркивание функционального подхода при таком подходе [ср. Komбrek 1966, 46]. Основной заслугой Трубецкого мы и считаем отказ от рассмотрения альтернаций как явлений фонологических и попытку заложить фундамент такой дисциплины, в компетенцию которой и входил бы анализ использования фонологических средств в морфологических целях.

Конечно, со времени появления классических работ Трубецкого в теорию морфонологических исследований были внесены существенные коррективы (правильным представляется нам, например, подключение к морфонологии целого ряда акцентологических явлений [ср. Редькин 1966] ). Однако и необходимость выделения морфонологии в качестве отдельной дисциплины, и необходимость изучения структуры морфемы в рамках слова,  и признание связи морфонологии с фонологией, с одной стороны, и с морфологией, с другой, — все это являлось и является логическим продолжением и творческим развитием идей Трубецкого и Бодуэна де Куртенэ.

В русле этих идей находятся исследования, посвященные анализу фонологических  различий в структуре морфем разных классов и, значит, реализуется  пункт первый его программы. В ходе этих исследований было доказано,  что по своей фонологической организации и составу разные классы морфем строятся нетождественным образом: так, существует различия в оформлении именных и глагольных основ в русском языке [Кузнецов 1970], и для этого языка типично использование вокалических служебных морфем в отличие от английского, где служебные и аффиксальные морфемы  строятся преимущественно с помощью согласных [Абдалян 1978] Аналогичные расхождения были обнаружены и для других языков [ср. Виноградов 1972; Коваль 1979; Адама 1976]. Как пишет Н. В. Охотина, при анализе фонемного состава морфем разных типов в суахили обнаруживается  их фонетическая маркированность по отношению друг к другу [Охотина 1972, 98].

Но другие пункты программы Н. С. Трубецкого не раз вызывали те или иные возражения [ср., например: Панов 1959; Ахманова 1966; Редькин 1966; Stankiewicz 1966; Реформатский 1955; 1975; Толстая 1970a; Макаев, Кубрякова 1967, 1972 и 1977; Ворт 1973; 1975; Бернштейн 1974; Бромлей 1974; Булыгина 1975; 1977; Matthews 1974; Dressler  1977]. Нередко это было связано с разным пониманием фонологии. Так, известные расхождения между концепциями двух школ — московской и ленинградской — вели и к "перекраиванию" границ морфонологии. В противопоставлении гриб-грибы представители ЛФШ, анализируя фонемный состав этих форм, усматривают чередование разных фонем; с точки же зрения представителей МФШ здесь чередуются не фонемы, а два члена одной фонемы. А так как "морфонология имеет дело с готовым набором фонем, ниже фонем не спускается, и варьирование самих фонем к ее компетенции не относится" [Реформатский 1975, 117], подобная трактовка фонемы не позволяет включать в морфонологию аналогичные случаи. В концепции же ЛФШ вопрос о статусе позиционных чередований остается открытым, т. е. его можно решать в зависимости от того, оказывается ли такое чередование автоматическим. Но для того, чтобы проверить, автоматично ли данное чередование или нет, и следует провести специальное исследование на фонологическом уровне.

Целесообразно поэтому исходить в определении границ морфонологии — по крайней мере на первых этапах анализа — из логически непротиворечивого требования об учете всех случаев чередования или изменения фонем в составе морфов одной (отождествленной) морфемы за исключением автоматических или, несомненно, фонологически обусловленных. Тогда, по мере проведения морфонологического анализа, принадлежность одних чередований собственно фонологии будет объективно обоснована возможностью объяснить их действием чисто фонологических факторов. И напротив: при несомненной связи какого-либо типа фонологических преобразований с морфологическими факторами или даже факторами еще более "высоких" уровней системы языка сами эти преобразования будут включены в число морфонологических. Это и потребует от исследователя ответа на вопрос о том, какие конкретно факторы вызвали к жизни их появление и с какой функциональной нагрузкой они связаны.

Как мы писали, "... судить о том, обладают ли определенные чередования морфологической значимостью или нет, и если обладают, то какой именно, можно только в итоге специальных (как раз морфонологических) исследований (Макаев, Кубрякова 1969, 91]. Часто поэтому одним из центральных вопросов морфонологии становится вопрос о характере обусловленности наблюдающихся в языке чередований [см. Булыгина 1975]. Очевидным и данным в непосредственном наблюдении оказывается факт фонологической нетождественности морфов одной морфемы, но суть имеющей здесь место альтернации становится понятной только после всестороннего рассмотрения этой альтернации и условий ее осуществления.

При таком подходе рамки морфонологии первоначально раздвигаются, объектом ее анализа становится не только изучение использования фонологических средств в морфологических целях в том более узком смысле, в каком эти цели определялись Н. С. Трубецким, но и значительно более широкий круг явлений. Прежде всего сюда включается вопрос об организации целостных и завершенных морфологических структур — слова, парадигмы, словообразовательного ряда или гнезда. Иначе, морфонологические характеристики помогают, на наш взгляд, дифференцировать не только корневые и аффиксальные морфемы, глагольные или именные корни, не только маркировать определенные морфемные швы, как то полагал Тру бецкой, но осуществлять и целый ряд более сложных функций — способствовать грамматической дифференциации классов и серий форм, проводить расподобление парадигматических и словообразовательных рядов и т. п.

Основной задачей морфонологического анализа становится, таким образом, выделение существующих морфонологических характеристик, их классификация, определение их функциональной значимости, роли. Этим мы и отличаемся от тех исследователей, которые полагают, что морфонология изучает лишь формальные закономерности сочетаемости морфем [ср., например: Русская грамматика 1980, 123]. По словам В. Г Чургановой,  разделяющей эту точку зрения, "морфонология отвлекается от содержательной стороны языка, от отношения звуковой стороны языка к плану содержания" [1973, 34]. На наш взгляд, такое понимание морфонологии не оправдано, и нам кажется справедливой резкая критика такого подхода у С. Б. Бернштейна [Бернштейн 1974, 7 и cл.].

"Морфонологические чередования, — писал Э. Станкевич, — независимо от того, сопровождают ли они материально выраженные или же омонимичные [т. е. нулевые, — Е. К., Ю. П.] грамматические аффиксы, служат тем не менее для того, чтобы поддерживать и усиливать (to sharpen) соответствующие грамматические оппозиции и чтобы отразить одновременно иерархию этих оппозиций и классов слов" [Stankiewicz 1966, 499, 505]. Аналогичного понимания назначения морфонологических альтернаций придерживаемся и мы. Именно поэтому использование данных морфонологии в качестве эмпирической базы для исследования парадигматики и словообразования представляется нам таким важным.

Связь чередований с грамматической системой языка была специально подчеркнута уже Ф. де Соссюром: "чередование, — писал он, — как в его исходной точке, так и в его окончательном виде, всегда принадлежит только грамматике и синхронии" [1977, 191].

Отмечая роль морфонологии в организации лингвистической системы и характеризуя причины устойчивости морфонологических явлений, можно указать и на то, что "фонологическая система отличается тенденцией к предельному расподоблению форм, в идеале — к индивидуальному выражению каждой отдельной словоформы; грамматическая система, напротив, сводит целые ряды этих словоформ в единые классы, следствием чего является тенденция к предельному единообразию всего парадигматического ряда... Морфонология как бы уравновешивает действие этих разнонаправленных  тенденций, и там, где вступают в силу морфонологические характеристики, они предрешают вопрос о том, какие из фонологических средств будут использованы в морфологических целях" [Макаев, Кубрякова 1977, 15].

Имея фонологическую природу (и фонологический субстрат) как в чисто генетическом смысле, так и с точки зрения синхронии, морфонологические явления по значимости своей в системе языка входят в число явлений грамматических. В этом пункте мы расходимся с А. А. Реформатским, который выдвинул свое знаменитое положение о том, что морфонология "уже не относится к фонологии и еще не относится к грамматике" [1955, 100]. При всей самостоятельности задач, стоящих перед морфонологией, при явном наличии у морфонологии собственной области исследования, нельзя не признать, что морфонология лишь подготавливает более  адекватное описание грамматики языка и в этом смысле сама является частью грамматики, "предморфологией". Отстаивая эту точку зрения и находя ей подтверждение в целом ряде специальных исследований [ср., например: Tranel 1976; Klausenburger 1978], мы полагаем также, что правильное понимание морфонологии связано не только с ее рассмотрением в числе грамматических дисциплин, но и с ее Ориентацией уже не столько на морфему, сколько на функционирование морфем в составе слова и более сложных целостных морфологических структур. Вот почему, хотя мы и признаем тесную связь морфонологии с морфологией, мы хотим особо подчеркнуть тот факт, что в принципе морфонология предваряет описание языка на всех вышележащих уровнях, морфонологические явления маркируют оппозицию форм и за пределами собственно морфологии.

Так, например, в монгольском языке морфонологически маркированной оказывается категория почтительности/непочтительности [см. Бертагаев 1965, 132—133]; чередование звуков служит здесь и лексико-семантической  дифференциации слов [Пюрбеев 1971, 89—93]. В современном английском языке наличие особых морфонологических чередований маркирует неисконную часть системы словообразования, и это помогает отлиличить  производные, базирующиеся на латино-греческой основе, от германского слоя лексики.

Целью морфонологии считают иногда описание того, как разрешаются в конкретном языке конфликты, возникающие из-за столкновения фонологических и морфологических правил, и объяснение того, почему они разрешаются при соблюдении определенных условий и в определенных участках системы [Dressler 1977, 21]. Но взаимодействие фонетических и морфологических тенденций принимает не столько форму конфликта, сколько форму их согласования и подгонки. Это особенно заметно при рассмотрении морфонологических явлений с исторической точки зрения. Но и в синхронии специальный анализ помогает установить, что проведение какого-либо фонологического правила в полном объеме нередко ограничивается (блокируется) из-за "вмешательства" вышележащих уровней.

При проведении морфонологического анализа мы неизбежно затрагиваем как область фонологии, так и разные области вышележащих уровней. Такое обращение к ниже- и вышележащим данным требует строгой дифференциации по крайней мере фонологических, морфологических и собственно морфонологических данных [ср.: Бернштейн 1974, 6; Лопатин 1976, 38]. Предпосылкой анализа становится, таким образом, не только знание определенного круга сведений и о фонологическом составе изучаемого языка, и о его грамматике (включая словообразование), и не только твердое следование определенным правилам отождествления морфемы, но и ясное понимание того, какая из фонологических характеристик имеет черты и свойства характеристики морфонологической. 

Глава 2

К ОПРЕДЕЛЕНИЮ ПОНЯТИЯ МОРФОНОЛОГИЧЕСКОЙ
ХАРАКТЕРИСТИКИ

Из приведенных определений морфонологии еще не следует, какие именно явления — в противовес чисто фонологическим и чисто морфологическим — можно считать морфонологическими. Да и спор по этому поводу продолжается и в современной лингвистике. По-видимому, ни у кого не вызывает сомнения их обращенность одновременно и к фонологии, и к морфологии, однако и тезис о двусторонней обусловленности и двусторонней зависимости морфонологических явлений, давно нами развиваемый [см. Макаев, Кубрякова 1972, 14 и cл.], тоже не может служить основой конструктивного отделения морфонологических данных от неморфонологических. Ведь можно же утверждать, например, что и чередование, обнаруживаемое в парах типа рус. гриб—грибы или нем. LandLandes тоже обращено и к фонологии, и к морфологии. Почему же мы выводим эти случаи за пределы морфонологии?

Очерчивая предмет морфонологических исследований, надо указать, при достижении какого статуса в языке определенные фонологические различия, прежде всего фонологические альтернации, становятся морфонологическими и, так сказать, повышаются в ранге, вступают в игру в морфонологии. Ведущие морфонологи не раз отмечали чрезвычайную сложность этого решения [ср.: Бернштейн 1974; Skousen 1975; Sommerstein 1975; Dressler 1977 и др.], и это, конечно, неизбежно сказывалось при выделении самой области морфонологического исследования. Между тем основания для разграничения фонологических, морфологических и морфонологических характеристик существуют.

Если условия проведения того или иного чередования в синхронии можно констатировать в собственно фонологических терминах (например, прибегая к понятиям непосредственного окружения, открытой/закрытой позиции и т. п.), чередование должно быть признано фонологически обусловленным и не подлежащим ведению морфонологии. Напротив, если при описании условий чередования этого недостаточно и мы должны использовать какую-либо морфологическую информацию или даже сведения о более высоких уровнях языка (о словообразовании, синтаксисе, семантике) и вынуждены констатировать условия в функциональных терминах (в терминах классов морфем, морфологической позиции, грамматической категории или иного семантического противопоставления), чередование, безусловно, имеет морфонологический характер. Из этого следует, что если фонологические условия создаются благодаря вторжению факторов более высоких уровней, чередование тоже должно рассматриваться как морфонологическое. Так, сведения о том, что в данном языке поведение фонем внутри морфемы и на стыках морфем нетождественно [ср. Мартине, 1963, 414 и сл.], должны расцениваться как морфонологические, ибо условия поведения фонем продиктованы морфологией. Явления этого рода должны рассматриваться как несущие информацию о морфемном стыке, о границах морфем и потому как маркирующие противопоставление определенных морфологических структур (см. ниже).

Как справедливо заметил, критикуя В. Дресслера, М. С. Флайер, и фонологические правила могут ограничиваться морфологически, но морфонологические характеристики обусловливаются морфологией [Flier 1979, 414; ср. также: Макаев, Кубрякова 1972, 14-15; Linйll 1977].

Постоянное подчеркивание функциональной нагруженности морфонологического чередования позволяет понять, почему позиционные чередования оказываются за пределами морфонологии. Ведь любые фонологические преобразования, наступающие автоматически, именно из-за этого качества не могут выступать как дистинктивные и потому использоваться в целях вторичной диакритики. В отличие от морфонологических правил, всегда включающих морфологическое условие их проведения, фонологические правила принадлежат по своей природе, как это признается многими фонологами, к числу так называемых global rules, т. е. не знающих исключений.

Выделяя круг явлений, связанных с закреплением определенного фонологического облика (определенной фонологической последовательности) за морфемами определенных классов или морфами определенных морфем, мы должны, видимо, установить такие особенности этих явлений, которые, с одной стороны, способствовали бы характеристике его фонологического субстрата, и которые, с другой, указывали на использование данного субстрата в определенных целях. Такой целью и, значит, назначением морфонологической характеристики мы считаем грамматическое расподобление форм. Соответственно, под морфонологическими мы понимаем такие формальные (фонологические) характеристики структуры слова (словоформы, производного слова и т. д.) и образующих его морфем, которые, не нарушая тождества этих морфем, помогают тем не менее сигнализировать о выполняемых ими грамматических ролях и, таким образом, маркировать тем или иным образом особые функции, закрепляемые за морфами альтернирующих морфем.

По своей природе морфонологические явления принадлежат к тому классу явлений, у которых различия в плане выражения сигнализируют о наличии различий и в плане содержания. Различия такого рода Л. С. Бархударов справедливо считает функциональными — см. [Бархударов 1972, 8]. При этом, конечно, важна не абсолютная степень формального различия сравниваемых единиц, но самое его наличие, не объяснимое с точки зрения фонологических норм современного языка, но зато связанное в конечном счете с теми или иными содержательными или системными противопоставлениями.

Так, с точки зрения норм современного русского языка чередование к ~ ц типа калмык-калмыцкий не обязательно, ср. возможное калмыкский, но при его наличии оно маркирует различие между первичной и производной формой и указывает на направление отношений производности.

Нет ли противоречия в том, что отождествив первоначально некие морфы в качестве морфов одной морфемы на том основании, что они совпадают по своему значению, мы затем начинаем приписывать морфам с разным фонологическим составом разные грамматические функции? На наш взгляд, логического несоответствия здесь нет по той причине, что речь идет в двух этих случаях о разных типах значения. Так, при отождествлении корневых морфем опираются на критерий тождества лексических зна чений у каждого из представляющих данную морфему морфов. "Нетождество" же проявляется лишь в сфере нелексических значений, т. е. тех значений, которые наслаиваются на лексические и которые выступают у морфов как бы "сверх" этих значений. Из двух морфов одной немецкой морфемы со значением ‘отец’ vater- и vдter- первый используется при образовании форм ед. ч. или первого компонента сложных слов, а второй — при образовании форм мн. ч. и других производных форм (ср. Vдter ‘отцы’, vдterlich ‘отцовский’, ‘отеческий’, Vдterchen ‘батюшка’). Ясно, что тождество лексического значения позволяет считать эти морфы представителями одной и той же морфемы; ясно в то же время, что функциональная нагрузка у них не одинакова. Таким образом, фонологические различия могут использоваться в целях непосредственного смыслоразличения (первичная диакритика), но могут служить и для иного: различения добавочного, дополнительного, грамматического. Это и составляет основу своеобразной вторичной диакритики.

Из сказанного ясно, почему мы рассматриваем морфонологические характеристики как вспомогательное средство грамматической дифференциации форм и их системного противопоставления. Частичному изменению фонологического состава сравниваемых форм соответствует такое же частичное несходство их общей функциональной нагрузки. Описать эту характеристику — значит установить тип наблюдающегося преобразования в фонологических терминах и соотнести его с типом наблюдающегося функционального и/или семантического сдвига в одной форме по сравнению с другой. Итак, отвечая на поставленный вопрос о том, какими свойствами должно обладать фонологическое явление, чтобы мы приписали ему статус характеристики морфонологической, мы подчеркиваем его значимость. Иначе говоря, при невозможности определить изменение в функциональном статусе у одной формы сравнительно с другой мы не считаем возможным говорить и о существовании морфонологической альтернации.

Именно в этом пункте развиваемая нами концепция и отличается наиболее существенно от других версий морфонологической теории: морфонология является для нас областью существования явлений знакового, двустороннего, характера, и нам представляется, что анализ морфонологических альтернаций оказывается нередко ключом к грамматике глубинной, грамматике скрытой и всегда — к пониманию сетки грамматических противопоставлений в изучаемом языке. В настоящее время можно назвать многих сторонников функционального подхода к морфонологии [ср.: Stankiewicz  1967а; 19676; Aronson 1968; Komбrek 1964; Телегин 1970; Виноградов 1972; Бернштейн 1974], и несмотря на то, что в понимании самой значимости морфонологических чередований выявляются существенные расхождения, можно все же полагать, что преобразования незначащие, лишенные функциональной нагрузки, следует исключать из числа морфонологических.

Если явления морфонологического порядка выделяются по принципу их обусловленности морфологическими факторами [ср. также: Мартине 1963, 450; Ахманова 1966, 58; Бернштейн 1974, 8—9], в морфонологическое правило не может не входить формулировка того условия, при котором оно соблюдается; значимость этого условия создает и значимость  правила как такового. Об этом хорошо сказано у Т. В. Булыгиной: "чередование не может быть значащим и обусловленным одновременно, если сами условия не значащие" [Булыгина 1975, 335].

Устанавливая критерии морфонологических явлений, некоторые лингвисты определяли их негативно, подчеркивая, что для морфонологии важны "... лишь такие различия в звуковых оболочках одной морфемы, которые фонетически не обусловлены, т. е. не вызваны современными звуковыми законами" [Попова 1975, 15]. Истинное положение дел, однако, более сложно. Ведь в каких-то случаях можно утверждать противное, т. е. что сами "современные звуковые законы" в известной своей части зависят от морфонологии. Можно ли, например, считать, что чередование к ~ ч не составляет одного из звуковых законов современного русского языка, если оно проходит и в серии новообразований типа блок-блочный, динамика-динамический и т. п.? Нам поэтому важным представляется другое: при наличии чередования определить его как обладающее определенной значимостью, в противном случае оно не может рассматриваться как морфонологическое. Необходимо отметить, что в морфонологических альтернациях фонологические условия их реализации задаются морфологией (например, в тех случаях, когда фонологическое окружение создается появлением морфемы с определенным фонологическим составом).

Тип морфологической информации, передаваемой альтернациями, может быть по своему характеру самым различным. Верно и то, что иногда эти значимости трудно определить и описать. Из этого не следует, однако, что их не существует. Способность определенной формы сигнализировать о той или иной выполняемой ею функции может достигать разной степени определенности и выразительности. Содержательность морфонологической характеристики может быть различной в разных контекстах ее использования. Но существует она вполне объективно, и на обнаружение конкретного смысла каждой морфонологической характеристики должен быть направлен морфонологический анализ. Методика последнего должна быть в свою очередь согласована со стоящими перед ним задачами.

При осуществлении морфонологического анализа мы используем относительно небольшое число исходных понятий. Морфема считается константной,  когда она постоянно реализуется с помощью одного — единственного морфа или же когда она реализуется с помощью нескольких морфов, фонологические различия между которыми оказываются связанными с фонологическими условиями их реализации. Морфема считается альтернирующей, когда она представлена такими разными фонологическими последовательностями, морфами, различия между которыми не могут считаться автоматическими, или же фонологически обусловленными. В морфонологии изучаются и описываются исключительно альтернирующие  морфемы. Различия морфов одной морфемы описываются с помощью понятия альтернационного ряда, фиксирующего переменные части морфов морфем одного типа.

Строение каждой альтернирующей морфемы описывается по числу представляющих ее морфов, по типу представленных здесь альтернаций и, главное, по участию каждого морфа этой морфемы в организации той или иной парадигмы или другого грамматического противопоставления. При этом состав альтернирующей морфемы описывается как в виде набора морфов,  каждый из которых получает отдельное изображение в виде прямоугольников: , , , ? и т. д., так и с помощью присущего переменным этих морфов альтернационного ряда. Так, строение немецкой морфемы типа GVB (где V — один из возможных для данного альтернационного ряда гласных) может быть описано как набором морфов geb-, gib-,   gab- , gдb-, так и с помощью соответствующего альтернационного ряда e ~ i ~ а ~ д. Если одно из этих понятий — понятие альтернационного ряда — помогает отразить фонологическую сущность изучаемого явления, соотнесение каждого морфа с той позицией, которую он занимает в определенной парадигме, обеспечивает описание грамматических ролей этих морфов и, значит, их функций. На то, что функцию элемента следует связывать с той позицией, которую он занимает, в специальной литературе уже указывалось [ср., например: Солнцев 1977, 72].

При выделении морфонологических характеристик мы руководствовались следующими правилами.

Правило 1. В качестве морфонологической характеристики слова (словоформы) рассматривались такие черты его фонологического строения, которые выявлялись при анализе данной единицы в составе определенной грамматической оппозиции или грамматического противопоставления (например, в противопоставлении производного слова мотивировавшей его единице, ср. рука-ручка, блок-блочный) и которые свидетельствовали о принадлежности образующих их морфем к тому или иному классу (в примерах, приведенных выше, маркирована первичность исходных морфов и вторичность производных). Из этого следует, что функция чередования может быть определена только по изучению противопоставленных форм. Если формант реализует свое значение, выступая в составе определенной формы, т. е. "в сочетании с известной основой или классом основ, то отдельный член чередования, взятый вне оппозиции, не маркирует ее" [Макаев, Кубрякова 1977, 38—39]. О чередовании как понятии, основанном на сопоставлении двух и более словесных знаков, пишут и другие лингвисты [ср.: Крылов 1971, 97; Бернштейн 1974, 15].

В языках с развитыми системами морфонологии анализ целесообразнее всего начинать с анализа грамматических оппозиций в составе парадигмы как объединения, демонстрирующего лексическое тождество своего корневого элемента (морфемы). При таком подходе анализ поведения одной и той же морфемы и разных функций, выполняемых ее разными морфами, происходит на фоне грамматического анализа строящихся с участием этих морфов словоформ. Ср., например, функции морфа geb- в geben, ich gebe и т. д., морфа gib- в du gibst, er gibt и т. д., морфа gab- в wir gaben и т. д.

Правило 2. В качестве морфонологической характеристики слова рассматривается такая черта его фонологического строения, которая вызывается сочетанием морфем в данной морфологической последовательности (словоформе или деривате), но которая не может быть объяснена чисто фонологическими закономерностями сочетающихся фонем. Так, правила выбора морфов /s/, /z/, /iz/ в английском языке при образовании форм мн. ч. существительных должны считаться морфонологическими, ибо поведение фонем на морфемном шве здесь отлично от того, которое наблюдается в простых нерасчлененных фонологических последовательностях, откуда  противопоставления типа since /sins/ ‘с тех пор, как’ и sin + s /sinz/ ‘грехи’ или tense /tens/ ‘время’ или ‘напряженный’, но ten + s /tenz/ ‘десятки’ и т. п.

Точно так же в исландской именной парадигме в качестве морфонологической характеристики следует рассматривать чередование, вызванное перегласовкой, поскольку с чисто фонологической точки зрения противопоставление форм типа foрurfeрur объяснено быть не может: разные морфы появляются в одинаковом фонологическом окружении.

Анализ подобных случаев подтверждает, что хотя морфонологические характеристики и связаны всегда с определенной фонологической субстанцией (чередованием фонем в составе морфем), существованием своим они обязаны воздействию факторов вышележащих уровней и прежде всего отражают характерные для данного языка потребности в разграничении тех или иных категорий, разрядов или классов слов.

Правило 3. Наличие морфонологических характеристик следует усматривать во всех тех случаях, когда альтернирование морфов у морфем определенного типа служит сигналом их отличия от противопоставленного им класса неальтернирующих морфем и когда с этим отличием можно связать какую-либо грамматическую особенность. Таково, например, противопоставление классов сильных и слабых глаголов в германских языках.

Три сформулированных правила позволяют отнести к числу морфонологических явлений определенные типы фонологических альтернаций в составе морфов одной морфемы. Еще одно правило можно было бы сформулировать  и для случаев иного рода — когда морфонологические характеристики оказываются связанными уже не с подлинными чередованиями, а с фонологическими различиями, наблюдаемыми в строении морфем разных классов. Иначе говоря, если при анализе фонологического состава морфем определенного класса наблюдается  постоянное повторение одних и тех же фонологических черт и если наличие последних позволяет противопоставить данный класс морфем в целом другому функциональному классу (с другими фонологическими особенностями), характеристики такого рода тоже должны рассматриваться как морфонологические. В русском языке, например, глагольные корни строятся не так, как именные: первые могут быть открытыми, вторые — закрытыми, но не наоборот.

Очевидно, что правилами предусматривается необходимость анализа разных классов морфем и морфов альтернирующих морфем при их вхождении в единицы более высоких уровней строения языка и по их участию в организации этих единиц: частей речи и реализующих их классов слов, парадигм и реализующих их словоформ, производных слов разных типов и т. п. Естественно, что морфонологический анализ становится возможным лишь после завершения той стадии морфологического анализа, когда разные классы морфем в языке уже установлены, а морфы одной морфемы отождествлены [ср. Aronson 1968, 188 и сл.]. В какой-то мере можно полагать поэтому, что отправным пунктом морфонологического анализа являются сведения, полученные при классификации и отождествлении морфем изучаемого языка [ср. Кубрякова 1971, 21 и сл.].

Итак, описать морфонологию какого-либо языка значит, по крайней мере, выявить фонологические различия в строении морфем разных классов;  охарактеризовать те требования, которым должна удовлетворять с  морфонологической точки зрения та или иная морфологическая структура (например, основы разных типов); установить пределы и характер варьирования означающих у морфов одной морфемы. Конкретные задачи анализа  при этом заключаются в том, чтобы: 1) перечислить все типы морфонологических альтернаций, представленных в каждой группе альтернирующих морфем и указать те участки грамматических систем, в которых эти альтернации используются; 2) рассмотреть, с одной стороны, фонологический субстрат выявленных альтернаций, а, с другой, определить их связь с выражением и передачей определенных значений и, главное, 3) определить точно, с появлением какого нового смысла (информации) связано наличие конкретного морфонологического явления в данной грамматической оппозиции или другом грамматическом объединении.

Думается, что решение двух последних задач поможет пролить свет на некоторые пункты полемики о значимости морфонологических характеристик, поскольку вопрос о функциональной нагрузке морфонологических явлений трактуется разными морфонологами по-разному. Так, Е. Курилович  находит эти явления семантически и грамматически "пустыми", обусловленными особыми структурными закономерностями сочетаемости морфем, которые вытекают из историко-фонетического развития [Курилович  1962, 82—83]. А. А. Реформатский признает грамматическое значение лишь за теми чередованиями, которые маркируют противопоставление форм, не поддержанное специальными флексиями, т. е. только за внутренней флексией. Но их он к морфонологии не относит. Эти, облеченные, как он говорит, грамматическим значением явления он противопоставляет тем, которые лишь "соотнесены со значимостью" [Реформатский 1975, 117].

Мы придерживаемся той точки зрения, что разные фонологические последовательности всегда заставляют предположить, что за ними лежат различия в передаваемом ими содержании, потому что, во-первых, информация о форме есть чаще всего и информация о содержании; во-вторых, фонологическая последовательность является значащей, когда подстановка на ее место другой фонологической последовательности соответствует другому содержанию; в-третьих, обычно такие различия регламентированы системой языка.

Таким образом, отвечая на вопрос о значимости морфонологических явлений, мы защищаем вполне определенную точку зрения2. Внутренний смысл каждого морфонологического явления заключается в том, чтобы сигнализировать о некотором тонком, иногда трудно уловимом, но от этого не менее реальном сдвиге в значении у одной формы сравнительно с другой, сдвиге, недостаточном, чтобы разрушить тождество морфемы, но необходимом, чтобы показать разное в едином. Н. С. Трубецкой говорил о морфологических функциях фонологических средств несколько прямолинейно, нередко имея в виду такие крайние и очевидные случаи, как внутреннюю флексию. Мы, однако, говорим о значимости морфонологических альтернаций и о сдвигах в значении форм и применительно к гораздо более  распространенным и в то же время сложным случаям иного рода, когда альтернация имеет место вместе с флексией или когда она маркирует не столько содержательные, сколько системные противопоставления (ср., например, противопоставление сильных и слабых глаголов в германских языках, противопоставление процессов словообразования, происходящих с исконными и неисконными элементами лексики в современном английском языке, разграничение первичных и вторичных основ типа друг-дружить-друзья  в русском языке и т. п.).

Нередко полагают, что морфонологическое маркирование форм — это избыточное средство их разграничения и что такая избыточность — одно из проявлений асимметрии языкового знака. Конечно, с чисто формальной точки зрения целые серии морфонологически маркированных форм — это "гиперкорректные" формы. Но можно трактовать эти явления и по-иному, полагая, что языку свойственна тенденция к большей формальной выразительности при разграничении единиц, принадлежащих разным функциональным классам и даже одному и тому же классу, чем это представляется "на поверхности". Морфонологические явления вносят свой значительный вклад в это разграничение.

Во многих языках мира морфонологические характеристики помогают сохранять противопоставление, казалось бы, отмирающих категорий, создавать новые и, как правило, они "дифференцируют формы или усиливают уже имеющиеся дифференциации, т. е. выступают в функции своеобразных  интенсификаторов морфологических и словообразовательных категорий" [Макаев, Кубрякова 1977, 60 и 82].

Глава 3

О ПОНЯТИИ МОРФОНОЛОГИЧЕСКОГО ПРАВИЛА
И ОСОБЕННОСТЯХ ФУНКЦИОНАЛЬНО-ДИНАМИЧЕСКОГО
ПОДХОДА К МОРФОНОЛОГИЧЕСКИМ ЯВЛЕНИЯМ

По мнению многих ученых, конечной целью морфонологического описания является установление тех закономерностей и правил, которые здесь наблюдаются и действие которых приводит к возникновению в изучаемых языках тех или иных морфонологических характеристик. На роль таких правил в описании языка указывали и те ученые, которые занимались типологическим анализом языков [ср.: Ярцева 1963; Макаев, Кубрякова 1972 и 1977; Гухман 1973; Булыгина 1977, 208—209; Saporta 1959; Aronson 1968; Oliverius 1970], и те, которые ограничивались рассмотрением языка в синхронии.

Так, по мнению Станкевича, в задачу морфонологии входит выведение правил предсказуемости, которые устанавливают соотношение различных типов альтернаций и их функций в грамматической системе языка [Stankiewicz  1966, 505]. Стремление представить морфонологические явления в определенной системе, в виде особой совокупности правил, особенно характерно для последнего времени, и обычно оно связывается непосредственно с трансформационной и порождающей грамматикой [ср.: Koutsoudas  1966; Shane 1968; Makkai 1969; Kiefer 1971; Skousen 1975 и др.]. Морфонологические правила существуют здесь как неотъемлемый компонент такой модели языка, в которой между фонологической репрезентацией форм и их глубинно-морфологическим представлением вводится промежуточный морфонологический уровень [Булыгина 1975, 328]. Вместе с тем некоторые основополагающие идеи относительно возможности представления морфонологических явлений в виде правил содержались уже в статье Р. Якобсона [Jakobson 1948], где была подчеркнута целесообразность рассмотрения форм русского глагола в ходе анализа регулярных преобразований неких единиц (основ), принимаемых за исходные, в том числе и преобразований морфонологических [ср.: Булыгина 1970, 51 и cл.; Кубрякова 1974, 195; Лопатин 1977, 110 и cл.].

Понимание содержания морфонологического правила проявляет несомненную зависимость от того, какую концепцию морфонологии разделяет исследователь. Так, например, по мнению Е. А. Земской, морфонологическими являются правила соединения морфов в слове и взаимоприспособления (варьирования) морфов при их объединении [Земская 1973, 77, ср. также Золхоев 1980, 101 и cл.]. Однако указанные правила, как и многие явления внутреннего или внешнего сандхи, могут и не носить морфонологического характера. Так, на наш взгляд, не являются морфонологическими те явления, которые диктуются правилами фонетической подгонки морфем и которые легко объясняются фонетическими причинами. К морфонологии, например, не стоит относить правила появления соединительных гласных внутри сложных слов, если они вызываются исходом первой основы.

Нельзя не отметить также, что и строгое разграничение чередований традиционных, не обусловленных фонетическим окружением, и чередований, зависящих от этого окружения, еще не приводит само по себе к отграничению морфонологических правил от фонологических. Важная область чередований, представленных в морфах одной морфемы, может, естественно, составить особый объект исследования [ср.: Чурганова 1973; Золхоев 1980; Коновалова 1980; Ильина 1980], но принадлежность всей такой области именно к морфонологии еще требует особого доказательства. Мы полагаем, что правило может считаться морфонологическим только в том случае, если оно не может быть объяснено свойствами фонем и их комбинаторики и если фиксируемое им чередование, фонологически противопоставляя два морфа одной морфемы, играет одновременно роль своеобразного функционального средства и закреплено к тому же за определенной позицией (одним из первых авторов описания такого рода является [Панов 1959, 9—12]).

Все это относится и к явлениям переинтеграции и переразложения границ морфем в составе слова, в результате чего единая прежде морфема может превратиться в последовательность двух морфем, а последовательность из двух и более морфем сплавиться в одну. С морфонологической или же неморфонологической точки зрения могут интерпретироваться также и разные случаи наложения морфем [см. подробнее: Кубрякова 1970, 130 — 138; Slavниkovб l975, 59 и сл.]. Соответственно, часть подобных явлений может быть отражена в фонологических или морфологических правилах, другая же часть — в морфонологических.

В понятие морфонологического правила всегда входит условие его реализации. Согласно широко распространенной точке зрения, таким условием является наличие определенной флексии или форманта, в сочетании с которым наблюдается альтернация. Подобная точка зрения связана с рассмотрением морфонологической характеристики как средства дополнительной и вспомогательной, нередко избыточной дифференциации форм. Отсюда представление о внутриморфемных альтернациях как маркерах незнакового характера [Попова 1971, 51—53]. Аргументы против этой точки зрения мы уже выдвигали. Нельзя согласиться и с тем, что две или более словоформы не могут различаться между собой только по наличию разных ступеней чередования [Попова 1971, 51]. Во всяком случае материал германских языков опровергает это мнение.

Конечно, спорной проблемой морфонологии является вопрос о том, входит ли в область ее исследования внутренняя флексия. Ведь хорошо известно, в ряде случаев альтернирование морфов одной морфемы используется для создания "полноценного" грамматического противопоставления (ср., например, датск. gеs ‘гусь’ — мн. ч. gжs, англ. foot ‘нога’ — мн. ч. feet; нем. Apfel ‘яблоко’ — мн. ч. Дpfel; шв. mus ‘мышь’ — мн. ч. mцss). В таких случаях мы говорим о повышении морфонологических альтернаций в их функциональном ранге, и их переход на уровень морфологии, разумеется, сомнения не вызывает. Вместе с тем не вполне ясно, следует ли выводить эти явления из морфонологии, если по своему фонологическому субстрату и функциональной нагрузке они все же совпадают с теми морфонологическими альтернациями, которые используются в этом же языке и не в качестве внутренней флексии, а в качестве средства, сопровождающего флексию. На наш взгляд, тождественные по своему фонологическому составу альтернации значащего типа должны описываться в морфонологии независимо от того, проявляется ли их значимость в прямых оппозициях (ср. нем. das warme Wetter ‘теплая погода’ и die Wдrme ‘тепло’) или в сопровождении аффиксов (ср. нем. warm ‘теплый’ — wдrmer ‘теплее’).

Частично такое решение вопроса подсказывается правилами отождествления морфов одной морфемы [Кубрякова 1974, 84 и сл.]; частично — нецелесообразностью раздельного описания альтернаций, маркирующих строение одной и той же парадигмы или функционирование одной и той же морфемы; частично — тем, что морф с определенной морфонологической характеристикой сигнализирует об одной и той же функции в целой серии форм, среди которых есть формы и с флексией и без нее. Разъединять такие формы в едином морфонологическом или грамматическом описаниях мы считаем нецелесообразным, и далее мы покажем на конкретном материале, как этого можно избежать.

При восстановлении процесса синтеза той или иной формы особенно заметно, что именно реализация морфа в определенном фонологическом облике предсказывает появление последующего морфа [ср. Komбrek 1966] и что этот последний только продолжает грамматическую дифференциацию форм, начатую первым морфом.

Итак, морф выступает как представитель своей серии форм, сами же серии противопоставлены благодаря наличию в них разных ступеней чередования. Из этой цепи нельзя искусственно вынуть какое-либо звено. У каждого морфа альтернирующей морфемы складывается и существует  особый диапазон грамматических ролей, причем различия в их фонологическом составе явно коррелируют с различиями их функций. Если правильно, что "парадигма ставит в соответствие друг другу грамматические значения и словоформы" [Зализняк 1967, 30] и если частью словоформы оказывается морф. альтернирующей морфемы, в описание парадигмы надо ввести и схему представленных здесь альтернаций, т. е. понятие альтернационного ряда. Это означает, что правила построения морфонологически  маркированных парадигм строятся при непременном учете собственно морфонологических правил. Это же, естественно, касается и правил построения морфонологически маркированных словообразовательных группировок.

Подобно тому, как изменяемое слово существует в языке как представленное системой своих словоформ, альтернирующая морфема существует как представленная системой различающихся морфов. Организация морфов в одну альтернирующую морфему изоморфна поэтому организации парадигмы как системы форм одного слова. А это значит, что характеризуя строение альтернирующих морфем, мы можем использовать понятие парадигмы и описывать альтернирование с помощью таких объединений, где каждой выделенной позиции соответствует особый по своему составу морф и где каждая позиция получает свою содержательную интерпретацию (этикетку). В рамках морфонологии становится возможным говорить по аналогии с парадигмой слова о парадигме альтернирующей морфемы. При этом неальтернирующие морфемы уподобляются неизменяемым словам, а альтернирующие — изменяемым, т. е. склоняемым или спрягаемым. Описание альтернирующих морфем принимает тогда парадигматическую форму: каждый отдельный тип альтернирующих морфем описывается своей собственной парадигмой. Место словоформ в такой парадигме занимают конкретные морфы, место флексий — члены альтернационного ряда как фиксирующие переменные компоненты в строении морфемы, место семантических этикеток, позиций парадигмы указывается обозначением тех ролей, которые выполняются данным морфом в грамматической системе языка. Приведем в качестве образца такой записи парадигму морфемы gef- в современном исландском языке (от gefa ‘давать’):

Морф

Ряд

Диапазон ролей (позиций)

в грамматике

в словообразовании

gef-

e

презенс ед. и мн. ч.
индикатива, инфин.

nomina agentis, отглагольное прилаг.

gaf-

a

претерит ед. ч.

gбf-

б

претерит мн. ч.

отглагольное прилаг., nomini abstracta

gжf

ж

претерит ед. и мн. ч.
сослагат. наклонения

nomina actionis

Описывая в морфологии ту или иную парадигму как образец совокупности определенных форм с определенными грамматическими значениями, непременно указывают, какие слова и какие части речи следуют данной парадигме. Точно так же, описывая парадигму морфемы, следует указать,  морфемы какого типа альтернируют по данному образцу и какие альтернационные ряды могут лечь в основу однотипных парадигм. Приведенная парадигма морфемы является, например, образцом видоизменений корневых морфем сильного глагола так называемого пятого ряда аблаута в исландском языке.

Подобно тому, как описание существительных в парадигматике считается завершенным с описанием разных типов склонения, морфонологическое описание может считаться законченным при установлении полного списка моделей альтернирующих морфем и, значит, правил, наблюдающихся при использовании этих морфем в парадигматических и словообразовательных рядах. "Описав конечное число классов морфем и конечное число моделей морфем, представленных альтернирующими морфами, мы описали одновременно в главных чертах бесконечное число реальных языковых единиц" [Кубрякова 1974, 109] и, следовательно, решили основную задачу морфонологии, которая, по справедливому мнению Т. В. Булыгиной, "состоит, очевидно, в том, чтобы описать явления звукового варьирования морфем более экономным способом, чем просто путем перечисления всех алломорфов каждой морфемы в отдельности" [Булыгина 1975, 328].

Морфонологические правила формулируются либо относительно отдельных парадигматических или словообразовательных группировок, либо относительно самих морфонологических характеристик, обладающих сходной чертой либо в плане их материальной организации, либо в плане их содержания. Мы объединяем в единой морфонологической модели правила, относящиеся к формированию одной парадигмы, но это, конечно, определяется конкретными целями описания. Нередко по традиции объединяют правила, относящиеся к синхронной реализации одного и того же с диахронической точки зрения явления (ср., например, правила индоевропейского аблаута). Итак, в зависимости от непосредственных задач исследования можно представить в виде единого правила или в виде совокупности правил то, что приводит к образованию морфонологических характеристик, выполняющих одну и ту же функцию, но можно описать в виде серии правил и то, что типично для реализации одного морфологического элемента, или то, что приводит к образованию тождественных морфонологических альтернаций или, наконец, то, что маркирует наличием морфонологии образование серии или класса форм.

При всей взаимообусловленности и взаимосвязанности морфонологических правил и морфонологических характеристик понятия эти можно считать нетождественными в том смысле, что одно из них служит статическому, а другое — динамическому отражению фактов языка. Использование двух разных понятий для описания одних и тех же явлений может найти свое объяснение в том, что либо языковое явление можно охарактеризовать с двух точек зрения: статической, когда мы констатируем его наличие в системе языка и устанавливаем его отличительные признаки как непосредственно наблюдаемой данности, или же динамической, процессуальной, когда мы стремимся выяснить, в результате какого синхронного процесса оно возникает и преобразованием какой исходной единицы может считаться. В одном случае мы изучаем анализируемое явление как некую "вещь в себе", в другом — как результат применения определенной операции к другой единице, принятой за исходную.

Морфонологические явления не составляют в указанном смысле никакого исключения. Их можно рассматривать статически, и тогда основное внимание уделяется установлению уже сложившейся системы морфонологических альтернаций — их фонологическому субстрату, их удельному весу в языке, их связанности с тем или иным типом спряжения или склонения и т. п. Но можно изучать их и динамически, т. е. уделять основное внимание анализу самого имеющего место преобразования и попытаться выявить условия его проведения.

Два этих разных подхода характеризуют две разные модели описания языка, одна из которых получила название "единица и аранжировка", а другая — "единица и процесс" [см. подробнее: Hockett 1954; Matthews 1974; Кубрякова 1974, 294 и сл.; 1980, 218 и сл.] и, конечно, центр тяжести морфонологического исследования при использовании этих разных моделей описания перемещается либо в сторону констатации морфонологических характеристик, либо в сторону формулирования морфонологических правил.

Два разных подхода приводят — один к созданию грамматики аналитического типа, другой - грамматики синтезирующего, или синтетического типа. У тех и других есть свои сторонники, в связи с чем интересно сравнить доводы тех, кто защищает синтетическую модель морфонологического описания [ср., например: Булыгина 1977; Ворт 1973 и 1975; Halle 1962; Issatschenko 1972; Stankiewicz 1966], и тех, кто придерживается подхода аналитического [ср. Грамматику 70; Лопатин, Улуханов 1974; Лопатин 1977; Редькин, Сахаров 1977].

В принципе морфонологическое правило ориентировано на то, чтобы отразить условия образования (порождения) той или иной единицы маркированной морфонологическими альтернациями. Известные преимущества динамического представления языковых фактов по сравнению со статическими [ср. Степанов 1975, 95] в морфонологии особенно ощутимы, поскольку, как мы уже отмечали, морфонологические характеристики, строго говоря, определяются не у формы как таковой, а у нее на фоне другой формы; морфонологическая характеристика выступает как непосредственная данность лишь в оппозиции форм. Устанавливаемые исключительно при сравнении двух и более форм, морфонологические явления целесообразно рассматривать как результат определенного преобразования, как следствие процесса и сам этот процесс.

Отдельно взятому члену альтернации нельзя приписать никакого значения до тех пор, пока не установлено, в каких оппозициях он принимает участие. Так, в противопоставлении типа нем. ich nehme ‘я беру’ — ich nahm ‘я брал’ альтернация е : ~ а : служит различению презенса и претерита одного и того же, первого, лица; в противопоставлении типа du fдhrst ‘ты едешь’ и ich fahre ‘я еду’ та же альтернация используется для различения второго и первого лиц в презенсе. Таким образом, ни а: по отдельности, ни е: не могут быть приписаны такие же определенные значения, какие мы приписываем флексии. Значимость альтернации определяется только применительно к конкретным противопоставленным формам и чтобы осуществить адекватный анализ форм, надо выйти за рамки непосредственного наблюдения за отдельно взятыми единицами. Уже это приводит исследователя к необходимости ответить на вопрос о том, как  именно связаны между собой сравниваемые формы, и, значит, не только констатировать отношения производности, или выводимости, между ними, но и установить направление этой производности.

Нам кажется совершенно правильным замечание Р. А. Будагова о том, что "нельзя считать, что наше сознание, а вслед за ним и наш язык не различают  основных и производных форм каждого отдельного языка" [Будагов 1978, 15]. Наиболее естественным путем совершить это разграничение в морфонологическом анализе является попытка описать альтернирующую  морфему таким образом, чтобы один из ее морфов принять за "исходный", а все остальные рассматривать в качестве "производных". Правила соотношения исходного морфа с производными и можно тогда считать морфонологическими правилами.

"Исходная форма, — отмечает С. М. Толстая, — выбирается произвольно или же в соответствии с некоторым принципом, например, принципом экономии и простоты описания, принципом наименьшей обусловленности или принципом наибольшей предсказуемости, которой должна обладать исходная форма по отношению к остальным (производным) формам" [Толстая 19706, 16].

Выбирая в настоящей работе функционально-динамический подход к морфонологии, мы связываем его с воссозданием процесса конструирования всех морфонологически маркированных форм одного парадигматического или словообразовательного ряда. В работе это конкретизируется как установление правил распределения разных морфов одной морфемы  по разным позициям парадигмы. Эти правила всегда связаны с понятием выводимости одной формы из другой и установлением иерархии зависимостей в строении морфемы, объединяющей   определенную совокупность морфов. При этом в нашем исследовании мы не прибегаем к постулированию неких абстрактных единиц, как это предлагают делать некоторые исследователи [ср. Ворт 1975; Поливанова 1976;  Булыгина  1977]. Симптоматичным представляется в этой связи появление и в рамках генеративного направления нового течения, оперирующего понятием "естественности" генеративной фонологии и ставящего своей задачей там, где это возможно, избегать искусственно конструируемых единиц [ср.: Robinson 1975; Hooper 1976; Tranel 1976; Harris 1978; Klausenburger 1978]. Возникновение этого течения является явной реакцией на чересчур абстрактную фонологию. Этот же протест вызвал к жизни соответствующие рассуждения о целях и задачах морфонологии в книге В. Дресслера [Dressler 1977; ср. также рец. на эту книгу Flier 1979, 413].

В качестве исходных нами всегда рассматриваются реальные морфы отдельных морфем, при этом в системе существительного берется морф, представленный в форме назывного, т. е. именительного падежа ед. ч., а в системе глагола — морф, представленный в форме инфинитива. Это согласуется с представлением об особой роли соответствующих форм не только в парадигматике языка [ср. Кубрякова 1974, 193], но и в номинативной деятельности человека, что и служило основой существующей лексикографической практики фиксации слова. Иерархия морфов определяется от исходного к производным соответственно их появлению в составе парадигмы, что тоже отвечает сложившимся традициям с определенным поряд ком расположения отдельных членов парадигмы и, следовательно, критерию естественности описания.

Нам представляется, что умение строить морфонологически правильные формы входит в языковую компетенцию говорящего и что знание языка предполагает как владение синтаксическими конструкциями и правилами формо- и словообразования и т. п., так и морфонологическими моделями. Нам кажется поэтому близкой мысль Д. Злобина о своеобразной психологической реальности морфонологической системы [Slobin 1971], а также мнение Ф. Кифера и П. Линелла о большей степени выразительности и маркированности морфонологически отмеченных форм [Kiefer 1975; Linell 1975, 156].

Можно отметить и некоторые другие преимущества динамического подхода к явлениям альтернации морфемы. Так, уже первые описания морфонологических правил продемонстрировали, что с их помощью достигается бульшая степень общности в констатации однотипных явлений и, значит, более экономное и более рациональное представление фактов языка. Так, А. Маккай вывел общие правила, относящиеся одновременно к выбору морфов при образовании форм мн. ч. существительных, форм их притяжательного падежа, форм глагола в 3 л. ед. ч. настоящего времени и, наконец, форм слабого глагола в прошедшем времени для современного английского языка. Условия и результаты указанных разных процессов он обобщил в виде единого правила [Makkai 1969, 14—15]. Существуют удачные попытки вывести морфонологические правила и для процессов словообразования [ср.: Патлатый 1969; Соболева 1972; Лопатин 1976; Телегин 1970; Tranel 1976 и др.], и для процессов глагольного формообразования [ср. Булыгина 1970 и 1977; Sommerstein 1975] и ряда других явлений [например, Klausenburger 1978].

В рамках динамического же подхода совершаются попытки связать определенными правилами глубинную и поверхностную структуру и избежать искусственного членения таких форм, морфемные границы которых не вполне ясны. Он разрешает более простое описание форм, составное содержание которых не может быть прямолинейно связано с отдельными сегментами этих форм и которое является результатом интеграции этих последних. В принципе, чем дальше отходит анализируемая последовательность от цепочки агглютинативного типа, тем целесообразнее становится ее описание в терминах преобразований, наступающих при объединении частей в одно целое и их фузии.

Динамический подход позволяет выявить еще одну интересную особенность морфонологических правил в их отличии от правил собственно грамматических. Последние характеризуются обязательностью, а морфонологическое правило обычно избирательно и проводится для определенной серии случаев; оно обязательно относительно установленного списка форм (ср., например, образование мн. ч. немецких существительных с умлаутом и без него) или нежестко регламентированной серии форм (ср. рус. стук-стучать,  но завтрак—завтракать). Указанное качество способствует возникновению явлений варьирования и дублетности форм: так, по свидетельству специалистов в области немецкого словообразования производные прилагательные, маркированные перегласовками, нередко вытесняются дериватами без умлаута, причем подобные формы могут сосуществовать. Там,  где морфонологическая характеристика налицо, она создает грамматическую отмеченность формы, но сама характеристика может и отсутствовать (ср. рус. обуславливать и обусловливать).

Но различны не только регулярность отдельных морфонологических правил, но и их продуктивность. Есть продуктивные морфонологические правила с широким диапазоном действия, проникающие в разные сферы грамматики; есть и правила с жесткими ограничениями. "Сосуществование в синхронии языка продуктивных и непродуктивных закономерностей, — правильно указывает В. Б. Смиренский, — одна из важных особенностей морфонологического уровня" [Смиренский 1975, 173—174]. Из пяти русских глаголов на -оть только один, молоть, маркирован морфонологически,  ср. молоть — мелю и т. п. Причина чередования лежит, по нашему мнению, в предотвращении смещения и омонимии форм глаголов молоть и молить [см. Панкрац 19796, 117].

Отсутствие строгой регулярности в некоторых правилах реализации морфов однотипных морфем приводило исследователей к мысли о бессистемном характере морфонологических альтернаций и даже их "штучности" [см., например, Реформатский 1975, 118]. Следует, однако, отметить, что материал многих языков не дает оснований для таких категоричных выводов. Как мы покажем ниже, протяженность и объем классов слов, маркированных морфонологически, демонстрирует большой разброс. Да и другим исследователям удалось убедительно показать, что сфера действия одних морфонологических явлений весьма широка, и они достаточно регулярны, а других, действительно, чрезвычайно ограничена [ср., например, для славянских языков: Stankiewicz 1966, 502—504; Бернштейн 1974, 18].

Способность одной фонемы вступать в чередование не с любой фонемой, а только с данными в одном альтернационном ряду (ср. с. 41), как и избирательность в выборе фонологических средств при реализации морфем одного функционального класса, тоже свидетельствуют скорее о регулярности, хотя и ограниченной, морфонологических явлений. Все попытки установить закономерности в этой сфере и продемонстрировать их системный характер кажутся нам поэтому весьма желательными. Во всяком случае именно от определения диапазона действия морфонологических правил зависит конечное решение вопроса о месте морфонологического компонента в описании данного языка. Если, например, морфонологические преобразования определенных типов характерны для всей грамматической системы языка в целом, т. е. пронизывают и глагольную, и именную парадигматику, и оказываются тождественными по своему материальному субстрату, их описание, возможно, лучше предпослать описанию грамматики и выделить само описание в отдельный ее раздел. Если же морфонологические явления типичны для какого-либо одного грамматического класса, целесообразнее совместить их описание с описанием самого данного класса.

Итак, основной задачей морфонологии можно считать в конечном счете установление всех правил, которые либо отражают требования к оформлению морфем и морфемных последовательностей определенных функциональных типов, либо обусловливают выбор того или иного морфа известной морфемы при построении форм с определенным грамматическим зна чением. Необходимость выведения подобных правил в специальной литературе подчеркивалась неоднократно, однако фактически эта задача еще не была разрешена полностью ни для одного языка и скорее декларировалась.  Между тем потребность в адекватных морфонологических описаниях  языков мира ощущается весьма настоятельно и теоретические предпосылки  таких описаний, при всей их спорности, все же существуют. Наступило время проверить их состоятельность на практике и перейти от описания отдельных фрагментов отдельно взятых языков к более широким обобщениям.

Во второй части нашей книги мы и хотим восполнить хотя бы отчасти тот пробел в характеристике германских языков, который существует в их синхронном описании и который связан с отсутствием специального исследования в этой области. Для этого мы переходим к описанию более широкого круга морфонологических явлений, релевантных уже не только для отдельно взятого языка, но для целой группы родственных языков. При этом мы не хотим ограничиться непосредственным описанием именной и глагольной парадигматики германских языков, но продемонстрировать роль полученных данных для сравнительной и типологической характеристики языков этой группы. Представляется также, что в ходе проведения этого исследования, здесь смогут получить свое уточнение и дальнейшее развитие те принципы функционально-динамического подхода, которые были обоснованы в настоящем теоретическом введении.

Часть II

ИССЛЕДОВАНИЕ МОРФОНОЛОГИЧЕСКИХ ЯВЛЕНИЙ
В ПАРАДИГМАТИКЕ ГЕРМАНСКИХ ЯЗЫКОВ

ВВЕДЕНИЕ

Мы хотим обобщить результаты исследования морфонологических особенностей конкретных германских языков1 и подчеркнуть также, что эта часть связана, во-первых, с выработкой такой методики морфонологического анализа, которая позволила бы наиболее рациональное представление инвентаря морфонологических характеристик в отдельно описываемом языке; во-вторых, с рассмотрением места и удельного веса морфонологических явлений в синхронных системах близкородственной группы языков, в-третьих, с установлением возможной значимости сведений морфонологического порядка для определения типологических сходств и различий сопоставляемых языков.

Объектом исследования здесь являются фонологические и грамматические системы пяти, а по некоторым параметрам семи германских языков (английского, немецкого, нидерландского, африкаанс, исландского, датского и шведского), изучение которых позволило выделить морфонологически  маркированные области в парадигматике таких кардинальных частей речи, как имя существительное и глагол. Исследование проводится на материале корневых (неаффиксальных) морфем указанных германских языков, представленных альтернирующими морфами, и ограничивается анализом вокалических чередований, поскольку, как уже убедительно продемонстрировано, важной типологической чертой германских языков является затронутость морфонологическими чередованиями преимущественно корневых морфем, с одной стороны, и преобладание чередований вокалического  характера, с другой [Ярцева 1963, 112—113; Макаев, Кубрякова  1977, 80—81]. Ограничение анализа рамками парадигматики кардинальных частей речи оправдано как центральным местом этих областей в грамматической системе германских языков, так и тем, что морфонология играет важную роль в организации парадигматики в целом. Вместе с тем явления, которые мы здесь рассматриваем как морфонологические, описывавшиеся в традиционных грамматиках дважды, — первоначально при освещении фонологической системы данного языка и констатации наблюдающихся в ней фонологических преобразований [ср.: Жирмунский 1960; Стеблин-Каменский  1962; 1966], а затем в морфологии при характеристике видоизменений морфемы в составе одной парадигмы [ср.: Смирницкий 1959; Маслова-Лашанская  1962; Kress 1963; Миронов 1965; 1969; Гухман 1966; Новакович  1969; Кубрякова 1974; Schendels 1979], — еще никогда не сводились  воедино и тем более еще не были представлены в их совокупности и многообразии как части единой системы правил.

При таком подходе цели исследования заключаются как в освещении ряда проблем, сформулированных выше, так и в решении более конкретных задач:

— установлении инвентаря морфонологических характеристик и набора морфонологических правил в области именной и глагольной парадигматики рассматриваемых германских языков с синхронной точки зрения;

— анализе субстанциональных особенностей описываемых морфонологических характеристик и их фонологического субстрата;

— определении удельного веса, функциональной нагрузки и места каждой морфонологической характеристики в грамматической системе языка;

— выработке способов рационального представления полученных данных как для языков со слабо развитыми, так и для языков со сложными и развитыми системами морфонологических средств;

— уточнении имеющихся грамматических описаний изучаемых германских языков путем использования в них морфонологических данных и отражении последних в виде особых динамических моделей;

— проведении такого сравнения германских языков, которое позволило бы представить своеобразие каждого из языков в использовании морфонологических средств как внутри именной и глагольной парадигматики по отдельности, так и в именной сравнительно с глагольной;

— вовлечении всех полученных данных в типологическое исследование германских языков с целью определения роли морфонологических явлений в их классификации и характеристике типологического статуса каждого из них.

Глава 1

МОРФОНОЛОГИЧЕСКИЕ ЯВЛЕНИЯ В ОБЛАСТИ
ИМЕННОЙ ПАРАДИГМАТИКИ

ОБЩИЕ ЗАМЕЧАНИЯ

Из трех грамматических категорий, характеризующих обычно имя существительное, — рода, числа и падежа, — морфонологически маркированными среди германских языков оказываются все только в исландском языке; в развитой морфонологической системе последнего все три противопоставления (по роду, числу и падежу) могут строиться с участием морфонологии. Категория падежа, представленная в германских языках, выражается в них с помощью флексии, не осложненной морфонологически. Исключением здесь является только исландский язык. В большей степени в германских языках может выражаться морфонологически категория рода, поскольку этот тип противопоставления известен как в исландском, так и в немецком языках. Однако, как видно из данных, приведенных ниже, наиболее маркированной в морфонологическом плане для всех германских языков является категория числа, с рассмотрения которой мы и начинаем главу.

                      Язык

Категория

Исл.

Нем.

Англ.

Датск.

Шведск

Нидер.

Африк.

 падежа

+

 рода

+

+

 числа

+

+

+

+

+

+

+

МОРФОНОЛОГИЧЕСКИЕ СРЕДСТВА ВЫРАЖЕНИЯ
КАТЕГОРИИ ЧИСЛА

Грамматическая категория числа относится к языковым категориям, свойственным, по-видимому, многим языкам, хотя совокупность формальных средств ее выражения может значительно варьироваться как в языках неродственных, так и в языках, принадлежащих к одной генетической группе, и даже в истории развития отдельных языков. К основным формальным средствам выражения мн. ч. в германских языках относятся или суффиксы, или суффиксы и чередования корневых гласных, или только чередования. Как показывают исследования, удельный вес морфонологических средств в германских языках значительно различается. Количество существительных, маркированных перегласовкой корневой гласной во мн. ч., резко различается не только внутри самой германской группы, но и внутри западно-германской  и северогерманской (скандинавской) подгрупп. Так, в языке африкаанс насчитывается всего 4 имени существительных, маркированных во мн. ч. перегласовкой гласной, в нидерландском языке к четырем генетически тождественным с языком африкаанс существительным2 добавляется еще одно, в английском — их 9, в датском — 23, в шведском — 28, в немецком — 304, в исландском — 464.5 Таким образом, мы можем прийти к выводу о том, что выражение мн. ч. путем альтернации гласных как самостоятельно, так и в качестве дополнительного, сопутствующего явления широко представлено в исландском и немецком языках, а в языках африкаанс, нидерландском, английском, датском и шведском охватывают лишь узкую группу существительных, часто представляющих собой этимологические  параллели в этих языках6. Существенным представляется тот факт что распространенности морфонологических чередований в исландском и немецком языках соответствует перемещение последних на периферию в остальных германских языках.

На данном этапе анализа из объекта нашего исследования мы сознательно выводим морфонологические чередования, функционирующие в падежной системе исландского имени, как не обладающие типологической значимостью, поскольку подобные чередования в системе склонения имеют место только в одном из сравниваемых германских языков. Здесь мы анализируем только назывные формы, т. е. оппозиции им. п. ед. ч. и им. п. мн. ч. существительных в исландском языке, полагая, что именно противопоставление этих форм играет определяющую роль и для строения, и для организации парадигмы. Назывные формы, в силу их способности выступать в предложении как в функции его подлежащего, так и в составе именного сказуемого, обладают исключительной частотностью и нередко оказываются в "вершине" парадигмы.

При сопоставлении альтернационных рядов и набора фонем, участвующих в чередовании, нас интересует не историческая (фонетически обусловленная в диахронии) направленность чередования в альтернационном ряду, а сам факт противопоставления форм ед. ч. и мн. ч. имен существительных, где направление чередования предсказывается морфологической позицией и ее морфонологической нагрузкой. Направление чередования определяется от немаркированного члена (формы ед. ч.) к маркированному (форме мн. ч.). Так, в исландском языке большая группа существительных, составляющая около 30% исландских существительных, зафиксированных в нашем материале, маркирована альтернационным рядом ц ~ а (ср. fцr ‘поездка’ — мн. ч. farir), где в форме мн. ч. восстанавливается "доумлаутная" гласная. Таким образом, направление исторического (фонетического) чередования не совпадает с направлением собственно морфонологической альтернации7.

Интересно, что в результате перекрещивающихся линий развития фонетических и морфологических процессов, а также аналогии, генезис многих альтернационных рядов можно восстановить только с большим трудом, пользуясь методикой диахронической фонологии, что, вполне понятно, не является предметом нашего исследования. Для морфонолога важен факт синхронного противопоставления определенных категориальных грамматических значений морфонологическими средствами. Конечно, в том случае, если бы мы исследовали функционирование морфонологических явлений в области словообразования, следовало бы учесть наличие в назывной форме им. п. ед. ч. умлаутной гласной, являющейся для нас важ ным маркером, указывающим на вторичность, производность  данного образования. Иными словами, если при изучении парадигмы исландского слова for ‘поездка’ обращает на себя внимание противопоставленность  этой формы таким формам, как farir (им. и вин. п. мн. ч.) и fara (род. п.  мн. ч.), то при словообразовательной характеристике этой же лексемы для нас важно было бы отметить наличие в ней вторичной, а в данном случае умлаутной гласной, маркирующей производный характер этой лексемы от глагола fara ‘ехать’, т. е. fara > for.

Распределение германских языков с точки зрения количества представленных в имени альтернационных рядов показано ниже. Не вызывает сомнения, од-

Язык

Африк.

Нидер.

Датск.

Шведск.             

Нем.

Англ.

Исл.

Количество рядов

2

4

б

12

нако, что статистический анализ самих альтернационных рядов без учета количества и удельного веса существительных, вовлеченных в чередование по каждому альтернационному ряду, не представляется нам объективным. Так, материал английского языка свидетельствует о том, что хотя количество альтернационных рядов в нем больше, чем в других германских языках (кроме исландского), охват существительных этими рядами незначителен6. Девять зарегистрированных существительных, маркированных чередованиями во мн. ч., представляют шесть альтернационных рядов, среди которых четыре альтернационных ряда представлены единичными существительными, один ряд — двумя, а один ряд — тремя существительными (табл. 5). Соответствующие данные по количеству альтернационных рядов, набору представленных чередований, инвентарю фонем, вовлеченных в чередования в каждом германском языке, могут быть продемонстрированы в табл. 1—7. В них отражено также явление строгой корреляции зафиксированного чередования с использованием определенной суффиксальной материальной или нулевой (Ш) морфемы. В немецком и исландском языках по причинам, на которых мы остановимся ниже, учитывается и третий коррелятивный параметр — род существительных. В таблицах по всем языкам, кроме немецкого и исландского, каждый альтернационный ряд иллюстрируется или примером, или целиком всем инвентарем существительных, если последние составляют единичные случаи. Все типы альтернационных рядов выделены на основании фонемной записи, но приводятся в графической записи, так как с морфонологической точки зрения важен факт различения единиц. По моделируемой способности морфонологического ряда другим германским языкам  противопоставлены немецкий и исландский языки, где морфонологические явления пронизывают всю систему и охватывают значительно большее в абсо-

Таблица 1

Нидерландский язык

                         Суф. мн. ч.
Альтер. ряды

-(er)en*

Кол-во

1

a ~ e

stad-steden

1

2

i ~ e

smid-smeden

4

Всего

5

*Только одно нидерландское существительное среднего рода имеет расширенный вариант суф.
-eren во мн. ч. Ср het gelid ‘ряд’, ‘шеренга’ — gelederen.

Таблица 2

Африкаанс

                           Суф. мн.ч.
Альтер. ряды

Кол-во

1

a ~ e

stad- stede

1

2

i ~ e

lid-lede

2

Âñåãî

4

Таблица 3

Датский язык

        Суф.
        мн.ч.

Альтер. ряды

-er

-e

-r

Всего по альтер. рядам

1

a ~ æ

and — ænder

6

fader — fæder

1

mand — mænd

1

8

2

a ~ ø

datter — døttre

1

barn — børn

1

2

3

o ~ ø

ko — køer

6

moder — mødre

2

bonde — bønder

1

9

4

å ~ ae

hånd — hænde

3

gås — gæs

1

4

Всего по суф.

15

4

1

3

23

 

Таблица 4

Шведский язык

          Суф. мн.ч.

Альтер.
ряды

-er

-ar

-r

Всего по альтер. рядам

1

a ~ ä

and — änder

11

man —män

2

13

2

о ~ ö

bok —

böcker

5*

moder —
mödrar

2

bonde

bönder

1

broder —

bröder

1

9

3

å ~ ä

stång —

stänger

3

gås —

gäss

1

4

4

u ~ ö

lus —

lцss

2

2

  Всего по суф.

19

2

1

6

28

* В число существительных с данным альтернационным рядом и суф. -er включены 3 существительных, в которых кроме альтернации гласной фонемы происходит, в связи с гармонией слога, сокращение последней, сопровождаемое удлинением конечной согласной основы (bok ‘книга’ — bцcker, fot ‘нога’ — fцtter, rot ‘корень’ — rцtter).

Таблица 5

Английский язык

Суф. мн.ч.


Альтер.
ряды в фо-
немной  записи

-n/-ren

Ø

Всего по альтер.
рядам

1

/A/ ~ /е/

brother —

brethern

1

1

2

/ai/ ~ /e/

child —

children

1

1

3

/æ/ ~ /e/

man — men

1

4

/u:/ ~ /i:/

foot — feet

3

3

5

/u...a/ ~ /i...i/

woman — women

1

1

6

/au/ ~ /ai/

mouse — mice

2

2

Всего по суф.

2

7

9

 

Таблица  6

Немецкий язык

Суффиксы

мн.ч.


Альтеp. ряды

-e

-er

Всего по

родам

Всего по

альтер. рядам

a ~ д

Итого:

m   90

f    12

n    –

102

m   3

f     –

n    20

23

m  16

f    –

n   1

17

m  109

f    12

n    21

142

142

au ~ äu

Итого:

m   21

f     5

n     –

26

m   –

f     –

n    5

5

m   –

f     –

n    –
         –

m   21

f     5

n    5

31

31

u ~ ь

Итого:

m   54

f    15

n    –

69

m   2

f     –

n    5

7

m  1

f    1

n   –

2

m   57

f    16

n    5

78

78

о ~ о

Итого:

m   34

f    1

n   2

37

m   2

f    –

n   8

10

m  4

f    1

n   1

6

m   40

f    2

n   11

53

53

Всего по родам

m–199 f–33

n–2

m–7 f–

n–38

m–21

f–2 n–2

m–227

f–35 n–42

Всего по суффиксам

234

45

25

304

304

лютном количестве число существительных (обычно наиболее частотных в данных языках). В немецком языке представлены четыре альтернационных ряда, и они охватывают соответственно 142, 31, 78 и 53 существительных. В исландском языке, хотя число рядов равно 12, но 95% всех существительных с перегласовкой гласной во мн. ч. маркированы первыми пятью альтернационными рядами и охватывают 252, 83, 52, 38 и 17 существительных. Остальные 7 альтернационных рядов, охватывающие всего 22 существительных (5%), составляют также, как и материал других сопоставляемых германских языков, кроме немецкого, периферийную область средств маркирования мн. ч. Таким образом, немецкий и исландский языки противопоставлены другим германским языкам возможностью создания специальных правил описания морфонологических явлений в области числа имен существительных.

Из этого явно следует, что морфонологические явления маркируют далеко не всегда единичные, уникальные явления. В языках с разветвленной системой морфонологического противопоставления по числу (немецком и исландском) они становятся мощным формальным средством расподобления форм и рядов и поддерживают парадигматические расподобления в системе имени. 


Таблица 7

Исландский язык

Суф.  мн.ч.

Альтер.

ряды

-ir

-ur

-r

по родам

Всего по альтер. рядам

m

f

n

1

(j)a ~ (j)ö

f l04(3)*

n l48(1)*

104

148

252

2

(j)ö ~ (j)а

f 83(2)*

83

83

3

ц ~ а**
u ~ а

f 52

52

52

4

ö ~ е

m 28

f l0(3)*

28

10

38

5

а ~ е

m 3

3

3

6

ú ~ ý

f 2

f 2

4

4

7

ó ~ æ

m 2
f 9

f 5

m 1

3

14

17

8

á ~ æ

m 5

f l

5

1

6

9

(j)ö ~ i

m 5

5

5

10

о ~ е

f 1

1

1

11

о ~ у

m l

1

1

12

а ~ u

n2

2

2

Всего по родам

m

39

5

-

1

45

f

135

124

8

2

         269

n

-

-

-

150

                   150

Всего по суффиксам

174

129

8

153

                             464

* Монофтонги /а/ и /ц/ дифтонгизируются в /au/ и /цу/ перед сочетаниями согласных ng, nk. В связи с тем, что существительные с дифтонгизированными гласными представляют собой только единичные случаи, мы позволили себе не выделять их специально.

** Альтернационный ряд, указанный в первой строке, имеет место в первом (корневом) слоге, второй альтернационный ряд — во втором (суффиксальном) слоге, второй альтернационный ряд — во втором (суффиксальном) слоге, ср. им. п. ед. ч. pцntun ‘заказ’ — им. п. мн. ч. pantanir.

В целом альтернационные ряды в германских языках обладают разной функциональной нагрузкой. В то же время, несомненно, что степень регулярности определенного пласта морфонологических явлений в каждом германском языке довольно высока. Мы отмечали центральную роль пяти альтернационных рядов в исландском языке, охватывающих 95% существительных. Относительно большой функциональной нагрузкой в германских языках обладают следующие альтернационные ряды: в датском языке а ~ ж, охватывающий 35% всех датских существительных, маркированных чередованием во мн. ч.; в шведском а ~ д (46%), в немецком а ~ д (46%), в исландском а ~ ц (54%). Ср., например, датск. and ‘утка’ жnder, шв. and ‘утка’ дnder, нем. Apfel  Дpfel, исл. haf ‘море’  hцf.

Вполне очевидно, что наличие сходных членов в альтернационных рядах  этих языков является рефлексом общих процессов, происходивших в этих языках. Иными словами, через синхронные морфонологические альтернации в категории числа имен существительных во всех германских языках явно "просвечивает" диахрония, так как большинство альтернаций восходит к различным типам умлаута. Анализируя каждый альтернационный ряд с фонологических позиций в синхронии, можно констатировать наличие определенной фонетической тенденции, сопровождающей альтернацию гласных в категории числа. Большинство альтернационных рядов представляет собой чередование гласных заднего ряда в формах ед. ч. с гласными переднего ряда, маркирующее именные формы мн. ч.7 Этот процесс связан с рефлексами наиболее распространенного типа умлаута умлаута на i, или, точнее на i или j. "В силу этой перегласовки, как отмечает М. И. Стеблин-Каменский,   артикуляция коренного гласного приблизилась к артикуляции последующего i (или j), т. е. произошла палатализация гласных а, о, u, au или их переход в соответствующие более передние гласные ж (д) (т. е. открытое е), ш (ц) (т. е. лабиализованное е), у (т. е лабиализованное i), eyy) "[Стеблин-Каменский 1953, 111]. Cp., например, нидер. stad ‘город’  stede, дат. and ‘утка’ жnder, шв. bok ‘книга’  bocker; англ. man ‘мужчина’  men; нем. Satz ‘предложение’  Sдtze; исл. haf ‘море’, ‘океан’  hцf и т. д. Эта тенденция, как показывает материал, имеет место во всех германских языках, исключения же представляют собой периферийную область морфонологических средств8. Такого рода палатализация гласных в маркированных формах явно сопровождается и их сужением.

Вслед за Т. В. Булыгиной можно говорить о наличии определенных "пропорциональных или соотносительных отношений" между чередующимися фонемами в альтернационном ряду. Так, простое перечисление альтернационных рядов в немецком языке (а ~ д, au ~ дu, u ~ ь, о ~ ц) свидетельствует об определенной соотносительности этих фонем, а следовательно, о регулярном системном характере альтернационных рядов. Материал всех германских языков в области имени существительного позволяет подтвердить факт, что "та или иная фонема может вступать в чередование не с любой  фонемой, а только с определенными" [Аванесов-Сидоров 1945, 76]

Отмечая подобные явления, представляющие собой схождения, обладающие типологическим статусом в германских языках, мы должны отметить некоторые моменты в использовании морфонологических средств, которые свидетельствуют, напротив, о различиях внутри германских языков. Так, германские языки противопоставлены по использованию перегласовки корня в качестве самостоятельного, единственного средства маркирования мн. ч. имен существительных, когда чередование морфологизуется, т. е.

Таблица 8

Язык

Форма с чередованием гласной и суффиксом

Форма с чередова-ванием гласной

I

%

II

%

Африкаанс

4

Нидер.

5

Нем.

304

25

8,2

13

Датск.

23

3

13

1,6

Шведск.

28

б

21,4

3,2

Исл.

464

150

34,5

78,5

Англ.

9

7

77,7

3,7

Всего

837

191

22,8

100

превращается в свою крайность, а морфологизованный элемент маркирует все те категориальные значения, которые были закреплены за суффиксом.

Материал свидетельствует о том, что реализация значащего противопоставления по числу может осуществляться либо за счет суффикса, сопровождаемого альтернацией гласных, либо за счет только альтернационной. операции. Количественно соотношение данных средств выражения категории числа существительных в германских языках принимает следующие формы (табл. 8).

В приводимой таблице в первом случае доля процента берется к общему количеству морфем в каждом отдельном языке, в котором перегласовка гласной является как единственным, так и сопровождающим суффиксацию средством образования мн. ч. Во втором случае доля процента берется к общему количеству морфем во всех семи германских языках, в которых перегласовка гласной является единственным средством образования мн. ч. Вполне понятно, что в последнем случае мы условно суммируем существительные всех семи сопоставляемых германских языков с тем, чтобы сравнить по абсолютному числу долю существительных с чередованием каждого отдельного германского языка.

На основании приведенных данных можно утверждать, что число существительных, реализующих значащее противопоставление по числу только за счет альтернации гласных, различается как по абсолютному количеству, так и в процентном отношении в германских языках.

Из таблицы ясно, что доля существительных с чередованием в функции самостоятельного, единственного средства по отношению к общему количеству существительных с чередованием разнится весьма основательно. Более того, английский язык (77,7%), опережая исландский (34,5%), выходит на первое место в процентном отношении, так как в семи из девяти существительных морфонологическое явление приобретает статус морфологизованного, т. е. представляет собой единственное средство, реализующее значащее противопоставление по числу. Одновременно немецкий язык демонстрирует наименьшую долю существительных с чередованием в качестве единственного маркера мн. ч. (8,2%), не считая языки африкаанс и нидерландский, в которых альтернация гласных имеет статус только сопутствующего суффиксации явления.

Естественно, однако, что в типологическом отношении большой интерес представляет также доля существительных в каждом германском языке по отношению к общему числу "перегласованных" существительных во всех германских языках9. Так, из общего числа существительных всех сопоставляемых германских языков (837), около четверти (22,8%) реализуют значащее противопоставление по числу только за счет альтернации гласных (191). Причем, если в языках африкаанс и нидерландском, как мы отмечали, образование мн. ч. только за счет перегласовки гласных не происходит, в датском, шведском и английском языках соответственно только в 3 (1,6%), 6 (3,2%), и 7 (3,7%) случаях, а в немецком- уже в 25 (13%), то исландский язык демонстрирует по сравнению с другими германскими языками значительно большее число случаев — 150, что составляет в процентном отношении 78,5% существительных всех германских языков, в которых чередование гласных является единственным средством значащего противопоставления по числу.

МОРФОНОЛОГИЧЕСКИЕ СРЕДСТВА ВЫРАЖЕНИЯ
КАТЕГОРИЙ РОДА И ПАДЕЖА

Если в языках английском и африкаанс категория рода для неодушевленных существительных не сохранилась вообще, а в нидерландском, датском  и шведском сохранился только общий и средний род, то в немецком и исландском языках противопоставление мужского, женского и среднего родов сохранилось, причем оно очень гибко связано с категорией числа.

Важно отметить, что хотя и в исландском, и в немецком языках категория числа выражается совокупностью морфонологических средств, проецируемых родовыми отношениями, однако взаимодействие между категориями числа и рода в этих языках строится по-разному. Если в исландском языке существует однозначная связь между альтернационным рядом, суффиксом (его отсутствием) и родом существительного, то в немецком языке мы можем говорить только об определенной доминации существительных того или иного рода, маркированных чередованием. Так, в исландском языке (табл. 7) 150 существительных из 153 (98%), в которых значащее противопоставление по числу реализуется только за счет альтернации гласных, т. е. за счет морфологизованного морфонологического  явления, — существительные среднего рода. Более того, это количество (150) и составляет весь инвентарь существительных среднего рода, зарегистрированных  в нашем материале (за исключением единственного существительного  ср. р. слабого склонения hjarta ‘сердце’ — hjortu, не включенного нами в таблицу в связи с его уникальностью).

Исландские существительные "не-среднего", т. е. мужского и женского родов, образуют форму мн. ч. в нашем материале только за счет одновременного участия суффиксов мн. ч. и альтернаций гласных, за исключением  трех существительных (2%), двух - женского рода (mъs ‘мышь’ — mэs, lъs ‘вошь’ — lэs) и одного — мужского рода (fуtur ‘нога’ — fжtur), составляющих периферийную область морфонологических средств.

Фактором, свидетельствующим о проекционном отражении родовых отношений в категории числа исландских существительных, является наличие неоднозначной связи между тремя параметрами: альтернационным рядом, суффиксом или его отсутствием и родом существительного. В исландском языке нами обнаружена четкая закономерность, в соответствии с которой по первым двум параметрам (альтернационному ряду и суффиксу материальному или нулевому) мы можем предсказать появление существительного только соответствующего рода. Так, зная альтернационный ряд, например а ~ ц и суф. -ur, мы можем предсказать совершенно однозначно, что по данной модели образуются существительные только ж. р. (табл. 7). Данное правило "работает" для всех 464 зарегистрированных исландских существительных, т. е. не только на уровне ядра, но и на уровне периферии морфонологической системы имени существительного. Задаваемые правила имеют в исландском языке не вероятностный, а абсолютный характер. Единственным исключением является точка пересечения альтернационного ряда у ~ ж и суф. -ur. В соответствии с данной структурной моделью образуют мн. ч. 9 существительных ж. рода и 2 существительных м. рода (bуndi ‘крестьянин’ — bжndur, brурir ‘брат’ — brжрur). Однако если мы проанализируем данный альтернационный ряд в фонемной записи, то окажется, что ряд /ou:/ ~ /ai:/ охватывает 7 существительных ж. р. и 1 существительное м. р. (brурir), ряд /ou/ ~ /ai:/ — 2 существительных ж. р., а ряд /ou/ ~ /ai/ — 1 существительное м.р. (bуndi). Таким образом, реально совпадающими по альтернационному ряду оказываются существительные ж.р. типа mурir и 1 существительное м.р. brурir, что можно объяснить их принадлежностью к группе родства.

Немецкий язык, хотя и строит противопоставления по числу, связывая их с родовыми различиями, но его материал не демонстрирует как исландский такого четкого однозначного соответствия всех трех параметров. Если в исландском языке за счет альтернации гласных (без суффикса) образуется мн.ч. всех существительных ср.р. (150), а исключение составляют 2 существительных ж.р. и 1 м.р., то в немецком языке нет такой однозначной связи с определенным, тем более со средним, родом. Так, из 25 немецких существительных, в которых чередование функционирует в качестве единственного средства выражения мн.ч., 21 существительное — мужского, 2 — женского и 2 — среднего рода. На материале немецкого языка мы можем говорить, таким образом, лишь об определенной доминации существительных м.р., маркированных в форме мн.ч. только чередованием.

Имеется некоторое различие между немецким и исландским языками и в распределении существительных с альтернацией гласных по родам (ср. табл. 6 и 7). Если в исландском языке наибольшее число существительных с чередованиями (в качестве как самостоятельных, так и сопутствующих суффиксации явлений) составляют существительные ж.р. (269), а наименьшее — м.р. (45), то в немецком языке эти полюса "рокированы", т.е. существительных м.р. - 227, а ж.р. — 35. Существительные ср.р. - в исландском (150) и в немецком (42) — располагаются соответственно между этими полюсами. Таким образом, в этих языках максимальную моделирую щую способность в области морфонологии демонстрируют существительные разных родов, в исландском — ж.р. — 58% всех зарегистрированных в нашем материале исландских существительных, в немецком — м.р. — 74%.

Немецкий язык обнаруживает также менее четкую закономерность, чем исландский, по которой можно предсказать, зная два параметра, третий, т.е. по альтернационному ряду и суффиксу материальному или нулевому, появление существительного или существительных определенного рода. Так, в немецком языке, например, c суф. -е и альтернационным рядом о ~ ц возможны как существительные мужского (34) и женского (1), так и среднего рода (2). В данном случае мы можем опять говорить об определенной доминации существительных мужского рода. Явление доминации существительных того или иного рода по всему материалу мы можем проследить в табл. 9—11.

Таблица 9

Существительные с суффиксом -е во мн.ч.

Род

Альтер. ряды

Не — средний

Средний

мужской

женский

а ~ д

90

12

au ~ äu

21

5

u ~ ü

54

15

о ~ ц

34

1

2

Всего

199

33

2

Таблица 10

Существительные с суффиксом -ei во мн.ч.

Род

Альтер. ряды

Не — женский

Женский

средний

мужской

а ~ д

20

3

au ~ äu

5

u ~ ü

5

2

о ~ ц

8

2

Всего

38

7

Таблица 11

Существительные без суффикса мн.ч.

Род

Альтер.ряды

Мужской

Не — мужской

женский

средний

а ~ д

16

1

1

au ~ äu

u ~ ü

1

1

о ~ ц

4

1

1

Всего

21

3

1 4

 

Анализируя приводимые данные, можно придти к следующим выводам. Во всех трех парадигматических моделях существительные мужского рода зафиксированы в левой части, т.е. составляют ядро всех существительных, маркированных чередованием во мн.ч. При этом важно отметить, что количество существительных того или иного рода доминирует не только по сумме всех существительных в каждой парадигматической модели, но и по каждому альтернационному ряду внутри этих моделей. Таким образом, в немецком языке мы можем задавать правила, имеющие вероятностный характер, в отличие от исландского языка; в котором мы можем задавать правила, имеющие абсолютный характер. Так, среди немецких существительных (табл. 9—11), маркированных чередованием и суффиксальной морфемой -е (первая парадигматическая модель), вероятность появления существительных м.р. максимальная (199 существительных), ж.р. значительно меньше (33), ср.р. — стремится к нулю (2). Во второй парадигматической модели (с суф. -er) вероятность появления существительных ср.р. максимальна (38), м.р. — значительно меньше (7), ж.р. — равна нулю. В третьей — вероятность появления существительных мужского рода максимальна (21), а женского и среднего — стремится к нулю. (2 и 2).

Каким же образом можно объяснить наличие корреляции между средствами выражения категорий числа и рода?

Следствием того, что категория рода имен существительных была порождена древними особенностями человеческого мышления, когда большое внимание обращалось на специфические свойства предметов, является исчезновение категории рода во многих современных языках [ср.: Серебренников 1974, 57 и др.]. Поэтому сохранение категории рода в исландском языке может быть объяснено тем, что "исландский язык вплоть до наших дней поразительно хорошо сохранил свой архаичный характер" [Вессен 1946, 60]. Однако эта аргументация не является достаточной, так как она не объясняет сохранения категории рода в ряде других современных "не архаичных" языков, а также случаев реставрации родовых отношений в некоторых языках уже в позднейшие периоды10. Эти факты, а также ряд других, наводят на мысль о том, что если значение какой-либо языковой категории стерто, то это не обязательно приводит к отбрасыванию из языка последней как таковой. Язык сам решает судьбу этой категории, предопределяя, отбросить ли ее совсем или использовать, перекодируя (а не создавая новую) уже семантически незначимую категорию для маркирования частных участков языковой системы, если языку по каким-либо причинам требуются новые или дополнительные средства дифференциации языковых форм11. Вот почему категорию рода в исландском языке и частично в немецком мы можем рассматривать как переосмысленную, "взятую на  вооружение" и для морфонологического расподобления форм единственного и множественного числа имен существительных.

Как мы отмечали, только в исландском языке все три противопоставления (по роду, числу и падежу) могут взаимосвязано строиться с участием морфонологии. "Первоначально, — отмечает М. И. Стеблин-Каменский, — в древнескандинавских языках падежный показатель (т.е. как внешняя, так и внутренняя флексия) был во всех случаях одновременно, и показателем числа... Одновременно с редукцией падежной флексии, во всех скандинавских  языках, кроме исландского, выражение категории числа отделилось от выражения категории  падежа" [Стеблин-Каменский 1953, 195]. Таким  образом, в исландском языке, если мы хотим дать полный и законченный анализ всех морфонологически маркированных именных словоформ, будет некорректным замыкаться только на исследовании назывных форм, необходимо провести анализ и других различающихся морфонологических форм.

Хотя четырехпадежная система склонения сохраняется не только в исландском, но и в немецком языке (в остальных германских языках — двупадежная, с противопоставлением общего и притяжательного падежей), однако модели существительных с перегласованными гласными в немецком языке "... принадлежат парадигматическим рядам со значением множественности, так что появление формы с перегласованным гласным однозначно свидетельствует о том, что перед нами существительное во множественном числе... и может поэтому рассматриваться как маркированный член оппозиции" [Кубрякова 1974, 251]. Таким образом, в немецком языке анализ назывных форм, маркированных чередованием во мн.ч., достаточен, т.е. чередующаяся, вторичная форма проходит  всегда через всю парадигму во мн.ч., а суффикс, оформляющий основу существительного, в результате омонимии всех форм мн.ч., можно рассматривать "...не как флексию, а как показатель множественности, нейтральной к выражению падежных различий" [Кубрякова, 1974, 255].

Значительно сложнее обстоит дело с огласовкой корня в именных парадигмах исландского языка. О том, насколько велика роль морфонологических характеристик в маркировании рода, числа и падежа, можно судить по следующим данным. Всего в исландском языке выделяется от 18 до 40 разновидностей типов и подтипов склонения, причем по существующей традиции  такие разновидности выделяются в зависимости от типов основ, рода существительных, используемых флексий, односложности и двусложности существительного (при релевантности этого признака), принадлежности существительных к одному из сильных или слабому типу склонения и т.д. Однако четкого и последовательного разграничения этих подтипов по морфонологическим критериям не проводится, и лишь в комментариях указываются особые, нетипичные формы, подвергаемые перегласовке.

В противовес этому мы предлагаем руководствоваться в описании словоформ исландских существительных такими правилами синтеза, неотъемлемой частью которых стала бы морфонология.

МОДЕЛИРОВАНИЕ МОРФОНОЛОГИЧЕСКИ МАРКИРОВАННЫХ
ПАРАДИГМ ИСЛАНДСКИХ СУЩЕСТВИТЕЛЬНЫХ

Исходя из того, что без знания правил альтернирования морфов в исландском языке для огромного пласта существительных невозможно построение правильных форм их склонения, мы сочли необходимым представить картину словоизменения существительных, опираясь прежде всего на сведения морфонологического порядка. Такое описание, как нам кажется, отвечает требованиям простоты и экономности изложения, ибо рассмотрение через призму морфонологии позволяет учесть в предлагаемых ниже моделях как структуру парадигмы, так и все ее собственно морфологические характеристики.

Представляя четырехпадежную систему склонения исландских существительных, маркированную перегласовкой гласной хотя бы в одной словоформе, в виде морфонологических моделей, где за каждой моделью закрепляются только те существительные, которые имеют одинаковые схемы альтернаций в каждой из восьми возможных позиций в парадигме, мы можем выделить 16 морфонологических моделей или 16 типов парадигм с разными схемами альтернаций и их заполнениями. Приведем пример анализа одной из самых простых и одной из наиболее сложных моделей склонения исландского существительного (ср. табл. 12)

Модель 1

Модель 2

ед.ч.

мн.ч.

ед.ч.

мн.ч.

fjandi m  ‘враг’

völlur m ‘поле

им.п.

fjand-i

fjend-ur

völl-ur

vell-ir

род.п.

fjand-a

fjend-a

vall-ar

vall-a

дат.п.

fjand-a

fjend-urn

vell-i

völl-um

вин.п.

fjand-a

fjend-ur

vцll

vell-i

Схематически:

им.п.

им.п.

род.п.

род.п.

дат.п.

дат.п.

вин.п.

вин.п.


при изображении исходного морфа в виде
, а производных в виде и . При анализе морфонологических моделей парадигматических рядов с разным по субстрату фонологическим заполнением можно прежде всего отметить, что словоформы с альтернирующими и неальтернирующими гласными корня распределяются в зависимости не столько от числовых, сколько от падежных и родовых противопоставлений. Морфонологическая характеристика может быть однозначно воспринята как сигнал числа и маркировать множественность как таковую только в немногочисленных случаях, составляющих первую и шестнадцатую модели12. Во всех же остальных моделях прямые ассоциации чередования в корне с передачей мн.ч. отсутствуют, т.е. морфонологические характеристики во всех остальных  

Таблица 12

Модели синтеза форм существительных исландского языка 

Модель 1. Имена мужского рода и имена родства

Схема модели

-a; -ur

-ø; -ø

-a; -ur

-is; -ar

ja ~ je

ó ~ æ

ó ~ æ

ey ~ au

Падеж

ед.ч.

мн. ч.

ед. ч.

мн. ч.

ед. ч.

мн. ч.

ед. ч.

мн. ч.

ед. ч.

мн. ч.

Им. п.

fjand-i

fjend—ur

móðir

mæður

bónd-i

bænd-ur

eyr-ir

aur-ar

Род. п.

fjand-a

fjend-a

móður

mæðr-a

bónd-a

bænd-a

eyr-is

aur-a

Дат. п.

fjand-a

fjend—um

móður

mæðr-um

bónd-a

bænd-um

eyr-i

aur-um

Вин. п.

fjand-a

fjend—ur

móður

mæður

bónd-a

bænd-ur

eyr-i

aur-a

Модель 2. Имена мужского рода

Схема модели

-urs; -rar

-ar; -ir

-ar; -ir

a ~ ö

a ~ ö

a ~ ö (1 слог) a ~u (2 слог)

Падеж

ед. ч.

мн. ч.

ед. ч.

мн. ч.

ед. ч.

мн. ч.

ед. ч.

мн. ч.

Им. п.

ald-ur

ald-rar

stað-ur

stað-ir

fatnað-ur

fatnað-ir

Род. п.

ald-urs

ald-ra

stað-ar

stað-a

fatnað-ar

fatnað-a

Дат. п.

ald-ri

öld-rum

stað

stöð-um

fatnaр- i

fötnuр-um

Вин. п.

ald-ur

ald-ra

stað

stað-i

fatnað

fatnað-i

a; -ar

-ar; -ir

-a; -ar

a ~ ö (1 слог)   a ~ u (2 слог)

a ~ u (2 слог)

a ~ u (2 слог)

ед. ч.

мн. ч.

ед. ч.

мн. ч.

ед.ч.

мн. ч.

bakar-i

bakar-ar

búnað-ur

búnað-ir

dómar-i

dómar-ar

bakar-a

bakar-a

búnað-ar

búnað-a

dómar-a

dómar-a

bakar-a

bökur-um

búnað-i

búnuð-um

dómar-a

dómur-um

bakar-a

bakar-a

búnað

búnað-i

dómar-a

dуmar-a  

Модель 3. Имена женского рода

 

Схема модели

-ar; -r

-ar; -ur

-ar; -r

б ~ ж

у ~ ж

у ~ ж

Падеж

ед. ч

мн. ч.

ед. ч.

мн. ч.

ед. ч.

мн. ч.

ед. ч.

мн. ч.

Им. п

tæ-r

bók

bæk-ur

fló

flж-r

Род. п.

tá-ar

tá-a

bók-ar

bók-a

fló-ar

fló-a

Дат. п.

tá-m

bók

bók-urn

fló

fló-m

Вин.п.

tæ-r

bók

bæk-ur

fló

flæ-r

-ar; ur

-ar; -r

-ar; -ø

o ~ e

ú ~ y

ú ~ ý

ед.ч.

мн. ч.

ед. ч.

мн. ч.

ед. ч.

мн. ч.

hnot

hnot-ar

hnot

hnot

hnet-ur

hnot-a

hnot-um

hnet-ur

brú

brú-ar

brú

brú

brý-r

brú-a

brú-m

brý-r

mús

mús-ar

mús

mús

mýs

mús-a

mús-um

mэs

Модель 4. Имена мужского рода

Схема модели

-ar; -ir

-ar; -ur

-s; -ir

-ar; -ir

á ~ æ

á ~ æ

á ~ æ

o ~ y

Падеж

ед. ч.

мн. ч.

ед. ч.

мн. ч.

ед. ч.

мн. ч.

ед.ч.

мн. ч.

ед. ч.

мн. ч.

мн. ч.

Им. п.

hátt-ur

hætt-ir

fót-ur

fæt-ur

spónn

spæn-ir

son-ur

syn-ir

syn-ir

Род. п.

hátt-ar

hátt-a

f ót-ar

fót-a

spón-s

spón-a

son-ar

son-a

son-a

Дат. п.

hætt-i

hátt-um

fæt-i

fót-um

spæn-i

spón-um

syn-i

son-um

son-um

Вин. п.

hátt

hætt-i

fót

fæt-ur

spón

spæn-i

son

syn-i  

syn-i

Модель 5. Имена среднего рода

Схема модели

-s; -ш

- a ;-u

-s; -ø

a ~ ö

já ~ jö

a ~ u (2 слог)

Падеж

ед. ч.

мн. ч.

ед.ч.

мн. ч.

ед. ч.

мн. ч.

ед. ч.

мн. ч.

Им. п.

Род. п.

Дат. п

Вин. п.

barn

barn-s

barn-i

barn

börn

barn-a

börn-um

börn

hjart-a

hjart-a

hjart-a

hjart-a

hjört-u

hjart-na

hjört- um

hjört-u

meðal

meðal- s

meðal-i

meðal

meðul

meðal-a

meðul-um

rneðul

Модель 6. Имена мужского рода

Схема модели

-ar; -ir

-ar; -ir

ц ~ а ~ е

jц ~ ja ~ i

Падеж

ед. ч.

мн. ч.

ед. ч.

мн. ч.

ед. ч.

мн. ч.

Им. п.

völl-ur

vell-ir

fjorð-ur

firð-ir

Род. п.

vall-ar

vall-a

fjarð-ar

fjarð-a

Дат. п.

vell-i

völl-um

firð-i

fjörð-um

Вин. п.

völl

vell-i

fjörð

firð-i

Модель 7. Имена женского рода

Схема модели

-ar; -ir

-ar; -ir

ö ~ a (1 слог)    u ~ a (2 слог)

u ~ a (2 слог)

Падеж

ед. ч.

мн.ч.

ед. ч.

мн. ч.

ед. ч.

мн. ч.

Им. п.

pöntun

pantan-ir

verzlun

verzlan-ir

Род. п.

pöntun-ar

pantan-a

verzlun-ar

verzlan-a

Дат. п.

pöntun

pöntun-um

verzlun

verzlun-um

Вин. п.

pöntun

pantan-ir

verzlun

verzlan-ir  

Модель 8. Имена женского рода

Схема модели

-r; -r

-r; -r

э ~ ъ

ж ~ б

Падеж

ед. ч.

мн. ч.

ед. ч.

мн. ч.

ед. ч.

мн. ч.

Им.п.

kэ-r

kэ-r

ж-r

ж-k

Род. п.

ký-r

kú-a

æ-r

á-a

Дат. п.

kú-m

á

á-m

Вин. п.

ký-r

á

æ-k

Модель 9 Имена женского рода

Схема модели

-u; -ur

a ~ ц

Падеж

ед. ч.

мн. ч.

ед. ч.

мн. ч.

Им.п.

Род. п.

Дат. п.

Вин. п.

sag-a

sög-u

sög-u

sög-u

sög-ur

sagn-a

sög-um

sög-ur

Модель 10. Имена женского рода

Схема модели

-ar; -ir

(j)ö ~ (j)a

Падеж

ед.ч.

мн. ч.

ед. ч.

мн.ч.

Им. п.

hofn

hafn-ir

Род. п.

hafn-ar

hafn-a

Дат. п.

höfn

höfn-urn

Вин. п.

höfn

hafn-ir

Модель 11. Имена женского рода

Схема модели

-ar; -ur

ö ~ a ~ e

Падеж

ед.ч.

мн. ч.

ед. ч.

мн. ч.

Им.п.

Род. п.

Дат. п.

Вин. п.

rönd

rand-ar

rönd

rönd

rend-ur

rand-a

rönd-um

rend-ur

Модель 12. Имена мужского рода

Схема модели

-ar; -ir

ц ~ а(1 слог)   u ~ a (2 слог)

Падеж

ед. ч.

мн. ч.

ед. ч.

мн. ч.

Им.п.

Род. п.

Дат. п.

Вин. п.

söfnuð-ur

safnað-ar

söfnuð-i

söfnuð

söfnuð-ir

safnað-a

söfnuð-um

söfnuð-i  

Модель 13. Имена женского рода

Схема модели

-ur; -ur

у ~ ж

Падеж

ед. ч.

мн. ч.

ед. ч.

мн. ч.

Им. п.

Род. п.

Дат. п.

Вин. п.







nуtt

nжt-ur

nуtt

nótt

næt-ur

nótt-a

nótt-um

næt-ur

Модель 14. Имена среднего рода

Схема модели

-s; -ш

й ~ jб

Падеж

ед. ч.

мн. ч.

ед. ч.

мн. ч.

Им. п.

Род. п.

Дат. п.

Вин. п.

tré

tré-s

tré

tré

tré

trjá-a

trjá -m

tré

Модель 15. Имена мужского рода

Схема модели

-s ; -ar

е ~ а ~ ц

Падеж

ед. ч.

мн. ч.

ед. ч.

мн. ч.

Им. п.

Род. п.

Дат. п.

Вин. п.

ketill

ketil-s

katl-i

ketil

katl-ar

katl-a

kötl-um

katl-a

Модель 16. Имена мужского рода

Схема модели

-ш; -ш

а ~ ц ~ е

Падеж

ед. ч.

мн. ч.

ед. ч.

мн. ч.

Им. п.

Род. п.

Дат. п.

Вин. п.

faрir

fцрur

fцрur

fцрur

feрur

feрr-a

feрr-um

feрur

*Примечание: В первой строке таблицы отмечены флексии род. п.ед.ч. и им.п. мн. ч..во второй – альтернационные ряды, характерные для каждой модели.  

моделях должны рассматриваться в связи с падежными и родовыми характеристиками, числовые же выступают на фоне последних. Интересно отметить, что отсутствие родовой дифференциации в пределах первой модели вообще не свойственно именной парадигматике и легко объясняется прозрачностью семантики этих существительных, естественностью родовой характеристики, лексическим, а не грамматическим характером рода для слов, входящих в группу родства.

Таким образом описанные модели (15 из 16) действительно отражают четкие корреляции триады: тип склонения, а значит и флексии, род существительного и имеющие место морфонологические характеристики. Такого рода корреляцию схем строения парадигм существительных с их родовыми характеристиками можно продемонстрировать в табл. 13.

Таблица 13

Модель

Род

2

4

6

12

15

16

1

3

7

8

9

10

11

13

14

5

Муж.

+

+

+

+

+

+

+

Жен.

+

+

+

+

+

+

+

+

Ср.

+

+

На основании приведенной записи можно утверждать, что каждую модель строения парадигм представляют существительные только одного определенного рода.

В строении всех моделей наблюдается следующая закономерность, касающаяся длины альтернационного ряда, под которым мы понимаем количество фонем, способных замещать друг друга в разных морфологических (морфонологических) позициях13. Так, среди 16 морфонологических моделей у четырех моделей (6, 11, 15, 16) альтернационный ряд состоит из трех фонем, т.е. представляет собой трехчленную структуру, у остальных — из двух. Из этого следует, что в строении одних парадигм участвуют два альтернирующих морфа, а в строении других, сравнительно реже, три альтернирующих морфа. Несколько забегая вперед, отметим, что если длина альтернационного ряда в области именной парадигматики исландского языка не превышает трех фонем, т.е. в именной парадигме альтернируют три морфа, то в области глагольной парадигматики длина альтернационного ряда может достигать семи фонем, а, следовательно, могут альтернировать 7 морфов, различия 7 морфологических позиций. Ср. формы gell, gjцllum, gall, gullum, gylli, golliр от глагола gjalla ‘кричать’.

Формулируя морфонологические правила в области парадигматики исландских существительных, мы опираемся на признание выводимости одной формы (производной) из другой (исходной). Для именных форм,  как мы отмечали, это - форма им.п. ед.ч. Можно, таким образом, показать, что вся лексикографическая информация, традиционно представленная в исландско-русском словаре [Берков 1962], т.е. исходная форма существительного  (форма им.п. ед.ч.), естественно, фиксирующая гласную основы, а также род существительного и флексии род,п. ед.ч. и им.п. мн.ч., является необходимой  и достаточной для того, чтобы поставить ко всем вышеперечисленным данным в однозначное соответствие одну и только одну модель  из всего инвентаря, включающего 16 морфонологических моделей. Кроме того, благодаря знанию (по словарю) исходной гласной основы автоматически предсказываются только правильные и реально существующие формы. Обобщая вышесказанное в одно общее правило для всех исландских существительных, маркированных огласовкой корня хотя бы в одной форме парадигмы, мы можем сформулировать его следующим образом. Синтез форм любого исландского существительного, маркированного морфонологически, в зависимости от его исходной формы (им.п. ед.ч.) и корневой гласной этой исходной формы, рода, а также флексии род.п. ед.ч. и им.п. мн.ч., может быть соотнесен только с одной из 16 обобщенных морфонологических моделей, составляющих весь инвентарь реально существующих в языке типов парадигм исландского существительного. Согласно этому правилу для существительных мужского рода синтез форм возможен только в рамках моделей 1, 2, 4, 6, 12, 15 и 16, для существительных женского рода — 1, 3, 7, 8, 9, 10, 11, 13 для существительных среднего рода — 14, 15.

На вопрос о том, "работает" ли это правило в рамках всего исследуемого материала или нет, мы можем ответить утвердительно, отметив, вместе с тем, два частных условия, учет которых делает это правило обобщенным для всего материала.

Так, для существительных мужского и женского родов с гласной основы (j)ц, кроме перечисленной "словарной" информации, следует учитывать дополнительную информацию (между прочим, также представленную в словаре и легко из него извлекаемую), связанную со структурой исходной формы, т.е. формы им.п. ед.ч. При этом, если в исходной форме основа односложна, то ее склонение осуществляется для существительных м.р. по модели 6, ср. vцll-ur ‘поле’, для существительных ж.р. — по модели 10. ср. rцnd ‘край’, ‘полоса’; если же основа — двусложна, то для существительных м.р. — по модели 12, ср. sцfnuр-ur ‘собрание’, ‘толпа’, для существительных ж.р. — по модели 7, ср. pцntun ‘заказ’. Второе условие связано с существительными мужского и среднего рода с исходной гласной а в моделях 2 и 5. Если гласная а проходит в корне, то она чередуется с о, ср. staр-ur ‘поле’ — дат.п. мн.ч. stцр-um (модель 2); barn n ‘ребенок’ — им., вин.п. мн.ч. bцrn (модель 5), если же гласная а проходит в суффиксе, то она чередуется с и, ср. bъnaр-ur m ‘костюм’ — дат.п. мн.ч. bъnuр-um (модель 2), meрal n ‘лекарство’ — им.п., вин.п. мн.ч. meрur (модель 5)14.

Таким образом, чтобы обеспечить правильный синтез любой формы исландского существительного, маркированного морфонологически в любой позиции парадигматического ряда, в словаре мы должны задать следующие данные. При имени существительном в им.п. ед.ч. надо указать род, флексии род.п. ед.ч. и им.п. мн.ч. и главное — номер морфонологической модели, например: vцll-ur6 m -ar, -ir. Отсутствие указания на номер модели будет сигналом о том, что данное имя существительное не маркировано морфонологически.  Полный список зафиксированных моделей может быть приведен в вводной справочной части словаря. Такой список (16 моделей) займет не более двух-трех страниц.

Нам представляется необходимым отметить возможность задания правил не только описанным способом, но и другим, имеющим более общий характер. Так, из двух исходных форм им.п. ед.ч. и им.п. мн.ч. возможно построение двух независимых классов моделей парадигматических рядов. Для исландского языка, таким образом, возможно построение шести моделей парадигматических рядов для ед.ч. и пяти — для мн.ч. Подставляя номера моделей отдельно для ед.ч. и мн.ч. в словарной статье имени, возможно обеспечение правильного синтеза любой формы исландского существительного, маркированного морфонологически, в любой позиции парадигматического ряда. Однако из чисто операциональных соображений и существующих в лексикографической практике традиций, а также в связи с тем, что при первом способе моделирования каждую морфонологическую модель парадигматического ряда представляют существительные только одного определенного рода (табл. 13), представляется более целесообразным для исландского языка использовать первый способ моделирования парадигматических рядов. Возможно, для языков, в которых вариантность парадигматических рядов достигается еще в большей степени, чем в исладском,  за счет изменения облика корня или основы, и такая вариантность сопровождается альтернационным рядом, содержащим более трех фонем, второй способ моделирования будет предпочтительнее, тем более, что количество моделей будет меньше, чем при моделировании первым способом.

Таким образом, вместо того, чтобы при каждом существительном, склоняемом с участием морфонологической характеристики, давать в словаре полные формы, например, для род.п. ед.ч. и им.п. мн.ч. (ср. rцng frangar,  rengur), мы предлагаем ограничиться следующей записью: rцng11 f -ar, -ur. В итоге оказывается возможным, установив конечное число моделей (не только для имени, но и для глагола — об этом см. ниже) и включив сведения о них в грамматический справочник к словарю, существенно упростить (отсылкой к определенному номеру модели) представление соответствующего слова и его грамматическую паспортизацию в словаре. На необходимость такого упрощения и вообще выработки рациональных способов грамматической характеристики слова в словаре в специальной литературе уже указывалось [см. Берков 1977, 33 и сл.].

Итак, нами произведено исчисление всех необходимых и достаточных морфонологических моделей парадигматических рядов, обеспечивающих правильный синтез любой формы исландского существительного, маркированного морфонологически, в любой позиции парадигмы. Релевантность подобного исчисления и выведения обобщенных морфонологических моделей для исландского языка связана с тем, что "... вариантность парадиг матических рядов достигается... в исландском языке не столько за счет разнообразия морфологических структур, сколько за счет изменения облика корня или основы в результате разного рода морфонологических преобразований, а также за счет разнообразных схем строения парадигм существительных" [Кубрякова 1974, 253].

Глава 2

МОРФОНОЛОГИЧЕСКИЕ ЯВЛЕНИЯ В ОБЛАСТИ
ГЛАГОЛЬНОЙ ПАРАДИГМАТИКИ

ОБЩИЕ ЗАМЕЧАНИЯ

Описание морфонологических характеристик германского глагола предполагает решение следующих задач:

— определение удельного веса морфонологических характеристик для традиционно выделяемых в германистике слабых и сильных классов глаголов;

— определение характера маркирования морфонологическими явлениями определенных грамматических оппозиций или отдельных форм внутри глагольных парадигм;

— определение фонологического субстрата в наблюдающихся альтернационных рядах; и в итоге

— уточнение имеющихся грамматических описаний глагола в связи с вовлечением в такое описание установленных морфонологических характеристик.

Решение всех этих задач мы связываем с представлением всей картины функционирования глагольных форм германского глагола в виде единой системы  моделей, призванной отразить организацию и отличительные особенности морфонологических явлений внутри глагольной парадигматики. Парадигматику глагола мы описываем с помощью понятия "большая парадигма". Под большой парадигмой мы понимаем иерархически упорядоченную совокупность всех видоизменений одного и того же глагола, распределенных по малым парадигмам. Малая парадигма в свою очередь понимается как совокупность грамматических видоизменений или форм глагола, объединяемых вокруг одной грамматической категории [см. Гухман 1968, 118; Грамматика 1970, 367; Кубрякова, Соболева 1979, 11]. Большая парадигма складывается из форм инфинитива и причастия II, а также малых парадигм, включающих все презентные и претеритальные формы ед.ч. и мн.ч. индикатива и конъюнктива, формы императива (2 лицо ед.ч., 1 и 2 лицо мн.ч.).

Большая парадигма может выступать как морфонологически маркированная или морфонологически немаркированная. Если во всех формах большая парадигма представлена одним единственным корневым морфом, она считается морфонологически неотмеченной. Если, напротив, в ее реализации участвует не один, а несколько (до семи в исландском языке) разных морфов одной морфемы, то она считается морфонологически маркированной и подлежит нашему анализу. Тип морфонологически маркирован ной парадигмы и соответственно ее модель характеризуются как по числу представленных в ней разных морфов одной морфемы, так и по их аранжировке в системе малых парадигм. В задачи нашего анализа входит поэтому указание на появление альтернирующих морфов в той или иной позиции парадигмы и определение субстанционального (фонологического), в нашем исследовании вокалического характера альтернационных рядов.

Каждому отдельному типу большой парадимы ставится в соответствие некая абстрактная мoдeль пoзвoляющaя описать синтез всех глагольных форм. При этом каждая отдельная модель призвана отразить специфику манифестируемых ею с морфонологической точки зрения форм, т.е. точно указать на различие в морфонологических обликах морфов, участвующих в построении парадигмы, конкретизировать их фонологический субстрат, а также предсказать правила появления морфов с аналогичным фонологическим обликом в той или иной позиции.

Вопреки укоренившейся практике описания германских языков с помощью так называемых основных форм (трех или четырех, ср. термин Grundformen, использующийся в немецкой, и Kennimyndir — в исландской грамматической традиции), мы полагаем, что для адекватного синхронного описания всех морфонологически варьирующихся форм такого их количества в исландском и немецком языках явно недостаточно. Перечисление же всех форм каждого отдельного морфонологически маркированного слабого и тем более сильного глагола, принятое в грамматических справочниках и лексикографической практике, нерационально. Взамен такого чисто, инвентарного описания форм каждого германского глагола, мы предлагаем описание, основанное на определении общих принципов моделирования глагольных форм.

Каждая модель включает в свой альтернационный ряд то число морфов, которое необходимо и достаточно для характеристики всех форм, реализуемых в большой парадигме. За исходный принимается морф, реализованный в инфинитиве, схематически изображенный . Каждое новое схематическое изображение, вводимое в представление ряда (       ), сигнализирует о появлении новых морфов, отличных от исходного, в определенных позициях и о том, что серия форм в данной позиции строится с его участием.

Каждая позиция может соответствовать либо одной единственной форме (ср., например, первую позицию, характеризующую инфинитив), либо серии форм, объединенных одним грамматическим значением (ср., например, малые парадигмы презенса или претерита индикатива ед. или мн.ч.), либо, наконец, серии форм, объединяемых более сложной совокупностью грамматических признаков (ср., например, объединение в немецком и исландском языках в одной позиции таких презентных форм, как формы индикатива и конъюнктива ед.ч., а также формы императива 2 л. ед.ч.). Однако за каждой позицией модели в каждом конкретном языке стоит определенное число форм, реализуемых с помощью данного морфа.

Если варьирование морфов наблюдается внутри серии форм в рамках одной позиции, а увеличение числа позиций представляется нецелесообразным, в схематическое изображение моделей вводятся некоторые дополнения. Так, в случае варьирования морфов внутри одной малой парадигмы вводится условное изображение самой парадигмы. Это достигается, как и  при изображении именной парадигмы, за счет дополнительных вертикальных рисунков, соответствующих формам 1, 2 и 3 л. ед. или мн.ч. Ср. рисунок    для отражения форм

                

                

типа: viр vцkum, юiр vakiр, юeir vaka исландского слабого глагола III класса vaka ‘будить’. В случае же варьирования морфов в рамках одной позиции, но в пределах разных малых парадигм вводится другое изображение (?), Так, например, в исландском языке малая парадигма ед.ч. презенса индикатива и презенса конъюнктива для многих глаголов маркируется разными морфами.

Конечной целью подобного моделирования является представление правил синтеза всех форм, что позволяет, во-первых, соотнести данные проводимого нами морфонологического анализа с традиционной классификацией глаголов, т.е. проверить правильность существующих классификаций в области германского глагола и, в частности, правомерность противопоставления слабых и сильных глаголов с синхронной точки зрения, используя для этой цели полученные морфонологические сведения. Во-вторых, пересмотреть существующие классификации, основанные главным образом на диахронии, за счет введения в описание морфонологических критериев. В качестве таковых рассматриваются морфонологические модели, отражающие чередование морфов одной морфемы в формообразовании глагола. В-третьих, прием моделирования позволяет определить синхронный статус сложившейся системы чередования и охарактеризовать с синхронной точки зрения результат переплетения и взаимодействия столь гетерогенных и гетерохронных процессов, как аблаут, умлаут, преломление и т.п. Именно это последнее и помогает определить принципы моделирования альтернационных рядов современных германских языков и установить типы представленных здесь моделей. В-четвертых, путем описания моделей становится возможным установить характерологические черты каждого отдельного германского языка в области глагольной парадигматики в ее морфонологически маркированных участках и тем самым внести те дополнения в грамматические описания германского глагола, о которых мы говорили. В-пятых, в ходе последовательного сопоставления полученных характерологических данных становится возможным выявить сведения типологического порядка, т.е. как бы отобрать признаки, релевантные для определения типологического статуса рассматриваемых языков в целом.

Возможность вовлечения полученных морфонологических данных в типологическое исследование обусловливается, таким образом, не только выработкой единых процедур собственно морфонологического анализа, но и описанием всей системы моделирования парадигматики на широком функционально-грамматическом фоне.

Материал показал, что наиболее разветвленной морфонологической системой в области глагола обладает исландский язык, достаточно близко к нему стоит немецкий — во всяком случае в том отношении, что в обоих отчётливо противопоставлены группа слабых, сильных и претерито-презентных  глаголов. Это и потребовало отдельного описания таких глаголов в указанных языках. Напротив, английский, нидерландский и датский языки  демонстрируют большую их близость и поэтому оказалось возможным рассмотреть всю сферу их глагольного формообразования совместно.

Объектом анализа в пределах предлагаемого описания всюду являются простые непроизводные глаголы (симплексы). Исключение делается лишь для тех префиксальных глаголов, которые в данном языке без префикса, т.е. в виде симплекса, не встречаются.

МОРФОНОЛОГИЧЕСКАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ГЛАГОЛОВ
В
ИСЛАНДСКОМ ЯЗЫКЕ

Слабые глаголы

Описание морфонологических характеристик германского глагола связывали обычно с описанием сильного глагола и казалось, что слабый глагол отличен от сильного только наличием дентального претерита или спецификой своих флексий. Однако в некоторых германских языках морфонология вовлечена и в образование форм слабых и претерито-презентных глаголов.

Так, в современном исландском языке морфонологически маркированным является класс глагола как таковой: и сильные, и слабые, и претерито-презентные глаголы строят свои типы спряжения и вообще систему формообразования с участием морфонологических характеристик. Вне этих характеристик остаются только такие слабые глаголы, корневая морфема  которых по своей фонологической структуре не могла быть подвергнута никаким обычным фонетическим преобразованиям (ни перегласовкам, ни переломлению), но такие фонологические структуры весьма немногочисленны. Это и делает интересным объектом морфонологического анализа не только сильные, но и слабые глаголы современного исландского языка, и в описание слабого глагола оказывается необходимым ввести понятие морфонологической модели.

Подвергая анализу классификацию слабых глаголов исландского языка в том виде, в каком она дана в разных грамматических справочниках (в том числе: Бёдварссон 1962; Kress 1963), представляется необходимым отметить прежде всего то, что распределение всех слабых глаголов по 4 классам здесь сопровождается настолько большим количеством помет, отражающих альтернирование гласных глагольных основ как нерегулярных и даже уникальных15, что подлинная картина спряжения кажется при таком освещении крайне фрагментарной и весьма сложной. Ясно, что признать такое описание рациональным можно было бы лишь в том случае, если бы выявление каких-либо общих закономерностей здесь было невозможно.

Большинство подгрупп и исключений в каждом из четырех классов слабых глаголов представляют собой глаголы, в которых хотя бы в одной форме большой парадигмы гласная основы альтернирует. Если учесть и обобщить все эти факты, картина функционирования четырех классов слабых глаголов может быть описана в более рациональной форме. Это относится, в частности, и к явлениям, которые в существующих грамматиках  описываются как уникальные, но которые, на наш взгляд, могут найти свое место при их описании с помощью обобщенных морфонологических моделей правил синтеза всех форм слабых глаголов.

Для доказательства этого положения целесообразно проанализировать существующие принципы распределения всех слабых глаголов в современном исландском языке.

Слабые глаголы традиционно делятся на четыре класса в основном в соответствии с морфологическими критериями. Так, правильно указывают, что глаголы I класса противопоставлены всем остальным специфическими флексиями ед.ч. през. инд. Своими собственными флексиями характеризуются и глаголы IV, самого продуктивного класса. Последние также противопоставлены глаголам других классов по типичному только для них расширенному варианту суффикса претерита (-aр).

Для остальных классов слабых глаголов корреляции между классом глаголов и типом дентального суффикса отсутствуют, так как претерит глаголов каждого из трех классов строится в зависимости от фонологической структуры основы и получает, таким образом, один из трех дентальных вариантов суффикса (t, d, р) [см. Мигачев 1972].

Уже это свидетельствует о том, какую большую роль играет в парадигматике слабого глагола фонологический облик корня. Сказывается это и в том, что противопоставленность глаголов разных классов осуществляется благодаря различению "легких" и "тяжелых" глагольных основ. По определению легкие основы содержат в корне легкие (тонкие) гласные с последующим одним согласным или тяжелые (широкие) гласные в конце корня. Тяжелые основы содержат легкие гласные перед двумя и более согласными или тяжелые гласные перед одним или несколькими согласными.  Так, для глаголов I класса характерны глаголы с легкой основой, а для II класса с тяжелой, ср. telja ‘считать’ (I класс), но yrkja ‘сочинять’ (II класс).

Противопоставление слабых глаголов разных классов осуществляется и благодаря различному инвентарю гласных фонем в корне инфинитива. Так, если для II класса характерны такие гласные корня инфинитива, как е, i, у, н, ei, еу, ж, то для III класса такие, как а, б, о, у, u, ъ. Не трудно показать, что эта характеристика — разное фонологическое строение корня и разный инвентарь гласных в корне — влечет за собой не только возможность отличить глаголы II от глаголов III класса (так как набор флексий у них в отличие от I и IV классов глаголов одинаков), но заставляет предположить заранее и разное морфонологическое поведение их форм.

Это же можно сказать и про другую, более частную особенность глаголов II и III классов: наличие в инфинитиве перегласованной корневой гласной для глаголов II класса, ср. slцkkva ‘гасить’, mжla ‘измерять’ (< *maljan) и неперегласованной — для глаголов III класса, ср. vaka ‘бодрствовать’, lafa ‘висеть’.

В предлагаемом ниже описании парадигматики слабого глагола мы стремимся продемонстрировать в эксплицитном виде те зависимости, которые существуют между описанными выше морфологическими и фонологическими особенностями слабых глаголов и морфонологическими преобразованиями, которые наблюдаются при их спряжении. Все эти преобразования могут быть описаны с помощью десяти обобщенных морфонологических моделей большой парадигмы, отражающих поведение 121 глагола,  

Таблица 14

Модели синтеза форм слабых глаголов исландского языка

Модель

Класс

Альтер. ряд

Пример

Кол–во глаголов по:

классу

альтер. ряду

модели

1



III

III

III

III

II

á ~ æ

u ~ y

ъ ~ y

о ~ у

ö ~ e

una, duga

trúa

þora

sökkva, stökkva**

9

2

1

2

1

5

2

11

2



I

I

II

II

III

y ~ u

ý ~ ú

æ ~ ó

y ~ o

æ ~ á

hlymja

flýja

sækja

yrkja

tæja, æja

36

2

2

28

8

1

1

2

40

3



II

au ~ ey

kaupa

1

1

1 

4



II

III

y ~ ó ~ æ

ey ~ á ~ æ

юykja

heyja

1

1

1

1

2

5



I

III

e ~ a ~ ö

telja

segja

41

2

43

43

6



        

        

III

a ~ ö ~ e

vaka, lafa,

vara

7



      

      

IV

а ~ ц

kalla

16

16

16

8

?

III

II

á ~ æ

ö ~ e

tiá, ná

slökkva

2

1

2

1

3

9

?

III

já ~ j? ~ е

ljб

1

1

1

10

?

        

        

III

а ~ е ~ ц

hafa

1

1

1

* Во всех моделях учитываются альтернации гласных в корне, однако для полноты представления материала самого продуктивного IV класса (модель 7), мы указываем также альтернации гласных в суффиксальной морфеме претерита, ср. eiskaрi — elskuрum (претерит индикатива и конъюнктива, альтернационный ряд а ~ u). Такое альтернирование имеет место во всех слабых глаголах IV класса в формах мн.ч. претерита индикатива и конъюнктива.

См. также формы глаголов sцkkva, stцkkva в качестве сильных глаголов III класса в табл. 18, модель 15 на с. 117.

 

маркированных чередованием гласной фонемы хотя бы в одной форме (позиции). Если представить их распределение по моделям (табл. 14), окажется, что только 5 глаголов (менее 5%) представляют собой глаголы с уникальными альтернационными рядами. Все же остальные глаголы (более 95%) описываются с помощью шести моделей, причем синтез их форм подчиняется определенным правилам.

Для представления полной картины формообразовния и словоизменения слабых глаголов мы отражаем в каждой модели семь главных морфологических позиций большой парадигмы. При этом за первой позицией модели стоят формы инфинитива, за второй — презентные формы ед.ч. индикатива и конъюнктива, а также императива 2 л. ед.ч., за третьей — презентные формы мн.ч. индикатива, конъюнктива и императива 1 и 2 л. мн.ч., за четвертой — претеритальные формы ед.ч. индикатива, за пятой — претеритальные формы мн.ч. индикатива, за шестой — претеритальные формы ед. и мн.ч. конъюнктива, за седьмой — формы причастия II. Образованием этих форм (исключая аналитические) и исчерпывается строение большой парадигмы слабых глаголов исландского языка. Далее отражаются: классы глаголов; альтернационные ряды, реализующие данные модели; количество глаголов по классам и по альтернационным рядам в рамках каждой модели, а также общее количество глаголов, включаемых в каждую модель. Факультативно, только для 6, 7 и 10 моделей отражены дополнительно позиции 2 и 3 л. мн.ч. презенса в связи с противопоставлением в этих позициях разных морфов одной морфемы первому лицу. Для модели 7 обобщенная позиция претерита конъюнктива "расщеплена" на две позиции (позиции ед. и мн.ч.) в связи с противопоставлением морфов, реализующих ед.ч., морфам, реализующим мн.ч.

Все эти данные указаны в сводной таблице моделей синтеза форм слабых глаголов исландского языка (табл. 14).

Прежде чем перейти к анализу особенностей каждой модели, представляется важным продемонстрировать корреляцию между традиционно выделяемыми классами слабых глаголов и предложенными моделями синтеза их форм (табл. 15).

Таблица демонстрирует, что четко одно-однозначной корреляции между определенным классом глаголов и соответствующей морфонологической моделью не существует. Так, только IV классу глаголов соответствует одна модель (7); I же класс глаголов реализуется с помощью двух моделей (2 и 5), II — пяти (1, 2, 3, 4 и 8), a III — уже с помощью восьми моделей. Если пойти в интерпретации таблицы «от моделей», то корреляция будет выглядеть достаточно строгой: так, модели 1, 3, 6, 7, 9, 10 (т.е. всего шесть моделей) оказываются типичными только для какого-либо одного слабого класса.

Еще в более очевидной форме эта закономерность выступает при статистической обработке данных, т.е. при учете продуктивности модели. Представим эти данные в виде таблицы (табл. 16).

Из табл. 16 видно, что эффективность морфонологического моделирования подтверждается тем, что для каждого класса слабых глаголов оказываются доминирующими одна или две морфонологические модели, и тем, что, напротив, каждой морфонологической модели соответствуют преимущественно глаголы одного класса. Так, модель 7 — реализуется только  

Таблица 15

Модель

Класс

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

I

+

+

II

+

+

+

+

+

III

+

+

+

+

+

+

+

+

IV

+

Таблица 16

Модель

Класс

5

2

7

1

б

8

9

4

3

10

Всего по классам

I

41

36

77

II

2

2

1

1

1

7

III

2

2

9

3

2

1

1

1

21

IV

16

16

Всего по моделям

43

40

16

36

3

3

1

2

1

1

121

глаголами IV класса, модель 6 — глаголами III класса и т.д. Модели 2 и 5 оказываются совершенно нетипичными для глаголов непервого класса. В табл. 16 эти факты подчеркнуты выделением доминирующего числа глаголов, строящихся по указанной модели. Таким образом, решающим доводом в пользу морфонологического представления глаголов, например I класса, и необходимости его разбиения на две части является существование в рамках этого класса двух примерно равных по численности групп глаголов (41 и 36), следующих разным схемам чередований в большой парадигме, с разной длиной альтернационных рядов. Реально I класс слабых глаголов в его морфонологически маркированных разновидностях демонстрирует два типа большой парадигмы, существенно отличающихся друг от друга по фонологической субстанции ряда, по его длине (ср. ъ ~ у и е ~ а ~ ц) и по оформлению ед. и мн.ч. претерита.

Анализ морфонологически маркированных больших парадигм показывает, что системное противопоставление форм внутри парадигмы тесно связано с маркированностью одной или нескольких малых парадигм или с отчетливой внутрипарадигматической противопоставленностью отдельных форм. При этом способы морфологического и морфонологического противопоставления форм могут не совпадать. Если с морфологической точки зрения противопоставленными являются все указанные нами позиции, в качестве морфонологически противопоставленных они выступают далеко не всегда. Таким образом, при анализе оппозиций в малых парадигмах важно подчеркнуть, что все они маркированы морфологически в сопровождении морфонологических средств или без них, однако в случае омонимии  морфологических средств, выраженных материально или нулем, морфонологические характеристики, как мы писали в I гл., повышаются в своем ранге, являясь единственным средством противопоставления форм. Так, если в формах йg hef ‘я имею’, но йg hafрi ‘я имел’ чередование корневой гласной является сопутствующим средством, то в формах йg hafрi ‘я имел’, но йg hefрi ‘я имел бы’ оно, повышаясь в ранге, является единственным средством противопоставления форм.

Итак, в целом следует отметить, что морфологические функции морфонологических явлений ни в одной из моделей по существу не совпадают. Так, функциональная нагрузка морфонологических явлений в первой модели заключается в выделении одних форм конъюнктива. Во второй модели специально маркированы формы претерита индикатива и причастия II. В третьей модели — формы ед. и мн.ч. претерита индикатива и т.д.

Подлинная морфологизация морфонологических явлений может быть отмечена лишь в тех противопоставлениях, где из-за тождества флексий дифференциальные признаки форм связаны с разной огласовкой последних.

При системном сопоставлении всех моделей выявляется, однако, тенденция использовать морфонологическую противопоставленность форм прежде всего для выделения претерита индикатива и конъюнктива. Из этого следует, что противопоставление форм претерита всем прочим формам было настолько существенным даже в пределах самого слабого глагола, что оно строилось не только с помощью дентального суффикса, но и с использованием морфонологических характеристик там, где это было возможно.

Следует подчеркнуть также, что релевантность морфологической позиции очевидна, поскольку последняя диктует правила появления перегласованной  и неперегласованной гласной. Так, например, чередование а ~ ц в корневом морфе и а ~ u — в суффиксальном (модель 7) интерпретируется часто как фонологически обусловленное чередование перед формантом с начальной гласной и, однако "автоматизм" такого чередования нарушается в форме причастия II, ср. kцlluр-um, но kallaр-ur. Следовательно, морфологическая (морфонологическая), а не фонологическая позиция "решает судьбу" данного альтернационного ряда.

Что же касается субстанциональной (фонологической) реализации моделей, то большинство последних (6 моделей) заполняется одним единственным альтернационным рядом; лишь в модели 4 и 8 представлены два альтернационных ряда, в модели 1 и 2 — пять. В строении всех моделей наблюдается следующая особенность, касающаяся длины альтернационного ряда. Так, среди десяти моделей у пяти (1, 2, 3, 7, 8) альтернационный ряд состоит из двух фонем, т.е. два морфа обеспечивают функционирование всех форм большой парадигмы. В остальных моделях альтернационный ряд состоит из трех фонем. В отличие от сильного глагола, который демонстрирует до семи фонем в альтернационном ряду, слабый глагол, таким образом, характеризуется максимально трехчленной структурой альтернационного ряда.

Важно также отметить, что за каждым классом слабых глаголов достаточно жестко закреплены собственные альтернационные ряды, специфичные только для определенного класса. Так, альтернационный ряд а ~ ц ха рактерен только для IV класса, о ~  у — для III класса и т.д. Единственным исключением в модели 5 является альтернационный ряд е ~ а ~ ц, характерный и для I, и для III класса. Однако если число глаголов I класса с этим альтернационным рядом составляет 41 единицу, то число глаголов III класса — всего две единицы, т.е. глаголы III класса находятся на периферии модели. Еще одним подтверждением важности морфонологических характеристик является тот факт, что разные классы слабых глаголов демонстрируют чередования, разные по своей фонологической субстанции. Так, в I классе глаголов морфы, содержащие корневую гласную у, могут чередоваться только с морфами, содержащими гласную и, ср. hlymja ‘греметь’, во II классе глаголы с той же исходной гласной корня чередуются с о, ср. yrkja ‘сочинять’. Аналогично, глаголы II класса, ср. sжkja ‘приходить’, ‘посещать’, противопоставлены глаголам III класса, ср. tжja ‘трепать’, поскольку в первом случае, в рамках той же модели, ж чередуется с у, а во втором — с б.

Маркером принадлежности глаголов к разным классам и моделям служит также и вертикальная симметрия в строении альтернационных рядов, ср. о ~ у и у ~ о, u ~ у и у ~ u. Так, если в основе инфинитива представлена гласная у, чередующаяся в формах (по модели 2) с о, то это свидетельствует о принадлежности данных глаголов только ко II классу, а о ~ у (по модели I) — к III классу, ср. yrkja ‘сочинять’ (II класс), юora ‘осмелиться’ (III класс). Даже в том случае, когда симметричные альтернационные ряды б ~ ж и ж ~ б характеризуют фонологическое строение глаголов одного класса, в данном случае третьего, то все равно эти глаголы разведены по разным моделям, ср. sб ‘сеять’ — модель I, tжgja ‘трепать’ — модель 2. Уже это указывает на важность той исходной фонологической структуры, которая представлена в форме инфинитива, начинающего собой альтернирование морфов в наших моделях и выступающего в этом смысле в качестве "вершины" большой парадигмы. И в этом смысле наши модели соответствуют лексикографической практике представления глагола в форме инфинитива и свидетельствуют о том, что реальную запись чередующихся морфов в словаре можно заменить простым указанием на номер модели при каждом морфонологически маркированном слабом глаголе, что, конечно, существенно упрощает подачу их форм. Так, например, вместо указания при глаголе telja ‘считать’ форм tel, taldi, tцldum, taliр [Берков 1962, 760] мы могли бы ограничиться следующей записью: teljag5-di.

Сильные глаголы

Описание морфонологических явлений в сфере сильного глагола исландского языка представляет собой едва ли не самую сложную задачу среди всех задач, связанных с отражением роли морфонологии в системах германских языков. Это обусловлено тем, что именно в данной области морфонологические явления образуют саму основу формообразования и достигают пика сложности по своей разветвленности и комбинаторике. Как по количеству реализующихся здесь альтернационных рядов, так и по их протяженности, как по комбинаторике в них гласных фонем, так и по общим принципам моделирования альтернационных рядов с целью их противопоставления, большие парадигмы сильных глаголов демонстрируют  наредкость сложные системы форм, создаваемых в синхронии путем применения разнообразных формальных операций. И хотя многие из них и связаны с прибавлением флексий и других формантов, главными формальными операциями оказываются все же операции по видоизменению исходного облика корня глагола в определенной морфологической позиции, т.е. операции чисто морфонологического характера. Адекватному отражению этих операций, обеспечивающих синтез форм исландского глагола с морфонологической точки зрения, и служат предлагаемые модели.

Для анализа и определения функциональной роли морфонологических преобразований в области гласных исходной основы во всех глагольных формах мы предлагаем также, как для слабых глаголов, обобщенные морфонологические модели правил синтеза форм сильных глаголов исландского языка. В каждой модели мы сочли необходимым и достаточным отразить те же 7 позиций в большой парадигме, которые были зафиксированы для синтеза всех слабых форм. Инвентарь моделей см. в табл. 17.

Прежде чем перейти к анализу особенностей каждой модели, а также групп моделей, представляется важным продемонстрировать корреляцию между традиционно выделяемыми классами сильных глаголов и предложенными моделями синтеза форм последних (табл. 18).

Интересно отметить, что из 25 моделей 20 моделей, т.е. значительное большинство, включают глаголы только одного класса и только 4 модели включают глаголы двух классов, ср. модель 3 — глаголы V и VI классов, модель 4 — глаголы V и VI классов, модель 17 — глаголы IV и VII классов, модель 18 - глаголы II и III классов. Одна модель (9) включает глаголы трех классов — III, IV и V. При этом в каждой из этих моделей, кроме модели 3 (включающей по одному глаголу каждого из классов), глаголы одного из классов в количественном отношении доминируют среди других т.е. мы можем говорить о доминации глаголов одного класса в каждой модели.  Если же идти от классов, то следует отметить, что чем проще и однотипнее  фонологическая структура корня (основы) глаголов, составляющих тот или иной класс, тем меньшему количеству моделей они следуют, ср. I класс (две модели), II класс (одна модель), но VI класс (восемь моделей),  VII класс (восемь моделей).

Таблица также демонстрирует, что морфонологического единообразия внутри некоторых классов не существует. Так, в III классе отчетливо противопоставлены  два подкласса глаголов, включаемых в разные морфонологические  модели (7 и 8) с разными как по субстанциональной реализации так и по длине альтернационными рядами. Аналогичные отношения наблюдаются  в пределах глагольных форм VI и VII классов. Напротив, одна и та же модель, объединяющая глаголы разных (двух или трех) классов, может сближать их. Ср. глаголы V и VI классов, объединенные в рамках модели 4, и глаголы III, IV и V классов, объединенные в рамках модели 9.

Анализ показывает, что 25 моделей включают 175 сильных глаголов, однако 80% этих глаголов объединены всего в 8 моделей (от 8 до 33 глаголов в каждой), а остальные 20% глаголов объединены в 17 моделей и таким образом составляют периферийную область в сфере морфонологии сильного глагола.

Из этого следует также, что регулярные ряды могут быть описаны с помощью всего 8 моделей. 

Таблица 17

Модели синтеза форм сильных глаголов исландского языка

Модель

Альтернационный ряд

Примеры

Класс глаголов

Кол-во по классу

Кол-во по модели

1



ei ~ é

heita

VII

2

2

2



ae ~ ó ~ e

hlжja

VI

1

1

3



e ~ ó ~ æ

é ~ á ~ æ

vega

éta

VI

V

1

1

2

4



i ~ á ~ æ ~ e

e ~ ó ~ æ ~ a

e ~ ó ~ æ ~ o

ey ~ ó ~ æ ~ á

liggja

hefja

vefa

deyja

V

VI

VI

VI

3

3

1

1

8

5



í ~ ei ~ i

lнta

I

29

29

6



í ~ еi ~ i ~ e

bía

I

1

1 

7



е ~ а ~ б ~ ж

е ~ a ~ o ~ æ

gefa

vera

V

V

8

1

9

8



e ~ á ~ u ~ y

i ~ a ~ u ~y

е ~ a ~ u ~ у

у ~ ö ~ u ~ y

bregða

spinna

brenna

syngja

III

III

III

III

1

11

4

1

17

9



е ~ а ~ u ~ у ~ о

е ~ а ~ б ~ ж ~ о

е ~ а ~ б ~ ж ~ e

i ~ a ~ á ~ æ ~ e

skella, verða

bera, skera. stela

nema

sitja

III

IV

IV

V

21

3

1

2

27

10

?

о ~ е ~ ж

koma

IV

1

1

11

?

у ~ ж ~е

ъ ~ э ~ е

б ~ ж ~ й

rуa, grуa

nъa, snъa

grбta, rбрa

VII

VII

VII

2

2

4

8

12

?

б ~ ж ~ у ~ е

о ~ ж ~ у ~ е

slб

vo

VI

VI

3

1

4

13

?

jб ~ й ~ б ~ ж

sjб

V

1

1

14

?

о ~ е ~ у ~ ж

troрa

VI

1

1

15

?

ц ~ е ~ u ~ у ~ о

stцkkva, sцkkva,*

krцkkva

III

3

1

3

16

?

б ~ ж ~ й ~ e

Vll

1

1

17

?

ц ~ e ~ jу ~ iu ~ jv

o ~ e ~ а ~ б ~ ж

au ~ ey ~ jу ~ ju ~ jy

ъ ~ э ~ jу ~ ju ~ y

hцggva

sofa

auka

bъa

VII

IV

Vll

Vll

1

1

3

1

6

18

?

jу ~ э ~ au ~ u ~ y ~ o

( j)ъ ~ уъ ~ аu ~ u ~ у ~ о

jб ~ е ~ а ~ u ~ у ~ о

brjуta

fjъka, sъpa

skjalfa

II

II

III

18

14

1

33

19



а ~ ц ~ й

hanga

VII

1

1

20

?

         

         

а ~ е ~ о

ganga

VII

1

1

21

?

         

         

а ~ е ~ ц ~ й

falla

VII

2

2

22

?

          

          

a ~ e ~ o ~ ó ~ ae

fara

VI

9

9

23

?

       

       

а ~ e ~ ö ~ ó ~ æ

taka

VI

4

4

24

?

         

         

а ~ e ~ ц ~ у ~ u ~ у

(v)axa

VI

1

1

25

?

         

         

ja ~ e ~ jö ~ a ~ u ~ у ~ о

gjalla

III

3

3

*См. также формы глаголов sцkkva, sцkkva в качестве спабых глаголов II класса в табл. 14, модель 1 на стр.

Таблица 18

Класс

Модель

I

II

III

IV

V

VI

VII

Всего по моделям

1

2

2

2

1

1

3

1

1

2

4

3

5

8

5

29

29

6

1

1

7

9

9

8

17

17

9

21

4

2

27

10

1

1

11

8

8

12

4

4

13

1

1

14

1

1

15

3

3

16

1

1

17

1

5

6

18

32

1

33

19

1

1

20

1

1

21

2

2

22

9

9

23

4

4

24

1

1

25

3

3

Всего по классам

30

32

45

6

16

26

20

175

При сравнении больших парадигм слабых и сильных глаголов внимание обращает на себя следующее:

1. Несмотря на несомненно бульшую сложность моделирования сильного глагола, морфонология участвует в маркировании одних и тех же грамматических категорий: лица, числа, времени и наклонения. Вместе с тем в сфере сильного глагола противопоставление по числам, а главное по лицам, чаще маркируется, чем в сфере слабого глагола. В то же время в слабых и в сильных глаголах наиболее маркированной областью выступают претеритальные формы, включая причастие II.

2. "Дистанция" между отдельными классами в той и в другой сфере глаголов примерно одинакова, т.е. принципы расподобления между глаголами разных классов сохраняются и там, и там.

3. Порядок последовательного представления моделей выбран не случайно и соответствует либо увеличению числа позиций, маркированных одним и тем же морфом, но отличным от исходного, либо включению еще одного морфа в состав моделей, либо необходимостью увеличения числа позиций для отдельных форм или их серий.

Принципы моделирования сильного глагола представляются поэтому отличными от принципов моделирования слабых глаголов не столько в силу своих морфологических особенностей, сколько из-за существенных различий в технике моделирования альтернационного ряда. Если внутри парадигм слабого глагола преобладают бинарные (двучленные) альтернационные ряды (их 14 по сравнению с 6 тернарными), то в сильном глаголе, напротив, в 25 моделях бинарный ряд только один, тернарных — 10, зато многочленных (от 4 до 7) — 3316.

Более того, в слабом глаголе тернарные ряды не представляют собой разворачиваемых бинарных рядов. Иная картина в сильном глаголе, в котором из 44 рядов 29 могут быть представлены в качестве разворачивающихся вариантов всего лишь 9 бинарных исходных рядов. Эти данные зафиксированы в табл. 19.

Таблица представляет собой результат сопоставления всех наблюдаемых в синхронии альтернационных рядов и сведения в систему тех из них, которые объединены тождеством первой (исходной или ядерной) оппозиции. Это позволяет сгруппировать часть альтернационных рядов вокруг одной ядерной оппозиции. Так, например, ядерная оппозиция а ~ е выступает в системе глагольного формообразования в составе пяти альтернационных рядов, разворачивающих исходную оппозицию нетождественным образом.

Существование такого большого количества развернутых рядов помогает понять, почему с синхронной точки зрения нельзя объяснить формообразование и словоизменение сильного глагола только чередованиями по аблауту. Будь это так, максимальное число морфонологических различий было бы равно четырем. Да и по своему субстанциональному заполнению многие ряды органично сочетают чередования по аблауту с более поздними чередованиями по различным типам умлаута и преломлению. Все это свидетельствует о значительной сложности техники моделирования альтернационных рядов, с диахронной точки зрения являющейся рефлексом разных фонологических процессов, синхронно друг от друга совершенно неотличимых. Ошибочными являются поэтому как такие описания сильного глагола в нормативных грамматиках германских языков, в которых чередования в формообразовании глагола трактуются только как "аблаут", так и те, в которых искусственно пытаются связать все формообразование с противопоставлением всего лишь трех — четырёх морфов одной морфемы. Итак, то, что предстает перед нами, уже не может быть охарактеризовано диахро нической формулировкой,

Таблица 19


Исходные (ядерные) альтернационные оппозиции

Развернутые (полные) альтернационные ряды

N° Модели

Кол-во альт. рядов

1

a ~ e

a ~ e ~ ö

20

5

a ~ e ~ ö ~ é

21

a ~ e ~ ö ~ ó ~ æ

22,23

a ~ e ~ ö ~ ó ~ u ~ y

24

ja ~ e ~ jö ~ a ~ u ~ y ~ o

25

2

e ~ a

e ~ a ~ á ~ æ

7

6

e ~ a ~ á ~ æ ~ о

9

e ~ a ~ á ~ æ ~ u

9

е ~ а ~ о ~ ж

7

e ~ a ~ u ~ y

8

e ~ a ~ u ~ y ~ o

9

3

i ~ a

i ~ a ~ u ~ y

8

2

i ~ а ~ á ~ æ ~ е

9

4

е ~ ó

e ~ ó ~ æ

3

3

е ~ у ~ ж ~ а

4

е ~ у ~ ж ~ о

4

5

o ~ e

o ~ e ~ æ

10

3

o ~ e ~ ó ~ æ

14

o ~ e ~ a ~ á ~ æ

17

6

í ~ ei

í ~ ei ~ i

5

2

í ~ ei ~ i ~ e

6

7

ú ~ ý

ú ~ ý ~ e

11

3

ú ~ ý ~ jó ~ ju  ~ у

17

(j)ú ~ ý ~ au ~ u ~ y ~ o

18

8

á ~ æ

á ~ æ ~ e

11

3

á ~ æ ~ é ~ е

16