23707

История Советского государства 1900-1991

Книга

История и СИД

Изменения и кризис в партии [4. XVII съезд партии. XVIII съезд партии. Полная трансформация партии [9.

Русский

2013-08-05

3.37 MB

4 чел.

История Советского государства.

1900-1991

Николя Верт

Редакторы: Варламов А.В., Иорданская К.В., Рыжков Ю.Д.

Рекомендовано Комитетом по высшей школе Миннауки России в качестве учебного пособия

NICOLAS WERTH

Agrégé d'histoire, charge de recherche au CNRS

HISTOIRE DE L’UNION SOVIETIQUE. 1900—1991.

Presses Universitaires de France

Верт Н.

В35     История советского государства. 1900—1991: Пер. с фр. — М.: Прогресс: Прогресс-Академия, 1992. — 480 с.

В книге известного французского историка, специалиста по русско-советским исследованиям, излагается история нашей страны с 1900 по 1991 год включительно.

Адресованная прежде всего студентам, книга Н.Верта своей объективностью, отсутствием пропагандистских и идеологических клише, концептуальной подачей материала, без сомнения, привлечет внимание самых широких читательских кругов, интересующихся историей нашей страны.

0503020000-116

006(01)-92

КБ-44-52-91

ББК 63.3(2)

©PUF. 1990

© Н. Верт, 1992 (перевод на русск. яз.)

© Издательская группа «Прогресс», «Прогресс—Академия», 1992

ISBN 5-01-003643-9

[0.0.1] От издательства

[0.0.2] К российскому читателю

[1] Глава I. Российская империя в начале XX в.

[1.1] I. ПОЛИТИЧЕСКИЕ, ЭКОНОМИЧЕСКИЕ И СОЦИАЛЬНЫЕ ПРОТИВОРЕЧИЯ

[1.1.1] 1. Самодержавие

[1.1.2] 2. Особенности развития промышленности

[1.1.3] 3. Особенности крестьянского общества

[1.1.4] 4. «Рабочий вопрос»

[1.2] II. ОППОЗИЦИОННЫЕ ДВИЖЕНИЯ

[1.2.1] 1. Либералы

[1.2.2] 2. Революционные и национальные движения

[1.2.3] 3. Кризис 1900 — 1903 гг.

[2] Глава II. Провал политической альтернативы (1905— 1914)

[2.1] I. РЕВОЛЮЦИЯ 1905 — 1907 гг.: ПРОВАЛ ПОПЫТКИ УСТАНОВЛЕНИЯ ПАРЛАМЕНТСКОЙ МОНАРХИИ

[2.1.1] 1. От русско-японской войны до Кровавого воскресенья

[2.1.2] 2. Два пути революции

[2.1.3] 3. Подъем революционного движения и Октябрьский манифест

[2.1.4] 4. Поражение социальной революции и возврат к консерватизму

[2.1.5] 5. Первая Дума и конец парламентских иллюзий

[2.1.6] 6. Вторая Дума — доказательство невозможности политического обновления

[2.2] II. СТОЛЫПИНСКИЕ РЕФОРМЫ: ПРОВАЛ ПРОСВЕЩЕННОГО КОНСЕРВАТИЗМА

[2.2.1] 1. Основы «обновления» страны

[2.2.2] 2. Политические и идеологические преимущества

[2.2.3] 3. Экономические преимущества

[2.2.4] 4. Ошибки Столыпина

[2.2.5] 5. 1912 — 1914 гг.: политический застой и социальные брожения

[3] Глава III. От войны до революции (1914 — 1917)

[3.1] I. РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ В ВОЙНЕ

[3.1.1] 1. Иллюзии 1914 г.

[3.1.2] 2. Сокрушительные поражения на фронте, развал экономики, политическое бессилие

[3.1.3] 3. Раскол оппозиционных движений

[3.2] II. ФЕВРАЛЬСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ И ПАДЕНИЕ ЦАРИЗМА

[3.2.1] 1. Февральские дни

[3.2.2] 2. Установление «двоевластия» и отречение Николая II

[3.3] III. РЕВОЛЮЦИЯ В РОССИИ

[3.3.1] 1. «Двоевластие» или многовластие?

[3.3.2] 2. «Освобождение» слова

[3.3.3] 3. Проблема войны и апрельский кризис

[3.3.4] 4. Коалиционное правительство и рост социальной напряженности

[3.3.5] 5. Кризис лета 1917 г.

[3.3.6] 6. Крах государственных институтов и распад общества

[3.3.7] 7. Взятие власти большевиками

[4] Глава IV. Годы выживания и формирования государства (1918 — 1921)

[4.1] I. ПРЕВРАЩЕНИЕ БОЛЬШЕВИЗМА В ГОСУДАРСТВЕННУЮ СТРУКТУРУ

[4.1.1] 1. Первые декреты

[4.1.2] 2. Рабочий контроль и начало национализации

[4.1.3] 3. Вытеснение Советов и роспуск Учредительного собрания

[4.2] II. БРЕСТ-ЛИТОВСКИЙ ДОГОВОР И ЕГО ПОСЛЕДСТВИЯ

[4.3] III. ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА И ИНОСТРАННАЯ ИНТЕРВЕНЦИЯ

[4.3.1] 1. На фронтах гражданской войны

[4.3.2] 2. Иностранная интервенция

[4.4] IV. «ВОЕННЫЙ КОММУНИЗМ»

[4.4.1] 1. Создание Красной Армии

[4.4.2] 2. Национализация и мобилизация экономики

[4.4.3] 3. Установление политической диктатуры

[4.4.4] 4. Конец гражданской войны: почему большевики победили?

[4.4.5] 5. Рождение Коминтерна

[4.5] V. КРИЗИС «ВОЕННОГО КОММУНИЗМА»

[4.5.1] 1. Экономическая отсталость и социальная деградация

[4.5.2] 2. Изменения и кризис в партии

[4.5.3] 3. Кронштадтское восстание

[4.5.4] 4. X партийный съезд — решающий поворот

[5] Глава V. Годы нэпа (1921 — 1928)

[5.1] I. ОБРАЗОВАНИЕ СССР: НАЦИОНАЛЬНЫЕ ИНТЕРЕСЫ И КУЛЬТУРНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

[5.1.1] 1. Право на самоопределение: теория и реальность

[5.1.2] 2. Попытки союзного объединения

[5.1.3] 3. Каким быть Союзу?

[5.1.4] 4. Как создать «новый социум общей судьбы»?

[5.1.5] 5. Политика в области культуры и религии

[5.2] II. «СОЮЗ РАБОЧИХ И КРЕСТЬЯН»

[5.2.1] 1. Нэп в сельском хозяйстве

[5.2.2] 2. Нэп в промышленности

[5.2.3] 3. Общественное недовольство

[5.2.4] 4. Споры о путях развития страны

[5.3] III. ПОЛИТИЧЕСКАЯ БОРЬБА

[5.3.1] 1. «Последнее ленинское сражение»

[5.3.2] 2. Первые битвы за власть

[5.3.3] 3. Ленинское наследие

[5.3.4] 4. Раскол «тройки»

[5.3.5] 5. «Объединенная оппозиция»

[5.3.6] 6. Размышления над провалом

[5.4] IV. КОНЕЦ НЭПА

[5.4.1] 1. Зима 1927/28 г. — хлебозаготовительный кризис

[5.4.2] 2. Разгром «правой оппозиции»

[5.4.3] 3. Вперед без оглядки

[6] Глава VI. Тридцатые годы. Решающее десятилетие

[6.1] 1. «ВЕЛИКИЙ ПЕРЕЛОМ» (1929 — 1933)

[6.1.1] 1. Коллективизация

[6.1.2] 2. Первая пятилетка: Индустриализация. Культурная и социальная революция

[6.1.3] 3. Партия и «великий перелом»

[6.2] II. РАЗРЫВ И ЗАГОВОР (1934 — 1939)

[6.2.1] 1. XVII съезд партии. Начало разрыва

[6.2.2] 2. Убийство Кирова. Воплощение идеи заговора

[6.2.3] 3. Год 1935-й, решающий

[6.2.4] 4. Смысл первого Московского процесса

[6.2.5] 5. Ежовщина. Борьба с бюрократией, террор и экономический кризис

[6.2.6] 6. XVIII съезд партии. Начало разрядки?

[6.3] III. ИТОГИ РЕШАЮЩЕГО ДЕСЯТИЛЕТИЯ

[6.3.1] 1. Становление модели экономического развития

[6.3.2] 2. Общество разрушенных структур

[6.3.3] 3. Демонизм, «социалистическая законность», национализм и возврат к нравственным устоям

[7] Глава VII. Внешняя политика Советского государства (1921—1941)

[7.1] I. НОВАЯ КОНЦЕПЦИЯ МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ

[7.2] II. ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ СОВЕТСКОЙ ВНЕШНЕЙ ПОЛИТИКИ В ГОДЫ НЭПА (1921 — 1928)

[7.2.1] 1. Германия как главный партнер в Европе

[7.2.2] 2. Сложности в советско-британских и советско-французских отношениях

[7.2.3] 3. Китай как главный партнер в Азии

[7.3] III. БОРЬБА ПРОТИВ «СОЦИАЛ-ФАШИЗМА» И «ОБОСТРЕНИЕ КАПИТАЛИСТИЧЕСКИХ ПРОТИВОРЕЧИЙ» (1928 — 1933)

[7.3.1] 1. VI конгресс Коминтерна: крутой поворот

[7.3.2] 2. Миф о «капиталистическом окружении»

[7.3.3] 3. Расширение советской дипломатической деятельности

[7.4] IV. СОВЕТСКАЯ ДИПЛОМАТИЯ И «КОЛЛЕКТИВНАЯ БЕЗОПАСНОСТЬ» (1934 — 1939)

[7.4.1] 1. «Новый курс» советской дипломатии

[7.4.2] 2. СССР и война в Испании

[7.4.3] 3. Крах политики «коллективной безопасности»

[7.5] V. ЭРА СОВЕТСКО-ГЕРМАНСКОГО ПАКТА И ЕГО ПОСЛЕДСТВИЯ (1939—1941)

[7.5.1] 1. Советско-германский пакт

[7.5.2] 2. Секретный протокол в действии

[7.5.3] 3. Ухудшение советско-германских отношений

[8] Глава VIII. Советский Союз в войне (1941 — 1945)

[8.1] I. ФАШИСТСКОЕ НАШЕСТВИЕ

[8.1.1] 1. План «Барбаросса»: успех и провал «блицкрига»

[8.1.2] 2. «Расстрелянная Красная Армия»

[8.1.3] 3. Эвакуация и перестройка страны на военный лад. Солидарность союзников

[8.2] II. ПОВОРОТ В ВОЙНЕ (ЛЕТО 1942 — ЛЕТО 1943)

[8.2.1] 1. Военные поражения СССР летом 1942 г.

[8.2.2] 2. Сталинград и Курск: две решающие победы СССР

[8.3] III. РАЗМЫШЛЕНИЯ О КРУТОМ ПОВОРОТЕ

[8.3.1] 1. Конверсия советской экономики и ее последствия

[8.3.2] 2. Роль помощи союзников

[8.3.3] 3. Фашистские зверства и провал «восточной политики»

[8.3.4] 4. Патриотизм, смягчение режима и социальный консенсус

[8.4] IV. К ПОБЕДЕ (ЛЕТО 1943 — МАЙ 1945 Г.)

[8.4.1] 1. Тегеранская конференция

[8.4.2] 2. Большое наступление 1944 г.

[8.4.3] 3. Ялтинская конференция и победа

[9] Глава IX. Победоносный сталинизм

[9.1] I. ВОЗВРАТ К ДОВОЕННОЙ МОДЕЛИ ЭКОНОМИЧЕСКОГО РАЗВИТИЯ

[9.1.1] 1. Дискуссия об основных направлениях

[9.1.2] 2. Невозможная сельскохозяйственная реформа

[9.1.3] 3. Возврат к волюнтаризму

[9.2] II. УСИЛЕНИЕ КОНТРОЛЯ ВО ВСЕХ СФЕРАХ

[9.2.1] 1. «Одергивание» национальностей

[9.2.2] 2. Ждановщина

[9.2.3] 3. Апогей системы концлагерей

[9.3] III. СССР В ПОСЛЕВОЕННЫХ МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЯХ

[9.3.1] 1. Новое соотношение сил в Европе: от Потсдама до Парижской конференции

[9.3.2] 2. Биполяризация мира и «холодная война»

[9.3.3] 3. Советско-югославский разрыв и его последствия

[9.3.4] 4. Апогей «холодной войны»

[9.4] IV. «РАЗВИТОЙ» СТАЛИНИЗМ

[9.4.1] 1. Специфика структур власти

[9.4.2] 2. Политические конфликты и альтернативы

[9.4.3] 3. Полная трансформация партии

[9.4.4] 4. Последний «заговор»

[10] Глава X. Хрущевские годы (1953 — 1964)

[10.1] I. БОРЬБА ЗА СТАЛИНСКОЕ НАСЛЕДИЕ И НАЧАЛО ХРУЩЕВСКИХ РЕФОРМ (1953 — 1957)

[10.1.1] 1. Реорганизация властных структур

[10.1.2] 2. Экономические и политические дискуссии: рождение хрущевских реформ

[10.1.3] 3. «Оттепель» во внешней политике

[10.1.4] 4. XX съезд: начало управляемой десталинизации

[10.1.5] 5. От XX съезда КПСС до устранения антипартийной группы

[10.2] II. ПРЕДЕЛЫ И ПЕРЕХЛЕСТЫ ХРУЩЕВСКОГО ПРОЕКТА (1958 — 1864)

[10.2.1] 1. «Догнать и перегнать Америку!»

[10.2.2] 2. Пределы культурной «оттепели»

[10.2.3] 3. Экономические «пробуксовки» и миф о коммунизме

[10.2.4] 4. XXII съезд КПСС и его последствия

[10.2.5] 5. Волюнтаризм внешней политики

[10.2.6] 6. «Законная» отставка

[11] Глава XI. Эпоха «развитого социализма» или «годы застоя» (1965 — 1985)?

[11.1] I. ПОЛИТИЧЕСКИЙ КОМПРОМИСС: КОСНОСТЬ И КОНСЕРВАТИЗМ

[11.1.1] 1. Политический консерватизм и экономическая реформа

[11.1.2] 2. Консенсус и разногласия

[11.1.3] 3. Персонализация власти и институциональный плюрализм

[11.1.4] 4. Брежневская конституция

[11.1.5] 5. Консервативные тенденции и провал попыток реформ

[11.2] II. КРИЗИС «РАЗВИТОГО СОЦИАЛИЗМА»

[11.2.1] 1. Трудности в сельском хозяйстве

[11.2.2] 2. Кризис организации труда

[11.3] III. ИЗМЕНЕНИЯ В ОБЩЕСТВЕННОЙ ЖИЗНИ

[11.3.1] 1. Демографические изменения

[11.3.2] 2. Урбанизация и ее последствия

[11.3.3] 3. «Городской микромир» и «неформальные структуры»

[11.3.4] 4. Поощрение и контроль общественной активности

[11.3.5] 5. Формы несогласия и отстранения

[11.4] IV. СССР В МИРЕ

[11.4.1] 1. СССР и социалистический лагерь

[11.4.2] 2. Разрядка напряженности и ее пределы

[11.4.3] 3. Советское присутствие в мире и конец «разрядки»

[11.5] V. «МЕЖДУЦАРСТВИЕ»

[11.5.1] 1. Внутренние аспекты

[11.5.2] 2. Внешние аспекты

[12] Глава XII. Революция Горбачева

[12.1] I. РАСКРЕПОЩЕННОЕ СЛОВО

[12.1.1] 1. Гласность и десталинизация

[12.1.2] 2. Возвращение к истокам

[12.1.3] 3. «Издержки» гласности

[12.2] II. ЭКОНОМИЧЕСКИЕ РЕФОРМЫ

[12.2.1] 1. Попытки реформ: развитие самостоятельности предприятий

[12.2.2] 2. Попытки реформ: развитие частной инициативы

[12.3] III. ПОЛИТИЧЕСКИЕ РЕФОРМЫ

[12.3.1] 1. Смена действующих лиц

[12.3.2] 2. Цели и этапы политической реформы (1985 — 1990)

[12.3.3] 3. Правовое государство и политический плюрализм

[12.3.4] 4. «Новое мышление» и поворот во внешней политике

[12.3.5] 5. Распад Советского Союза (осень 1990 — зима 1991)

[12.4] СОДЕРЖАНИЕ

От издательства

С политической карты мира исчез Союз Советских Социалистических Республик. Ушло в прошлое государство, в котором коммунисты на протяжении семи десятилетий пытались осуществить переустройство общества на социалистических началах. Грандиозная по замыслу, по масштабам понесенных народом жертв, по драматизму событий попытка оказалась неудачной. Однако было бы очередным заблуждением представлять происшедшее со страной лишь как цепь трагических случайностей, игру судьбы или результат преступных действий «плохих» людей и «плохих» партий. Не менее глупо и стараться забыть эту эпоху. Необходимо иное — восстановление правды фактов и честное, трезвое, вдумчивое ее осмысление. Это нужно всем. Но прежде всего тем двадцатилетним, на чьи плечи ляжет вся основная тяжесть работы по возрождению России, других государств бывшего Союза. К ним и обращена эта книга. Известный французский историк, научный сотрудник Национального Центра Научных Исследований Франции в Париже, агреже, доктор исторических наук, Николя Верт издал свою «Историю Советского государства», во Франции ставшую университетским учебником, в 1990 г. В 1991 г. вышло в свет ее второе издание. В настоящее время готовятся итальянское и английское издания. При подготовке русского перевода Н.Верт существенно доработал книгу, доведя описание событий до конца 1991 г. Таким образом, это первая работа, систематически излагающая завершившуюся историю СССР.

Не стоит говорить о том, сколь сложна была задача, стоявшая перед автором. В отечественной историографии, в том числе самого последнего времени, за решение сходных задач брались лишь многочисленные авторские коллективы, которым, впрочем, как правило, не удавалось избежать либо подчеркнуто академической сухости, либо очерковости и эскизности, Н.Верту, как представляется, удалось создать достаточно цельную в концептуальном отношении, сдержанную по тону и оценкам и в то же время в полной мере «авторскую» книгу. Безусловно, она не претендует на абсолютную безупречность и непогрешимость. Выводы и оценки автора порой кажутся не вполне аргументированными, а фактический и статистический материал требующим уточнения. Тем не менее книга Н.Верта на сегодня бесспорно наиболее основательное изложение отечественной истории XX века, способное восполнить тот вакуум учебных пособий, с которым столкнулись преподаватели и студенты. Книга рекомендована к использованию в учебном процессе Санкт-Петербургским университетом, а также Комитетом по высшей школе Миннауки России. Она будет полезна и учащимся старших классов г школы, гимназий и лицеев.

Издательство «Прогресс-Академия» надеется, что книга Н.Верта станет таким же незаурядным событием в нашем книгоиздании, каким была переведенная «Прогрессом» в 60-е годы книга его отца Александра Верта «Россия в войне 1941 —1945 гг.», до сих пор остающаяся одной из лучших и наиболее человечных книг о минувшей войне.

Издательство будет благодарно всем, кто выскажет свои замечания и пожелания, которые будут обязательно учтены при дальнейших переизданиях.

О.А.Зимарин,

кандидат исторических наук

К российскому читателю

Я испытываю волнение, и даже некоторые опасения, представляя свою книгу на суд российского читателя, поскольку искренне убежден, что именно этот читатель самый важный, тот, чье мнение особенно «идет в счет». Ведь те бурные и глубоко трагические события, о которых рассказывает настоящая книга, известны ему не понаслышке и именно он лучше любого другого может дать ей оценку.

Я написал «Историю советского государства» прежде всего для нескольких тысяч французских студентов-историков, перед которыми впервые за последние 25 лет на конкурсе на право преподавания в высших учебных заведениях, была поставлена сложная и обширная тема «Российская империя и Советский Союз в XX в.».

Перед тем я провел три года — 1986 — 1989, крайне интересных и полных впечатлений для меня как историка и волнующих меня как сына русского эмигранта — в Вашей стране. На моих глазах рушилась «официальная» историография, открывались архивы, стирались самые заметные «белые пятна» Вашей истории, — короче, восстанавливалась память народа. Появилась надежда, что искривления между подлинной историей «для частного пользования» и официальной историей «для общего пользования» будут уничтожены.

Вернувшись во Францию, я с огромным удивлением понял, насколько плохо знают Вашу историю французские студенты, не говоря уже о «широкой публике». Существующие учебники ни в чем не могли им помочь. Одни подхватывали — в главном и основном — теории официальной советской историографии, согласно которым СССР никогда не сворачивал, несмотря на «ошибки» и «большие жертвы», с пути, ведущего от «диктатуры пролетариата» к «развитому социализму» и построению «нового мира». Другие покрывали все словом «тоталитаризм», не видя ни одного динамичного исторического процесса в застывшей системе, где всемогущее Государство подчиняется лишь собственным законам (сводившимся в основном к понятиям безальтернативности, застоя, иммобилизма) и объясняется лишь через посредство собственных определений.

Сознавая ограниченность этих двух типов «глобального» объяснения советской истории, я попытался применить к исследованию Вашего прошлого методы, проверенные при анализе других обществ, точнее — деидеологизировать, деполитизировать споры о СССР, понять сложные взаимоотношения общества и порожденных им институтов, не рассматривая как единственный объект анализа политическую власть и средства ее осуществления (Государство, Партию, Идеологию), вернуть истинное значение экономическим и общественным факторам, Я старался внимательнее относиться к сложности общественных процессов в рамках общества, все более ограниченного н ночможности свободного слова, но не утратившего способности мыслить. Как иначе объяснить необычайный переворот последних лет, если не выходом наружу подспудных сил и течений, позволивших, в терминах французской историографии, «подлинной стране» взять верх над «страной легальной»?

Таков, в нескольких словах, путь, проделанный моей «Историей».

Не буду останавливаться здесь на другой «истории», истории русского издания. Она слишком длинна... Для меня появление летом 1992 г. моей книги в Москве до сих пор кажется чудом...

Сейчас самое время вспомнить о тех, без кого я не смог бы обратиться к читателю России, и выразить им мою глубокую признательность.

Прежде всего переводчикам, в кратчайший срок осуществившим нелегкую работу, — Е.С.Дружининой и С.Ю.Завадовской, с которыми вот уже около десяти лет меня связывает преданная дружба; Н.В. Бунтман, А.А. Цехановичу, которых я знал еще студентами, а ныне преподавателям и переводчикам, переводчику В.М. Ульянову. А также редакторам Ю.Д. Рыжкову, А.В. Варламову, участвовавшему и в. переводе книги, К.В. Иорданской, которые серьезно помогли в работе над книгой, выверяя детали и цитаты, а порой и «вылавливая» ошибки.

И, конечно, О.А. Зимарину, с первых дней не жалевшему трудов и времени для осуществления настоящего издания, преодолевавшему многочисленные препятствия. Без его помощи как издателя, в лучшем смысле этого слова, эта книга никогда бы не увидела свет в Вашей стране.

Н.Верт, весна 1992 г.

Глава I. Российская империя в начале XX в.

I. ПОЛИТИЧЕСКИЕ, ЭКОНОМИЧЕСКИЕ И СОЦИАЛЬНЫЕ ПРОТИВОРЕЧИЯ

1. Самодержавие

При рассмотрении политического положения в европейских государствах начала XX в. сразу бросаются в глаза специфические особенности Российской империи. В то время как повсюду в Европе государственная власть развивалась в направлении парламентаризма и выборных структур, Российская империя оставалась последним оплотом абсолютизма, а власть государя не ограничивалась никакими выборными органами. В Своде законов Российской империи издания 1892 г. торжественно провозглашалась обязанность полного послушания царю; власть его определялась как «самодержавная и неограниченная».

Абсолютные прерогативы царя ограничивались всего лишь двумя условиями, обозначенными в основном правовом документе империи: ему вменялось в обязанность неукоснительно соблюдать закон о престолонаследии и исповедовать православную веру. Будучи преемником и наследником византийского императора, считавшегося папой и кесарем одновременно, царь-самодержец получал, власть непосредственно от Бога. С этой точки зрения любая попытка отказа от верховной власти становилась святотатством. В 1907 г. Д.Мережковский писал, что, если любой другой император мог силой обстоятельств превратиться в конституционного монарха, православный государь был лишен такой возможности. Двойственная природа его власти, «кесарепапизм», препятствовала всякой эволюции, обрекала самодержавие на застой. Незыблемость принципа царской власти делала невозможным существование; конституционного режима. Конечно, самодержавие могло проводить реформы сверху, но в его намерения никогда не входило создание самостоятельного консультативного органа, который неизбежно стал бы оплотом организованной оппозиции.

В управлении страной царь опирался на централизованный и строго иерархизированный бюрократический аппарат, созданный еще в XVIII столетии: министров и советников, назначенных им самим, и конституционные органы, в которые входили высшие представители двора и бюрократии. Государственный совет был законосовещательным органом, а члены его, чиновники высшего ранга, назначались пожизненно. Мнения, высказываемые членами совета при рассмотрении законов, никоим образом не ограничивали свободы решений государя. Исполнительный орган самодержавного государства — Совет министров, созданный при Александре I, — имел также консультативные функции. Что же касается Сената, учрежденного еще при Петре I, он фактически являлся Верховным судом. Сенаторы, назначаемые почти всегда пожизненно самим государем, должны были обнародовать законы, разъяснять их, следить за их исполнением и контролировать законность действий представителей власти на местах.

Как и в прошлом, высшие государственные чиновники в подавляющем большинстве были потомственными дворянами. Аристократия также занимала ключевые должности в провинции, в особенности пост губернатора, ответственного за сбор налогов и охрану государственного имущества. Аристократия осуществляла свое влияние и через институт «предводителей дворянства», избираемых дворянскими собраниями на местах и утверждаемых царем. Этот институт, созданный при Екатерине II, представлял собой одновременно выборный орган дворянского самоуправления и основное звено административной системы. Единственное значительное изменение данного института затрагивало его родовой состав, что являлось источником возможных трений между представителями высших слоев бюрократии и частью земельной аристократии. Снижение доли представительства земельных собственников происходило параллельно с увеличением доли городских и промышленных собственников. Помещики средней руки все меньше узнавали себя в чиновничестве, перерождавшемся, по выражению одного помещика из Пензенской губернии, «в класс внесословных интеллектуалов» и ставшем той «непреодолимой стеной, которая разделяла монарха и его народ».

В конечном счете «великие реформы» царя-освободителя Александра II, вызванные настоятельной необходимостью приспособить к требованиям современного государства юридические и административные институты страны, привели в очередной раз к укреплению извечного союза между престолом и дворянами, не произведя никаких решительных перемен в общественных связях, как это сделал царь-реформатор Петр I. Ограниченным и противоречивым характером реформ объясняется возвращение назад, к реакции, последовавшее за убийством Александра И. Чтобы подавить всплеск оппозиции новых слоев общества — представителей либеральных профессий, дельцов, студентов, купечества, чуждых самодержавным социальным структурам и которым царский абсолютизм отказывал во всяком участии в политической жизни, — Александр III (1881 — 1894 гг.) встал на путь «контрреформ». На протяжении всех тринадцати лет его царствования политике реставрации самодержавия были подчинены все области жизни: университеты были призваны к порядку и поставлены под правительственный надзор, в лицеях была произведена «чистка» от всякого рода недворянских элементов — «детей лавочников, слуг и прочее», ужесточилась цензура, усилилась русификация Польши, Финляндии, власть администрации на местах была ограничена контролем со стороны нововведенных земских начальников, тоже из дворян. Законодательные акты от 12 июня 1890 г. (относительно земств) и от 11 июня 1892 г. (относительно городских дум) ограничили автономию данных органов местной власти, учрежденных еще во времена «великих реформ» Александра II. Из всех мер, предпринятых с целью всемерного упрочения самодержавия, самой непопулярной стал, без сомнения, Указ от 14 августа 1881 г., по которому можно было отменить, объявив «частичное» или «полное» чрезвычайное положение, и без того куцые гарантированные законом права и привлечь к суду военного трибунала виновных в политических преступлениях.

Вступление на престол Николая II (1894 г.) пробудило надежды тех, кто по-прежнему стремился к реформам, беря за образец общественные ценности современных промышленно развитых стран, такие, как отделение религии от государства, гарантия основных свобод, наличие выборных органон власти, национальный суверенитет. В адрес царя поступали прошения, в которых земства высказывали надежду па возобновление и продолжение реформ, предпринятых в 1860 г. 29 января 1895 г. Николай II в своей речи перед сотнями представителей от земств категорически отказался от каких бы то ни было уступок и, назвав их «бессмысленными мечтаниями», заявил: «Пусть все знают, что Я, посвящая все Свои силы благу народному, буду охранять начало самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял его Мой незабвенный, покойный Родитель». На рубеже веков у царской власти была лишь одна насущная политическая задача — во что бы то ни стало сохранить самодержавие.

2. Особенности развития промышленности

Подобно тому как политическая система Российской империи значительно отличалась от западной, нуги развития капитализма в стране имели свою специфику. Если в других европейских странах промышленный сектор развивался естественным путем и независимо от государства, то в России со времен Петра I он находился полностью под контролем государства и развивался весьма неравномерно, в первую очередь в зависимости от стратегических задач правительства. Все экономические; достижения, вызванные насущными военными и политическими потребностями самодержавного государства, давались с трудом; они изнуряли народ, не позволяя России преодолеть свою отсталость и приблизиться в общественном отношении к наиболее развитым странам Западной Европы. В течение всей первой половины XIX в. правительство с опаской смотрело на развитие промышленности и его неизбежное следствие — «язву пролетариата». Только потерпев жестокое поражение в Крымской войне, обнаружившей всю опасность экономического отставания, царское правительство осознало насущную необходимость промышленного и, следовательно, военного роста. Для продолжения политики соревнования с наиболее сильными европейскими державами русское самодержавие было вынуждено прежде всего развивать широкую сеть железных дорог и финансировать тяжелую промышленность. Таким образом, железнодорожное строительство (только за период с 1861 по 1900 г. было построено и введено в эксплуатацию 51 600 км железных дорог, причем 22 тыс. из них были введены в эксплуатацию в течение одного десятилетия, с 1890 по 1900 г.) дало значительный импульс развитию всей экономики в целом и превратилось в движущую силу индустриализации России. Однако в течение трех десятилетий, последовавших за освобождением крестьян, рост промышленности оставался в целом довольно скромным (2,5 — 3% в год). Экономическая отсталость страны являлась серьезным препятствием на пути индустриализации. Вплоть до 1880 г. стране приходилось ввозить сырье и оборудование для строительства железных дорог. На пути к реальным переменам стояли два основных препятствия: первое — слабость и неустойчивость внутреннего рынка, обусловленные крайне низкой покупательной способностью народных масс, в особенности крестьянства; второе — нестабильность финансового рынка и банковской системы, что исключало возможность серьезных капиталовложений.

Для преодоления этих препятствий требовалась значительная и последовательная помощь со стороны государства. Она приняла конкретные формы в 1880-е гг., а в полную меру развернулась в 1890-е гг. Продолжая дело, начатое его предшественниками Ройтерном, Бунге, Вышнеградским, С.Витте, министр финансов с 1892 по 1901 г., сумел убедить Николая II в необходимости проведения последовательной экономической программы развития промышленности. Эта программа включала в себя четыре основных направления:

— жесткую налоговую политику, требующую значительных жертв со стороны городского, но особенно сельского населения. Тяжелое налоговое обложение крестьянства, постоянно растущие косвенные налоги на товары широкого потребления (государственная монополия на водку) — эти меры гарантировали в течение 12 лет бюджетные излишки и позволили высвободить необходимый капитал для вложения в производство и осуществления государственного заказа промышленным предприятиям;

— строгий протекционизм, который оградил начавшие развиваться секторы отечественной промышленности от иностранной конкуренции;

— финансовую реформу (1897 г.), гарантировавшую стабильность и платежеспособность рубля. Была введена система единого обеспечения рубля золотом, его свободная конвертируемость, жесткая упорядоченность права эмиссии — в результате золотой рубль на рубеже веков превратился в одну из устойчивых европейских валют. Реформа также повлияла на расширение иностранных капиталовложений, чему в немалой мере способствовало развитие банковского дела, причем некоторые банки приобрели первостепенное значение (например, Русский банк для внешней торговли, Северный банк, Русско-Азиатский банк);

— обращение к иностранному капиталу. Оно производилось либо в виде непосредственных капиталовложений в предприятия (иностранные фирмы в России, смешанные предприятия, русские ценные бумаги котировались на европейских биржах, и их приобретали иностранцы), либо в виде государственных облигационных займов, распространяемых на британском, немецком, бельгийском, но главным образом французском рынках. Оценка доли иностранного капитала в акционерных обществах, по разным источникам, варьируется от 15 до 29% от общего капитала. На самом деле более показательными представляются суммы капиталовложений по отраслям и их рост за десятилетие с 1890 по 1900 г. Советский исследователь Лященко приводит следующие цифры: сумма иностранных капиталовложений в угольную промышленность увеличилась в пять раз и достигала к 1900 г. 70% всех капиталовложений; в металлургии они увеличились в 3,5 раза, составив 42% общей суммы вложенного капитала к тому же 1900 г. Среди иностранных инвеститоров французы и бельгийцы составляли большинство, им принадлежало 58% капитальных вложений, в то время как немцы владели всего 24%, а англичане — 15%. Из сказанного можно сделать вывод о том, что приток иностранного капитала стал к тому времени массовым явлением для России, заняв главенствующее положение в основных отраслях промышленности.

Такое положение, естественно, привело к серьезной политической полемике, особенно в 1898 — 1899 гг., между графом Витте и теми деловыми кругами, которые успешно сотрудничали с иностранными фирмами, с одной стороны, и с другой — такими министрами, как Муравьев (иностранное ведомство) и Куро-паткин (военное), поддержанными помещиками. Витте стремился ускорить процесс индустриализации, который позволил бы Российской империи догнать Запад. Стремление к индустриализации и западнические настроения шли рука об руку. Противники Витте наносили удары в наиболее уязвимые, с их точки зрения, места: опора на заграницу неизбежно ставила Россию в подчиненное положение к иностранным вкладчикам, что в свою очередь создавало угрозу национальной независимости. В марче 18 99 г. Николай II решил спор в пользу Витте. Последний убедил царя в том, что сама стабильность политической власти в России гарантировала ее экономическую независимость. («Только разлагающиеся нации могут бояться закрепощения их прибывающими иностранцами. Россия не Китай!»)

Приток иностранного капитала сыграл значительную роль в промышленном развитии 1890-х гг. Однако он же наметил и его пределы: стоило в последние месяцы 1899 г. произойти свертыванию европейского финансового рынка, вызванному общим подорожанием денег, как тут же наступил кризис в горнодобывающей, металлургической и машиностроительной промышленности, контролируемых в значительной степени иностранным капиталом или выполняющих государственные заказы. Все же результаты экономической политики Витте были впечатляющими. За тринадцать лет (1887 — 1900 гг.) занятость в промышленности увеличилась в среднем на 4,6% в год, а промышленное производство возросло на 6,4%. Общая протяженность железнодорожной сети удвоилась за двенадцатилетний срок (1892 — 1904 гг.). За эти годы было завершено строительство Сибирской железной дороги, что значительно упростило дальнейшее освоение Сибири, были проложены новые железнодорожные ветки, имеющие скорее стратегическое, нежели экономическое, значение. Так, например, строительство ветки Оренбург — Ташкент, запланированное по соглашению с правительством Франции в тот период, когда вследствие инцидента в Фашоде испортились отношения между Францией и Великобританией, имело единственной целью обеспечить связь между европейской частью России и Средней Азией в предвидении возможных совместных военных действий против британских колоний. «Железнодорожная лихорадка» способствовала развитию надежной современной металлургической промышленности с высокой концентрацией производства (одна треть промышленных рабочих была занята на 2% предприятий). За десять лет производство чугуна, проката и стали утроилось. Добыча нефти увеличилась в пять раз, а Бакинский регион, освоение которого развернулось с 1880 г., к концу 1900 г. давал почти половину мировой продукции нефти.

Промышленный взлет 1890-х гг. полностью преобразил многие области империи, вызвав развитие городских центров и возникновение новых крупных современных заводов. Он на тридцать лет вперед определил лицо промышленной карты России. Центральный регион вокруг- Москвы приобрел еще большее значение, так же как и район Санкт-Петербурга, где сосредоточились такие промышленные гиганты, как Путиловские заводы, насчитывавшие более 12 тыс. рабочих, металлургические и химические предприятия. Урал же, напротив, пришел к тому времени в упадок из-за слабого железнодорожного сообщения с другими регионами страны, а также и технологической отсталости. Место Урала заняла Украина. Разработка запасов железной руды Криворожья и каменного угля в Донецке позволили Украине выйти на одно из первых мест в империи. Была осуществлена также некоторая рационализация работы промышленности: в европейской части России так называемая Екатерининская линия уже с 1885 г. связала угольные шахты Донецка и рудное месторождение в Криворожье, что способствовало созданию в районе Донецка и в бассейне Днепра крупных металлургических комплексов. Развитие железнодорожного сообщения и судоходства на Волге позволило доставлять сырье и промышленные заготовки в индустриальные центры Московского региона (Тула, Рязань, Брянск) до Харькова и во все приволжские города — Саратов, Нижний Новгород и др. В районе Лодзи, на русской территории Польши, примерно в равной пропорции были представлены тяжелая и перерабатывающая промышленность. В портовых городах Балтики (Рига, Ревель, Санкт-Петербург) развивались отрасли промышленности, для которых требовалась рабочая сила более высокой квалификации, такие, как точная механика, электрооборудование, военная промышленность. В портах Причерноморья развивались химическая и особенно пищевая промышленность. Многоотраслевой стала промышленность Москвы. По-прежнему ведущим оставалось текстильное производство в районе верхнего течения Волги (Ярославль, Тверь, Кострома).

Небывалый подъем экономики в конце XIX в. способствовал накоплению капиталов, но одновременно с этим и появлению новых социальных прослоек с их проблемами и запросами, чуждыми самодержавному обществу, преимущественно крестьянскому и дворянскому. Он породил серьезный дестабилизирующий фактор в жесткой и неподвижной политической системе, не пострадавшей от политических бурь, разразившихся над Европой в 1789 — 1848 гг. Сама же система была абсолютно неподготовлена к каким бы то ни было переменам. К этому все более острому противоречию между переживающими активное развитие производительными силами и устарелыми общественными институтами прибавилось еще одно противоречие, порожденное двойственностью социально-экономической структуры: промышленный капитализм в нескольких передовых отраслях и в ограниченном числе регионов и архаичные структуры (которые в значительной степени можно охарактеризовать как феодальные) в деревне.

Дальнейшему развитию страны мешала деревня: низкий уровень промышленного потребления со стороны ее населения, как, впрочем, и потребительский рынок в городе. Развитие промышленности в значительной степени зависело от государственных заказов и недостаточно стимулировалось внутренним рынком. Основным противоречием развития экономики страны стал колоссальный разрыв между сельским хозяйством с его архаичными способами производства и ростом промышленности, опирающейся на передовую технологию.

3. Особенности крестьянского общества

Часто, вопреки собственным исследованиям, советские историки настойчиво утверждают, что отмена крепостного права, которую они называют «буржуазной реформой», вызнала ускоренное развитие капитализма в деревне. Тем самым они лишь повторяют тезис Ленина, выдвинутый им в 1900 г. в работе «Развитие капитализма в России». В действительности же, если принять во внимание те условия, при которых было уничтожено крепостное право, его отмена вовсе не способствовала развитию капитализма, а скорее укрепляла архаичные, можно сказать феодальные, экономические структуры. Кроме того, юридическое освобождение крестьян не диктовалось насущной экономической необходимостью. Промышленность не была заинтересована в отмене крепостного права; например, металлургия — одна из самых динамичных отраслей промышленности — использовала крепостных, и декрет об освобождении крестьян грозил дезорганизовать ее работу.

Отмена крепостного права была вызвана страхом перед бунтами и массовыми возмущениями крестьян. Крестьянские смуты, вызванные Крымской войной, все более многочисленные и опасные, вынудили правительство решить крестьянский вопрос. Реформа 1861 г. освободила крестьян лишь с юридической точки зрения, не дав им экономической независимости. Самодержавие постаралось всеми силами сохранить интересы и привилегии поместного дворянства. Освобожденным крестьянам приходилось выкупать землю, которую они обрабатывали, зачастую по завышенным ценам, что на полвека вперед обрекало их на долговую кабалу. К тому же приобретаемый участок был, как правило, меньше того, что они обрабатывали прежде. Высвобождавшиеся таким образом земельные наделы, так называемые «отрезки», отходили помещикам и перемежались с крестьянскими землями, создавая такую чресполосицу, что чаще всего крестьяне за различные отработки арендовали эти наделы у помещика, чтобы придать хотя бы видимость целостности своим владениям. Лоскутная путаница крестьянских наделов и помещичьих угодий стала характерной чертой русского сельского пейзажа, крестьянам приходилось обращаться к помещикам за разрешением на проезд через их земли. Юридические меры подчинения исчезли, однако экономическая зависимость крестьян от помещика сохранилась и даже усилилась.

Из-за значительного прироста крестьянского населения (за 40 лет на 65%) недостаток земли становился нес более ощутимым. 30% крестьян составили «излишек» населения, экономически ненужный и лишенный занятости. К 1900 г. средний надел крестьянской семьи снизился до двух десятин, это было намного меньше того, что она имела в 1861 г. Положение усугублялось отсталостью сельскохозяйственной техники; нехватка средств производства становилась поистине драматической. Одна треть крестьянских дворов была безлошадной, еще одна треть имела всего одну лошадь. Эти условия заставляли крестьян прибегать к трехпольному севообороту, который на треть уменьшал полезную площадь их и так скудного надела; в итоге русский крестьянин получал самые низкие урожаи зерновых в Европе (5 — 6 ц с га).

Обнищание крестьянского населения усугублялось усилением фискального гнета. Налоги, за счет которых в значительной мере шло развитие промышленности, ложились на крестьянство большим бременем. Экономическая конъюнктура складывалась из падения цен на сельскохозяйственную продукцию (цены на зерно снизились наполовину между 1860 и 1900 гг.) и роста цен на землю и арендной платы. Нужда в наличных деньгах для уплаты налогов и рыночная экономика в деревне (пусть и очень слабо развитая) вынуждали крестьянина торговать даже в то время, как производство на душу населения оставалось на прежнем уровне. «Мы будем меньше есть, но будем больше экспортировать», — заявил в 1887 г. министр финансов Вышнеградский. Эта фраза была сказана отнюдь не для красного словца. Четыре года спустя в перенаселенных плодородных губерниях страны разразился страшный голод, унесший десятки тысяч жизней. Он вскрыл всю глубину аграрного кризиса. Голод вызвал возмущение интеллигенции, способствовал мобилизации общественного мнения, потрясенного неспособностью властей предотвратить эту катастрофу, тогда как страна экспортировала ежегодно пятую часть урожая зерновых.

Находясь в рабской зависимости от устаревшей сельскохозяйственной техники, от власти помещиков, которым они продолжали выплачивать крупную арендную плату и вынуждены были продавать свой труд, крестьяне в большинстве своем терпели еще и мелочную опеку крестьянской общины. Община устанавливала правила и условия периодического перераспределения земель (в строгой зависимости от количества едоков в каждой семье), календарные сроки сельских работ и порядок чередования культур, брала на себя коллективную ответственность за оплату налогов и пособий на выкуп земли за каждого из своих членов. Община решала, выдать или отказать во внутреннем паспорте крестьянину, чтобы он мог покинуть окончательно или на время свою деревню и искать работу в другом месте. Стойкость общинных традиций препятствовала появлению нового крестьянства, которое чувствовало бы себя полноценным хозяином земли. Закон от 1 4 декабря 1893 г., принятый но инициативе сторонников общинного уклада, считавших, что поскольку он гарантирует крестьянину минимум земли, то станет и спасительным заслоном против разрастания «язвы пролетариата», еще более усложнил выход крестьян из общин и ограничил свободное владение земельными участками. Чтобы получить статус землевладельца, крестьянину надо было не только полностью рассчитаться за землю, но и получить согласие не менее двух третей членов своей общины. Эта мера резко притормозила робко наметившееся в 1880-х гг. раскрепощение крестьян.

Сохранение общинных традиций имело также другие последствия — оно задержало процесс социального расслоения в деревнях. Чувство солидарности, принадлежности к одной общине мешало зарождению классового сознания у крестьянской бедноты. Тем самым в определенной степени тормозился процесс пролетаризации самых обездоленных. Даже после переселения в город крестьяне-бедняки, ставшие рабочими, не теряли полностью связь с деревней, по крайней мере в течение одного поколения. За ними сохранялся общинный надел, и они могли вернуться в деревню' на время полевых работ. (Однако начиная с 1900 г. практика эта заметно сократилась, особенно среди петербургских и московских рабочих, которым удалось перевезти в город и свои семьи.) В противовес этому общинные традиции замедлили экономическое раскрепощение и наиболее богатого меньшинства сельского населения, состоявшего из кулаков. Конечно, кулачество начало выкупать земли, брать в аренду инвентарь, использовать на сезонных работах крестьян-бедняков, давать им деньги в долг, чтобы они могли продержаться до будущего урожая. Для того чтобы скорее добиться перехода к современным формам хозяйствования, необходимо было не только ослабить давление со стороны общины, но и заменить ростовщиков более или менее слаженной банковской системой. Расширение железнодорожной сети должно было активизировать товарообмен, что привело бы к решительному увеличению городского потребительского рынка. Однако большинство русских городов все еще являло собой нагромождение бедных предместий вокруг скудных торговых центров, население которых увеличивалось на зимний сезон в связи с наплывом крестьян, ищущих временную работу, и уменьшалось с наступлением весны, когда они возвращались в деревню. Средним производителям (кулакам) некому было продавать свою продукцию. На рубеже веков в России, по сути дела, не существовало того слоя общества, который можно было бы назвать сельской буржуазией.

В деревне бытовало совершенно особое отношение к собственности на землю, объяснявшееся вечной нехваткой земли, а также общинным укладом. По этому поводу Витте замечал, что «горе той стране, которая не воспитала в населении чувства законности и собственности, а, напротив, насаждала разного рода коллективное владение». У крестьян было твердое убеждение, что земля не должна принадлежать никому, будучи не таким предметом собственности, как другие, а скорее изначальной данностью их окружения, подобно воздуху, воде, деревьям, солнцу. Такого рода представления, высказываемые крестьянскими советами во время революции 1905 г., толкали крестьян на захват господских земель, лесов, помещичьих пастбищ и т.д. Согласно полицейскому донесению тех времен, крестьяне постоянно совершали тысячи нарушений законов о собственности.

Наследие феодального прошлого также ощущалось и в экономическом мышлении землевладельцев. Помещик не стремился внедрять технические усовершенствования, которые увеличили бы производительность труда: рабочая сила имелась в избытке и почти бесплатно, так как сельское население постоянно росло; кроме того, помещик мог использовать примитивный сельскохозяйственный инвентарь самих крестьян, привыкших выплачивать долги в виде барщины. (Имелись, конечно, и некоторые исключения, в основном на окраинах империи — в Прибалтике, вдоль побережья Черного моря, в степных районах юго-востока России, в тех местностях, где давление общинного уклада и пережитки крепостничества были слабее.) Поместное дворянство постепенно приходило в упадок из-за непроизводительных расходов, которые в конечном итоге привели к переходу земли в руки других социальных слоев населения. Однако процесс этот был значительно замедлен как правительственными мерами в защиту поместного дворянства, например созданием в 18 85 г. Государственного дворянского земельного банка, который выдавал ссуду под 4% годовых и без особого контроля (что позволяло помещикам производить выгодные сделки, по вовсе не обязательно улучшало состояние их поместий), так и путем постоянного повышения цен на землю. На рубеже века родовые помещичьи земли были еще весьма значительными. Что же касается крестьян, они продолжали с растущим нетерпением ждать новых наделов за счет помещичьих земель и, получив в 1861 г. юридическую свободу, стремились к свободе экономической.

4. «Рабочий вопрос»

Одним из последствий экономического развития 18 90-х гг. стало образование промышленного пролетариата. Под влиянием преувеличенной оценки Ленина, который считал, что пролетарское и полупролетарское население города и деревни достигает 63,7 млн. человек, советские историки, как правило, переоценивают его численность. В действительности же количество рабочих, находящихся на заработках в различных отраслях сельского хозяйства, промышленности и торговли, не превышало 9 млн. Что же касается рабочих в строгом смысле слова, их насчитывалось всего 3 млн., и они составляли относительно малый процент от общего количества «предпромышленной» бедноты — прислуги, поденщиков, мелких ремесленников.

Как бы то ни было, чрезвычайно высокий уровень промышленной концентрации способствовал возникновению подлинного рабочего класса, подчиненного капиталистическим формам производства. Русский пролетариат был молодым, с ярко выраженным разделением между небольшим ядром потомственных рабочих довольно высокой квалификации и подавляющим большинством подсобных рабочих, недавно прибывших из деревень и возвращавшихся пуда более или менее регулярно. В рабочей среде одного и того же города классовое сознание было далеко от единства; так, например, в Москве железнодорожники или рабочие-металлурги завода Гужона считали себя рабочей элитой по сравнению с сезонными рабочими, нанимавшимися зимой на пищевые или кожевенные предприятия. То же самое наблюдалось и в Санкт-Петербурге, где путиловцы и рабочие кораблестроительных верфей, более двух поколений жившие на Выборгской стороне, считали себя непохожими на работников текстильной промышленности, недавно прибывших из Костромской губернии. В Баку этнические распри между армянами, турками, персами, кавказскими народностями создавали препятствия для любых форм объединения рабочих. В целом в недавно созданных промышленных центрах рабочее население было более гибким. Около трети рабочих жили за пределами традиционных городских центров либо вокруг изолированных заводов, стоящих вдоль путей сообщения, либо неподалеку от источников энергоснабжения.

Русский пролетариат подвергался особо жестокой эксплуатации. Рабочий день длился долго (от 12 до 14 часов), заработная плата была нищенской, к тому же нередко из нее удерживали треть в счет бесчисленных штрафов. Несчастные случаи па работе случались очень часто (за один лишь 1904 г. насчитывалось 500 погибших и 5500 тяжело раненных только среди железнодорожников). Условия жизни рабочих зачастую не поддаются описанию; так, на Украине они жили в землянках, в крупных городах — в мрачных бараках, казармах, трущобах, расположенных на окраинах.

«К счастью, в России не существует, в отличие от Западной Европы, ни рабочего класса, ни рабочего вопроса», — заявил Витте в 1895 г. «Дедушка русской индустрии», как его называли, считал достаточным условием гарантии мира и согласия доброе отношение работодателя к своим рабочим, простоту и справедливость во взаимных отношениях. Только подобным патриархальным отношением можно объяснить примитивность существовавшего трудового законодательства. В 1882 г. министр финансов Бунге попытался ввести намеки на трудовое законодательство: ограничение рабочего дня для подростков моложе 15 лет, запрещение труда детей моложе 12 лет и создание особого отряда рабочих инспекторов. Но реакция заводских хозяев была крайне резкой, и Бунге пришлось покинуть свой пост. Впоследствии часто возникали разногласия в отношениях между Министерством финансов, связанным с промышленниками и охотно идущим на уступки заводскому начальству, и Министерством внутренних дел, проникнутым патриархальным духом и стремящимся в первую очередь к сохранению общественного спокойствия, но склонным считать, что можно решить социальные вопросы авторитарным улучшением жизни рабочих.

Один за другим чередовались противоречивые законы: в 1885 — 1886 гг. был провозглашен запрет на использование труда женщин и детей в ночное время; правило, по которому суммы, взимаемые в качестве штрафов, должны были идти на улучшение условий труда. Тут же принимались законы, идущие вразрез с этими положениями. Несмотря на оптимистические заявления Витте, первые конфликты разразились к середине 1880-х гг. Наиболее значительной была забастовка в мае — июне 1896 г. Бастовало 35 тыс. рабочих текстильной промышленности Санкт-Петербурга. Они выдвигали чисто экономические и социальные требования: сокращение рабочего дня, повышение заработной платы, отмена штрафов, открытие вечерних и воскресных школ. Правительство, испугавшись размаха и длительности забастовки, пошло на уступки. Закон 14 июня 1897 г. ограничил рабочий день одиннадцатью с половиной часами и обязал соблюдать режим выходного воскресного дня. Подобно предыдущим, данный закон плохо соблюдался из-за отсутствия надлежащего аппарата трудовой инспекции; в итоге он не привел к существенным изменениям условий жизни и работы промышленного пролетариата, требования рабочих не снизились, а, скорее наоборот, возросли.

В принципе все виды рабочих объединений и профсоюзов были под запретом. Однако, чтобы предупредить возможные контакты между рабочими и «профессиональными агитаторами», власти решили создать официальные профсоюзы, которые получили название зубатовских по имени раскаявшегося революционера, перешедшего, подобно многим другим, на службу в царскую охранку, Идея Зубатова была проста и полностью соответствовала самодержавной идеологии, согласно которой царь-батюшка являлся естественным защитником рабочего люда, Поскольку забастовки и всякие другие виды рабочего движения не разрешались, правительству надлежало самому взять в руки заботу о «законных» интересах трудящихся. Таким образом власти стремились укрепить традиционные верноподданнические настроения в рабочей среде и избежать постепенного перерастания борьбы рабочих за свои права в революционную борьбу против существующего строя. В действительности же подобного рода организации, созданные сверху, чтобы воспрепятствовать проникновению революционных идей в рабочую среду, оказались обоюдоострым оружием, ибо на смену бывшему типу рабочих из крестьянской среды, рабочему 1870 — 1890-х гг., пришел новый, более сознательный рабочий, готовый разоблачить происки «зубатовщины», как это показало стачечное движение летом 1903 г. на Украине, в частности в Одессе.

В одном из донесений полиции в 1901 г. отмечалось: «Из доброго малого рабочий превратился в своеобразного полуграмотного интеллигента, который считает своим долгом отбросить религиозные и семейные устои, позволяет себе игнорировать законы, нарушать их или глумиться над ними». Советские историки всегда преувеличивали уровень классовой сознательности и политической зрелости русского пролетариата. Они особенно настаивали на идеологических расхождениях между «мелкобуржуазной», «утопической» позицией народников и подлинным классовым самосознанием рабочих еще до появления первых социал-демократических группировок. По суш дела, нечеловеческие условия существования, в которых находился рабочий класс, полное отсутствие политических и профсоюзных свобод вызывали скорее глухое недовольство и спонтанный протест, поднимали рабочих на стачки, бунты и погромы, не способствуя созданию оформленного профсоюзного движения или политической деятельности на долговременной основе. Вплоть до 1905 г. контакты между рабочей средой и профессиональными революционерами были весьма ограниченными. Тем не менее в 1902 г. один знаток рабочего вопроса писал, что страна находится па вулкане, готовом к извержению в любую минуту. И действительно, революция 1905 г., ко всеобщему удивлению, показала силу рабочего класса, который еще в июле 1904 г. «Искра» — официальный орган Российской социал-демократической рабочей партии — называла аморфной массой, лишенной какого бы то пи было классового сознания.

II. ОППОЗИЦИОННЫЕ ДВИЖЕНИЯ 

1. Либералы

Социальные и экономические преобразования конца XIX столетия способствовали расцвету оппозиционных движений, ставивших в большей или меньшей степени под сомнение существующий политический строй. Либеральное движение было наиболее заметным среди них. Весьма разнородное по своему составу, движение группировалось в основном вокруг двух полюсов — умеренного и радикального.

Умеренные либералы в большинстве своем были выходцами из земств. Несмотря на то что система выборов в земствах давала явное преимущество представителям привилегированного класса, в их среде развивалась оппозиция. Даже самые начало-послушные представители земств в провинции в конце концов возмутились тем, что центральное правительство столь резко ограничило их роль на местах. К тому же голод 1891 г. дал решающий импульс развитию оппозиции. Она сформировалась как реакция против бездеятельности и всесилия царской бюрократии, против косности самодержавия, против экономической политики Витте. Выбитые из колеи, власти обратились к представителям земств, чтобы организовать помощь голодающим крестьянам. Были сформированы группы по изучению аграрных вопросов (в 1890-х гг. появилось значительное количество серьезных трудов по этнографии, экономике, статистике деревни). Изучение социального неравенства неизбежно привело к желанию реформировать ту систему, которая его порождала. Однако идеи, высказываемые либералами, отражали умеренность, свойственную им самим. Поначалу либерализм, имевший славянофильскую окраску, в поисках соглашения с «исторической властью» России стремился бороться лишь с «бюрократическим искажением» ее. Стремясь на словах к восстановлению существовавших в прошлом государственных советов, эти сторонники возврата к подлинному самодержавию довольствовались на деле созданием чисто консультативного органа, задачей которого было скорее «донести глас народа» до царя, нежели ограничить власть самодержавия.

Таков примерно был смысл знаменитого адреса земства Московской губернии во время восшествия на престол Николая II. Два года спустя глава Московского земства известный промышленник Шипов организовал в Нижнем Новгороде во время ярмарки собрание всех земских начальников, которые подали еще одно прошение подобного рода. Оно было отвергнуто, как и предыдущее. В 1902 г. Шипов предложил целую программу реформ во время неофициального собрания шестидесяти земских начальников, встретившихся, чтобы обсудить нужды промышленности: равенство в гражданских правах, развитие всеобщего образования, предлагалось расширить права земств, дать свободу прессе, разрешить участие всего народа в законодательной деятельности, возродить государственные советы. Программу решено было распространять по всей стране путем организации конференций на местах, которые позволили бы выявить насущные требования сельской промышленности. Более половины участников этих конференций согласились с программой Шипова.

Однако часть интеллигенции считала слишком робкими умеренные позиции, защищаемые Шиповым, представителем высших слоев московской буржуазии. За последние два десятилетия XIX в. интеллигенция претерпела коренные изменения. Значительно увеличилось в ней число представителей либеральных профессий: профессоров, преподавателей, служащих земств. Интеллигенция стала «третьей силой» (300 тыс. человек), она начала образовываться в социальную группу, потенциально готовую следовать демократическим призывам, ибо считала свое настоящее социальное и политическое положение неудовлетворительным.

Возникавшие профессиональные объединения, культурные ассоциации играли для этой более радикально настроенной части населения ту же роль, что и земства, объединившие представителей умеренных кругов. Например, Комитет по развитию культуры, Общество свободной экономики, Московское правовое общество и другие дали возможность либералам узнать друг друга, понять, что по численности они составляют теперь некую силу. Так, постепенно сформировалась настоящая сеть политических организаций, имеющих абсолютно легальную основу. Большинство радикальных либералов разделяло идеи, обсуждавшиеся с января 1902 г. в журнале «Освобождение», который печатался в Штутгарте под редакцией бывшего марксиста П.Струве. Подобно многим представителям русской интеллигенции, Струве к 1890 г. подпал под сильное влияние марксизма. Однако постепенно, совместно с группой теоретиков, так называемых «легальных марксистов», Струве отходит от идеи классовой борьбы, гегемонии пролетариата и революционного захвата власти, ставя на ее место эволюционную концепцию, делающую упор на необходимость демократических реформ, которые гарантировали бы основные свободы и обеспечили организацию парламентской системы путем всеобщих, прямых, тайных выборов и учитывали права национальных меньшинств. Либералы, близкие к Струве по убеждениям, основали нелегальную партию «Союз освобождения», поначалу в Швейцарии, а затем, с января 1904 г., распространили свою деятельность на Санкт-Петербург. В него входили видные университетские ученые (историк П.Милюков, философы С.Булгаков и Н.Бердяев), члены земств (П.Долгоруков, И.Петрункевич), адвокаты (В.Маклаков). Программа партии была намного более радикальной, чем программа либерального дворянства. «Союз освобождения» требовал избрания путем всеобщих выборов конституционной ассамблеи, которая определила бы дальнейшую жизнь страны и судьбу монархии, провела бы широкие реформы, в первую очередь социальное обеспечение рабочих и аграрную реформу (включая выплату компенсаций крупным помещикам за отчужденные земли). Будучи противниками насилия, либералы стремились к организации «конституционного» движения. Они собирались на бесчисленные «политические банкеты», подобно противникам Июльской монархии во Франции в 1847 г. За десять лет либеральное течение сильно радикализировалось. Это произошло вследствие осознания либералами своей силы, в противовес разрозненному революционному движению и власти, которой предстояло начиная с 1900 г. вступить в полосу острейшего экономического и социального кризиса.

2. Революционные и национальные движения

Революционные движения на рубеже веков были еще крайне раздроблены и слабы. После нескольких неудачных попыток марксистские кружки в России появляются в 1890-х гг. Поначалу проникновение марксистских идей шло медленно и трудно, ибо ни в истории, ни в национальных традициях не было почвы, на которой они могли бы укорениться. Маркс и Энгельс хотя и интересовались Россией как неким особым случаем, однако не сделали никаких конкретных выводов относительно революционных перспектив страны, где пролетариат был еще очень слабо развит. В 1880-е гг. Г.Плеханов, П.Аксельрод и В.Засулич, покинув народническую организацию «Земля и воля», не только издавали в Женеве теоретические труды по социализму, но и создали политическую организацию, призванную распространять марксизм в России, так называемую группу «Освобождение труда». В течение ряда лет деятельность группы ограничивалась борьбой против идеологии народничества. Активисты группы стремились доказать, что России следует неизбежно пройти капиталистический этап развития и только тогда пролетариат сможет стать той единственной силой, которая свергнет царизм в ходе буржуазно-демократической революции, а затем возьмет власть и установит социализм. Пока же обстановка не созреет, активистам следует заниматься пропагандистской и организационной деятельностью в рабочей среде. Для начала они организовали в полудюжине городов страны несколько подпольных кружков, которые тут же были разогнаны полицией. Однако после 1890 г. ситуация изменилась; ускоренное промышленное развитие, рождение пролетариата, первые забастовки — все это, казалось, подтверждало правильность марксистской теории и способствовало пропаганде их идей. Голод 1891 г. опроверг теорию народников об экономическом равновесии сельской общины и обнаружил крайнюю отсталость русской деревни. Разочарованные народники устремились в большинстве своем к марксизму, который своей видимой научностью, казалось, мог объяснить происходящее и указать альтернативу царскому самодержавию.

Среди основателей марксистских кружков довольно скоро выделился молодой адвокат В.Ульянов, поселившийся с 1893 г. в Санкт-Петербурге, где он экстерном защитил диссертацию в области права (в 1888 г. он был исключен из Казанского университета за «революционную агитацию»). Для Ульянова первостепенной задачей стало создание марксистской партии, в которую могли бы вступить рабочие, сочетающие борьбу за свои права с идеологической борьбой. В 1895 г. Ульянов едет в Швейцарию на встречу с Плехановым и его соратниками, чтобы осуществить слияние столичных марксистских кружков с группой «Освобождение труда». Осенью 1895 г. была основана новая подпольная организация — «Союз борьбы за освобождение рабочего класса», первый опыт социал-демократической партии. Однако прошло еще немало лет, прежде чем в России появилась настоящая социал-демократическая партия. Столь медленное развитие событий объясняется многими причинами. С одной стороны, царская полиция, глубоко проникшая в партийные круги, препятствовала организации местных комитетов постоянными арестами. С другой — внутри партии шла борьба мнений по вопросу о революционной тактике. В декабре 1895 г. Ульянов был арестован, заключен в тюрьму, а некоторое время спустя приговорен к трем годам ссылки в Сибирь, где за эти годы он и написал «Развитие капитализма в России». Однако влияние его среди активистов партии в столице было, естественно, весьма ограниченным. То же можно сказать и о другом руководителе социалистов, Ю.Мартове, талантливом журналисте, товарище Ульянова по ссылке.

Успех забастовки рабочих-текстильщиков в Санкт-Петербурге, уступка правительства, согласившегося в июне 18 97 г. на издание закона, ограничивающего рабочий день, способствовали созданию нового течения в кругах социалистов, так называемого экономизма. Как считали теоретики, выступившие на страницах печатного органа социал-демократов «Рабочее дело», необходимо было выдвинуть на первый план экономические требования трудящихся, а борьбу с самодержавием следовало предоставить либералам, отдавая все силы движению за насущные права рабочих и широкому внедрению в массы. Пока шли споры, небольшая группа второстепенных деятелей социал-демократической организации основала в Минске 1 марта 1898 г. Российскую социал-демократическую рабочую партию. Событие это имело чисто символическое значение, ибо, как только закончился съезд, восемь из девяти основателей новой партии были арестованы.

По возвращении из сибирской ссылки Ульянов и Мартов покинули Россию, чтобы поддержать группу Плеханова в борьбе против экономизма в социал-демократическом движении. Важным этапом развития движения стал декабрь 1900 г., когда Плеханов, Аксельрод, Засулич, Мартов, Потресов и Ульянов-Ленин (Ульянов пользуется этим псевдонимом с 1901 г.) начинают издавать в Мюнхене новую газету «Искра». Ленин, ставший в скором времени главным редактором «Искры», с особой четкостью формулирует в статьях свою концепцию организации партии. Через посредство распространителей газеты, вокруг которых организовывались первые ячейки социал-демократической партии, расширился круг ленинской аудитории как раз в то время, когда экономический кризис жестко ударил по рабочим. В 1902 г. вышел в свет основополагающий труд Ленина «Что делать?», где он сформулировал основные направления своей революционной стратегии. Эту работу можно считать первым манифестом большевизма. В ней Ленин высказывался за строго централизованную партию, состоящую из профессионалов, ибо только они смогут увести рабочий класс с пути спонтанной профсоюзной борьбы, принесут ему, сверху и извне, подлинное социалистическое и пролетарское сознание, присущее в полной мере одним лишь ленинцам.

Эта концепция повлекла за собой в 1903 г. известное разделение партии на меньшевиков и большевиков во время II съезда Российской социал-демократической рабочей партии, состоявшегося в Брюсселе — Лондоне (т.к. бельгийская полиция запретила его заседания). Мнения делегатов, голосовавших на съезде, разделились по основному вопросу, а именно по вопросу о членстве в партии (первая статья Устава партии). Ленин предлагал сформулировать ее таким образом, чтобы обязать каждого из членов не только следовать программе партии, но и принимать активное участие в деятельности низовых организаций, связанных с непосредственной революционной борьбой. Данная формулировка противостояла той, которую предлагал Мартов. Мартовская статья, по сути, повторяла устав немецкой социал-демократической партии: быть членом партии — значит активно служить делу реализации ее программы и подчиняться центральным органам управления. Спор шел не только о формулировках, за внешней формой скрывались две противоположные концепции. По Ленину, партия должна была стать организацией с жесткой структурой, строго дисциплинированной, с полным подчинением ее членов. Партия отбирала лучших и наиболее деятельных, будучи авангардом революционеров-профессионалов, только она могла привести к власти рабочий класс в стране, столь отсталой в экономическом и культурном отношении. Мартов же представлял себе партию иначе, на европейский манер — как союз широких кругов различных взглядов, способный привлечь как можно большее число рабочих.

Мартовская формулировка получила незначительное большинство голосов (28 голосов против 23 за ленинскую формулировку). Однако в это большинство входили пятеро делегатов Бунда (Всеобщий еврейский рабочий союз в России и Польше); они требовали автономии внутри партии, а не получив ее, покинули съезд. К тому же двое делегатов, представлявших «экономистов», последовали их примеру. Таким образом, к концу съезда сторонники Ленина оказались в большинстве. По всем признакам такая расстановка сил не должна была привести к расколу. Плеханов, стоявший на ленинских позициях, Мартов и сам Ленин остались втроем ео главе «Искры». Разрыв, однако, оказался окончательным. Ленин был человеком, неспособным на компромиссы, когда речь шла об основном пункте его концепции; Мартов в свою очередь не мог следовать путем, который казался ему ошибочным с политической точки зрения. Таким образом, начиная с 1904 г. Плеханов сблизился с Мартовым, и большинство редакционной коллегии «Искры» порвало с Лениным. После нескольких неудачных попыток сохранить руководство газетой, которая была центральным органом партии, опираясь на ЦК, где большинство сохранялось за ним, Ленин решил основать свою собственную газету «Вперед!». В 1905 г. состоялись параллельно два раздельных съезда — большевиков в Лондоне и меньшевиков в Швейцарии, — закрепивших раскол российского социал-демократического движения на две партии. Он наглядно показал наличие двух принципиально различных стратегических подходов. С одной стороны, стратегию возможного, согласно которой в России следовало применить «проспективу», намеченную Марксом в ходе изучения капитализма и пролетариата на Западе, и, с другой — волюнтаристскую стратегию, порывающую с западной концепцией.

Сосредоточив свое внимание прежде всего на рабочем классе, российские социал-демократы не придавали значения крестьянству, «святой Руси икон и тараканов», как писал о ней Троцкий. Русская деревня была отдана на откуп партии социал-революционеров (эсеров), образовавшейся в 1902 г. после слияния нескольких разрозненных партийных группировок, близких друг другу по убеждениям. По возвращении из ссылки в 1896 — 1897 гг. деятели народнического движения, такие, как Е.Брешко-Брешковская, Гоц, Натансон, при поддержке интеллигентской молодежи — Г.Гершуни в Минске, В.Чернова в Саратове — попытались сформировать небольшие общества революционеров. Их ближайшей целью было скорейшее достижение политической свободы конституционным путем, в перспективе они мечтали о смене политического и социального режима. Эсеры унаследовали от народников симпатии к крестьянам и приверженность терроризму. Подобно народникам 1870 — 1880 гг., они считали крестьян, в отличие от рабочих, подлинными носителями революции и видели в сельской общине ядро социализма на селе, основанного на кооперации и децентрализации.

В эсеровском движении наблюдаются две волны — поколение эсеров начала века существенно отличается от их предшественников-террористов 1870-х гг. Дело в том, что эсеры оказались под влиянием марксизма, хотя многие отрицали возможность его применения в русских условиях. Осознав экономические и социальные изменения в стране, видя, что активистов движения легче найти в городской среде, эсеры сменили тактику. Теперь они уже не делали ставку исключительно на крестьянство и не рассматривали терроризм как единственное средство борьбы. Их партия избрала ряд путей воздействия на массы: в них входила пропаганда не только среди крестьян, но также среди рабочих непромышленных центров, организация стачек, повседневная борьба против налогообложения и бюрократических злоупотреблений, поддержка стихийных форм борьбы на селе. Позиции эсеров были особенно прочными в регионе Поволжья, где живы были еще воспоминания о Пугачеве. Группы их состояли преимущественно из мелких земских служащих, сельской интеллигенции (главным образом учителей), они находились в постоянном контакте с крестьянами, которые все еще мечтали о «второй вольнице».

Терроризм как метод борьбы не был отвергнут эсерами полностью. У них имелась «боевая организация», в которую нередко проникали двойные агенты. Эта организация продолжала действовать в традициях народнического терроризма 1870-х гг. В 1901—1904 гг. возобновились террористические акты, жертвами которых стали, в частности, министр народного образования Боголепов (1901 г.), министр внутренних дел Сипягин (1902 г.), Плеве, сменивший Сипягина на этом посту (1904 г.), великий князь Сергей, дядя императора (1905 г.). Эта серия убийств произвела большое впечатление и, несомненно, сыграла свою роль в контексте экономического, политического и социального кризиса.

Однако эсерам не хватало дисциплины, их действия определялись не конкретными планами, а скорее случайными обстоятельствами. В партию входили разнородные элементы, и по своей структуре она представляла собой полную противоположность партии ленинского типа. Каковы же были прогнозы эсеров на будущее? Газеты партии «Революционная Россия» и «Вестник русской революции» печатались за границей и распространялись в стране нелегально. В них один из лидеров эсеров В.Чернов так излагал свои взгляды на будущее: покончив с царизмом, России не следует идти вслед за странами Запада по пути промышленного капитализма, а избрать свой собственный путь к социализму. Для этого необходимо провести, как он считал, широкую земельную реформу, перераспределение земли в равных долях между всеми желающими на ней трудиться. При условии полной свободы труда независимые производители должны сами прийти к мысли о необходимости объединиться в коллективные хозяйства, и цель будет достигнута. Местная администрация, видя, что ее роль сходит на нет, сольется с коллективом производителей и исчезнет сама собой. Конечно, программа В.Чернова содержала немало утопического, многие аспекты оставались в тени — например, что будет с промышленностью? Однако план социал-революционеров был прост, он отвечал чаяниям крестьянства, и этим объяснялась широкая популярность эсеров в деревнях, жаждущих земли и равенства, вплоть до 1917—1918 гг.

Среди представителей других национальностей, населявших империю, наблюдалось крайнее различие в мнениях, различие, которое могло бы умело использовать правительство, сталкивая одних с другими. Политика же интенсивной русификации, проводимая правительством, только усиливала недовольство, не приводя в то же время к объединению оппозиционных движений. Деление происходило по двум направлениям: между социалистами и националистами, а социалисты в свою очередь делились на сторонников социализма и федерализма. Лежал ли путь к независимости через единое революционное движение, нараставшее повсеместно, или же каждая нация должна была сама прийти к ней, настаивая в первую очередь на своих национальных правах? Таков был вопрос. То, что так точно подметил Отто Бауэр в Австро-Венгерской империи, было верно и для России: здесь происходило смешение классовых и национальных интересов. Повсюду национальная элита, как примкнувшая к социалистической доктрине, так и противостоящая ей, стояла перед выбором: полное отделение от России, вхождение в федерацию демократических полноправных государств или же борьба за социальный прогресс, который приведет впоследствии к национальной независимости. Примером крайней сложности национальных противоречий могла служить Польша. Те, кто не разделял идей социализма, делились на две группы: одна из них требовала большей автономии, ссылаясь на идеи панславизма, другая — просто независимости Польши. Что же касается социалистов, то не только сама Польская социалистическая партия (основанная в 1892 г. в Париже) делилась на сторонников вооруженного восстания и приверженцев легальной борьбы, но существовало также «крайне левое» крыло, возглавляемое Розой Люксембург. Оно в конечном итоге основало в 1900 г. вторую Польскую социалистическую партию. В ней главенствовал дух интернационализма, ее члены отказывались считать первостепенным вопрос о выходе Польши из-под опеки России, надеясь на грядущее истинное освобождение поляков после создания свободных социалистических республик в Германии, Австрии и России. Они враждовали с «крайне правым» крылом, возглавляемым Кульчицким; он предлагал проект федерального государства, считая, что солидарность трудящихся должна неизбежно привести к национальной и социальной независимости. Оставалось решить вопрос о форме автономии в федеральном государстве, будет ли она политической или ограничится культурной автономией. Те же вопросы волновали социалистов Армении и Грузии. После жестокой резни армян в Турции армянская революционная партия дашнаков (Дашнакцутюн) была больше настроена против Турции, чем против России. В то же время крымские татары всячески подчеркивали свою близость к туркам, и некоторые из их вождей, например Исмаил-Бей Распирали, пытались возродить истинную турецкую культуру в мусульманских областях Российской империи.

В оппозиции царскому режиму наиболее тесно сплотились финны; они яростно сопротивлялись русификации, которую неудачно пытались ускорить в 1899 г., вводя вместо финских традиций русские законы, а с 1903 г. насильственно заменив финский язык русским в административных учреждениях, подвергшихся русификации.

Эти раздробленные силы оппозиции казались не таким уж большим злом. С ними можно было бы легко справиться, если бы не наступил серьезный экономический кризис, который усугубил недовольство и активизировал оппозицию.

3. Кризис 1900 — 1903 гг.

Последствием экономической экспансии 1895 — 1899 гг. вскоре стал значительный спад производства, который распространился на Западную Европу и Соединенные Штаты. Рынок капиталовложений резко сократился, и кризис сильно ударил по экономике России, так как промышленные предприятия страны только недавно встали на ноги и нуждались еще в значительных банковских кредитах. Недавно построенные заводы вынуждены были в 1900 — 1901 гг. резко сократить производство, а то и вовсе остановить его. Осенью 1 899 г. в Санкт-Петербурге на бирже было объявлено о крахе двух крупных промышленников, что наделало много шума и свидетельствовало о наступлении тяжелых времен. Российское правительство потеряло возможность получать иностранные займы, следствием чего явилось немедленное сокращение государственных заказов, и это в стране, где для некоторых отраслей промышленности государство являлось основным заказчиком, а значит, и единственным движущим фактором развития экономики. Таким образом, кризис обнажил хрупкость промышленных отраслей, державшихся на государственных заказах и строительстве железных дорог. Действительно, промышленность, работающая на текущее потребление, почти не пострадала от кризиса. В то время как для горной и металлургической промышленности настали тяжелые времена, уровень производства текстильной промышленности, например, остался неизменным. Как бы то ни было, в течение трех лет более 4 тыс. предприятий вынуждены были закрыться и уволить своих служащих. «Оздоровление» рынка все более явно шло путем образования промышленных объединений (картелей). Так, в июле 1902 г. под давлением французских и бельгийских металлургических предприятий образовался картель по продаже металлургических изделий — «Продамет», объединивший наиболее крупных производителей Донецкой области. В 1904 г. были созданы «Продуголь» для продажи угля, «Продвагон» для торговли железнодорожным оборудованием и множество других трестов, концернов и картелей. Это было доказательством того, что тяжелая промышленность России полностью вступила на путь концентрации производства. В социальном плане массовые увольнения вызвали волну безработицы, которая в свою очередь повлекла за собой возвращение в деревню рабочих, недавно устроившихся в городе. Так волна кризиса докатилась и до деревни.

1901 г. оказался неурожайным, ему предшествовал 1900 г,, достаточно средний по результатам. Повсюду в деревне давало себя знать перенаселение. И так уже нищенская оплата сельских тружеников упала еще ниже; традиционная задолженность крестьян-бедняков усилилась. Даже крупные помещики почувствовали на себе последствия кризиса: мировые цены на зерно снизились, что заметно повлияло на их доходы, так как не рос внутренний рынок. Витте был смещен со своего поста. Помещики обвинили его в развале деревни в угоду промышленности, которая не смогла устоять перед кризисом, пришедшим из-за границы.

Лишенные возможности модернизировать свои хозяйства, доведенные до нищеты перенаселением и низкими урожаями, крестьяне вынуждены были по высоким ценам арендовать земли у помещиков или захватывать их силой. В 1902 г., впервые с 1861 г., поднялась настоящая волна беспорядков в деревне. На Украине и Среднем Поволжье разразились бунты. Ведомства царского правительства насчитали только за период с 1902 по 1904 г. 670 «крестьянских восстаний». Обычно они начинались с разгрома помещичьих усадеб, затем крестьяне занимали поля и угодья своих помещиков, присваивали себе скот и сельскохозяйственный инвентарь.

Тем временем характер русской деревни постепенно менялся; с появлением сельских школ и развитием железнодорожного сообщения жизнь крестьян становилась менее замкнутой. Земствам удалось ввести хотя бы элементарную грамотность. Теперь уже 20 — 25% крестьян могли читать и передавать другим ту информацию, которая «носилась в воздухе», распространяемая, согласно донесениям полиции, «студентами и всякими агитаторами, переодетыми коробейниками, странниками или бродягами». По существу, речь шла о весьма приблизительной передаче содержания споров, шедших в земских собраниях или городских политических кружках либералов и радикалов. Министерство внутренних дел сообщало в донесении от 1902 г.: «Крестьяне охотно читают брошюры, передают их друг другу или устраивают общие чтения. Это укрепляет в них надежду на скорейший раздел помещичьих земель, которого они ждут с нетерпением». Расширению контактов сельского населения с внешней средой способствовало и то, что все молодое мужское население (за исключением старших сыновей в семье) отбывало всеобщую воинскую повинность, отрывавшую их на шесть лет от родной среды, а также ежегодный уход миллионов крестьян на работу в город во время «мертвого сезона». Все это способствовало возникновению нового поколения крестьян, не знавшего крепостничества, более образованного, более открытого, более независимого и «фрондирующего».

С возобновлением экономического производства, наметившимся в 1903 г,, городские рабочие вновь пришли в волнение. За один только 1903 г. бастовало более 200 тыс. рабочих. Так, нефтяники Баку, доведенные до крайности нищетой, одержали частичную победу над нефтяными компаниями в результате первого длительного столкновения с хозяевами. Они требовали прежде всего улучшения условий труда и повышения зарплаты. В стране, где какие бы то ни было формы забастовок были запрещены законом, требования нефтяников переросли в политическую борьбу: они стали бороться за право на забастовки, за признание их профсоюза, за политические свободы. Официальные правительственные профсоюзы оказались не у дел вследствие стихийных «неподконтрольных» забастовок, охвативших юг России в 1903 г. (Одессу и Ростов), Зубатов был смещен.

Наконец, волнения коснулись и студентов — наследников разночинной интеллигенции 1860 — 1870 гг., — число которых неуклонно увеличивалось (в 1890-е гг. оно удвоилось). Бюрократический аппарат империи вынужден был увеличиться в связи с модернизацией и индустриализацией общества. В конце 1890-х гг. студенчество уже не хотело мириться с «строгим ошейником» высших учебных заведений, лишенных всякой самостоятельности, соответствовавших замыслам Д.Толстого, одного из теоретиков самодержавного правления 1880-х гг. Студенты требовали автономии, в которой правительство, естественно, им отказывало. В феврале 18 99 г. полиция ворвалась в здание Санкт-Петербургского университета и расправилась со студентами.

Петербургским студентам угрожали в случае беспорядков отправкой в армию простыми солдатами. В ответ они стали бойкотировать занятия; в течение ряда лет в университете возобновлялись забастовки, которые вскоре перекинулись в провинцию. В марте 1902 г. состоялся подпольный всероссийский съезд студентов, на котором приверженцы либеральных взглядов и эсеры выступили друг против друга. В студенческой среде образовалась небольшая группировка, продолжившая традицию революционеров-народников максималистского толка; они-то и вступили в «боевую организацию» эсеров. Несмотря на строгость отбора студентов при приеме и исключения, высшие учебные заведения превращались в рассадник антиправительственной агитации.

«Все классы общества пришли в смятение», — писал в своих донесениях М.Бомпар, посол Франции в России в 1904 г.; в стране совершаются политические убийства, идут забастовки, крестьянские бунты, новые слои общества, охваченные идеями радикализма и обновленного народничества, превратились в оппозицию государству. Реакция властей не заставила себя ждать. Репрессии начались с того момента, когда в апреле 1902 г. министром внутренних дел был назначен Плеве. На все сложности обстановки он реагировал политическими и административными мерами. Для подавления крестьянских восстаний и рабочих забастовок была послана армия. Подверглись преследованиям евреи (в 1902—1904 гг. в Кишиневе и Одессе прокатились массовые погромы), правительство стремилось направить на них волну народного гнева. Все земские начальники, мало-мальски подозреваемые в либерализме, были смещены со своих постов. В 1903 г. Плеве признавался французскому послу Бомпару: «Меня выдвинули на этот пост как человека крепкой руки. Если я проявлю малодушие в проведении репрессий, смысла в моей деятельности не будет... Раз уж я начал, надо продолжать. Я сижу на пороховой бочке и взорвусь вместе с ней».

Нельзя точнее выразить безнадежность положения, в которое поставили самодержавие его непреклонность и отказ от каких бы то ни было реформ.

Глава II. Провал политической альтернативы (1905— 1914)

I. РЕВОЛЮЦИЯ 1905 — 1907 гг.: ПРОВАЛ ПОПЫТКИ УСТАНОВЛЕНИЯ ПАРЛАМЕНТСКОЙ МОНАРХИИ

1. От русско-японской войны до Кровавого воскресенья

27 января 1904 г. японская эскадра врасплох напала на русский Тихоокеанский флот в Порт-Артуре и уничтожила его полностью. Этим военным действиям предшествовал длительный период напряженности в отношениях между двумя странами. Под влиянием безответственных советников Николай II уже в течение ряда лет проводил на Дальнем Востоке авантюристическую политику. В 1896 г. он получил от китайского правительства разрешение на строительство Транссибирской железной дороги, проходящей через Маньчжурию, и на беспрепятственное использование природных ресурсов, находящихся по обе стороны железнодорожного полотна (речь шла о полосе шириной в 50 км). В 1898 г. Витте добился уступки в аренду Порт-Артура, где была создана военно-морская база. Боксерское восстание дало России повод выступить в качестве «защитницы» Маньчжурии. Однако продвижение России к берегам Тихого океана и границам Кореи встревожило Японию, перешедшую в то время к бурной экспансии. Столкновение между двумя империалистическими государствами уже можно было предугадать; оно становилось неизбежным, тщательно подготовленным с японской стороны, в то время как царское правительство, уверенное в собственных силах, ни в коей мере не избегало его. Тем сильнее было разочарование, постигшее Россию после разгрома 27 января 1904 г. Находясь на расстоянии 8 тыс. км от своих основных баз, царская армия терпела поражения одно за другим: на море вблизи Порт-Артура (31 марта 1904 г.), в Китайском море (14 августа) и, наконец, 20 декабря — сдача Порт-Артура. Вместо того чтобы вызвать единение народных сил, война, чуждая национальным интересам, с самого начала воспринималась русской общественностью как бессмысленный конфликт, результат некомпетентности власти. Повторилось то же, что и в Крымскую войну, — дух пораженчества овладел умами оппозиционеров. Ввязавшись в этот конфликт, власти совершили грубую политическую ошибку: на страну, уже находившуюся в глубоком экономическом кризисе, взвалили новый груз — непосильный.

15 июля 1904 г. Плеве был убит членами «боевой организации» эсеров. Сделав первую уступку общественному мнению, Николай II назначил на его место генерала князя П.Святополка-Мирского, который выразил готовность «применять законы либерально, однако не затрагивая основ существующего порядка». Такая программа, направленная на восстановление традиций «либерализма» Александра II и завершающая эру контрреформ, могла бы удовлетворить общество на 20 лет раньше. Осенью же 1904 г., когда складывалась оппозиция режиму, она была заведомо устаревшей. 6 ноября в Санкт-Петербурге открылся I съезд земств. На нем была принята программа, состоящая из 11 пунктов. Она повторяла основные требования либерального движения и настаивала на созыве, впервые в России, «свободно избранных представителей народа». Иными словами, речь шла о созыве национального собрания — органа, абсолютно несовместимого с самодержавным режимом. Вслед за съездом прошла так называемая «банкетная кампания» — ряд банкетов, организованных «Союзом освобождения» (левые либералы), — собравшая тысячи людей. Кульминацией этой кампании стал банкет, состоявшийся в столице в день годовщины восстания декабристов 1825 г., около 800 участников которого провозгласили необходимость немедленного созыва Учредительного собрания. В ответ на эту волну протестов 12 декабря был издан указ, в котором перечислялись насущные реформы, правительство обещало также смягчить цензуру, однако основной вопрос о создании выборного органа власти обходило молчанием. Два дня спустя появилось правительственное сообщение, официально предостерегавшее против любых выступлений, способных нарушить общественное спокойствие.

3 января 1905 г. 12 тыс. рабочих Путиловского завода прекратили работу в знак протеста против увольнения четырех своих товарищей. Стачка мгновенно распространилась на все предприятия губернии, и 8 января уже насчитывалось более 200 тыс. бастующих. Собрание русских фабрично-заводских рабочих, мощная официальная профсоюзная организация в духе зубатовских профсоюзов, возглавлялось тогда священником Г.Гапоном, весьма популярным благодаря своему скромному происхождению и, несомненно, присущей ему харизме, пользующимся бесспорным влиянием в столичной рабочей среде. Оппозиция обратилась к нему за помощью. Гапон предложил составить петицию-прошение, которую народ понесет своему государю. Трудно установить правду: был ли Гапон невольником той роли, которую ему пришлось играть, надеялся ли, что забастовочное движение найдет выход в призыве к царю-батюшке, помогал ли гигантской провокации или оказался жертвой соревнующихся между собой агентов полиции? Петиция, составленная 5 января, собрала за три дня более 150 тыс. подписей. Она представляла собой удивительную смесь настойчивых требований и мистической слепой веры во всемогущество царя: «Не откажи же в помощи твоему народу, выведи его из могилы бесправия, нищеты и невежества... свобода борьбы труда с капиталом — немедленно... а не повелишь — мы умрем здесь на этой площади перед твоим дворцом». Петиция, в сущности, отражала коллективное сознание рабочего люда, не порвавшего еще со своими крестьянскими корнями и, по существу, не затронутого социалистическими теориями.

Утром 9 января нескончаемый народный поток устремился к Зимнему дворцу, оставленному Николаем II еще 6 января. 150 тыс. мужчин, женщин и детей несли иконы и хоругви, пели псалмы и «Боже, царя храни!». Их встретили ружейные выстрелы, армия стреляла в народ, началась невероятная паника, в давке погибли несколько сотен человек, тысячи были ранены.

События Кровавого воскресенья вызвали поистине ошеломляющий отклик. То, что произошло в этот день, разбило вдребезги традиционное представление о царе — защитнике и покровителе. Газета «Право» писала, что рабочие унесли с собой в братскую могилу веру в живой источник правды и справедливости.

2. Два пути революции

С января по октябрь 1905 г. движение протеста против существующего строя ширилось и набирало силу по двум параллельным путям. Путь либеральных реформ избрали средние слои общества, интеллигенция и часть представителей высших слоев, ориентирующихся на политические модели западноевропейских стран и мечтающих о мирной революции, проводимой легальными путями, в итоге которой на смену самодержавию должна была прийти конституционная монархия. Второй путь объединял самые разнородные слои с плохо сформулированными устремлениями и самые разнообразные формы социального протеста: от крестьянских антифеодальных бунтов и смут до Советов, неизвестной доселе формы организации. Оба пути так и не слились воедино, несмотря на робкие и запоздалые попытки либералов «идти в народ» или на некоторые успехи социал-революционной пропаганды в крестьянской среде. Как бы то ни было, революционная лихорадка охватывала умы: всего лишь за несколько месяцев идеи, раньше волновавшие только отдельных политических деятелей — о всеобщих выборах, о созыве Учредительного собрания, о гарантии личных свобод, — распространились в самых широких кругах общественности. Эта «революция в умах» была, несомненно, самым глубоким и значительным изменением, которое в конечном итоге повлекло за собой события 1905 г.

В недели, последовавшие за Кровавым воскресеньем, страну захлестнула первая волна революционных событий: в большинстве городских центров России забастовочное движение охватило рабочих, особенно железнодорожников, металлургов, работников текстильной промышленности. Примечательны не столько количество бастующих (их было около 1 млн. человек), сколько их требования: в большинстве своем это были политические стачки, поддерживавшие рабочих столицы. Вне всякого сомнения, в рабочей среде формировалось классовое сознание. Политические требования, разумеется, не исключали экономических, таких, как повышение заработной платы, сокращение рабочего дня и др.

Встревоженные размахом забастовочного движения, профсоюзы на службе у начальства, различные группы экономического давления, а также и деловые круги потребовали установления правопорядка, отказа от репрессивной политики, символом которой стал новый губернатор Санкт-Петербурга генерал Д.Трепов.

Чтобы избежать волнений в день юбилея отмены крепостного права и умерить возмущение либералов, Николай II подписал 18 февраля рескрипт, подготовленный министром внутренних дел А.Булыгиным. В нем предлагалось привлекать «избранных от населения людей к участию в предварительной разработке и обсуждении законодательных предположений». Реформы, однако, решено было проводить постепенно, с учетом исторического прошлого России. Они должны были непременно сохранить незыблемость основных законов империи. В тот же юбилейный день был подписан указ, разрешающий подавать петиции и приглашающий «частные лица и организации» доводить до сведения центральной власти свои предложения по улучшению государственной деятельности и благосостояния народа. Эта первая уступка властей, хотя и отвечала основным требованиям ноябрьского манифеста либералов 1904 г., пришла все же слишком поздно. Сознательно расплывчато сформулированный указ, исполнение которого возлагалось на комиссию, так никогда и не созванную, не мог удовлетворить оппозицию, настроенную на самое широкое толкование его смысла, т.е. на созыв не консультативного, а полноценного Учредительного собрания. Таким образом, вместо того чтобы успокоить волнения, законодательные акты от 18 февраля их еще и усилили. Следуя букве указа, научные общества, муниципалитеты, думы, земские собрания вплоть до отдельных граждан стали засыпать правительство обращениями, резолюциями, просьбами, предложениями, широко публикуемыми на страницах прессы, все более и более бесстрашной. В истории государства это был первый случай столь откровенной свободы слова; популяризируя понятия, о которых ранее не было известно никому, пресса способствовала эмансипации умов. Параллельно шло создание группировок лиц свободных профессий и интеллигенции. Преподаватели университетов, журналисты, учителя, адвокаты, писатели, врачи, земские служащие организовывались в профессиональные союзы. К концу апреля уже существовало 14 союзов, в том числе Женский союз и Союз за равноправие евреев. 8 и 9 мая в Москве руководства различных союзов объединились в так называемый Союз союзов под председательством либерального историка П.Милюкова, недавно освобожденного из тюрьмы. Эта организация представляла собой радикальное крыло русского либерализма, она выступала за созыв Учредительного собрания, избранного всеобщим голосованием. Своей конечной целью руководители этого движения считали создание конституционной и демократической партии, объединяющей представителей всех свободных профессий.

Наряду с активностью средних классов и части интеллектуальной элиты, надеявшихся использовать бурление общества в своих интересах, ждущих развития парламентаризма и конституционных структур и объявлявших себя единственными представителями страны, народные силы как в городе, так и на селе развивались своим путем.

С приходом весны вновь вспыхнули крестьянские волнения. Беспорядки возобновились в Курской, Черниговской, Воронежской, Орловской, Пензенской и Саратовской губерниях. Крестьяне принялись вспахивать для своих нужд и косить помещичьи угодья, не довольствуясь выделенными им участками, делить между собой запасы зерна и сена, взятые из помещичьих закромов. В государственных и частных лесных владениях производились незаконные порубки, целые уезды отказывались от выплаты налогов и наборов в армию. Все эти стихийные, неорганизованные и раздробленные действия продолжали традиции земельных бунтов прошлых лет. До определенного времени насильственные действия были все же довольно редки. Крестьяне надеялись добиться своих прав законным путем, так как правительство учредило специальные комиссии, которые должны были рассматривать земельные вопросы. Тем временем либералы, в основном из Союза земских служащих, попытались частично упорядочить стихийные действия крестьян. Проникнув в их среду, они помогли крестьянам создать Всероссийский крестьянский союз, который вскоре примкнул к Союзу союзов и объявил о созыве летом того же года I съезда крестьян.

С приближением 1 мая возобновились волнения в рабочей среде. В мае — июне страну захлестнула новая волна забастовок. Правда, в большинстве своем они были мирными и не выдвигали политических требований, за исключением Полыни, где под влиянием социалистов и на почве старой националистической неприязни к русским и казакам беспорядки приняли серьезный характер (в Варшаве и Лодзи несколько дней рабочие были на баррикадах). Требования рабочих были по традиции в основном экономическими: сокращение рабочего дня, повышение заработной платы, медицинское страхование. Но на этот раз было также и требование признания права на забастовку. Несмотря на слабость забастовочного движения весной 1905 г., оно все же способствовало созданию новой структуры, а именно Советов, которым суждено было сыграть в будущем важную роль.

Первый Совет возник в Иваново-Вознесенске, крупном центре текстильной промышленности. Во время стачки 12 мая рабочие всех предприятий города выдвинули своих делегатов для ведения переговоров с начальством. Таким образом, было избрано около 100 делегатов, в большинстве ткачей, объединившихся в Совет делегатов Иваново-Вознесенска. Совет, в который входила незначительная группа политических деятелей (в основном меньшевиков), заседал наподобие крестьянского мирового совета за городом, прямо под открытым небом. Его члены проявили на редкость хорошие организационные способности и чувство ответственности. Совет взял на себя руководство стачкой, организовал курсы по ликвидации политической неграмотности, следил за поддержанием в городе образцовой дисциплины. Вскоре он стал единственным представителем интересов рабочих всей области, причем его признали власти и заводское начальство.

Однако переговоры с начальством провалились, и, просуществовав 65 дней, Совет объявил о самороспуске, ничего не добившись. Рождение первого Совета явилось важным этапом рабочего движения, появилась новая самобытная форма организации рабочих. Несколькими неделями позже пример Ивановского Совета был подхвачен рабочими одного из соседних городов — Костромы. Осенью того же года Советы ждал неожиданный успех.

Появление этой новой формы организации рабочих требовало ответной реакции социал-демократических движений Меньшевики приветствовали Советы в качестве «органов рабочего самоуправления», которые должны были, по их мнению, ускорить процесс роста политического самосознания пролетариата. Что же касается большевиков, они поначалу отнеслись к Советам с недоверием, опасаясь, что организация, возникшая стихийно, «снизу», станет соперничать с партией и поставит под вопрос ее руководство революционными действиями. Большевики переменили свое отношение к Советам значительно позже, в конце июля, когда была опубликована статья Ленина «Две тактики социал-демократии в демократической революции». В ней он впервые сформулировал свой тезис о «революционно-демократической диктатуре пролетариата и крестьянства». Ленин отводил Советам роль организаторов вооруженного восстания, они должны были стать орудием перехода к следующему этапу революции.

Волнения охватили также значительную часть моряков российского флота после поражения в Цусимской бухте (трагедия произошла 15 мая, когда русский Балтийский флот после семимесячного плавания прибыл в Корейский пролив, где был наголову разбит японцами) 15 июня на самом современном судне российского Черноморского флота и единственном не пострадавшем в бою броненосце «Князь Потемкин Таврический» вспыхнуло восстание. Несколько недель спустя броненосец, находившийся до того в Одесском порту, вынужден был сдаться румынским властям в Констанце. Конечно, это восстание было результатом не столько политической агитации нескольких моряков, сколько реакцией на грубую дисциплину, дурное обращение офицеров с моряками, на общую моральную усталость экипажа. Вспыхнувшее стихийно, восстание явилось показателем остроты кризиса, переживаемого российской армией. Однако время массового перехода армии на сторону революции еще не наступило, доказательством тому могут служить, с одной стороны, жестокие репрессии, примененные к одесским рабочим казачьими войсками, а с другой — отказ восставших моряков присоединиться к бастующим рабочим Одессы.

Цусимская трагедия знаменовала собой окончательное поражение России в войне с Японией. Брожение масс нарастало. Все это заставило либералов усилить давление на власти и потребовать от них уступок, необходимых, чтобы перевести в мирное легальное русло готовые вот-вот вспыхнуть беспорядки. Собравшиеся в Москве на чрезвычайный съезд земские представители единогласно проголосовали за обращение «К обществу», в котором еще раз провозглашалось требование установления выборного правления в рамках конституционной монархии. 6 июня делегация съезда представила Николаю II адрес с перечислением основных требований либералов. Спустя две недели Николай II, принимая представителей от консерваторов, вновь подтвердил неукоснительную приверженность старым принципам. Новый съезд земских представителей (6 — 8 июля) признал, что попытка компромисса 6 июня провалилась, и разработал настоящий проект конституции, используя вековой опыт государств Западной Европы.

В последние дни июля состоялся еще один важный съезд — I Всероссийский крестьянский съезд; на него прибыли около 100 делегатов из 22 губерний. Если образованный двумя месяцами раньше Всероссийский крестьянский союз выдвигал лишь требования конституционною порядка, этот съезд выступил с более решительными резолюциями: в отношении земельных реформ речь шла об отмене частой собственности на землю и экспроприации землевладельцев (с компенсацией или без, в зависимости от конкретного случая), в облает политической требовались избрание на всеобщих выборах Учредительною собрания, реформа кабальною налогообложения крестьян, отмена сословной иерархии.

Принятые резолюции отражали чаяния крестьян, высказанные ими на съезде и представлявшие собой своеобразный синтез либеральной политической программы, предложений эсеров, пропагандируемых земскими служащими и известных в деревне через газеты, которые, по сообщениям полицейского донесения, «грамотные крестьяне читают ныне с полным доверием.., и большим интересом», а также традиционных крестьянских требований. На смену разрозненным местным выступлениям крестьянства рождалась политическая организация в масштабах страны. На четкие и основательные требования, исходящие от всех слоев общества, власти ответили заведомо устарелым проектом. 6 августа Николай II наконец подписал указ об учреждении новой Государственной думы. На деле но было совещательное собрание, в чьи обязанности входили лишь «предварительная разработка и обсуждение законодательных предположении», не касаясь основных законов империи. Дума была лишена всякой инициативы и не имела права голоса по вопросам бюджета. Выборы в нее должны были проходить по весьма сложной системе, сочетавшей сословный и имущественный ценз, что сокращало участие в выборах представителей средних слоев населения и полностью лишало рабочих всяких избирательных прав.

Указ от 6 августа вызвал всеобщее возмущение оппозиции. Либеральные газеты комментировали событие примерно так: «Вот поистине русская реформа — самодержавие в очередной раз отбирает одной рукой то, что дала другая». Вместо ожидаемого успокоения страна пришла в крайнее возбуждение во время предвыборной кампании Думу предполагалось избрать в январе 1906 г, а пока политическая борьба вспыхнула с новой силой Единственным выигрышем властей стал раскол либеральной оппозиции на сторонников и противников бойкота выборов.

Наиболее консервативная часть либералов высказывалась за участие в выборах, надеясь использовать будущую Думу, пусть даже устройство ее небезупречно, как трамплин для выдвижения новых требований. Что касается радикального крыла либерального движения (его представлял теперь Союз союзов, насчитывавший более 40 тыс. членов), то оно потребовало бойкота заранее фальсифицированных выборов, которые могут только дискредитировать саму идею демократии. Социалисты-революционеры в свою очередь высказались за бойкот. Их примеру последовали социал-демократы, так как выборы, из участия в которых были исключены рабочие, ничего им не сулили. Тем не менее как одни, так и другие надеялись использовать предвыборную кампанию в целях собственной пропаганды. Пока оппозиция, в значительном большинстве отрицающая любую форму цензитарного совещательного собрания, продолжала кампанию бойкота, оформилась выдвинутая в сентябре одновременно Союзом союзов и социал-демократами идея всеобщей стачки — единственного способа добиться от самодержавия мер, которых общество требовало с начала 1905 г.

3. Подъем революционного движения и Октябрьский манифест

В течение лета напряженность постепенно падала, однако в сентябре рабочее движение внезапно вновь усилилось. 1 9 сентября началась самая крупная всеобщая забастовка, какую когда-либо знала страна. Первыми забастовали типографские рабочие Москвы, потребовавшие пересмотра тарифных ставок за правку знаков препинания, которые должны были считаться целым словом. Троцкий писал тогда по этому поводу, что «...это маленькое событие открыло собой не более и не менее, как всероссийскую политическую стачку, возникшую из-за знаков препинания и сбившую с ног абсолютизм». В течение нескольких дней забастовки солидарности охватили многие московские предприятия, а затем распространились на Санкт-Петербург, где тоже первыми выступили печатники. 8 октября, когда движение уже шло на спад, распространился слух о том, что делегаты Союза железнодорожников арестованы. Тогда Союз призвал к стачке все железные дороги страны. Так из экономической забастовка переросла в политическую, так как речь шла теперь уже о защите прав профсоюзов, и превращалась в так долго ожидаемое и откладываемое испытание самодержавия на прочность. С 12 октября забастовка полностью парализовала всю железнодорожную сеть империи. Она охватила промышленность, сферу обслуживания, банки и даже страховые общества и торговлю. 14 октября в Петербурге, как и в Москве, встали и поезда, и весь транспорт, не выходили газеты, не работал телефон, не было электричества. Число бастующих достигло полутора миллионов. Провинция тоже не отставала: в Екатеринославе, Харькове, Одессе вспыхнули восстания рабочих, улицы покрылись баррикадами. 13 октября в Санкт-Петербурге образовался Совет рабочих депутатов, в который вошли сотни делегатов, избранных бастующими ведущих предприятий города. В исполкоме Совета представители эсеров, меньшевиков и большевиков играли часто непропорционально значительную, если учесть их реальное влияние, роль, свидетельствовавшую о распространении их идей среди рабочих столицы. Совет рабочих депутатов 17 октября опубликовал свой первый информационный бюллетень (газету «Известия») с призывом ко всем бастующим вступить в контакт с ним — «единственным полноправным представителем трудящихся Санкт-Петербурга».

Видя остроту положения, Николай II обратился за помощью к Витте, которому недавно удалось подписать на более или менее приемлемых условиях мирное соглашение с Японией. 9 октября Витте представил государю меморандум с изложением текущего положения дел и программой реформ. Констатируя, что с начала года «в умах произошла истинная революция», Витте считал указы от 6 августа устаревшими, а поскольку «революционное брожение» слишком велико, он пришел к выводу, что надо принимать срочные меры, «пока не станет слишком поздно». Он советовал царю: необходимо положить предел самоуправству и деспотизму администрации, даровать пароду основные свободы И установить настоящий конституционный режим. Поколебавшись неделю, Николай II решился поставить свою подпись под текстом, подготовленным Витте на основе меморандума, но при этом царь считал, что нарушает присягу, данную во время вступления на престол. Манифест от 17 октября, вскоре названный «Манифестом свобод», сводился, по сути, к трем обещаниям:

— Даровать народу гражданские свободы на основе незыблемых принципов: неприкосновенности личности, свободы совести, свободы слова, свободы собраний и организаций.

— Не откладывая выборы в Думу, обеспечить участие в них трех слоев населения, которые, согласно указу от 6 августа, были лишены права голоса; новый законодательный орган должен был впоследствии разработать принцип всеобщих выборов.

— Ввести за непременное правило, что ни один закон не может войти в силу без согласия Думы, дабы избранники народа смогли на деле участвовать в контроле за законностью действий государя.

В таком виде Манифест представлял собой большую уступку, чем предполагалось сделать в законодательных актах от 18 февраля и 6 августа. Однако многие важные вопросы оставались неразрешенными: какова будет отныне роль самодержавия, о котором в Манифесте не говорилось ни слова? Как сочетать самодержавие и Думу? Почему в Манифесте не упоминается о конституции? Каковы будут полномочия новой Думы? Было ясно, что трактовка и применение столь двусмысленного текста будут зависеть от соотношения сил между самодержавием, уступившим лишь под давлением обстоятельств, и оппозицией, которая в большинстве своем уже хотела двинуться дальше. Однако в тот момент Манифест позволил самодержавию добиться двух положительных результатов. Он успокоил финансовые круги, от которых зависела выдача кредитов России. Французское, британское и германское правительства приветствовали появление Манифеста, видя в нем залог конституционного режима, который наконец-то приведет Россию на путь парламентаризма. С другой стороны, Манифест завершил раскол лагеря либералов, наметившийся уже в июне. Умеренные либералы, удовлетворившись первой победой, поддержали Манифест. Что же касается радикального крыла, которое как раз оформлялось в партию кадетов — конституционных демократов, — оно приняло Манифест настороженно. Социалисты-революционеры и социал-демократы всех оттенков не пошли на компромисс с самодержавием. Троцкий писал тогда, что пролетариат «не желает нагайки, завернутой в пергамент конституции».

Силы оппозиции разделились. В то время как либералы отдавали приоритет политической борьбе, рабочие, с головой окунувшись в октябрьскую всеобщую забастовку, все более отдалялись от идей либеральной оппозиции, которые были им близки в начале 1905 г., и выдвигали лозунг социальной революции. Оказавшись между двух огней — не желавшим идти на уступки самодержавием, с одной стороны, и натиском революции, несущей в себе угрозу насилия, с другой, — либералы в течение всего 1905 г. так и продолжали «метаться» между царем и народом. Они оказались не способными ни остановить разгул насилия, ни решительно возглавить народную революцию. Вынужденное временно пойти на уступки, царское правительство в дальнейшем сумело сыграть на расколе оппозиционных сил и не сдержало большинства обещаний, данных 17 октября 1905 г.

4. Поражение социальной революции и возврат к консерватизму

19 октября Витте был назначен на пост премьер-министра — должность, созданную ради укрепления нового принципа министерской солидарности. На него возлагалась задача обеспечить обещанные Манифестом 17 октября свободы, подготовить выборы в Думу, восстановить порядок. С первых же дней своего назначения Витте оказался в изоляции, столкнувшись с растущей неприязнью Николая II (называвшего своего премьер-министра «политическим хамелеоном») и двора, с недоверием даже самых умеренных либералов, таких, как Шипов и Львов, отказавшихся войти в правительство. Витте не сумел удержать равновесие между реформами и репрессиями и пошел по пути репрессий.

Октябрьский манифест представлял собой значительный этап в политической борьбе либералов, которую они вели уже более года. Однако он не смог ограничить революционные выступления только политическими требованиями и разрядить обстановку, особенно накалившуюся в последние месяцы 1905 г. Как только закончилась всеобщая забастовка в Санкт-Петербурге и в Москве (21 октября), вспыхнул мятеж на военно-морской базе в Кронштадте (26 — 27 октября). Следом за ним другой — на военно-морской базе в Севастополе. Под руководством лейтенанта П.Шмидта мятежники создали Совет рабочих, солдатских и матросских депутатов, которому суждено было просуществовать всего лишь с 11 по 15 ноября. Тем временем беспорядки охватили всю трассу Транссибирского железнодорожного пути — взбунтовались военные части, дожидавшиеся возвращения домой после окончания русско-японской войны.

Истолковав Манифест 17 октября как снятие всех запретов и под влиянием эсеровских решений II съезда крестьян (6—10 ноября, Москва), подтверждавших принцип национализации земли, стали бунтовать крестьяне. Кульминационной точки их волнения достигли в ноябре — декабре 1905 г. Движение охватило главным образом Симбирскую, Курскую, Черниговскую и особенно Саратовскую губернии. В ряде мест были разгромлены все помещичьи усадьбы. Правительство вынуждено было прибегнуть к суровым мерам — послать карательные войска, объявить во многих местах чрезвычайное положение, — чтобы остановить беспорядки, однако летом 1906 г. они возобновились. В разгар волнений консервативные силы организовали так называемые черные сотни, по образцу казачьих сотен. В них набирали как крестьян, так и городских люмпен-пролетариев, разжигая в них старые чувства антисемитизма. Пользуясь благосклонным покровительством царской полиции, черные сотни устраивали многочисленные погромы. Только за один октябрь число их перевалило за 150 — в основном в южных городах, где еврейское население составляло довольно значительный процент. 8 ноября при попустительстве Витте с помощью Трепова и нового министра внутренних дел Дурново крайне правые круги создали «Союз русского народа» во главе с А.Дубровиным и В.Пуришкевичем. Провозгласив лозунг «Православие, самодержавие и народность», они призвали к борьбе против «внутренних врагов».

Самым значительным испытанием, выпавшим на долю правительства Витте в последние месяцы 1905 г., оказалось его противостояние Санкт-Петербургскому Совету, а затем и Московскому Совету рабочих депутатов. Санкт-Петербургский Совет, сформировавшийся 13 октября во время всеобщей забастовки преимущественно из депутатов, избранных на предприятиях, и членов революционных партий, сумел добиться постоянного роста своего влияния и в конце концов стал представлять интересы половины наемных рабочих столицы. Так, после публикации Октябрьского манифеста, стоящий во главе Совета адвокат-меньшевик Хрусталев-Носарь продолжал агитировать рабочих за борьбу вплоть до полной победы над царской властью. 2 ноября Совет призвал рабочих на новую всеобщую забастовку, требуя от царского правительства отменить военное положение в Польше и суд над кронштадтскими мятежниками. Однако три дня спустя Совет вынужден был свернуть забастовку, так и не добившись уступок от правительства. Спустя некоторое время Совет провозгласил восьмичасовой рабочий день на заводах, но владельцы объявили локаут, и Совету пришлось «временно приостановить» введение объявленных мер. Повторные поражения вызвали у рабочих чувство бессмысленности борьбы, чем воспользовалось правительство для контратаки. 25 ноября власти арестовали Хрусталева-Носаря; его сменило коллективное руководство Советом, среди членов которого выделялся молодой талантливый оратор, меньшевик Троцкий. 3 декабря во время заседания были задержаны все 267 делегатов Совета. Таким образом, Санкт-Петербургский Совет рабочих депутатов за пятьдесят пять дней своего существования из обычного стачечного комитета сумел превратиться в некий рабочий парламент, где большинство рабочих столицы, пользуясь немыслимой еще несколько месяцев назад свободой собраний и слова, смогло познакомиться с политическим словарем и понятиями, которые раньше были в ходу только у немногих посвященных. Санкт-Петербургский Совет продолжил опыт Ивановского Совета. К концу 1905 г. в главных промышленных центрах страны уже насчитывалось несколько десятков Советов.

В конце ноября рабочие волнения в стране вспыхнули с новой силой. Идея Ленина, высказанная в статье «Две тактики...», о необходимости вооруженного восстания для вступления в следующий этап революции, проникала все глубже в сознание масс. Ее воплотил в жизнь Московский Совет, основанный 22 ноября и объединивший членов различных социалистических партий, избранных в результате многоступенчатых выборов. Довольно многочисленные в Совете большевики организовали «боевые дружины». 2 декабря в одной из частей Московского гарнизона начались волнения. Совет решил, что пришло время действовать, и назначил на 7 декабря начало всеобщей политической забастовки и восстания, которое должно было свергнуть царскую власть. Несмотря на поддержку значительного числа бастующих, Совету все же не удалось, как в октябре, остановить работу жизненно важных отраслей, в частности железнодорожного транспорта. Восстание было обречено. За четыре дня (15—18 декабря) войска под командованием адмирала Дубасова сумели расправиться с очагами восстания, во главе которых стояли боевые отряды большевиков, сконцентрированными главным образом в районе Пресни, на западе Москвы. Несмотря на неудачу, революционеры сочли, что итоги восстания не были только отрицательными. Если еще год назад рабочее движение было «политически аморфным и лишенным классового сознания», то опыт, приобретенный революционным Советом в ходе восстания, полностью преобразил его, окончательно убив в рабочих патриархальные иллюзии и лояльность по отношению к монархии. В исторической перспективе разгром Советов способствовал укреплению в стране консервативных позиций, а вызванная им жесткая политика репрессивных мер окончательно остановила реформы и «мирное обновление» России.

Власти, почувствовав силу в борьбе с социальной революцией, решились пересмотреть свои обещания, данные 1 7 октября. Всего за несколько месяцев они превратились «в недостижимые золотые яблоки сада Гесперид», как с горьким юмором писала газета «Право». Первая из обещанных свобод — неприкосновенность личности — была не более чем пустым звуком, ибо кругом шли аресты подозреваемых. За один только декабрь 1905 г. в столице было арестовано около 2 тыс. человек. Весной 1906 г. общее число заключенных в тюрьмы и высланных превысило 50 тыс. человек. Такого количества репрессированных при царской власти еще никогда не было.

С принятием 24 ноября «Временных правил» пресса пользовалась относительной свободой. Однако несколько месяцев спустя гораздо более жесткие правила вновь ограничили свободу прессы. Право на забастовку фактически сводилось на нет законом от 2 декабря, запрещающим бастовать государственным служащим, служащим общественных учреждений и рабочим предприятий, «жизненно важных для экономики страны».

О свободе слова и говорить было нечего. Как могла она сочетаться с законом от 13 февраля 1906 г., согласно которому можно было подвергнуть преследованиям любое лицо, виновное в «антиправительственной пропаганде»? Принятая 11 декабря реформа избирательной системы обманула надежды либеральной оппозиции, хотя по сравнению с законом от 6 августа все же представляла собой шаг вперед. Избирательный ценз стал менее суровым, 25 млн. человек получили право голоса. Однако выборы оставались многоступенчатыми, а права избирателей — неравными. Все избиратели делились па четыре курии (помещики, горожане, рабочие и крестьяне). Каждая из них выбирала своих «полномочных избирателей» в избирательные округа. Закон о выборах, очень сложный и запутанный, стремился в первую очередь обеспечить права помещиков, а затем — крестьянства (в деревне оно составляло 43% полномочных избирателей), так как считалось, что крестьянство придерживается консервативных взглядов. Полномочия Думы, таким образом, заранее сильно ограничивались. Накануне предвыборной кампании правительство решило провести реформу Государственного совета. Из административного органа он превращался в верхнюю палату будущего парламента, преданную власти и имеющую равные с Думой законодательные полномочия.

Одновременно с этими мерами 24 апреля, всего лишь за три дня до открытия Думы, были приняты Основные законы, сильно ограничивающие ее законодательные, бюджетные и политические права. Дума лишалась законодательной инициативы и не могла преобразоваться в Учредительное собрание. Ей запрещалось обсуждать вопросы, относящиеся к «ведению государя», такие, как дипломатические, военные, вопросы отношений, в том числе экономических, с другими странами и внутренние дела двора. Финансовые прерогативы Думы были еще более куцыми, чем законодательные. В ее компетенцию не входили все затраты, связанные с вопросами «ведения государя», а также с государственной задолженностью; в конечном итоге половина бюджета страны не подлежала контролю со стороны Думы. Государь сохранял «высшую самодержавную власть» (из официальных документов было исключено лишь слово «безграничную»); в перерывах между сессиями Думы (а время сессий определялось государем) только он мог провозгласить и утвердить новый закон, объявить или снять чрезвычайное положение, приостановить по своей воле действие любого закона или гражданских свобод. Министры назначались и снимались со своих постов по его соизволению и отвечали за свои действия перед ним одним. Таким образом, о парламентском правлении не могло быть и речи.

Единственной неудачей консервативной реставрации, блестяще проводимой Витте, стали выборы в Думу. Закон о выборах делал ставку на монархические и националистические чувства крестьянской массы. В действительности же крестьяне поддержали оппозиционные партии. Даже учитывая, что страна не имела такого опыта, выборы, растянувшиеся на три недели (с 26 марта по 20 апреля 1906 г.), прошли самым несовершенным образом. Власти мало вмешивались в спокойный ход выборов; участие в них приняла только половина избирателей. Это были первые выборы за всю историю России. Многие партии оспаривали голоса избирателей:

— Союз русского народа — крайне правая партия, националистическая по духу, придерживающаяся монархических и антисемитских взглядов.

— Союз 17 октября (так называемые октябристы) — представлял умеренное крыло либерального движения, вполне удовлетворенное обещанными свободами и созывом Думы.

— Партия конституционных демократов (кадеты) — левое крыло либералов, объединявшее земских представителей, стоящих на конституционных позициях, а также более радикальные элементы из профессиональных союзов. В отличие от октябристов кадеты считали Манифест 17 октября началом политической борьбы, которую они намеревались продолжить в самой Думе, с целью установления подлинного парламентского правления в стране. Ввиду того что большинство социалистических партий бойкотировало выборы, кадеты сумели привлечь на свою сторону множество избирателей, не только из своей среды — просвещенной буржуазии и среднего сословия, — но и представителей национальных меньшинств, в защиту которых они выступили, а также часть крестьян, которым они обещали проведение земельных реформ.

Что касается социалистических партий, они в целом остались верны политике бойкота выборов. Однако позиции их были различными. Наиболее последовательно политику бойкота проводили большевики, не выдвинув в Думу ни одного депутата. Меньшевики же приняли активное участие в выборах, и им удалось провести нескольких депутатов, главным образом от Грузии. Эсеры бойкотировали выборы, на их места тут же были избраны депутаты от близких к эсерам крестьянских кругов, которые образовали впоследствии фракцию трудовиков.

Результаты выборов были обнародованы 20 апреля. Исходя из них можно сделать несколько общих выводов:

1. Несмотря на все оградительные меры, такие, как избирательный ценз и многоступенчатые выборы, власти потерпели относительное поражение на выборах. Крайне правые партии и октябристы получили всего лишь 10% голосов. Выборы наносили жестокий удар по основному догмату самодержавия — нерушимому единству царя и народа.

2. Большинство крестьян, вместо того чтобы поддержать на выборах тех, кто считал себя их естественными защитниками, помещиков или местных государственных служащих, проголосовало за своих собственных кандидатов или за кандидатов оппозиции. Таким образом, в Думу были избраны около 100 беспартийных депутатов, стоящих на позициях аграрных реформ, и еще 100 депутатов — трудовиков.

3. Главную победу на выборах одержала партия кадетов, получившая более трети всех мест. Это был результат весьма умелой кампании, которую провели лучшие публицисты и ораторы страны. Конфликт между оппозиционно настроенной Думой, считавшей себя хранительницей национального суверенитета, и государем, претендующим на роль носителя исторической и монархической законности, стал неизбежен. Но борьба оказалась неравной.

За несколько дней до открытия Думы Витте подал в отставку (14 апреля), получив перед этим весьма значительный заем, более чем половину которого предоставило правительство Франции. Заем спас царский режим от финансового краха. Витте критиковали как либералы, так и консерваторы. Последние обвиняли его в своем провале на выборах. Отставка Витте знаменовала собой серьезное поражение: обновления самодержавия по прусской модели не получилось.

5. Первая Дума и конец парламентских иллюзий

Дума торжественно открылась пышным заседанием, па котором председательствовал Николай II. Но не прошло и недели, как ее представители приняли (5 мая) обращение к правительству, в котором снова выдвигались основные требования либералов: речь опять шла об установлении всеобщих выборов, об отмене всех ограничений на законодательную деятельность Думы, о личной от-ветственности министров, отмене ограничительных законов, о Государственном совете, о гарантии гражданских свобод, включая право па забастовку, отмене смертной казни, разработке аграрной реформы, пересмотре налогообложения, введении всеобщего и бесплатного образования, удовлетворении требований национальных меньшинств, полной политической амнистии. Этот документ явился отражением тактики депутатов от оппозиции, которые вошли в состав Думы с целью расширить ее внутренние полномочия и преобразовать ее в полноправный парламент. Они были убеждены, что царь не посмеет тронуть «народных представителей», тех, кого считали «единственными спасителями России», в силу чего воображали себя неуязвимыми. Однако правительство, руководимое послушным и посредственным премьер-министром И.Горемыкиным, категорически отвергло все эти требования. Получив отказ, Дума приняла большинством голосов (против семи) вотум «полного недоверия» правительству и потребовала его «немедленной отставки». Двух недель хватило, чтобы между правительством и Думой произошел окончательный разрыв. Правительство в свою очередь бойкотировало Думу, предоставляя на ее рассмотрение лишь законы второстепенной важности. Ей оставалось только использовать право депутатов на парламентский запрос. В течение Нескольких недель 379 запросов были поданы в адрес правительства, которое отклонило их все или проигнорировало. Депутатская ассамблея приняла также проект аграрного закона, согласно которому крестьяне могли бы за «справедливую компенсацию» получить арендуемые ими земли. Правительство сочло, что этот вопрос не входит в компетенцию Думы, будучи слишком важным для страны, и 9 июля распустило Думу. То, что поводом для роспуска Думы послужил именно аграрный вопрос, в то время как большинство депутатов выражали чаяния крестьянства, не могло остаться без последствий. Представитель либеральных кругов князь Е.Трубецкой писал Николаю II: «Теперь, когда Дума распущена, они убеждены, что причиной роспуска послужил отказ в наделении землей. И ваши советники переложили ответственность за этот отказ на монарха. Они сумели превратить вопрос земельный в вопрос династический, в вопрос об образе правления. Они отдали крестьянство в жертву той самой республиканской пропаганде, за которую еще так недавно бросали в огонь агитаторов». 9 июля вечером 182 депутата — представители оппозиции (кадеты, трудовики, меньшевики) — собрались в Выборге и составили манифест. Он призывал к отказу от выплаты налогов и от воинской повинности «вплоть до созыва нового народного представительства». «Выборгское воззвание» преследовало двойную цель. С одной стороны, выразить общественное неодобрение авторитарным действиям правительства, с другой — предупредить взрыв народного возмущения, облекая его в приемлемые формы протеста, чтобы сохранить шанс на установление конституционного правления. По сути дела, воззвание не получило в стране достаточного отклика и имело только один результат: его составители подверглись судебным преследованиям и тем самым потеряли возможность баллотироваться в состав следующей Думы. Партия кадетов лишилась своего руководства.

6. Вторая Дума — доказательство невозможности политического обновления

Подчинять оппозицию и усмирять последние революционные беспорядки выпало на долю сменившему Горемыкина на посту премьер-министра П.Столыпину, министру внутренних дел в предыдущем кабинете. Борец за сохранение монархии путем ее модернизации, монархист-консерватор по воззрениям, бывший предводитель дворянства в Ковно, где, наблюдая жизнь польско-литовских крестьян, стал убежденным сторонником частной собственности, он направил свою деятельность на решение трех основных задач: подавление волнений, контроль за выборами во Вторую Думу и аграрный вопрос.

Крестьянские бунты, вспыхнувшие во время обсуждения аграрного вопроса на заседаниях Первой Думы, были жестоко подавлены с помощью специальных карательных отрядов и массовых репрессий. Чудом избежав покушения со стороны эсеров (12 августа 1906 г.), Столыпин учредил множество военно-полевых судов, которые в течение восьми месяцев вынесли около 1000 смертных приговоров. Одновременно с этим в ходе подготовки новой избирательной кампании Столыпин направил свои усилия на подрыв деятельности оппозиционных партий. 260 ежедневных и периодических изданий были приостановлены с июля по октябрь 1906 г. Обещанная в 1905 г. свобода слова была забыта. Власти прибегли еще к одному достаточно действенному средству борьбы с оппозицией: оппозиционным партиям было отказано в «административной санкции», своего рода свидетельстве лояльности по отношению к властям, без которой ни одна партия не могла проводить публичных заседаний. Воспользовавшись роспуском Думы, Столыпин подготовил два ставших знаменитыми земельных закона. Согласно первому (от 5 октября 1906 г.), крестьянам наконец-то предоставлялись равные с остальным населением страны юридические права. Второй закон (9 ноября 1906 г.) разрешал любому крестьянину, обрабатывающему землю на условиях общинного землепользования, в любой момент потребовать причитавшуюся ему долю в полную собственность. Цель данного закона, подписавшего смертный приговор извечной крестьянской общине, — повернуть аграрную проблему другой стороной: вместо того чтобы экспроприировать помещиков, обезземеливалась община, так как принадлежащие ей земли распределялись между крестьянами. Однако требовалось еще согласие последних на разрушение института, только укрепившегося в ходе революционных событий. За это время — пока составлялись крестьянские запросы и проходили земельные бунты — община утвердилась как настоящий орган крестьянского самоуправления. И вновь в центре конфликта между правительством и Второй Думой, собравшейся 20 февраля 1907 г., встал земельный вопрос.

Предвыборная кампания прошла не без вмешательства и давления на избирателей со стороны властей, однако Вторая Дума оказалась еще более радикальной, чем Первая. В нее вошли более 100 депутатов-социалистов (37 эсеров, 66 социал-демократов, на 2/3 меньшевиков), около 100 трудовиков, 100 кадетов и 80 депутатов от национальных меньшинств трудно определяемой политической ориентации; октябристов было всего лишь 19, монархистов — 33. В итоге кандидаты от правительственных партий составили в Думе весьма незначительную фракцию, в то время как подавляющее большинство оказалось в оппозиции.

Наученная предшествующим опытом, Дума решила действовать в рамках законности, избегая ненужных конфликтов. Комиссии приступили к разработке многочисленных законопроектов. После начального периода затишья с марта по апрель 1907 г. споры разгорелись по двум вопросам: аграрной политике и принятию чрезвычайных мер против революционеров. Правительство потребовало осуждения революционного терроризма, но большинство депутатов отказались это сделать. Более того, 17 мая Дума проголосовала против «незаконных действий» полиции. Тем временем повсюду возобновились террористические и контртеррористические акции (только за май погибло несколько сот человек). Под давлением консервативной прессы, в которой Дума называлась «рассадником бунтов и неповиновения», «прибежищем еврейского мракобесия и терроризма», правительство решило объявить о ее роспуске, но, чтобы не связывать его вновь с аграрным вопросом, обвинило многих депутатов в заговоре против царской семьи. 1 июня Столыпин потребовал от Думы исключения 5 5 депутатов (социал-демократов) и лишения 16 из них парламентской неприкосновенности. Не дожидаясь ее решения, Николай II сам объявил 3 июня о роспуске Думы и назначил созыв очередной Думы на 1 ноября 1907 г. В манифесте, провозгласившем роспуск Думы, было также объявлено о коренных изменениях в законе о выборах. Данная мера полностью противоречила Основным законам, принятым в 1905 г., согласно которым любые изменения требовали предварительного согласия двух палат. Новый закон разрабатывался в условиях абсолютной секретности в течение нескольких последних месяцев. Он ужесточал избирательный ценз основных избирателей, сокращал представительство крестьян и национальных меньшинств, увеличивал неравенство в представительстве различных социальных категорий. Теперь голос одного помещика равнялся голосам 7 горожан, 30 крестьянских избирателей или 60 рабочих. Период, который открывался Манифестом 17 октября 1905 г., когда была сделана первая в истории попытка сочетать самодержавный режим с конституционной формой правления, пришел к концу. «Проклятый закон», как прозвали в народе закон о выборах, вновь возвращал страну к самодержавию.

На данном этапе победа была, несомненно, на стороне царской власти. Страна, уставшая от двух с половиной лет беспорядков, не прореагировала на принятие нового закона о выборах. Правительство получило покорную Думу, функции которой ограничивались утверждением представленных ей законов. Таким образом, государственный переворот 3 июня 1907 г. знаменовал собой поражение революции 1905 г. и явное восстановление самодержавия, которому удалось отказаться от большинства уступок, вырванных под давлением оппозиции 17 октября 1905 г. Однако 1907 г. никоим образом не был возвратом к 1904 г. По словам Витте, «революция в умах» свершилась, и сила ее превосходила силу существующего режима. Страна пробудилась к политической жизни, самодержавие не представлялось отныне единственно возможной формой правления, вопрос о выборе режима стоял на повестке дня. Поначалу, в 1905 г., казалось, что от такого политического «пробуждения» выиграли либералы. Они лучше других выражали требования низших слоев населения, но в 1907 г. их время было упущено, и попытка укоренить Думу на почве новой государственной законности провалилась. Концепция либеральной парламентской революции, которая могла бы привести мирным путем к конституционной демократии, потерпела поражение. Вместе с тем либералы хотя и не обладали реальной властью, но составляли большинство в обеих Думах и оказались достаточно приближенными к власти, чтобы тем самым дискредитировать себя в глазах значительной части народных масс, руководство которыми они не взяли на себя из-за страха перед яростью стихии. Народное движение все больше подпадало под влияние других идей, в особенности социалистических. В итоге события 1905—1907 гг. не привели Россию к политической интеграции с демократическими режимами остальных европейских стран. Они всего лишь подорвали доверие к либералам и усилили конфронтацию между представителями крайних течений.

II. СТОЛЫПИНСКИЕ РЕФОРМЫ: ПРОВАЛ ПРОСВЕЩЕННОГО КОНСЕРВАТИЗМА

1. Основы «обновления» страны

Отделавшись от оппозиционной Думы, Столыпин в течение четырех лет (с июля 1907 по сентябрь 1911 г.) пытался проводить политику авторитарную и консервативную, но разумеется, «просвещенную», основанную на твердой решимости обновить страну и укрепить свою власть на иной основе, нежели полицейские репрессии. С этой целью он воспользовался, и небезуспешно, ростом националистических настроений в среде русской буржуазии. Согласно концепции Столыпина, модернизация страны требовала трех условий: первое — сделать крестьян полновластными собственниками, чтобы наиболее «крепкие и сильные», освободившись от опеки общины, могли обойти «убогих и пьяных»; второе — осуществить всеобщее обучение грамоте в обязательной для всех четырехлетней начальной школе. Еще будучи предводителем дворянства в Ковно, Столыпин писал по этому поводу, что только грамотность поможет распространению сельскохозяйственных знаний, без которых не может появиться класс настоящих фермеров; и, наконец, третье — необходимо было добиться усиленного роста промышленности, подкрепленного развитием внутреннего рынка.

Разрушению крестьянской общины способствовал не только указ от 9 ноября 1906 г., но и другие законы 1909—1911 гг., предусматривавшие роспуск общин, с 1861 г. не подвергавшихся разделу, и возможность его проведения решением простого большинства, а не двух третей членов общины, как было ранее. Власти всячески способствовали дроблению и обособлению крестьянских хозяйств. Если хозяйство оставалось на территории села, оно получало название отруба, если оно находилось вне его пределов — хутора. Государство также помогло многим крестьянским семьям в приобретении земель через посредство Крестьянского банка. Банк перепродавал в кредит земли, скупленные ранее у помещиков или принадлежавшие государству. Между 1905 и 1914 гг. в руки крестьян перешли таким путем 9,5 млн. га земли. Эта политика была весьма разумной в отношении наиболее работоспособной части крестьян, она помогла им встать на ноги, однако не могла решить аграрную проблему в целом. Крестьяне-бедняки не смогли воспользоваться реформами. Они были вынуждены наниматься батраками, переселяться в города, где работали подсобными рабочими, или уезжать в осваиваемые регионы страны. Правительство всячески поощряло, например, заселение Сибири, Кредиты, отпускаемые переселенцам, увеличились в четыре раза по сравнению с периодом 1900—1904 гг. Однако это не оправдало надежд правительства и не дало должных результатов. Переселенцы предпочитали обосновываться в уже обжитых местах, таких, как Урал, Западная Сибирь, нежели заниматься раскорчевыванием безлюдных лесных зон. Между 1907 и 1914 гг. 3,5 млн. человек выехали на заселение Сибири. Вскоре 1 млн. из них вернулись в европейскую часть России, а многие вообще так и не тронулись с места. Накануне первой мировой войны России еще была неизвестна тяга на Восток, которую можно сравнить с американским освоением Запада. В 1 8 9 7 г. в Сибири насчитывалось 8,2 млн. жителей; в 1917 г. их было уже 14,5 млн., что составляло менее одной десятой населения Российской империи.

В целом можно сказать, что аграрным реформам Столыпина не хватало времени. Примерно за десять лет только 2,5 млн. крестьянских хозяйств удалось «освободиться» из-под опеки сельской общины. Движение за упразднение «мирского» правления на селе достигло наивысшей степени между 1908 и 1909 гг. (около полумиллиона запросов ежегодно, что свидетельствовало об одном из сокровенных желаний многих крестьян выйти из-под опеки «мира»). Однако впоследствии это движение заметно сократилось. Случаи полного роспуска общины в целом были крайне редкими (всего 130 тыс. случаев). «Свободные» крестьянские землевладения составили лишь 15% общей площади обрабатываемой земли. Едва ли половине работавших на этих землях крестьян (1,2 млн.) достались отруба или хутора, закрепленные за ними постоянно, как собственность. Между тем это был наиболее важный этап, так как только он превращал крестьянина в настоящего собственника, хозяина достаточного для жизни надела. Собственниками смогли стать лишь 8% общего числа тружеников, но они терялись в масштабах страны. Вскоре, под натиском революционных событий между 1917 и 1921 гг., дрогнувшая было сельская община вновь окрепла.

Не хватило также времени для проведения в намеченный десятилетний срок и школьной реформы, утвержденной законом от 3 мая 1908 г. (предполагалось ввести обязательное начальное бесплатное обучение для детей с 8 до 12 лет). И все же с 1908 по 1914 г. бюджет народного образования удалось увеличить втрое, было открыто 50 тыс. новых школ. Всего же в стране в 1914 г. насчитывалось 150 тыс, школ, тогда как требовалось 300 тыс. Иными словами, для реализации плана всеобщего начального обучения детей такими темпами, как в 1908 — 1914 гг., требовалось еще не менее 20 лет.

2. Политические и идеологические преимущества

Для проведения своей линии Столыпин умело воспользовался экономическими и политическими «козырями», находящимися в его руках.

В Третьей Думе, прозванной «господской», так как она была избрана на неравноправной основе (курия помещиков и первая городская курия, то есть менее 1% населения, объединяли 65% избирателей), значительное большинство правых, «правительственный блок» (225 депутатов от националистов и октябристов), противостояло ослабленной новой избирательной системой оппозиции (52 кадета, 26 депутатов от национальных меньшинств, 14 трудовиков и 14 социал-демократов). Вплоть до 1909 г. благодаря позиции октябристов отношения между правительством и Думой оставались хорошими. Партия октябристов была одной из ведущих в Думе. Ее возглавил А.Гучков, внук крепостного крестьянина, разбогатевшего на производстве тканей. Начиная с 1909 г.»взаимоотношения между Гучковым и Столыпиным ухудшились, камнем преткновения явился в особенности вопрос о военных расходах страны, которые Гучков стремился поставить иод непосредственный контроль Думы. Но к тому времени на волне национализма в деловых кругах часть октябристов, представлявших интересы русской буржуазии, пошла на сближение с властями, и в 1909 г. партия раскололась. Часть депутатов объединилась с представителями правых националистических кругов умеренного толка, образовав новую группировку — Партию русских националистов, которую возглавил П.Балашов. Эта группировка впоследствии превратилась в «законодательный центр» Третьей Думы. На него вплоть до 1911 г. опирался Столыпин. Националистический угар за эти годы распространился и на более левые круги. Разумеется, кадеты оспаривали антисемитские, ксенофобные лозунги крайне правых, тем не менее их, несомненно, притягивала идеология национализма, которая в то время в России, как и в других странах Европы, представляла собой альтернативу социализму. Социалистическая идеология в России теряла популярность.

Столыпин использовал в своих целях как раздробленность революционной оппозиции, так и отсутствие согласия среди радикально настроенной интеллигенции. Если в 1905 г. обстоятельства вынудили революционеров разных взглядов сплотиться, то после поражения революции разнородность движения ослабила его и расколола. Многим революционерам пришлось вновь эмигрировать. Надежда Крупская хорошо описала образ мышления эмигрантов-революционеров, считавших себя гражданами некоей собственной республики. Потеряв дом, семью, родину, они подчинялись только своим собственным законам, особому кодексу чести революционеров, ритуалу своих собраний. Между ними существовала строгая иерархия, с собственными ренегатами и отщепенцами, и каждый из них действовал в соответствии с той идеологией, которую он исповедовал.

1907—1911 гг. стали годами спада революционного движения. Разрешенные с марта 1906 г. профсоюзы сократились с 250 тыс. членов в 1907 г. до 12 тыс. в 1910 г.; число бастующих рабочих снизилось до 50 тыс. В партии социалистов произошел окончательный раскол из-за полярности выводов, сделанных каждой фракцией социал-демократов из поражения революции 1905—1907 гг. Меньшевики, проанализировав провал московского восстания в декабре 1905 г., пришли к мнению, что Россия еще не созрела для социальной революции. Пока следовало предоставить инициативу буржуазии, помочь ей свергнуть царский режим, а главное — не спугнуть ее начинаний. Большевики же на опыте революции 1905—1907 гг. пересмотрели свою революционную тактику и предложили новый план действий, более приемлемый для специфических условий России, как подтвердило будущее. Большевики считали, что слишком рискованно доверять буржуазии руководство будущей революцией, — как показал провал либерального движения, у буржуазии нет ни сил, ни подлинного желания уничтожить самодержавие и осуществить коренные социальные перемены. Только рабочий класс в союзе с крестьянской беднотой, следуя за авангардом профессиональных революционеров, сможет принудить буржуазию осуществить новую революцию, в которой Советы сыграют важную роль — не только организуют пролетариат и защитят его от буржуазии (как того желали меньшевики), но станут своего рода прообразом революционной диктатуры пролетариата. Приобретала конкретные черты мысль об ускоренном переходе к следующему революционному этапу — к демократической революции, воплощенной и поддержанной Советами.

Однако на данном этапе шла междоусобная борьба различных тенденций, а конструктивных действий было мало. На IV (Стокгольм, апрель 1906 г.) и V (Лондон, май 1907 г.) съездах партии сохранилось лишь внешнее ее единство. Полемика разгорелась с особой силой по вопросу об экспроприациях, осуществленных подпольными большевистскими отрядами. Самая известная из этих акций была проведена 13 июня 1907 г. Тер-Петросяном, соратником Сталина. Он изъял из Государственного банка в Тифлисе 340 тыс. руб. Меньшевики и часть большевиков выступили против подобных действий. Ленин же отказался от осуждения этих «партизанских действий» и на V партийной конференции, состоявшейся в Париже в декабре 1908 г., резко обрушился на меньшевиков, обвинив их в желании «ликвидировать» подпольные организации и ограничиться только легальной деятельностью. Все эти годы большевикам пришлось бороться с возникшей в рабочей среде тенденцией, которую Ленин охарактеризовал как «ликвидаторскую», ставящей своей целью создание легального демократического рабочего движения по образцу западных стран, очень далекого от той подпольной боевой организации, какой была партия большевиков. Лучшим союзником Ленина в его борьбе с «ликвидаторами» стало само правительство, с его бескомпромиссностью и полным отсутствием какой-либо социальной политики, направленной на улучшение жизни рабочих. Ленину пришлось бороться и с многочисленными внутрипартийными фракциями. Споры разгорались по всякому поводу: по вопросам теории, методов революционной борьбы, руководства газетами, распоряжения денежными фондами. Фракции разделились следующим образом: с одной стороны — соглашатели (во главе с Рыковым), склонявшиеся в пользу общих действий с меньшевиками, с другой — отзовисты, требовавшие отзыва депутатов социал-демократической партии, так как считали всякую парламентскую деятельность предательством по отношению к народу. Ленин боролся с ними, называя их «ликвидаторами наизнанку».

Партия эсеров, несмотря на все усилия Чернова, тоже находилась в состоянии распада. Группа максималистов, сторонников немедленного осуществления всех пунктов программы эсеров сразу же после захвата власти, тяготела к былому терроризму и действовала боевыми организациями. Хотя формально эти отряды состояли в партии, они, по сути дела, уже не подчинялись ей. В них легко проникали агенты царской охранки, самым известным из которых стал Азеф, организатор убийства Плеве и великого князя Сергея. Он успел занять ответственный пост в партии, прежде чем был разоблачен в 1908 г. Дело Азефа окончательно дискредитировало террористическое движение в эсеровской партии. Противоположное крыло эсеров представляли трудовики. Они по-прежнему участвовали в работе Думы, обсуждали земельную реформу, вели среди крестьян легальную пропаганду в защиту обобществления земли.

В то время как революционные группировки дробились в поисках своих путей, философские течения, которые десятки лет владели умами русской левой интеллигенции, такие, как позитивизм, материализм, социалистический марксизм, переживали закат. С новой силой возродилась наметившаяся еще в 1903 — 1904 гг. склонность к национализму, мистицизму, эстетике «чистого» искусства, тогда как интерес к политике и социальным проблемам падал. Ярким примером этого отказа подчинять любое занятие искусством или интеллектуальной деятельностью социальному утилитаризму или политике стало появление сбор пика «Вехи», вызвавшее широкий отклик и страстные обсуждения. Создателями его стали семь видных интеллигентов, в основном бывших марксистов, пришедших или вернувшихся к вере (П.Струве, Н.Бердяев, С.Булгаков и др.). Бердяеву, в частности, принадлежит одна из ключевых мыслей сборника: «Любовь к уравнительной справедливости, к общественному добру, к народному благу парализовала любовь к истине, почти что уничтожила интерес к истине». В то время как Бердяев изобличал «внутреннее рабство» русской интеллигенции, Струве обрушивался на ее безответственность. Интеллигенция во всех бедах России обвиняет правительство, писал он, как будто она сама не несет никакой вины за них и они касаются ее лишь в той мере, что вынуждают бунтовать против правительства. При такой позиции, заключал свою мысль Струве, обществу предоставляются только две возможности — деспотизм или диктатура толпы.

Десятилетие с 1905 по 1914 г. было отмечено небывалым расцветом искусства, литературы и философии. Достаточно вспомнить о колоссальном всемирном успехе русского балета Дягилева, достижениях русского авангарда как в области музыки (Стравинский), так и в области живописи (Кандинский, Малевич, Ларионов), о расцвете поэзии в творчестве символистов (Белый, Блок), акмеистов (Гумилев) или футуристов (Маяковский). Революционеры с осуждением отнеслись к этому расцвету, шедшему вразрез с социалистическими идеалами 1890-х гг. Максим Горький, например, хотя и сам отдавал дань мистическим тенденциям (1910 г.), назвал эти годы «позорным десятилетием». Отказ от позитивизма и служения социальным идеалам, к чему была склонна радикальная интеллигенция XIX в., не мешал, однако, отрицанию буржуазных ценностей и материальных благ и подчеркнутому презрению интеллигентов к режиму, который их превозносил. Часть творческой элиты с нетерпением и тревогой ждала последнего часа «буржуазной цивилизации». Во многих просвещенных кругах столицы говорили о грядущем «конце света». Ожидали апокалипсиса — как в религиозном смысле, так и в политическом. Этим апокалипсисом должна была стать революция, которая откроет новую эру, предоставит лучшим умам возможность реализовать свои замыслы в обновленном обществе, вышедшем из горнила революции. Пока же в Санкт-Петербурге царила вседозволенность. Столица стала самым «современным» и, безусловно, самым свободным из европейских городов того времени. Парадоксально, но бурление новаторских идей в художественной и интеллектуальной жизни, увлечение эсхатологией и моральный эклектизм — все это, вместе взятое, скорее нарушало былое равновесие образованных кругов общества, нежели способствовало появлению новых незыблемых духовных ценностей, цельных философских теорий и общей системы принципов, которыми можно было бы впоследствии руководствоваться в социальной и политической жизни.

3. Экономические преимущества

Реализации планов Столыпина способствовали не только обстоятельства политической и идеологической ситуации, успешно им использованные, но и блестящая экономическая обстановка. Рост промышленности в России возобновился с небывалой быстротой, соответствовавшей благоприятной внешней конъюнктуре. Благодаря массовому экспорту продовольственных товаров (Российская империя экспортировала треть своей товарной продукции зерновых и была самым крупным в мире поставщиком зерна) внешняя торговля была прибыльной, государственный бюджет уравновешенным, даже несмотря на необходимость выплачивать внешний долг. За пять лет (1908—1913 гг.) промышленное производство возросло на 54%, общее количество рабочих увеличилось на 31% — это были конкретные показатели роста промышленности в целом. Все отрасли промышленности находились на подъеме, особенно передовые, такие, как производство стали, металлургия, добыча нефти, производство электроэнергии, сельскохозяйственных машин. К тому же в ведущих отраслях наметился небывалый процесс концентрации производства, как в плане техническом (в России процент рабочих, занятых на заводах, где работало свыше 1000 человек, — 40% общего числа рабочих, — был выше, чем в США), так и в плане увеличения торгового оборота и денежной прибыли. Картели, тресты, концерны монополизировали большую часть производства и распределения в самых современных отраслях экономики.

Концентрация обеспечивалась деятельностью нескольких крупных банков, которые, как и в Германии, полностью управляли рынком. В 1913 г. более половины банковских сделок производилось через посредство шести крупнейших деловых и депозитных банков России, находившихся в Санкт-Петербурге. В столице в это время расцвела биржевая и финансовая деятельность, чему способствовал заметный рост курса ценных бумаг на бирже, особенно с 1909 г.

Довольно трудно определить точно долю иностранного капитала в российской экономике того времени. Однако можно сказать, что к 1914 г. треть общего числа всех акций обществ, действовавших на территории империи, принадлежала иностранным владельцам. Вклады иностранного капитала были особенно значительными в металлургической и нефтяной промышленности, а также в банках. В 1914 г. 65% капитала самого крупного Русско-Азиатского банка, принадлежали французским вкладчикам. Иностранцы делали также значительные капиталовложения в наиболее технически развитые отрасли промышленности, такие, как электрификация, кораблестроение, автомобилестроение. Если судить по общей сумме капиталовложений, французы занимали первое место среди инвесторов, особенно принимая в расчет суммы, внесенные ими в виде займов. Доля французского капитала достигала 12,5 млрд. франков, доля немецкого капитала — 8 млрд., доля британского капитала — 3 млрд.

Национальный доход страны увеличивался с каждым годом. Период с 1908 по 1914 г. можно по праву назвать золотым веком капитализма в России. Капитал вновь созданных в течение этих лет акционерных обществ составил 4 1 % общей суммы капитала всех обществ, созданных начиная с 1861 г. Более 70% новых вложений начиная с 1908 г. были сделаны за счет отечественных фондов. Свидетельством этого богатства, распределенного очень неравномерно, было двойное увеличение размеров вкладов в сберегательные кассы и на текущие счета в банках, а также то, что русские стали активно выкупать ценные бумаги, издавна находящиеся в руках иностранцев.

Для того чтобы дать объективную оценку этой картине общего преуспевания, следует рассмотреть ее в мировом масштабе. В 1913 г. общий уровень промышленного производства в России оставался все же в два с половиной раза меньше, чем промышленное производство Франции, в шесть раз меньше, чем в Германии, в четырнадцать раз — чем в Америке. Здесь встает один важный вопрос: способствовал ли курс экономического развития, взятый Витте и продолженный Столыпиным, коренному преобразованию русской экономики и русского общества?

В своем уже ставшем классическим исследовании Р.Порталь отвечал на него утвердительно. Он считал, что период с 1905 по 1914 г. способствовал возникновению в России настоящего класса предпринимателей и рынка частного спроса, способного как в городе, так и в деревне заменить собой государственное стимулирование во всех секторах экономики. Если бы анализ Порталя соответствовал действительности, можно было бы считать, что Россия перед 1917 г. приблизилась к западной модели государства, как считают некоторые историки.

Однако утверждения Порталя оспаривали многие английские и другие исследователи, особенно такие, как Т.С.Оуэн, Ж.Л.Вест и К.Гольдберг, выдвигая следующие доводы:

— В сельском хозяйстве предвоенное десятилетие скорее благоприятствовало сельским общинам (они выкупили 6 млн. га земли), чем настоящим «крестьянам-предпринимателям» (они выкупили только 3,4 млн. га земли в личную собственность).

— В промышленности вместе с окончанием кризиса и возобновлением производства увеличился спрос в основном на металлические заготовки, что больше отвечало правительственной программе перевооружения, нежели нуждам частного предпринимательства.

— Российская буржуазия, представлявшая собой довольно разнородную группу предпринимателей, по своей идеологии была далека от норм Шумпетера: часть из них паразитировала на государственной деятельности, другая — выходцы из «староверческих» кругов — заботилась о прибыли не ради нее самой, а видя в ней средство «послужить стране» и утвердить русское могущество.

С этой точки зрения экономическая политика Витте — Столыпина не привела к какому-либо действительному приближению к западной модели. Навязанная сверху, она некоторым образом предвосхищала через постоянство индустриалистских устремлений то, что осуществлялось Сталиным с 1928 г.

В мае 1911 г. французский поверенный в делах в Санкт-Петербурге отмечал, что капиталисты России, располагающие большими суммами и поощряемые расцветом дел в стране, предприняли русификацию промышленности. Эта тенденция энергично поддерживалась министром финансов, который никогда не делал тайны из желания освободиться от требований иностранного рынка.

«Русификация промышленности» повлекла за собой усиление различных форм национализма. Во-первых, национализма, устремленного вовне империи (пан- или неославизм), что уже свидетельствовало о стремлении к завоеваниям. Старые мечты о распространении влияния на Дарданеллы и Константинополь, в прошлом обосновывавшиеся религиозными, мистическими и идеологическими мотивами, получили теперь экономическую поддержку: захват Константинополя и установление контроля за Дарданеллами служили интересам торговцев, которые смогли бы экспортировать зерно и прокат черных металлов через южные порты страны. Не было ли это стремление закрепить за собой, подобно всем крупным державам, зону влияния ощутимым свидетельством того, что Российская империя вступила в следующую стадию развития? Между экспансионистской политикой самодержавия и экономическими интересами национальной буржуазии существовало полное соответствие. Кадеты явно не стремились к критике подобной ориентации самодержавной политики.

Следующей формой проявления национализма можно, безусловно, считать желание буржуазии и чиновничества освободить страну от присутствия иностранного капитала в экономике. Желание высвободиться было тем большим, что не только интеллигенция, но и особенно те, кто непосредственно сталкивался с иностранным присутствием и конкуренцией, осознавали российское отставание и зависимость страны от заграницы. С распространением высшего образования служащие все острее чувствовали ущемленность своего положения, финансовую и иерархическую дискриминацию, которым они подвергались по сравнению с иностранцами, работающими на тех же предприятиях. Посол Франции в Санкт-Петербурге М.Палеолог докладывал о новом состоянии умов: «Иметь иностранцев в качестве сотрудников — пожалуйста, но дать им возможность стать хозяевами рынка — нет. Таков, кажется, нынешний девиз». Данная форма национального самосознания русских, по всей видимости, соответствовала определенному этапу развития экономики, переходу к большей независимости.

Третья форма проявления национализма в России, повлекшая многочисленные последствия для режима, — всячески разжигаемое властями и самим Столыпиным чувство превосходства русских над нерусскими народами, населявшими империю.

4. Ошибки Столыпина

Несмотря на благоприятные экономические, идеологические и политические обстоятельства, Столыпин совершил все же ряд ошибок, поставивших его реформы под угрозу провала. Первой ошибкой Столыпина было отсутствие продуманной политики в отношении рабочих. Как показал опыт Пруссии, для удачного проведения консервативной политики необходимо было сочетать жесткие репрессии по отношению к революционным партиям с одновременными усилиями в области социального обеспечения рабочих. В России же, несмотря на общий экономический подъем, за все эти годы не только жизненный уровень рабочих нисколько не повысился, но и социальное законодательство лишь делало свои первые шаги. Закон 1906 г. о десятичасовом рабочем дне почти не применялся, равно как и закон 1903 г. о страховании рабочих, получивших увечья на предприятии. Разрешенные профсоюзы находились под бдительным контролем полиции и не пользовались доверием среди рабочих. Между тем количество рабочих постоянно и заметно росло. Новое поколение оказалось весьма благосклонным к восприятию социалистических идей. Очевидно, Столыпин не давал себе отчета в значении рабочего вопроса, который с новой силой встал в 1912 г.

Второй ошибкой Столыпина стало то, что он не предвидел последствий интенсивной русификации нерусских народов. Столыпин не скрывал своих националистических убеждений; однажды на заседании Думы он резко ответил польскому депутату Дмовскому, что почитает за «высшее счастье быть подданным России». Он открыто проводил националистскую великорусскую политику и, естественно, восстановил против себя и царского режима все национальные меньшинства. Финляндия стала прибежищем для многих оппозиционеров. Столыпина возмущало, что сейм Финляндии состоял преимущественно из социалистов и либералов. В 1908 г. он безуспешно попытался ограничить полномочия сейма, дважды распускал его, а затем вновь ввел в стране прежние диктаторские методы. К 1914 г. неприязнь финнов к «русским оккупантам» стала повсеместной. Что касается Польши, там ситуация была сложнее, так как отношение поляков к России не было единодушным. Часть поляков под руководством Дмовского пыталась, используя панславянские симпатии правительства, добиться для своей страны большей автономии. Другая часть, руководимая Пилсудским, требовала полной независимости. Столыпин закрыл польскоязычные школы, а в городах насадил муниципальные учреждения с преобладанием русских служащих. На Украине, где пресса и высшие учебные заведения подверглись насильственной русификации, росло национальное самосознание украинской элиты, основанное на понимании экономического могущества края, ставшего житницей и индустриальным центром всей империи. Царские власти жестоко преследовали украинских националистов, организовавших Союз освобождения Украины и нашедших прибежище в Галиции, входившей в состав Австро-Венгрии. Австрийские власти охотно покровительствовали украинским националистам, желая всячески помешать российским властям в отместку за поддержку в Богемии и на Балканах антиавстрийских настроений малых славянских народов. По тем же причинам тюркские меньшинства на территории Азербайджана, объединившиеся с 1 91 2 г. в партию Мусават («Равенство»), решительно пошли на сближение с обновленной после младотюркской революции Турцией. Часть мусульманской интеллигенции татарского происхождения, проживающей на территории Крыма и на Нижней Волге, пыталась возродить тюрко-татарскую цивилизацию, добиваясь ее признания наравне с русской. Царское правительство, естественно, не желало идти на подобные уступки, считая мусульманские народы слаборазвитыми. Оно также поощряло внедрение русских колонизаторов и переселенцев в Среднюю Азию не менее жестко, чем это делали другие европейские государства-завоеватели по отношению к странам Азии и Африки.

Столыпин совершил ошибку и в вопросе об учреждении земств в западных губерниях (1911 г.), в результате чего он лишился поддержки октябристов. Дело в том, что западные губернии экономически продолжали зависеть от польской шляхты. Дабы укрепить в них положение белорусского и русского населения, составлявших большинство, Столыпин решил учредить там земскую форму правления. Дума охотно его поддержала; однако Государственный совет занял противоположную позицию — классовые чувства солидарности со шляхтой оказались сильнее национальных. Столыпин обратился с просьбой к Николаю II прервать работу обеих палат на три дня, чтобы за это время правительство срочно приняло новый закон. Заседания Думы были приостановлены, и закон принят. Однако данная процедура, продемонстрировавшая пренебрежение государственной власти к собственным учреждениям, привела к расколу между правительством и даже самыми умеренными либералами. Самодержавие поставило себя в изоляцию, отныне его поддерживали только представители крайне правых националистических кругов. Столыпин же потерял поддержку Николая II, которому явно претило иметь столь предприимчивого министра, обвиненного крайне правыми противниками, пользующимися влиянием при дворе, в желании «экспроприировать всех помещиков вообще» с помощью аграрной реформы.

18 сентября 1911 г. Столыпин был убит в Киеве одним из двойных агентов, которыми полиция наводнила революционные организации. Его смерть означала поражение последней попытки сознательного и целенаправленного обновления политической системы в стране. Будучи консервативной, она все же была не лишена творческой мысли.

5. 1912 — 1914 гг.: политический застой и социальные брожения

Столыпина сменил министр финансов Коковцев, известный своим изречением: «Слава Богу, у нас нет парламента!» Оно как нельзя лучше характеризовало и самого деятеля, и его программу. Хорошо разбираясь в технических вопросах финансового дела, он сумел успешно провести переговоры с целью получения второго крупного займа от французских властей: 2,5 млрд. фр. сроком на пять лет. В отличие от Столыпина у Коковцева не было никакой политической или социальной программы, если не считать желания сохранить статус-кво. В результате выборов в Четвертую Думу в октябре 1912 г. правительство оказалось в еще большей изоляции, так как октябристы отныне твердо встали наравне с кадетами в легальную оппозицию. Социальное брожение достигло наивысшей точки в 1912—1914 гг. Оно возобновилось сразу после смерти Л.Толстого (7 ноября 1910 г.) со студенческих волнений и многочисленных манифестаций, в особенности против смертной казни, за отмену которой боролся великий писатель. В январе 1911 г. министр народного образования Кассо запретил какие-либо собрания в высших учебных заведениях. Студенты возмутились этим посягательством на университетскую автономию и ответили всеобщей забастовкой, продолжавшейся в течение многих месяцев и охватившей многие университеты страны.

Рабочие волнения возобновились 4 апреля 1912 г. в связи с трагическими событиями на сибирских золотых приисках «Лена голдфилдс», связанных с крупными банками и дворцовыми кругами. В этот день войска расстреляли группу бастующих, требовавших лучших условий труда. Погибло 270 человек, и столько же примерно было ранено. На заседании Думы министр внутренних дел Макаров по поводу этих событий так ответил на депутатский запрос: «Так было, и так будет впредь». Общественное мнение было возмущено не только расстрелом рабочих, но и уверенностью правительства в своей правоте. 1 мая 1912 г. сотни тысяч бастующих прекратили работу. Число их продолжало непрестанно расти, в первом квартале 1914 г. оно достигло 1,5 млн. человек. Столкнувшись с жесткой реакцией хозяев (лишь 38% бастующих добились успеха в 1913—1914 гг.), рабочие действовали все более решительно. Идея всеобщей забастовки завладела умами. В мае 1914 г. в знак солидарности с бастующим Баку остановили работу предприятия Петербурга и Москвы. В обеих столицах наблюдалась значительная радикализация политической жизни рабочих, социалистическая идеология и лозунги большевиков все глубже проникали в сознание. С социологической точки зрения тому имелся ряд причин.

Во-первых, в этих городах имелось уже достаточное количество потомственных рабочих, потерявших, полностью или частично, связь с деревней; во-вторых, за десять лет заметно вырос уровень грамотности, особенно среди рабочих, прибывших из деревень, которых потомственные рабочие легко увлекали на путь борьбы за свои права. Наконец, в-третьих, в столичных городах пустили корни рабочая культура и рабочая община, более гармоничная и организованная, включающая в себя в отличие от предшествующего десятилетия не только холостых рабочих, но и рабочие семьи, в том числе женщин и молодежь. Рабочая среда окончательно разочаровалась в монархии и в либералах, идеи социализма, и в первую очередь большевиков, проникали в глубь сознания. Начиная с января 1912 г. большевики окончательно порвали с меньшевиками и с «ликвидаторами»; они организовали свой собственный Центральный Комитет, которому надлежало усилить легальную и подпольную деятельность большевиков в России. С другой стороны, под влиянием Мартова и Троцкого социал-демократы других направлений образовали в Вене так называемый Августовский блок. В Думе фракция большевиков состояла из шести депутатов, меньшевиков было семь. Раскол между ними произошел в октябре 1913 г. Каждый лагерь постарался закрепить за собой сферы влияния: так, меньшевики обосновались в Грузии и на Украине, в то время как Санкт-Петербург, Москва и Урал остались за большевиками. У каждого были свои газеты: у меньшевиков — «Луч», у большевиков — «Правда», Ежедневный печатный орган большевиков стал выходить с 5 мая 1912 г. в количестве 40 тыс. экземпляров. «Правда» пользовалась большим успехом среди рабочих столицы благодаря слаженной цепочке распространителей, самоотверженно выполнявших свою работу. Газету запрещали и закрывали восемь раз, однако вплоть до июля 1914 г. она всякий раз выходила в свет под другим названием.

Волна забастовок, захлестнувшая преимущественно Москву и Санкт-Петербург в первой половине 1914 г., несомненно, грозила революционными событиями. Однако она все же не являлась, как о том писали советские историки, предвестницей революции, неизбежной и необходимой, идущей в русле истории. Доказательством тому служит быстрота, с которой взлет патриотизма, с одной стороны, и правительственные репрессии — с другой, положили конец забастовкам начиная с августа 1914 г. Самодержавию вынесли приговор два обстоятельства: неспособность к реформам и война. Первое из них еще раз продемонстрировало себя в январе 1914 г., в момент назначения на пост премьер-министра И.Горемыкина, уже доказавшего в 1906 г. свою полную некомпетентность; в этом назначении проявилось отсутствие у властей возможности обновления и их политическая бесперспективность.

Модернизация экономики страны, ее переход к капиталистической стадии предполагали внешний мир как непременное условие. Это понимали как Витте, яростный противник русско-японской войны, так и Столыпин и Коковцев. Смена министров, произведенная в январе 1914 г., развязала руки воинственно настроенным ультраправым националистам. Война с Германией — «лучший подарок революции» от царского правительства, писал Ленин сразу после случившегося. Его мнение по данному вопросу совпало с предсказаниями бывшего министра внутренних дел Дурново, который считал, что «конфликт с кайзером может привести только к социальной революции в самых крайних формах и к полной анархии». Объявление войны положило начало шести годам потрясений, завершившимся столь радикальным преобразованием, какого не испытывало в столь короткий срок еще ни одно общество.

Глава III. От войны до революции (1914 — 1917)

I. РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ В ВОЙНЕ

1. Иллюзии 1914 г.

30 июля 1914 г. Николай II подписал указ о всеобщей мобилизации, в ответ Германия объявила войну России. Как и другие европейские страны, втянутые в конфликт, Россия познала часы священного единения. 2 августа сотни тысяч демонстрантов стеклись к Зимнему дворцу, чтобы на коленях получить благословение царской четы.

Волна германофобии захлестнула страну. Санкт-Петербург был переименован в Петроград, начались погромы магазинов, принадлежащих немцам. Вспомнившая о славе Александра Невского, страна выступила ъ новый крестовый поход «под покровительством всех святых России», который должен был стать завершающим этапом того, что газета «Утро России» назвала «вековой войной рас». Собравшись на однодневную сессию, Государственная дума подавляющим большинством проголосовала за военные кредиты. Воздержались только депутаты-трудовики и социал-демократы, в то время как кадеты предложили «отказаться от междоусобиц до победы». Представители меньшинств провозгласили «преданность русскому государству и народу». Для российской буржуазии, увлеченной идеями панславизма и национализма, начавшаяся война была борьбой не только в поддержку «младшего сербского брата», но и за экономическое освобождение от германского засилья. Кроме того, победа над турками, действовавшими в союзе с центрально-европейскими державами, открыла бы наконец дорогу к Константинополю и выход к свободному морю. Таким образом, вопросы чести и национального интереса шли в этой войне рука об руку.

Мобилизацию десятка миллионов мужчин провели беспощадно, но она не вызвала серьезных проблем. Количество дезертиров было минимальным. Забастовочное движение резко пошло на убыль (35 тыс. бастующих за пять последних месяцев 1914 г.) из-за страха рабочих, закрепленных за оборонными предприятиями, перед отправкой на фронт.

Представители либеральной интеллигенции предложили государственным властям помощь, которую царь принял. Так сформировались Всероссийский земский союз помощи больным и раненым воинам под председательством князя Г.Львова и Всероссийский союз городов, объединивший десятки муниципалитетов, стремившихся оказать гуманитарную помощь семьям солдат и жертвам войны. Символом патриотического движения стало провозглашение сухого закона. Государство отказывалось от значительного источника доходов, а подданные, подчинив все единственной цели — победе, пожертвовали одним из немногих удовольствий.

В первые месяцы войны действия Российской армии принесли некоторые надежды. Во исполнение соглашений с Францией генеральный штаб Российской армии развернул в установленные сроки наступление против Германии. Захваченные врасплох в Гумбинене, в Восточной Пруссии, немцы были вынуждены внести коррективы в план Шлифена, снять войска с Западного фронта, что помогло французам выиграть битву на Марне. Благодаря этим подкреплениям и удачному маневру немцы одержали крупную победу 27 августа при Танненберге, в Мазурии. Российская армия оставила там около 100 тыс. пленных, но все же отошла в боевом порядке.

Неудача при Танненберге компенсировалась успешными действиями против австрийцев. В сентябре — октябре русские войска заняли половину Галиции. В начале 1915 г. им еще удавалось сдерживать атаки немецких войск в Восточной Пруссии. Тем временем в войну на стороне центрально-европейских держав вступила Турция, что привело к серьезнейшим последствиям: закрытие Дарданелл почти полностью отрезало Российскую империю от мирового рынка (отныне импорт шел только через Архангельск и Владивосток) и поставило Россию в условия экономической блокады.

2. Сокрушительные поражения на фронте, развал экономики, политическое бессилие

Российское правительство, как и другие; воюющие стороны, надеялось на быстротечную войну. Военные запасы были рассчитаны на трехмесячную кампанию. Уже в конце 1914 г. многие части испытывали недостаток патронов и снарядов. Блокада вынуждала страну опираться только на собственные силы. Ожидая плодов экономической перестройки, генштаб избегал ввязываться в крупные операции. Центрально-европейские державы развернули в мае 1915 г. широкое наступление, завершившееся полной победой. Фронт был прорван на всем протяжении, а половина Российской армии вышла из строя (150 тыс. убитых, около 700 тыс. раненых, 900 тыс. пленных). В результате этого беспрецедентного разгрома Литва, Галиция и Польша перешли под контроль государств германо-австрийского блока, которые поощряли там развитие национальных движений вплоть до признания (5 ноября 1916 г.) восстановления государственности Польши, в то время как царское правительство давало Польше лишь статус политической автономии. Потеря западных провинций лишила Россию изделий польской промышленности, которая была одной из самых развитых в империи, и вызвала массовый приток беженцев (более 4 млн.), что еще больше дезорганизовало общественную и экономическую жизнь страны. Национальная экономика не могла длительное время выдерживать бремя войны. Нужды десятимиллионной армии требовали полной перестройки экономики, которая достигла небывалого размаха: более 80% заводов России были переведены на военное производство. Тем не менее объем выпускаемой продукции по ряду причин оставался недостаточным: отсутствие должной организации, жестких планов экономической мобилизации, падение производительности труда, вызванное притоком на заводы новых рабочих, не имеющих квалификации, и деревенских женщин, кризис транспортной системы, особенно железных дорог (в 1916 г. четвертая часть локомотивного парка вышла из строя или была захвачена неприятелем), нехватка сырья, вызванная его приоритетным экспортом для покрытия части внешнего государственного долга (утроившегося за три года), недостаток оборудования, запасных частей и станков, поставка которых сократилась из-за экономической блокады. Война показала нагляднее, чем когда бы то ни было, экономическую зависимость империи от европейских поставщиков.

Вынужденное сосредоточение всей промышленной деятельности на военном производстве разрушало внутренний рынок. Промышленность не удовлетворяла нужды гражданского населения. За несколько месяцев в тылу образовался дефицит промышленных товаров. Не имея возможности купить то, что им нужно, крестьяне сократили поставки в города, в результате цены на сельскохозяйственные продукты выросли так же быстро, как и на промышленные товары. Страна вошла в полосу инфляции и дефицита. С июля 1914 г. по январь 1917 г. цены на основные товары поднялись в 4—5 раз. Заработная плата не поспевала за их ростом. Действительно, из перенаселенных, несмотря на мобилизацию, деревень прибывало слишком много дешевых рабочих рук, и это создавало противовес требованиям повышения оплаты труда. Условия жизни трудящихся катастрофически ухудшались. Число бастующих росло, подобно взрыву: менее 35 тыс. во втором квартале 1914 г., 560 тыс. в 1915 г., 1100 тыс. в 1916 г. Покупательная способность служащих падала еще быстрее. Перед лицом этой ситуации — рост цен, дефицит, снижение покупательной способности — правительство не приняло никаких мер для борьбы с инфляцией, для замораживания цен и заработной платы или введения карточной системы. Отсутствие последовательной экономической политики — лишь один из аспектов политического вакуума, постепенно охватывавшего страну с лета 1915 г.

В начале войны Николай II предоставил военному командованию в зоне действия армии очень широкие полномочия, но отступление 1915 г. расширило эту зону вплоть до центральных районов страны, и конфликт между военными и гражданскими властями стал неизбежен. Однако еще более глубоким было «взаимонепонимание» власти и общества. Основав уже в первые недели войны Всероссийский земский союз и Всероссийский союз городов, высшие круги общества ясно выразили решимость приобщиться к делам страны и внести свою лепту в общие усилия, направленные на ведение войны.

Под воздействием военного и экономического кризиса 1915—1916 гг. создавались и множились различные комитеты и общества, росла их роль в жизни страны. Комитет Красного Креста, первоначально скромная организация, постепенно подчинил себе всю санитарную администрацию страны. Земский и городской союзы слились в Земгор, чтобы попытаться централизовать военные поставки, особенно со стороны малых предприятий. В мае 1915 г. по инициативе А.Гучкова наиболее видные представители деловых и промышленных кругов создали Центральный военно-промышленный комитет — своего рода параллельное министерство, на которое возлагалась задача организации производства для оборонных нужд и распределения заказов между крупными предприятиями. Благодаря усилиям комитета в 1916 г. снабжение армии несколько улучшилось по сравнению с 1915 г. Русские войска смогли даже развернуть в июне 1916 г. успешное наступление в Галиции. Однако их продвижение (60 км за несколько дней) опять затормозилось из-за нехватки боеприпасов.

Со своей стороны потребители создавали огромные кооперативы, насчитывавшие по нескольку десятков тысяч членов. Власти, потеряв контроль над ситуацией, лишались одной функции за другой. В стране развивалась мирная революция.

Вместо того чтобы поощрять слияние общества, которое объединялось в целях прежде всего патриотических с властью, Николай II цеплялся за монархистско-популистскую утопию о «царе-батюшке, командующем армией своего доброго крестьянского народа». Следуя советам императрицы Александры Федоровны и Распутина, чье влияние при дворе не переставало расти, Николай II взял на себя верховное командование вооруженными силами, сместив великого князя Николая Николаевича (5 сентября 1915 г.), что в условиях национального поражения превращалось в самоубийство самодержавия. Изолированный в личном поезде в могилевской Ставке, он перестал управлять страной, положившись на Александру Федоровну, которая охотно занималась политикой, но, будучи по происхождению немкой, не пользовалась популярностью. Министры, пытавшиеся воспротивиться этому решению, были отстранены от занимаемых должностей. Позже (в январе 1916 г.) послушный И.Горемыкин был вынужден уступить свой пост губернатору Штюрмеру, протеже Распутина и бывшему сотруднику охранки, без стеснения афишировавшему свои реакционные взгляды. В течение 1916 г. власть, казалось, полностью разложилась. Принятые меры состояли единственно в замене одних некомпетентных и непопулярных министров другими, ничуть не лучшими (за год сменилось пять министров внутренних дел, четыре министра сельского хозяйства и три военных министра). В обществе камарилью во главе с Распутиным обвиняли в подготовке сепаратного мира и в умышленном потворстве вражескому нашествию на территорию страны. Становилось очевидным, что самодержавие потеряло способность управлять страной и вести войну.

В условиях отсутствия реальной власти легальная оппозиция, представители которой проявляли исключительную активность в работе различных комитетов и обществ, созданных для разрешения вызванных войной проблем, повела себя нерешительно, о чем писал Маклаков в известной притче, опубликованной в «Русских ведомостях» в октябре 1915 г. Автор сравнивал Россию с автомобилем, который ведет к неизбежной аварии неумелый шофер, отказывающийся выпустить из рук руль, зная, что пассажиры слишком трусливы, чтобы его отнять. П.Милюков в своих «Воспоминаниях» объясняет эту нерешительность, граничившую с параличом, страхом быть обойденными слева революционными движениями, сумевшими подчинить стихию уличных волнений. Словом, все это было далеко от духа Выборгского воззвания 1906 г.

Однако если на историческом удалении политический паралич либеральной оппозиции во время войны не оставляет сомнений, то ее активность, особенно на словах, порождала иллюзии. Священное единение было кратковременным. Уже на второй сессии Государственной думы, прошедшей во время войны (1 августа — 16 сентября 1915 г.), большинство депутатов под руководством октябристов и кадетов выделились в Прогрессивный блок, к которому примкнули около половины членов Государственного совета и даже отдельные министры. Цели блока, обнародованные 8 сентября, были весьма умеренными: «правительство, пользующееся доверием страны», конец военно-гражданского двоевластия в тылу, политическая амнистия, прекращение всякой религиозной дискриминации, подготовка закона об автономии Польши, политика умиротворения в финском вопросе, пересмотр законов 1890 и 1892 гг. о земствах и т.д. Николай II ответил приказом закрыть сессию 16 сентября, не назначив в нарушение основного закона даты ее следующего созыва. В течение 1916 г. легальная оппозиция умножила словесные атаки против самодержавия, но не предприняла никаких конкретных действий. Когда Дума наконец снова собралась (13 ноября — 30 декабря 1916 г.), в стране сложился такой политический климат, что даже правые националистические депутаты начали критиковать «бездарных министров». В своей нашумевшей речи на сессии Думы, текст которой распространялся по стране в списках, Милюков показал очевидность того, что политика правительства была продиктована «либо глупостью, либо изменой». Шидловский от имени фракции октябристов обвинил правительство в том, что, намеренно вызывая голод в столице, оно провоцирует мятежи ради оправдания заключения сепаратного мира. А.Керенский от имени трудовиков потребовал отставки «всех министров, предавших свою страну».

В январе 1917 г. Николай II под давлением общественного мнения отстранил Штюрмера, заменив его либеральным представителем знати — князем Голицыным. Несколько ранее при дворе, верном старым традициям, оформился заговор с целью избавиться от Распутина. Его убили — не без труда — в ночь с 30 на 31 декабря князь Юсупов, депутат-националист Пуришкевич и великий князь Дмитрий Павлович. Успех этого заговора повлек за собой другие — между промышленниками (Коновалов и Терещенко), парламентариями (Гучков, Керенский, Некрасов) и военными (в частности, Брусиловым и Алексеевым) — ради устройства «дворцового переворота», который вынудил бы Николая II отречься от престола в пользу сына, чтобы тот правил под регентством великого князя Михаила Александровича. Легальной оппозиции это решение казалось единственно возможным. Либералы были единодушно против народного восстания, опасаясь, что массы пойдут за представителями крайне левых течений, а это еще больше разобщит усилия страны, направленные на ведение войны.

3. Раскол оппозиционных движений

Так ли уж опасны были революционные движения? Никогда еще они не были так раздроблены, а это явное свидетельство бессилия. Действительно, война провела новые водоразделы внутри революционного лагеря. Плеханов, Кропоткин и многие другие считали, что русские должны защищать свою страну даже ценой временного соглашения с царизмом, потому как победа германского империализма принесла бы гибель международному социалистическому движению. Наряду с этими «социал-патриотами» (чье влияние ослабевало в течение всех военных лет) за отражение иноземного нашествия стояли «оборонцы», такие, как меньшевик Чхеидзе и трудовик Керенский, но при этом они были против прекращения борьбы с царизмом. Что же касается «интернационалистов», они, отрицая принцип национальной обороны, считали необходимым прежде всего восстановить Интернационал на новых основах, что вынудит правительство заключить мир без аннексий. Эта группа включала в себя меньшевиков, В частности Мартова и Троцкого, эсеров, в том числе Чернова и Натансона, а также большевиков и анархистов. Выбрав добровольную изоляцию, Ленин отказывался от сделок с виновниками крушения II Интернационала. Первое время он даже призывал к решительной пораженческой позиции. Затем в качестве уступки патриотическим чувствам русских он переместил акцент на «превращение пролетариями всех стран империалистической войны в войну гражданскую».

Вместе с Мартовым и Троцким Ленин принял участие в Циммервальдской конференции (сентябрь 1915 г.), собравшей 38 социалистов из 11 стран. Принятый на конференции манифест имел определенный резонанс. Осудив политику священного объединения, он призывал к борьбе за мир, раскрывая империалистический характер войны. Под этим воззванием подписались все русские социалисты, за исключением группы Плеханова. Левое рыло, представленное Лениным, Радеком и Бухариным, сочло манифест недостаточным. Они так же сдержанно отнеслись и ко второму, более решительному по тону манифесту, который циммервальдцы приняли в Кинтале в апреле 1916 г. Отныне группа Ленина («левые циммервальдцы») отказалась от сотрудничества со всеми другими течениями. Ленин теоретически обосновал свою позицию в книге «Империализм, как высшая стадия капитализма», законченной им в 1916 г. Он объяснял, что революция произойдет не в той стране, где капитализм наиболее силен, а в экономически слаборазвитом государстве, при условии, что ей будет руководить дисциплинированный революционный авангард. Война выявила «межимпериалистические противоречия» и тем самым опрокинула расчеты марксистской теории, сделав революционный взрыв в России более вероятным, чем где бы то ни было. Ленин считал также, что национальные выступления ускорят его и их следует поддерживать. Некоторые большевики (Бухарин, Радек, Пятаков) не соглашались в этом вопросе с Лениным, который остался в изоляции даже среди «левых циммервальдцев».

Разобщенные в эмиграции, революционные движения были разрозненными и в России. После ареста пяти своих депутатов в Думе (ноябрь 1914 г.) большевики снова ушли в подполье и попытались возродить местные комитеты, впрочем сразу же разгромленные полицией. Меньшевики в большинстве своем сотрудничали с трудовиками в рамках легальной оппозиции. В 1915 г. революционные движения были поставлены перед необходимостью принять ответственное решение, когда Центральный военно-промышленный комитет предложил создать рабочую группу из представителей трудящихся для участия в его деятельности. Эта инициатива ставила рабочий класс перед очень опасной проблемой, так как согласие дало бы возможность правящим классам возглавить борьбу с неспособным самодержавным режимом. Большевики высказались против, представители же большинства других социалистических течений считали, что сотрудничество, обставленное условиями и оговорками, предпочтительнее. Пораженчество было непопулярно, а трудящиеся инстинктивно стремились защитить страну. Осенью 1915 г. после долгих месяцев дискуссий состоялось голосование. В Петрограде большинство высказалось против принятия предложения. Тем не менее принцип создания рабочей группы был одобрен в ходе решающих ноябрьских выборов. «Циммервальдцы» отказались участвовать в рабочей группе, а депутаты, близкие к меньшевикам, постарались придать «классовое содержание» своим выступлениям. Власти сочли их «слишком активными», и они были арестованы в январе 1917 г.

Раздоры между социалистами сказывались и на рабочем движении. Часто было достаточно представителям одного из течений призвать к забастовке, чтобы другие отказались в ней участвовать. Несмотря на эту разобщенность, причин для поддержания на высоком уровне недовольства и активности масс было больше чем достаточно — трудности повседневной жизни, дефицит, усталость от войны. В течение 1916 г. недовольство охватило и часть армии.

Взрывоопасный характер ситуации не вызывал сомнений. Война породила кризис, которым самодержавие было не в состоянии управлять. Либеральная оппозиция, боявшаяся, что «улица» ее захлестнет, занимала выжидательную позицию. Революционные движения были слишком разобщены, чтобы планировать восстание. Февральская революция разразилась стихийно. Ее размах и быстрота победы стали неожиданностью как для всех политических группировок, так и для самих участников.

II. ФЕВРАЛЬСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ И ПАДЕНИЕ ЦАРИЗМА 

1. Февральские дни

В середине февраля 1917 г. власти Петрограда решили ввести карточную систему. В нескольких пунктах города перед пустыми прилавками магазинов вспыхнули беспорядки. 20 февраля администрация Путиловских заводов объявила локаут из-за перебоев в снабжении сырьем, тысячи рабочих оказались выброшенными на улицу. Заседавшая с 14 февраля Государственная дума еще раз подвергла уничтожающей критике «бездарных министров» и потребовала их отставки. Депутаты от легальной оппозиции (меньшевик Чхеидзе, трудовик Керенский) попробовали установить контакты с представителями нелегальных организаций (Шляпниковым и Юреневым). Был создан комитет для подготовки демонстрации 23 февраля (8 марта) — в Международный женский день. Большевики, считавшие эту инициативу преждевременной, присоединились к ней только в последний момент.

Демонстрация была мирной, спокойной, почти радостной. В центре города к идущим от Выборгской стороны присоединились многочисленные мелкие служащие, студенты и просто гуляющие. Здесь они провели демонстрацию против царизма. Власти сочли это выступление проявлением простой «боязни голода», не представляющим опасности. Поэтому они ограничились вывешиванием объявлений, убеждающих население в наличии в городе запасов зерна.

На следующий день забастовали почти все заводы. Женщины уже не составляли большинства среди демонстрантов, атмосфера накалялась. С красными флагами и пением «Марсельезы» рабочие стекались к центру города. Произошло несколько жестоких столкновений с конной полицией. Размах движения и относительная пассивность властей удивили и участников и свидетелей.

На третий день роль большевиков, основных организаторов демонстраций, стала впервые заметной. Несмотря на инструкции генерала Хабалова, командующего Петроградским гарнизоном, который приказал полиции не допустить прохода демонстрантов через невские мосты, шествия в центре города все-таки состоялись. Только вмешательство казаков предотвратило действия конной полиции. Ситуация становилась все более запутанной. На вечернем заседании правительства Хабалов зачитал телеграмму от царя, приказывавшую ему «завтра же прекратить беспорядки». Это было единственной реакцией самодержавия на происходящие события. Ночью охранка произвела многочисленные аресты. Руководители нелегальных организаций, не ожидавшие таких событий, заняли выжидательную позицию. Никто не мог даже вообразить, что нескольких демонстраций будет достаточно для начала и победы революции.

На четвертый день, в воскресенье 26 февраля, с окраин к центру города снова двинулись колонны рабочих. Солдаты, выставленные властями в заслоны, отказались стрелять по рабочим. Офицерам пришлось стать пулеметчиками. Более 150 человек были убиты в тот день. В то время как подавленные демонстранты возвращались домой, правительство, считавшее, что победа осталась за ним, ввело чрезвычайное положение и объявило о роспуске Думы, игнорируя призыв ее председателя Родзянко, обращенный к царю, назначить «правительство доверия», чтобы положить конец «беспорядкам». В тот момент ни большевики, которые недооценивали серьезность положения и не хотели сотрудничать с «оборонцами», ни меньшевики не были готовы завладеть инициативой.

Ранним утром 27 февраля, писал Троцкий, рабочие считали, что решение проблемы восстания — дело значительно более отдаленного будущего, чем то было в действительности. Точнее, им казалось, что они еще не приступили к решению задачи, тогда как работа была уже сделана на девять десятых. Революционный натиск рабочих совпал с движением солдат, которые уже выходили на улицу. В ночь с 26 на 27 февраля солдаты нескольких лейб-гвардейских полков (Павловского, Волынского, Преображенского) взбунтовались против своих офицеров, которым они не могли простить приказа стрелять в толпу. Победа революции была обеспечена утром 27 февраля, когда демонстранты начали братание с солдатами. Восставшие захватили Арсенал (40 тыс. винтовок были тут же розданы), отдельные общественные здания и направились к Зимнему дворцу. Первым вошел туда, не встретив сопротивления, Павловский полк. Через несколько минут красное полотнище взвилось над крышей дворца.

2. Установление «двоевластия» и отречение Николая II

Накануне царь приостановил сессию Государственной думы, но депутаты по примеру французских революционеров 17 89 г. решили продолжить дебаты. Перед ними встал вопрос: как реагировать на приближение восставших к Таврическому дворцу, где проходило заседание? Некоторые, соглашаясь с Милюковым, считали, что будет более достойным встретить их, оставаясь на своих местах. Вопреки мнению своих коллег Керенский бросился навстречу восставшим и приветствовал их приход. Этим порывом он сохранил союз народа и парламента.

В то же время группа рабочих, активистов-меньшевиков из Военного комитета (К.Гвоздев, М.Бройдо, Б.Богданов), которые были только что освобождены из тюрьмы восставшими, вместе , с двумя депутатами-меньшевиками (Н.Чхеидзе и М.Скобелев) и бывшим председателем Санкт-Петербургского Совета 1905 г. Хрусталевым-Носарем в одном из залов Таврического дворца создавали Совет рабочих депутатов. Под именем Временного исполнительного комитета Совета рабочих депутатов группа активистов, среди которых преобладали меньшевики, провозгласила себя штабом революции. Он образовал Комиссию по снабжению (она тут же призвала население кормить восставших солдат) и Военную комиссию (под председательством Мстиславского) для координации действий защитников революции. Наконец, Временный исполком предложил рабочим выбрать представителей в Совет, чтобы создать его вечером того же дня.

Около 50 избранных в спешке делегатов и 200 активистов без мандатов собрались в 21 час, чтобы избрать руководящие органы Совета и его Исполнительный комитет во главе с Н.Чхеидзе. Товарищами председателя стали Керенский и Скобелев. В Него вошли также эсеры, беспартийные (Н.Суханов) и большевики (А.Шляпников и В.Молотов). Совет подтвердил полномочия Комиссий, созданных ранее, и принял решение издавать ежедневную революционную газету «Известия». По предложению большевиков в Совет вошли солдатские депутаты, образовавшие военную секцию. Большевики, составлявшие незначительное меньшинство в инициативной группе и желавшие расширить свое представительство в Исполкоме, предложили предоставить каждой социалистической партии и организации по два места «по праву»). Так как многочисленные партии и организации не участвовали, как и большевики, во Временном исполкоме, их предложение было принято. В следующие дни представители нескольких партий и организаций вошли в Исполком. Под предлогом своей «репрезентативности» они быстро исключили из дискуссий членов, избранных на общем собрании подлинных основателей Совета, далеко не всегда пользовавшихся влиянием внутри своих партий или вообще не принадлежавших ни к каким организациям. 18 марта Исполком принял резолюцию, согласно которой каждая социалистическая организация имела по праву» три поста: два для представителей ее ЦК и один для низовых организаций. За несколько недель общее собрание утратило право контроля. Выбитые на время из колеи стихийностью революции, политики-профессионалы быстро забрали управление Советом, основным представительным органом рабочего класса и солдат столицы, в свои руки.

В то же время Государственная дума, встревоженная образованием Совета и не желавшая остаться в стороне от движения, пошла на осторожный разрыв с царизмом и создала Комитет по восстановлению порядка и связям с учреждениями и общественными деятелями под председательством Родзянко. Этот комитет, в котором преобладали кадеты, стал первым этапом на пути к формированию правительства. 27 февраля около полуночи П.Милюков смог объявить Совету, что Дума только что «взяла власть». Военным комендантом Петрограда Комитет назначил полковника Энгельгарда. Совет выразил свой протест, так как только что поставил Мстиславского во главе Военной комиссии Совета. Две власти, рожденные революцией, были на грани конфликта. Во имя сохранения единства в борьбе против царизма Совет вынужден был уступить. Он не готов был взять власть. Его руководители боялись ответных действий со стороны армии, царя и решили, что лучше не препятствовать думцам взять всю ответственность на себя. Вспоминая с ностальгией о советах 1905 г., члены-основатели Петроградского Совета хотели видеть его в соответствии с меньшевистской концепцией «пролетарской цитадели» в буржуазном государстве. Служащий интересам рабочего класса в борьбе против буржуазии, Совет должен был также стать на первом этапе самым прочным оплотом буржуазной революции против возврата к самодержавию.

Эта концепция объясняет позицию руководителей Совета по отношению к думскому Комитету. За исключением Керенского, все считали, что, так как революция еще не прошла «буржуазную фазу», деятельность министров-социалистов не принесет результатов и только дискредитирует революционное движение. Поэтому руководство Совета отказалось от участия в правительстве. Тем не менее, хотя угроза военных репрессий не была исключена, Исполком Совета все же решил признать законность правительства, сформированного Думой, и поддержать его. Это признание сопровождалось одним условием, которое являлось основой соглашения, касавшегося установления нового режима: Совет поддержит правительство лишь в той мере, в какой оно будет проводить одобренную им демократическую программу. За исключением большевиков, выдвинувших лозунг «Вся власть Советам!», и анархистов, все социалистические течения одобрили условия соглашения. Оно означало признание двух различных и антагонистических властей, подчинение цензовых классов правительству, а трудящихся и солдат — Совету. С одной стороны, образовался «лагерь» правительства, сословных учреждений (земства, городские думы) и «буржуазных» партий (кадеты), с другой — силы «демократии» (Советы, социалистические партии, анархисты, профсоюзы).

Со своей стороны Дума была готова пойти на уступки. Она продолжала опасаться реакции со стороны Николая II и еще сильнее «военной диктатуры» Совета. Действительно, восставшие солдаты только что по собственной инициативе добились принятия Советом Приказа № 1. Этот документ давал солдатам вне службы равные со всеми гражданские и политические права, аннулировал в воинском уставе все, что можно было счесть злоупотреблением властью. Он ввел избрание на уровне рот, батальонов и полков комитетов представителей рядовых солдат, подчинил части столичного гарнизона политической власти Совета и провозгласил, что решения Думы подлежат исполнению только в том случае, если не противоречат решениям Совета. Никакое оружие не должно было выдаваться офицерам. Приказ № 1 полностью сводил на нет попытки Думы подчинить себе солдат столичного гарнизона.

Когда в ночь с 1 на 2 марта состоялась встреча руководителей Совета и Комитета, каждый лагерь переоценивал силы другого. Совет был уверен, что только Дума могла войти в контакт с генштабом и предотвратить всякую попытку контрреволюции. Члены же Комитета приписывали Совету такое влияние на революцию, каким он еще не обладал. Представители Совета (Суханов, Стеклов) сформулировали очень скромные требования (амнистия, политические свободы, созыв Учредительного собрания) , ни одно из которых не было собственно социалистическим. Приятно удивленный такой позицией, Милюков только попросил от имени думского Комитета, чтобы правительство провозгласило, «что оно сформировано по соглашению с Советом», и чтобы этот текст, предназначенный узаконить в глазах общественного мнения смену правительства, был опубликован в «Известиях» рядом с прокламацией Совета, желательно на той же странице. Совет согласился и со второй просьбой Милюкова — чтобы никакое решение, касающееся характера будущего режима, не принималось до созыва Учредительного собрания. Оставалось только договориться относительно состава правительства: князь Львов — председатель Совета министров и министр внутренних дел, Милюков — министр иностранных дел, Гучков — военный министр, Терещенко — министр финансов, Шингарев — министр сельского хозяйства, Коновалов — министр торговли, Некрасов — министр путей сообщения. Чтобы придать кабинету некую революционность, думцы настояли на включении в него Чхеидзе и Керенского. Первый отказался, а второй, считая, что Совет развалится сам собой по мере возвращения к нормальной жизни, и решив принять пост министра юстиции, пренебрег мнением своих коллег из Исполкома и прямо обратился к общему собранию Совета, которое избрало его по плебисциту. Обе делегации остались довольны собранием. Думский Комитет мог поздравить себя с тем, что добился основного: признания революцией законности своей власти. Совет же считал правительство заложником в своих руках, так как поддержка, оказываемая им правительству, ограничивалась условием — пока правительство не отклоняется от линии, отвечающей интересам Совета.

В достижении 1 марта компромисса между Государственной думой и Советом, несомненно, сыграла роль неуверенность относительно позиции Николая II и генерального штаба. Информированный за два дня до этого о серьезности положения, Николай II решил отправиться в Царское Село, приказав генералу Н.Иванову восстановить порядок в Петрограде. Но ни генерал, чьи войска отказались повиноваться, узнав, что весь столичный гарнизон перешел па сторону революции, ни царь, чей поезд железнодорожники направили в Псков, так и не достигли окрестностей Петрограда. В течение всего дня 1 марта царь находился в пути. Прибыв поздно вечером в штаб Северного фронта, он узнал о полной победе революции. Ночью Родзянко сообщил генералу Н.Рузскому, что отречение стало неизбежным. Династия могла еще быть спасена, если бы царь немедленно отрекся от престола в пользу своего брата великого князя Михаила Александровича. С согласия великого князя Николая Николаевича верховный главнокомандующий Алексеев предложил командующим фронтами направить царю телеграммы с рекомендацией отречься от престола, «чтобы отстоять независимость страны и сохранить династию». Получив от Рузского семь телеграмм, Николай II уже не пытался сопротивляться. Из-за слабого здоровья сына Алексея Николай II отрекся в пользу брата Михаила Александровича. 2 марта он передал текст отречения двум эмиссарам Думы — Гучкову и Шульгину, прибывшим в Псков. Но этот акт был запоздалым, и народ, уз-яав о планах правительства заменить Николая II Михаилом, требовал провозглашения республики. Несмотря на усилия, предпринятые Милюковым для спасения династии, Михаил, которому князь Львов и Керенский объяснили, что не могут гарантировать его безопасность, в свою очередь отрекся от престола. Сообщение сразу о двух отречениях от престола (3 марта) означало окончательную победу революции — столь же неожиданную, как и ее начало.

III. РЕВОЛЮЦИЯ В РОССИИ 

1. «Двоевластие» или многовластие?

В конечном счете Временное правительство, пришедшее 2 марта на смену думскому Комитету, состояло в основном из организаторов Прогрессивного блока 1915 г., то есть из политиков, которые всегда хотели установления в России парламентского строя по западному образцу. Придя к власти, они не преследовали цель изменить экономический и общественный порядок, а только обновить государственные институты и выиграть войну, оставив проведение структурных реформ Учредительному собранию.

Согласные в выборе основных направлений, члены правительства разделились по вопросам методов и отношений с Советом. Одни, и в первую очередь Милюков и Гучков, считали, что следует свести к минимуму уступки Совету и все сделать для победы в войне, которая придала бы вес новому режиму. Это подразумевало немедленное восстановление порядка как в армии, так и на предприятиях. Тем временем продолжение войны можно было использовать как предлог для удушения революции и оправдания отсрочки реформ до созыва Учредительного собрания, который мог состояться только после восстановления мира. В отличие от сторонников «сопротивления», те, кто ратовал за «движение» (Некрасов, Терещенко, Керенский), настаивали на впечатляющих инициативах и немедленном принятии некоторых из требуемых Советом мер, чтобы подорвать авторитет последнего и вызвать патриотический подъем, необходимый для победы в войне. Разрываемое между этими двумя тенденциями и одержимое своей главной заботой — ускорить возвращение к нормальной жизни, — Временное правительство принимало меры ограниченного характера, которые могли удовлетворить только незначительную прослойку средних классов.

Правительственная декларация, опубликованная 6 марта, лишь утвердила меры, ставшие самоочевидными в результате победы революции и которые никто, соответственно, не был склонен причислять к заслугам правительства: провозглашение гражданских свобод, амнистия, созыв Учредительного собрания, отмена смертной казни, прекращение всякой сословной, национальной и религиозной дискриминации, признание права Польши и Финляндии на независимость, обещание автономии национальным меньшинствам. Обращаясь к патриотическим чувствам солдат и призывая их продолжить войну до победного конца, декларация от 6 марта не осмелилась ни официально провозгласить республику, ни затронуть самые жгучие социальные проблемы. Желая показать свою готовность установить демократический строй, правительство создало множество специализированных комиссий для разработки различных пунктов его программы. Оно поручило самые важные — сельскохозяйственные — проблемы специальному комитету, призванному изучить чаяния крестьян, но лишенному возможности предпринимать конкретные шаги. Проблема снабжения также требовала первоочередного решения. Возобновился рост цен. По данным Министерства сельского хозяйства, запасов продовольствия в Петрограде и Москве оставалось на несколько дней. Под давлением Совета правительство ввело хлебную монополию, но тут же успокоило производителей и посредников, повысив на 60% цены на зерно и пообещав, что монополия продлится только до конца войны. Реализация этой меры была поручена комитетам по снабжению, созданным на разных уровнях в правительстве, районах, уездах, муниципалитетах и состоявшим из выборных представителей от всех общественных организаций.

По отношению к Временному правительству Советы представляли собой вторую власть. Петроградский Совет обладал бесспорным верховенством, но очень разросся — 850 рабочих и 2 тыс. солдатских депутатов; большую часть своих полномочий он передал Исполкому, где профессиональные политики, назначенные «по праву», вытеснили беспартийных активистов. За несколько недель по той же схеме в стране были избраны сотни Советов. В отличие от Советов 1905 г. огромное большинство Советов 1917 г. были не чисто рабочими, а рабочими и солдатскими, даже чаще всего рабочими, солдатскими и крестьянскими. Нормы представительства порождали конфликты между различными группами. Политические деятели, вошедшие в исполкомы Советов «по праву», часто старались вытеснить оттуда солдат, считая их аполитичными, а также потенциальными эсерами. Поэтому в 35 городах страны солдаты создали собственные Советы.

Второе отличие от Советов 1905 г. заключалось в том, что Советы 1917 г. находились под контролем политических активистов (как правило, умеренных социалистов, меньшевиков и эсеров, считавших всякое участие в управлении преждевременным и полагавших, что Советам следует ограничиться надзором за действиями правительства, с тем чтобы оно на деле проводило демократические реформы, дающие возможность установить со временем социалистический строй) — выходцев из среды интеллигенции и средней или мелкой буржуазии. Даже среди большевиков, считавшихся наиболее близкими к рабочим, среди руководителей Совета был только один рабочий — Шляпников. Преобладание в руководящих инстанциях Советов профессиональных политиков складывалось за счет простых рабочих и солдат. Конечно, последние признавали выдающуюся роль Советов как воплощения революции. Но им были ближе другие учреждения, созданные ими самими, которые они также называли советами: советы заводских и районных комитетов, Красная гвардия. Как в Петрограде, так и в провинции, как в России, так и среди нерусских народов все общество выражало себя и организовывалось через Советы. Простые организационные центры, находившиеся, как правило, под опекой Петроградского или другого, соответствующим образом избранного Совета депутатов, эти разнообразные народные объединения быстро расширили сферу своей деятельности и своих полномочий, освободились от опеки и превратились осенью 19 17 г. в такое же количество автономных — и эфемерных — центров власти, прежде чем были поглощены, «большевизированы» после октября 1917 г.

Лидеры Петроградского Совета призвали трудящихся организовываться, намереваясь упрочить тем самым собственную власть. В обстановке, когда профсоюзы еще не приняли окончательной формы, а партия оставалась малочисленной, заводским комитетам отводилась роль удобного связующего звена между Советом и рабочими массами. Под именем Советов старост некоторые из них существовали еще до революции, но тогда это были простые делегации без существенного влияния, которые едва терпела администрация. Сразу же после победы революции стихийно образовались тысячи подобных комитетов. Избираемые на общих собраниях трудящихся, они, едва сформировавшись, направляли Советам списки требований, главным из которых было установление восьмичасового рабочего дня. Когда Петроградский Совет, желавший стать гарантом общественного порядка, призвал к возобновлению работы, заводские комитеты выразили несогласие, заявив, что до получения уступок от предпринимателей это было бы преждевременным. Уступая их давлению, лидеры Совета неохотно согласились вступить в переговоры с предпринимателями столицы. В результате 10 марта было заключено соглашение и принят документ, регулирующий отношения рабочих и предпринимателей, который правительство обязалось кодифицировать. Им предусматривалось установление восьмичасового рабочего дня (при сорокасемичасовой рабочей неделе) и введение нового института — паритетных согласительных палат на предприятиях. Некоторые права признавались и за рабочими комитетами (представлять трудящихся перед администрацией и в государственных учреждениях, высказывать мнение по вопросам общественно-политической жизни предприятия и т.д.). Комитеты не замедлили превысить предоставленные им права и потребовали передать им контроль за административным, экономическим и техническим управлением предприятиями. В этом они пошли дальше, чем политические партии (за исключением анархистов, требовавших захвата заводов и экспроприации «буржуев»), что означало конфликт не только с правительством и предпринимателями, но и с Советами, партиями и профсоюзами, которые хотели направлять и контролировать требования рабочих.

Районные Советы также были организациями, созданными по призыву Петроградского Совета для объединения, невзирая на классовые различия, всех желающих защищать революцию. Предполагалось, что Петросовет возьмет на себя решение политических вопросов, а в обязанность райсоветов войдет выполнение трех функций: гарантировать исполнение решений Совета, обеспечить при необходимости защиту столицы, организовать «новую жизнь» в районах. В действительности третья функция возобладала над двумя первыми; райсоветы занялись жилищными проблемами, помощью жертвам войны, созданием яслей и столовых, продолжая своей деятельностью традиции «буржуйских» организаций, основанных во время войны. По примеру завкомов в апреле начали объединяться и районные Советы, сделав первый шаг к созданию автономного центра власти.

В целях защиты революции Петроградский Совет призвал рабочих создать милицию (Красную гвардию) и вооружить ее захваченным 27 февраля в Арсенале оружием. Вначале над милицией шефствовали заводские комитеты и районные советы, иногда профсоюзы. Она была создана в большинстве промышленных центров и состояла из молодых рабочих, которые продолжали работать на заводах. Постепенно Красная гвардия оформится в автономные организации, независимые от Советов и партий. Она сыграет не последнюю роль в октябрьских событиях 1917 г.

Февральская революция дала решающий импульс национальным движениям, начиная с поляков и кончая бурят-монголами, которые из Читы потребовали 6 марта территориальной автономии и создания местного собрания с законодательными полномочиями. Несколько национальных движений, создавших свои собственные социалистические партии (украинцы, латыши, евреи из Бунда), участвовали «по праву» в деятельности Исполкома Петроградского Совета. Воплощая собой осуществление принципа интернационализма, они присоединялись к одной из русских социалистических группировок. Но большинство национальных организаций, как социалистических, так не социалистических, отказались «привиться» на Советы, в которых преобладали русские, и конституировались в самостоятельные центры объединения политических сил, а затем и власти. Так, в Киеве, например, уже 4 марта за влияние боролись Совет гражданских организаций, Рабочий Совет (включавший социал-демократов и эсеров, но в котором не было украинцев как организованной силы) и Рада украинских общественных организаций. За несколько дней Рада, вначале бывшая лишь органом самовыражения украинской интеллигенции, объединилась с частью Совета гражданских организаций и стала популярнее Рабочего Совета, оторвавшегося от своих местных национальных корней. Вскоре Рада уже выступала от имени всех украинцев, потребовав в марте внутренней автономии, а в июне — признания национальной независимости Украины.

Национальные движения нарастали и выдвигали все более радикальные требования. В феврале речь шла только о независимости Польши и, возможно, Финляндии. Вскоре выяснилось, что независимости ждут также Литва и Латвия. Из страха перед турками армяне из партии Дашнакцутюн несколько приглушили национальные требования. Грузины и многочисленные евреи из Бунда поступили так же, когда узнали, что их лидеры (Чхеидзе, Церетели, Ерлих, Либер) заняли важные посты при новом режиме. Только сионисты продолжали ратовать за отделение и образование еврейского центра в Палестине. Национальное движение мусульманских народов сталкивалось с большими сложностями из-за конфликта между «прогрессистами», поддерживавшими зарождающееся движение за эмансипацию женщин ислама, и «консерваторами», включавшими религиозные ассоциации и партии, националистов-реформистов и революционеров, сторонников идеи социалистического панисламизма; «унитаристами», которые надеялись осуществить объединение мусульман под эгидой крымских татар, и «федералистами», среди которых особенно активными были башкиры, узбеки и азербайджанцы, считавшие, что автономия позволит им лучше решить собственные проблемы и подготовить отделение от российского государства.

Перед лицом этих различных и противоречивых мнений, создававших угрозу распада государства — перспектива, заставшая врасплох новых лидеров, — правительство приняло лишь самые необходимые либеральные меры, которые должны были, как оно надеялось, охладить нетерпение и излишне горячие требования инородцев. 6 марта правительство опубликовало манифест, восстанавливающий автономию Финляндии. Но ни поляки, которым объясняли, что их судьба будет окончательно решена Учредительным собранием (русским), ни финны, которые видели, что новый режим лишь оживил учреждения, созданные старым, не были удовлетворены этими мерами. Литовцы и украинцы, на требования которых правительство в очередной раз отвечало, что только Учредительное собрание имеет право решить вопрос о будущем страны, тоже остались недовольны.

19 марта правительство в ответ на воззвание Петроградского Совета, потребовавшего, чтобы «все инородцы могли свободно развивать свою национальность и свою культуру», сделало заявление по вопросу о национальностях. Правительственное заявление, составленное в более ограничительном духе, только перечислило новые права гражданина-инородца: свобода передвижения, право собственности, право на выбор профессии, право быть избирателем, государственные служащие получили право использовать в школе национальный язык. Эта декларация освобождала инородцев от дискриминации, которой подвергался каждый из них при царском режиме. Но она не возвратила им «коллективного достоинства», которое принесло бы инородцам признание индивидуальности нации.

2. «Освобождение» слова

Как и революция 1905 г., Февральская революция 1917 г. вызвала настоящее освобождение слова. Рабочие, солдаты, крестьяне, еврейские интеллигенты, мусульманские женщины, армянские учителя через свои организации — заводские и солдатские комитеты, деревенские и волостные сходы — слали Советам, реже партиям, в газеты и даже лично Керенскому — члену правительства, который воспринимался как самый близкий к «демократическому» лагерю, тысячи резолюций, петиций, обращений и посланий — настоящие «тетради жалоб Русской революции», анализ которых дал М.Ферро. Эти документы отражали нищету народа и огромную надежду, порожденную революцией, наказывали новой власти принять срочные радикальные меры.

Рабочие просили в основном немедленной реализации мер, предусмотренных социал-демократической программой-минимум: в первую очередь введения восьмичасового рабочего дня, гарантии занятости, социального страхования, права создавать заводские комитеты, контроля за наймом и увольнениями, а также облегчения их материального положения — повышения зарплаты (на 25—30%), которое позволило бы им всего-навсего покупать три фунта хлеба в день, «пару ботинок раз в полгода», «кипяток в обеденный перерыв», «прекращения унизительных обысков», приобретения инструмента предприятиями, а не самими рабочими. Только незначительное число трудящихся высказало свою позицию по вопросу войны. Рабочие нескольких крупных петроградских заводов заявили о несогласии с продолжением войны, но железнодорожники и трудящиеся мелких предприятий встали на «патриотические позиции». Однако уже в апреле проблема войны вышла на первый план, а рабочие стали самыми горячими сторонниками «мира без аннексий и контрибуций». О «социализме» же в марте — апреле не было и речи. Через заводские комитеты ставились вопросы о рабочем управлении и контроле.

Основными требованиями крестьян были передача земли тем, кто ее обрабатывает, немедленное распределение запущенных, необрабатываемых земель, принадлежавших крупным собственникам или государству. Роль сельской общины в совместном использовании инвентаря, эксплуатации лесов и справедливом распределении наделов часто подчеркивалась, особенно самыми бедными. Что касается «кулаков», они боялись попасть в категорию подлежащих экспроприации, а потому заранее отказывались признать правомочность сельских сходов и местных комитетов до решения Учредительного собрания. Крестьяне были крайне озлоблены на административный аппарат и помещиков. Примечательно то, что существовала явная связь между программой социалистических партий, их трактовкой войны или революции и резолюциями рабочих, в то время как ни один из лозунгов разных партий не появлялся в крестьянских резолюциях: ни «равный раздел», ни «муниципализация», ни «социализация», ни «национализация», ни «отмена частной собственности». Отвергая политические программы и схемы, предложенные городом, крестьяне пойдут в революции собственным путем, ничуть не менее радикальным. В начале апреля управляющие крупных имений, находившиеся в гуще событий, считали обстановку более серьезной, чем в 1905 г. По данным же властей на тот период, было отмечено лишь около пятидесяти случаев «беспорядков».

Что касается солдат, то они больше всего желали, как и солдаты всех воюющих стран, окончания войны. Однако, не надеясь на скорое возвращение к родным очагам, они не осмеливались выразить свое стремление к миру в ожидании соответствующего призыва Петроградского Совета. Солдаты начали открыто выражать пацифистские настроения, только заподозрив офицеров, отрицательно относящихся к заключению мира, в том, что они эксплуатируют патриотизм в своих целях: восстановление дисциплины, а затем использование армии для подавления революции. Как это уже было сформулировано в Приказе № 1, солдаты требовали смягчения дисциплины, прекращения злоупотреблений и грубого обращения, либерализации и демократизации военных институтов.

Ни верховное главнокомандование, которое надеялось, что новый режим даст ему средства выиграть войну, ни буржуазия, согласившаяся принять участие в правительстве во имя собственных целей, не намеревались выполнять требований рабочих, солдат, крестьян и инородцев. Каким образом «демократическому» лагерю удастся примирить все эти противоречивые устремления?

С первых же дней революции большевики и анархисты предсказывали крах соглашательской политики, проводимой Петроградским Советом. Отказываясь признавать соглашение, заключенное между правительством и Советом, они представляли собой единственную оппозицию политике двоевластия. Два крупных большевистских лидера — освобожденные благодаря амнистии И.Сталин и Л.Каменев — сочли по возвращении в Петроград «бесплодной и несвоевременной» систематическую оппозицию Совету, пользовавшемуся тогда доверием масс. Февральские дни показали слабость партии, в том числе и в армии. Ей следовало сначала организоваться, завоевать большинство в Советах, добиться доверия солдат, составлявших еще политически не определившуюся массу. А значит, достаточно будет критиковать политику эсеро-меньшевистского руководства Совета, играя роль меньшинства при демократическом режиме. В провинции некоторые большевистские активисты даже призвали к единству действий всех социал-демократов.

Пойдя против мнения партии, Ленин в своих четырех «Письмах из далека», написанных в Цюрихе между 20 и 25 марта («Правда» осмелилась опубликовать только первое), потребовал немедленного разрыва между Советом и правительством, союза пролетарских сил, активной подготовки следующей фазы революции. Решив во что бы то ни стало вернуться в Россию, Ленин принял соглашение, заключенное швейцарским социал-демократом Платтеном с германскими властями: вместе с группой революционеров он покинул Цюрих 28 марта и пересек Германию, а затем Швецию в вагоне, пользовавшемся статусом экстерриториальности, и прибыл в Петроград. На следующий день, 4 апреля, он изложил руководителям партии свои «Апрельские тезисы», которые частично повторяли идеи, высказанные в «Письмах из далека». Ленин выразил в них безоговорочное отрицание «революционного оборончества», Временного правительства, парламентской республики и высказался за взятие власти пролетариатом и беднейшим крестьянством, установление Республики Советов, братание с целью положить конец войне, национализацию всей земли, упразднение полиции и государственных служб. Непосредственная задача партии заключалась в «разоблачении, вместо недопустимого, сеющего иллюзии, «требования», чтобы это правительство, правительство капиталистов, перестало быть империалистическим».

Тезисы Ленина были встречены с недоумением и враждебностью большинством большевистских лидеров столицы (Каменевым, Калининым, Багдатьевым). Таким образом, ему пришлось сначала восстановить контроль над партией с помощью своих сторонников, вернувшихся из ссылки (Зиновьев, Коллонтай), и представителей меньшинства в Петроградском Совете (Ольминский, Молотов), к которым присоединились Шляпников и Сталин. Вскоре стало известно, что большевистские секции Урала, Москвы, Харькова и Латвии принимают резолюции, близкие к «Апрельским тезисам». Позиции Ленина усилились также благодаря политическому кризису, потрясшему правительство и Совет в связи с основным вопросом дня — вопросом о войне,

3. Проблема войны и апрельский кризис

В начале апреля проблема войны стала в центр политических дебатов. По мнению правительства, в котором П.Милюков и А.Гучков отличались особой активностью, только победа могла укрепить связи нового режима и западных демократий, консолидировать общество и, может быть, положить конец революции. Уже 4 марта Милюков направил, вопреки мнению Керенского, ноту дипломатическим представителям России за границей. Он выражал твердую решимость строго соблюдать международные обязательства старого режима и продолжать войну до победы. Для Милюкова цели, преследуемые в войне новой Россией, ни в чем не отличались от целей царского правительства: на повестке дня оставалось завоевание Константинополя. Эта позиция вызывала сомнения у Совета. Продолжала ли война носить империалистический характер после свержения царизма? Нужно ли продолжать войну ценой «удушения революции»? Следует ли заключить мир с риском начала гражданской войны? После долгих дебатов согласие было достигнуто (14 марта) принятием «Воззвания к народам всего мира», в котором пацифистская утопия сочеталась с «революционным оборончеством». Совет призвал в нем народы «вести решительную борьбу против аннексионистских амбиций правительств всех воюющих стран». Совет настоятельно рекомендовал «пролетариям австро-германской коалиции и, прежде всего, германскому пролетариату» «сбросить с себя иго своего полусамодержавного порядка, подобно тому как русский народ стряхнул с себя царское самовластье». Пока не кончилась «ужасная бойня, омрачающая великие часы русской Свободы», говорилось в воззвании, русский народ «будет стойко защищать... свободу от всяких реакционных посягательств — как изнутри, так и извне. Русская революция не отступит перед штыками завоевателей и не позволит раздавить себя внешней военной силой».

Вернувшись из ссылки, лидер меньшевиков Церетели настоял на том, чтобы Совет более точно определил свою позицию в пользу тех, кто отдавал приоритет борьбе за мир, или тех, кто настаивал на защите революции. По его мнению, следовало одновременно продолжать войну, «сохраняя боеспособность армии для активных операций», и потребовать от правительства принять энергичные меры для заключения мира «без аннексий и контрибуций». 26 марта Церетели добился одобрения этой центристской позиции — борьба за мир и защита революции — значительным большинством Совета. Под давлением Совета Милюков был вынужден согласиться с опубликованием ее в форме «Воззвания к народам России». По словам Милюкова, этот документ, рассчитанный на «внутреннее потребление», не должен был повлечь за собой — что было бы неприемлемо, — никаких требований к союзным правительствам.

Обеспокоенные после обнародования «Воззвания к народам всего мира» боеспособностью русской армии, правительства решили войти в контакт с Временным правительством России через посредничество социалистов, на которых возлагалась задача возродить боевой дух нового режима. В Петроград отправились две делегации: «чрезвычайная посольская миссия» двух министров-социалистов (англичанина Хендерсона и француза Альбера Тома, которому было суждено сыграть важную роль в разрешении апрельского кризиса) и делегация западных социалистических лидеров (Муте, Кашен, Сандерс). Социалистическая делегация, приехавшая официально для того, чтобы приветствовать революцию от имени западных социалистов, была настороженно встречена Советом, который подозревал ее — и не без оснований — в желании добиться возобновления наступления в тот самый момент, когда с таким трудом была выработана формула мира «без аннексий и контрибуций». Западные социалисты на словах одобрили эту формулу, но сдержанно встретили предложение русских, согласно которому вопрос об Эльзас-Лотарингии и других объектах спора между воюющими сторонами следовало урегулировать путем референдума под международным контролем. Но ввиду того, что русские решительно отвергали идею сепаратного мира, Муте, Кашен и Сандерс в конечном счете установили прекрасные отношения со своими коллегами из Совета и даже были приглашены на Съезд солдатских комитетов Западного фронта, который проходил в Минске, чтобы поддержать представителей Совета и при необходимости «поднять дух» солдат.

Лозунги Совета о «мире без аннексий» и «революционном оборончестве» были горячо приняты делегатами этого съезда, показавшего, что командование (и в большой степени правительство) потеряли всякий авторитет у войск. Исполненные твердой решимости добиться выполнения Приказа № 1 (к которому добавился в связи с настойчивыми просьбами офицеров Приказ № 2, ограничивший компетенции солдатских комитетов), солдаты ежедневно сталкивались с непримиримостью офицеров, не желавших никакой демократизации армии, никакой либерализации военных институтов и решительно настроенных на ведение войны до победного конца. В глазах солдат Приказ № 1 никоим образом не означал, вопреки утверждениям командования и военного министра Гучкова, «смерти армии» или «отрицания всякой дисциплины». Солдаты были готовы воевать — в тот момент они еще полностью доверяли Совету, — но отказывались терпеть систематические унижения. В том, что солдат понял существование связи между проблемами дисциплины, предназначением армии в обществе, эксплуатацией патриотического чувства и продолжением войны в целях, которые могли обернуться против революции и интересов солдата-крестьянина (или рабочего), солдата-гражданина, меньшую роль сыграла большевистская пропаганда, чем поведение офицеров. Действительно, большинство солдат впервые услышали слово «большевик» из уст офицеров, называвших «большевиком» любого солдата, отказывавшегося повиноваться приказу, желая дискредитировать таким образом партию Ленина, но добиваясь обратного эффекта.

Именно в этой напряженной обстановке разразился апрельский кризис. 1 8 апреля Милюков направил союзным державам ноту с изложением целей России в войне. Этот документ напоминал, что Временное правительство будет скрупулезно выполнять обязательства, взятые на себя старым режимом по отношению к союзникам. Но в нем не было ни слова о стремлении Совета, выраженном в воззвании от 27 марта, к миру «без аннексий и контрибуций». Это вызвало настоящий шок у общественности страны. Многие сочли, что имела место провокация с целью столкнуть лбами Совет и верховное главнокомандование.

Керенский пригрозил уйти в отставку. В рабочих кругах сразу же развернулась широкая кампания сбора подписей за отставку Милюкова. По призыву большевиков и анархистов по улицам Петрограда прошли колонны демонстрантов с призывами «Долой Временное правительство!», «Вся власть Советам!». Тем временем Совет по инициативе меньшевистских лидеров (Церетели, Чхеидзе и Скобелева) потребовал от Милюкова официального отречения от своей позиции, одновременно осудив демонстрации и «обращение к массам» под тем предлогом, что Совет сам достаточно силен, чтобы без посторонней помощи заставить правительство отступить, и что обращение к «улице» могло только спровоцировать отпор реакционных сил. В тот же вечер правительство объявило действия Милюкова неправомочными. Совет, желавший сохранить равновесие двоевластия, воздержался от попыток развить свой успех. Обе стороны решили совместно искать выход, который удовлетворил бы Совет, не унижая Милюкова. Однако, не зная об этих демонстрациях и желая выразить свое мнение, жители рабочих окраин вышли на улицы. Большинство хотело поддержать Совет и заставить отступить правительство. Но большевики попытались придать большую «левизну» этому движению, добившись скандирования частью демонстрантов лозунгов, опубликованных накануне «Правдой»: «Временное правительство в отставку!», «Вся власть Советам!». Дойдя до богатых кварталов центра города, участники шествия столкнулись там с идущими навстречу колоннами студентов и офицеров. Присутствовавшие при этом войска командующего гарнизоном Корнилова отказались стрелять в демонстрантов и сообщили о случившемся Совету. Корнилов был смещен со своего поста, а очевидная провокация провалилась. События этого дня подняли авторитет Совета. Зайдя слишком далеко «влево», большевики переоценили свои силы. Ленин признал это через несколько дней («Уроки кризиса»). Тем не менее число его сторонников значительно увеличилось по сравнению с мартом.

Правительство официально заявило, что Россия не думает ни о каких аннексиях, и кризис, казалось, был разрешен. Но дело о «Ноте Милюкова» поставило под вопрос существование двоевластия. Теперь уже кадеты, как и большевики, попытались заставить правительство порвать с Советом, но князь Львов, выступивший в качестве арбитра, высказался в пользу сторонников «движения», желавших партнерства с Советом. Однако руководители последнего колебались относительно того, следует ли им взять на себя обязательства и разделить ответственность власти. Не помогли и уговоры Керенского — если уж по основному вопросу о целях войны правительство согласилось принять программу Совета, разве не пришло время сформировать коалиционное правительство, более приспособленное для сопротивления поднимающемуся экстремизму? 28 апреля после продолжительных дебатов Исполком Совета отклонил минимальным большинством голосов (24 против, 22 за и 8 воздержавшихся) участие в правительстве.

Тем временем Гучков, считая, что потерял всякий авторитет у армии, подал в отставку. Под давлением многочисленных петиций, большинство которых исходило от солдат столичного гарнизона, призывавших Совет принять участие в правительстве, и учитывая вновь возросшую активность окраин, меньшевики, руководимые Чхеидзе и Церетели, объявили о своей поддержке идеи коалиционного правительства. На этот раз за участие в нем высказалось значительное большинство Совета (4 4 за, 19 против). Против голосовали только некоторые левые эсеры и все большевики. «Участие» в правительстве очень напоминало сделку, в которой все старались обмануть друг друга: умеренные рассчитывали привязать «участием» социалистов, заставить разделить правительственную ответственность и ответственность за продолжение войны, пользуясь одновременно их влиянием на массы; социалисты надеялись добиться реформ и прекращения боевых действий, провалив в то же время контрреволюционные планы.

Переговоры о создании коалиционного правительства были проведены в два приема по сценарию министерского кризиса парламентского типа: дискуссия о программе; торг вокруг формирования кабинета. Дан и Церетели подготовили программу Совета, отдававшую приоритет внешней политике за счет всех других важных вопросов (аграрная реформа, защита прав трудящихся, статус национальных меньшинств). Для решения проблемы войны меньшевики предлагали в соответствии со своей программой одновременно предпринимать усилия для заключения мира без аннексий и контрибуций, основанного на принципе права наций на самоопределение, укреплять боеспособность армии, а также провести ее демократизацию. На заседании Совета значительным большинством голосов эта программа была с энтузиазмом принята. Против выступили только большевики и несколько анархистов.

Князь Львов остался председателем нового Совета министров, в котором умеренные (кадеты) сохранили семь портфелей, а социалисты получили шесть. Благодаря своему политическому весу в кабинете главенствовали три лидера «демократии»: Церетели (министр связи), Чернов (министр сельского хозяйства) и Керенский (военный министр и министр военно-морского флота). Вхождение в правительство многих министров-социалистов ставило под вопрос сам принцип двоевластия. Собственно, участие Керенского в правительстве со 2 марта явилось первым нарушением этого принципа, так как лидер трудовиков был одновременно товарищем председателя Исполкома Совета. Во время апрельского кризиса водораздел, обозначившийся в кабинете министров, не противопоставил Керенского, «заложника демократии», другим членам правительства. Он разделил Милюкова и Гучкова, сторонников «сопротивления», с одной стороны, и, с другой — остальных министров, приверженцев «движения». Действительно, водоразделы и политические границы не проходили больше, как в самые первые дни революции, строго между Советом и правительством. Их число увеличивалось по мере того, как формулировались требования одних и других и оформлялись автономные центры альтернативной власти — Советы, организации, всякого рода комитеты, — которые создавались теми, кто считал, что деятели, выдвинутые Февральской революцией, перестали прислушиваться к их желаниям.

«Примиренчество» возобладало в тот момент, когда обострились конфликты между теми, кто слева и справа критиковал всякую политику «классового сотрудничества». Большевики, предсказывавшие развал коалиции, кадеты, подталкивавшие предпринимательские круги к сопротивлению, и в особенности рабочие, объединившиеся в заводских комитетах, крестьяне, начавшие захватывать помещичьи земли, не дожидаясь созыва Учредительного собрания, инородцы, заявлявшие о своей воле к независимости, — все были полны решимости действовать, не принимая во внимание призывы к умеренности «примиренцев», которые считали, что для достижения успеха им требуется время.

4. Коалиционное правительство и рост социальной напряженности

Новое правительство посвятило себя прежде всего решению проблемы заключения мира. Новая внешняя политика определялась и теоретически обосновывалась Церетели, за которым Терещенко — официальный глава российской дипломатии — следовал не без скептицизма. План заключения мира, разработанный Церетели, состоял из двух пунктов: обращение к правительствам с целью заручиться поддержкой идеи мира без аннексий (отказ России от притязаний на Константинополь должен был послужить примером); организация конференции всех социалистических партий в Стокгольме для разработки программы мира, которую социалисты воюющих стран, возродившие Интернационал, должны навязать своим правительствам, если те останутся глухи к доводам разума. Этот утопический проект потерпел полный крах. Терещенко прозондировал намерения союзников; ответы Ллойд Джорджа, Рибо и Вильсона были предельно ясны: война должна быть продолжена. После многочисленных подготовительных встреч проект международной социалистической конференции провалился, не выдержав двойного противодействия — как со стороны большевиков, боявшихся, что успех конференции приведет к заключению всеобщего мира, спасительного для капитализма, так и союзных правительств, которые отказались выдать паспорта «пацифистам».

Потерпев поражение на «фронте мира», новое правительство было не более удачливым и на военном фронте. Чтобы сохранить доверие союзников и не потерять полностью доверие командования, правительство попыталось добиться от армии возобновления «активных -операций», могущих послужить прелюдией к масштабному наступлению, которое, как все надеялись, стало бы последним. Керенский попытался восстановить порядок в армии, начавшей разваливаться. По приблизительным оценкам, число дезертиров неизмеримо выросло: более 80 тыс. в середине мая только во 2-й армии. Сама идея продолжения войны все больше оспаривалась; за месяц (начало апреля — начало мая) эволюция была разительной. Большевистская пропаганда распространялась неудержимо. Верховное главнокомандование возлагало на Совет всю ответственность за дезорганизацию армии, начавшуюся, по его мнению, со дня принятия Приказа № 1, и считало, что продолжать войну в этих условиях невозможно. Прикрываясь политикой, откровенно заигрывавшей с войсками (перемещение генералов, открыто противостоявших новому режиму, запрещение офицерам уходить в отставку, провозглашение «Декларации прав солдата», откуда, правда, были предварительно изъяты статьи, предоставлявшие солдатским комитетам право контролировать назначения офицеров), Керенский считал, что только авторитарное восстановление порядка в армии принесет положительные результаты. Чтобы подготовить наступление, он предпринял длительное и памятное турне по войсковым частям, стараясь убедить участников огромных солдатских собраний, пришедших его послушать, что сначала нужна военная победа над немцами, которая покажет союзникам, что Россия ищет мира не из слабости. На какое-то время это ему удалось. Как свидетельствовали доклады о «духе вооруженных сил» и значительное уменьшение числа дезертиров, инициатива Керенского породила некоторые иллюзии. 18 июня началось наступление, которое после нескольких первоначальных успехов захлебнулось, отчасти из-за нехватки снаряжения. И здесь провал правительства был очевиден.

В городах по-прежнему не переставала расти напряженность в отношениях рабочих с предпринимателями. В марте промышленники пошли на отдельные уступки: восьмичасовой рабочий день, повышение заработной платы, которое не превышало, как правило, 20% (тогда как стоимость жизни утроилась с 1914 г.). Эти мизерные прибавки не могли компенсировать собой все более серьезной угрозы безработицы. Под предлогом трудностей со снабжением предприятия то увольняли, то снова набирали рабочих. Заводские комитеты, легализованные наконец, 23 апреля потребовали представить им бухгалтерскую отчетность предприятий, чтобы проверить, действительно ли у администрации не было возможности повысить оплату труда и оправдывало ли увольнения состояние запасов.

«Нормальные экономические отношения разрушены», — констатировала 14 мая кадетская газета «Речь». Возобновились и достигли широкого размаха забастовки. Предприниматели ответили локаутами. Как же повело себя правительство в условиях обострения этих конфликтов? Запятые решением проблемы войны и мира, министры-социалисты наспех состряпали экономическую и социальную программы. Последняя сводилась к двум основным пунктам: введение процедуры арбитража социальных конфликтов; государственный контроль над производством и распределением. По первому — предприниматели тянули время, обещая назначить «комиссии» для изучения предложений рабочих. По второму — промышленники, враждебно настроенные к любому контролю, воспользовались (дабы избежать его) разногласиями в стане «демократии». Тогда как Совет требовал введения монополии на мясо, кожу, соль и установления государственного контроля за угле- и нефтедобычей, металлургией, производством бумаги и кредитными учреждениями, министр труда Скобелев упоминал лишь о создании «комитетов» для учета и распределения заказов, которые по характеру своей деятельности явились бы преемниками военно-промышленных комитетов. Министр промышленности и торговли Коновалов не смог добиться никакого соглашения и ушел в отставку. Правящие классы, уже оказавшие пассивное сопротивление новому режиму, не подписавшись на «заем свободы» (который принес всего несколько сотен миллионов рублей вместо запланированных 5 млрд.), открыто отказались сотрудничать, упорнее, чем когда бы то ни было, уклонялись от выполнения требований трудящихся. Не желая признавать арбитраж согласительных комиссий и все чаще прибегая к локаутам, они саботировали развитие производства, чтобы дискредитировать правительство, объявленное ими «некомпетентным».

В этих условиях более решительным стало движение фабрично-заводских комитетов, которые начали объединяться. Сначала в столице состоялась конференция заводских комитетов Петрограда, за которой должен был последовать созыв всероссийского съезда. Петроградская конференция, руководимая Советом, стала первым результатом творчества народной «базы», возникшим ex nihilo. Большевики, бывшие в меньшинстве в профсоюзах и Советах, первое время всячески поддерживали действия фабзавкомов. В конце мая открылась I Общегородская конференция фабзавкомов Петрограда, на которой присутствовало 500 делегатов с мандатами от 367 предприятий. Конференция приняла резолюции большевистского толка, противопоставлявшие государственному контролю рабочий контроль, и высказалась за переход «всей власти Советам». Тогда же был избран Исполком, где преобладали большевики. Последние не использовали его в экономической борьбе, а превратили в своего рода плацдарм для распространения политической пропаганды. Радикализация движения вызвала к жизни, независимо от влияния большевиков, несколько эфемерных попыток самоуправления. По советским источникам, с мая — июня по октябрь они затронули 576 предприятий, в большинстве своем мелких и средних (насчитывавших в среднем 335 рабочих). В конце июня Скобелев опубликовал воззвание, направленное против деятельности заводских комитетов. Складывалось впечатление, что правительство энергичнее противилось рабочему контролю (на несколько предприятий был наложен секвестр), чем учащающимся локаутам со стороны предпринимателей. Основным результатом этого воззвания был еще больший подрыв доверия трудящихся к правительству.

В сельских местностях правительство также теряло популярность. Предупредив крестьян о недопустимости незаконных захватов, правительство постановило создать на всех уровнях (губерния, уезд, волость) комитеты по снабжению (распределявшие зерно и имевшие право эксплуатировать незасеянные земли при условии выплаты собственнику ренты, соответствующей стоимости урожая) и аграрные комитеты (в функции которых входило проведение переписи земель в предвидении аграрной реформы, условия которой должно было определить Учредительное собрание). Вместо этих комитетов, единственная цель которых, казалось, состояла в лишении крестьян права получить наконец землю в собственность, крестьяне создали на общинных сходах собственные комитеты, структура которых, как правило, не соответствовала официальным инструкциям. Эти комитеты присваивали необрабатываемые земли (без выплаты компенсации), захватывали сельскохозяйственный инвентарь и скот, принадлежавшие помещикам, пересматривали в сторону снижения платы договоры об аренде, устанавливали порядок использования выпасов. На районных сходах принимались решения о мерах общего характера, таких, как немедленное прекращение всех земельных сделок, установление норм засева в крупных имениях, создание арбитражных судов, решения которых должны иметь силу закона до созыва Учредительного собрания. На уровне волости и в еще большей степени уезда крестьянские чаяния формировала и «направляла» «сельская интеллигенция» (учителя, земские служащие и даже низшее духовенство). Параллельно с этой деятельностью множились «нарушения порядка» отдельными лицами. Число официально зарегистрированных правонарушений удесятерилось с марта по июнь. В основном это были те же беспорядки, что происходили в сельских местностях с начала века. Они состояли в незаконном занятии имений, воровстве и вырубке леса, захвате сена, хищении сельскохозяйственного инвентаря.

Крупные землевладельцы, как и промышленники, которые прибегали к локаутам, в ответ на действия крестьян сократили посевы. Они призвали правительство положить конец «анархии». Проколебавшись месяц, правительство, опасаясь распространения волнений, в начале апреля все же решило направить войска для восстановления порядка в деревне. Прошел еще месяц, прежде чем правительство созвало (9 мая) первую сессию Главного земельного комитета, которому была поручена подготовка аграрной реформы. В правительстве произошел раскол по поводу основных положений реформы, условия которой в любом случае должны были устанавливаться Учредительным собранием. Кадеты ратовали за выплату компенсации собственникам; эсеры предлагали поручить коммунальным собраниям управление распределенными землями, без всякой компенсации и в максимально уравнительном смысле. Что касается эсера Чернова, министра сельского хозяйства, он беспрестанно повторял, что никакая акция не должна быть предпринята до созыва Учредительного собрания («Наш лозунг — земля из рук Учредительного собрания»). Местные комитеты должны были подчиниться решениям Главного земельного комитета. Только большевики и отдельные левые эсеры призывали крестьян к немедленным действиям, но их лозунги, оторванные от реальной жизни села, могли встретить отклик лишь у крестьян в солдатской форме, которые находились в городах.

Движение нерусских народов также пошло дальше, чем рассчитывал новый режим. По мнению правительства, национальный вопрос не стоял в повестке дня. Оно высокомерно игнорировало как I мусульманский съезд, состоявшийся 1 мая в Казани, так и успехи Украинской Рады. Со своей стороны, Петроградский Совет, настроенный соответствующим образом русскими, живущими в нерусских районах и не перестававшими резко критиковать «реакционных националистов», отклонил все просьбы об образовании национальных военных частей, на чем особенно настаивали украинцы и литовцы. Он только высказался незначительным большинством голосов в пользу культурной автономии национальных меньшинств (25 апреля), что не соответствовало желаниям этих народов. Для правительства, как и для Совета, главным был успех революции — только после победы в рамках Европы, освобожденной от германского империализма, можно будет дискутировать об автономии — вернее, о самоопределении. Тем не менее на I Всероссийском съезде Советов (3—23 июня) социалистические партии впервые единодушно признали право народов на самоопределение, которое сопровождалось очень резким осуждением всякой попытки одностороннего решения национального вопроса до созыва Учредительного собрания. Это предупреждение было обращено в первую очередь к финнам (чей Сейм готовил законопроект об установлении новых отношений с Россией) и украинцам. Действительно, Украинская Центральная Рада только что (10 июня) опубликовала свой первый «универсал», то есть первый суверенный закон. Понимая серьезность ситуации, Керенский отправился в Киев, где подписал с Радой (вопреки мнению министров-кадетов) протокол о признании Генерального секретариата Украины, члены которого будут назначаться Центральной Радой с согласия правительства. Учредительному собранию предстояло утвердить соглашение с Украиной, которая решила бы свою судьбу путем референдума. Кадеты резко протестовали против соглашения, представлявшего угрозу целостности государства и создававшего опасный прецедент.

Несмотря на рост напряженности и трудностей (все более решительное сопротивление крупной буржуазии и кадетов, блокирование экономических связей, социальный кризис в городах, распространение беспорядков в деревне, линия украинцев на раскол), I Всероссийский съезд Советов (в выборах депутатов на него приняли участие более 2 млн. граждан) свидетельствовал о политической победе «коалиции». Правящие партии (эсеры и меньшевики) получили значительное большинство (более 600 делегатов с правом участия в голосовании), тогда как оппозиция (большевики и левые эсеры) едва набрали пятую часть мандатов (около 150, из них 105 у большевиков). Съезд — настоящий «парламент революции» — стал театром памятных словесных баталий между большинством и оппозицией. Сразу же после его открытия лучшие большевистские ораторы — Троцкий, Ленин и Луначарский — «бросились в наступление» по вопросу о власти, требуя преобразования съезда в революционный Конвент, который взял бы на себя всю полноту власти. На утверждение Церетели, что нет партии, способной взять власть в свои руки, Ленин заявил с трибуны съезда: «Я отвечаю: «Есть! Ни одна партия от этого отказаться не может, и паша партия от этого не отказывается: каждую минуту она готова взять власть целиком»«.

Тем временем часть солдат столичного гарнизона, близких к большевикам и опасавшихся восстановления контроля над армией и отправки на фронт, обратилась в ЦК партии большевиков с предложением организовать демонстрацию против политики Керенского. Большевистские лидеры колебались, не зная, пойдут ли за ними рабочие. Боясь потерять поддержку солдат, завоеванную ценой настойчивых усилий, они в большинстве своем (за исключением Каменева и Зиновьева) одобрили идею демонстрации и подготовили воззвание, которое 10 июня должна была напечатать «Правда». Слухи о готовящейся большевистской демонстрации, к тому же вооруженной, достигли съезда. Большинство делегатов, сплотившись вокруг Церетели и Чхеидзе, решили призвать население к бдительности перед лицом «измены» и «провокации» большевиков. Решительная и единодушная реакция Совета, боязнь контрдемонстрации, сомнения по поводу ее подготовленности заставили Ленина отменить демонстрацию. «Правда» вышла 10 июня без воззвания. Большинство съезда захотело развить свой успех. Церетели осудил большевистский «заговор» и потребовал роспуска рабочей милиции. Чтобы «показать решимость и единство революционных сил» и поддержать свою политику, Совет призвал провести демонстрацию 18 июня. К большому удивлению лидеров Совета, только большевики приняли в ней массовое участие. Вместо лозунга, предложенного меньшевиками и эсерами — «Через Учредительное собрание к демократической республике», большинство транспарантов содержали большевистские призывы: «Долой наступление!», «Да здравствует рабочий контроль!», «Вся власть Советам!». Успех столичных большевиков, которые благодаря своей активности в заводских и районных комитетах получили поддержку части гарнизона и рабочего класса Петрограда, стал переломным моментом. Впервые улица принадлежала им безраздельно. Но не окажется ли большевистская партия, в большей степени следовавшая за движением, чем его инициировавшая, в хвосте у собственных сторонников, среди которых солдат было не меньше, чем рабочих, разочарованных отменой Лениным демонстрации 10 июня? 18 июня завершился раскол российской социал-демократии.

5. Кризис лета 1917 г.

Как в апреле, а затем в июне, катализатором событий 3 и 4 июля, явившихся важным моментом революционного процесса 1917 г., стала проблема войны. Узнав 2 июля о немецком контрнаступлении, солдаты столичного гарнизона (собственно, те же, кто и в июне), в большинстве своем большевики и анархисты, убежденные в том, что командование не преминет воспользоваться этой возможностью для их отправки на фронт, не оставив им другого выбора, кроме «смерти в окопах во имя чуждых им интересов или смерти на баррикадах за их кровное дело», решили подготовить восстание. Его целями были: арест Временного правительства, первоочередной захват телеграфа и вокзалов, соединение с матросами Кронштадта, за которыми закрепилась репутация «революционности», создание Временного революционного комитета под руководством большевиков и анархистов. Вечером 2 июля состоялись многочисленные митинги солдат 26 частей, отказавшихся идти на фронт. Объявление об уходе в отставку министров-кадетов еще более накалило атмосферу. Свою солидарность с солдатами выразили рабочие. Рядовые участники . движения постарались добиться того, чтобы руководство партии большевиков взяло на себя командование их действиями, но в тот день Ленин уехал из Петрограда. Лидеры военной организации (Семашко, Зелевский) заявили, что у них «достаточно пулеметов для свержения Временного правительства». Был сформирован Временный революционный комитет. Следует отметить, что, когда движение набирало силу, среди большевиков не было единого мнения. Члены ЦК и большевики, заседавшие в Исполкоме Совета, были против любого «преждевременного» выступления и сдерживали демонстрации. Военная организация большевиков и местный комитет партии подготовили призывы к демонстрации, которые «Солдатская правда» должна была опубликовать на следующий день (4 июля), так как «Правда» отказалась это сделать.

Демонстрации начались во второй половине дня 3 июля. Военная организация большевиков присоединилась к движению, чтобы обеспечить руководство, ограничить его распространение и предупредить всякое преждевременное действие против государства и его институтов. Дойдя до Таврического дворца, демонстранты восторженно встретили выступления Троцкого и Зиновьева, которые обрушились на «контрреволюционеров, присутствующих в правительстве», а также на меньшевиков из Совета, отказывавшихся взять власть, предлагаемую им народом. Удовлетворенные этими речами, тон которых соответствовал общему настроению, но не зная, что делать дальше, демонстранты возвратились на окраины. Вернувшись в Петроград утром следующего дня, Ленин счел продолжение демонстраций несвоевременным. Но по призыву «Солдатской правды», опубликованному без ведома руководства, вооруженные демонстранты вновь вышли на улицы. К ним присоединились моряки из Кронштадта. Дать обратный ход выступлениям было уже невозможно. Руководство партии большевиков едва успело отпечатать листовку, призывавшую к мирной демонстрации в поддержку «новой власти... которой могли быть только Советы». Этот двусмысленный текст выдавал растерянность большевистского руководства, потерявшего контроль над ситуацией. Колонны демонстрантов снова направились к Совету. Когда Чернов попытался успокоить демонстрантов, только вмешательство Троцкого спасло его от смерти. Вскоре драки и даже перестрелки вспыхнули между кронштадтскими моряками, взбунтовавшимися солдатами и частью демонстрантов, с одной стороны, а с другой — полками, верными Совету, теми самыми полками, которые обеспечили победу восставших в феврале (Павловский, Преображенский, Волынский).

Эти войсковые формирования выступили, поверив информации, распространяемой министром юстиции Переверзевым, согласно которой Ленин не только получил деньги от Германии, но и скоординировал восстание с контрнаступлением Гинденбурга. Зиновьев безрезультатно пытался убедить Исполком Совета в том, что большевики не ожидали от демонстрантов насильственных действий и даже в мыслях не допускали свержения режима. Правительство, поддержанное Советом, высказалось за самые решительные действия. Генералу Половцеву было поручено руководство репрессивными мерами. Ленин скрылся в Финляндии (что дало повод для утверждений о его виновности). Троцкий, Зиновьев, Каменев и многие другие руководители партии были арестованы. Части, принявшие участие в демонстрации, были разоружены, а «Правда» закрыта. Большевистские газеты снова начали издаваться подпольно. Правительство закрыло также газету левых эсеров «Земля и воля», считая ее чрезмерно близкой к большевикам. На фронте восстанавливалась смертная казнь. Анализируя уроки этих событий в статье «Три кризиса», Ленин констатировал, что лозунг «Вся власть Советам!» следует снять с повестки дня, пока меньшевики и эсеры, разрыв с которыми был полным, остаются в руководстве Совета. Отныне «справедливым» стал призыв: «Вся власть рабочему классу во главе с его революционной партией коммунистов-большевиков!»

После произошедших событий князь Львов поручил Керенскому реорганизовать правительство. Переговоры между различными политическими силами были сложными: правительственный кризис продолжался 16 дней (с 6 по 22 июля). Крайне левые были выведены из игры, и кадеты, считавшие себя победителями, выдвинули свои условия: война до победы, борьба против «экстремистов» и анархии, откладывание решения социальных вопросов до созыва Учредительного собрания, восстановление дисциплины в армии. Эти условия устраивали Керенского. Но кадеты добавили к ним требование смещения Чернова, на которого они возлагали ответственность за беспорядки в деревне. Керенский поддержал «мужицкого министра» и пригрозил, что сам уйдет в отставку. Кадеты приветствовали бы приход более твердого правительства во главе с военными, но им необходимо было нейтрализовать Совет. В конечном счете Керенский действительно являлся арбитром ситуации. Так как лидеры меньшевиков (за исключением Церетели) отказались, следуя настойчивым рекомендациям Керенского, от принципа ответственности правительства перед Советом, кадеты решили войти в правительство, рассчитывая направить его действия в сторону авторитаризма с помощью консервативных групп давления, которые начиная с «июльских дней» открыто заявляли о своих намерениях.

Одной из самых активных была группа «Общество за экономическое возрождение России», основанная по инициативе крупного предпринимателя Путилова и объединявшая банкиров и промышленников Петрограда, близких к кадетам. Летом 1917 г. они выступали в качестве главной политической силы, располагавшей двумя десятками газет, официально связанных с партией, и более чем 100 «сочувствующими» изданиями. Группа насчитывала около 80 тыс. членов, объединенных в 269 местных секциях. В Москве промышленник Рябушинский руководил другой I Группой давления, в которой преобладали текстильные магнаты, «Республиканским центром». Девиз этой группы не оставлял места для двусмысленности: «Порядок. Дисциплина. Победа». К этим группам принадлежали несколько командующих армиями. «Союз крупных (земельных) собственников», носивший открыто монархический характер, объединял крупных помещиков, которым непосредственно угрожало распространение беспорядков в деревне. Не остались в стороне и военные. Для противодействия солдатским комитетам под эгидой бывшего главнокомандующего Алексеева и генерала Деникина при поддержке Родзянко и лидера монархистов Пуришкевича был создан «Союз армейских и флотских офицеров», насчитывавший в августе несколько десятков тысяч членов и имевший свои секции в главных городах страны. Эта организация поощряла создание «ударных» батальонов, призванных распространить патриотический настрой в деморализованных полках.

На Военном совещании, созванном после провала летнего наступления (16 июля), генерал Корнилов, командующий Юго-Западным фронтом, стал главнокомандующим, заменив генерала Брусилова, которого в военной среде считали недостаточно решительным (он, в частности, высказывал сомнения относительно полезности «ударных» батальонов, вносивших, по его мнению, раскол в армию). Правительство и военные круги единодушно одобрили назначение Корнилова. Из всех царских генералов он, сын казака-землепашца, был единственным, кто высказывал республиканские взгляды и был сторонником некоторой демократизации армии. В то же время он навел порядок в своей армии, разоружил 7 тыс. солдат, запретил митинги на фронте, ввел расстрел дезертиров, строго ограничил полномочия солдатских комитетов и наложил запрет на большевистскую пропаганду. Он пользовался поддержкой Керенского и быстро приобрел репутацию человека, на которого можно положиться, у командования, предпринимательских кругов и даже союзников, все более обеспокоенных «слабостью» гражданского правительства.

Чтобы окончательно освободиться от контроля Советов, произвести благоприятное впечатление на консервативные силы и обеспечить широкую поддержку своему правительству, критикуемому и слева и справа, Керенский ускорил формирование новых государственных институтов. Он предложил созвать и Москве своего рода консультативную ассамблею — Государственное совещание. По отношению к «правовой стране» — членам дум, делегатам кооперативов, профсоюзным активистам, представителям банков, торговли и промышленности — депутаты Советов — «реальная страна» — составили бы не более одной десятой делегатов этого Совещания, созванного специально в городе, оставшемся в стороне от революционных страстей. Советы в своем подавляющем большинстве выступили против этого маневра, направленного на то, чтобы «тихо их похоронить». Если уж речь шла о том, чтобы собрать широкое совещание, почему бы не созвать путем всеобщих выборов Учредительное собрание? Меньшевики и эсеры после известных колебаний в выборе позиции решили в конечном счете «противостоять реакционным силам». Вместо того чтобы единодушно поддержать своего инициатора, Госсовещание сделало очевидной растущую популярность Корнилова, которого бурно приветствовало большинство консервативных делегатов. Таким образом, Керенский снова стал, сам того не желая, лидером демократического лагеря.

Став главнокомандующим, Корнилов постоянно превышал свои полномочия, требовал от правительства милитаризировать железные дороги и оборонные предприятия. При горячем одобрении кадетов Корнилов изложил правительству свою программу вывода страны из кризиса. Она предусматривала демобилизацию 4 млн. солдат и выделение каждому из них по 8 десятин земли, что создало бы верную правительству крестьянскую опору, заинтересованную в порядке; прекращение всякого вмешательства государства в экономические и социальные дела. Вернувшись в Ставку после московского Совещания, Корнилов, поощряемый кадетами и поддерживаемый Союзом офицеров, решил предпринять попытку переворота. Он рассчитывал, что демонстрация в столице по случаю шестимесячной «годовщины» Февральской революции даст ему нужный предлог. Были приняты меры, чтобы послать в Петроград особо «верные» войска, в том числе «дикую дивизию» (состоявшую из татар, осетин и чеченцев), входившую в конный корпус под командованием генерала Крымова. Учитывая, что немецкие войска заняли Ригу, Корнилов потребовал подчинения себе войск столичного гарнизона, находившихся в непосредственном ведении правительства, а также расширения компетенции военных трибуналов и восстановления в тылу смертной казни. Керенский отклонил эти требования. Получив информацию о намерении Корнилова приступить к осаде Петрограда, ввести там военное положение и свергнуть правительство, Керенский сместил главнокомандующего, который после разоблачения решил действовать открыто и отказался уйти в отставку. Конфликт был неизбежен. В то время как Корнилов продвигал свои войска к столице, Керенский, покинутый министрами-кадетами, подавшими в отставку, начал переговоры с Исполкомом Совета по поводу образования Главного земельного комитета. Служащие почты, телеграфисты, солдаты и железнодорожники отреагировали мгновенно: они вывели из строя систему связи, а лояльные войска столичного гарнизона выступили навстречу солдатам Корнилова, чтобы объяснить, каковы подлинные планы мятежного генерала. Угроза мятежа вновь превратила Керенского в главу революции. Революционная солидарность проявилась полностью: большевистских лидеров выпустили из тюрьмы; большевики приняли участие в работе земельного комитета и Комитета народной обороны против контрреволюции, созданного под эгидой Советов. За несколько часов мятеж был ликвидирован. Генерал Крымов покончил жизнь самоубийством, а Корнилов был арестован.

6. Крах государственных институтов и распад общества

Без корниловского мятежа, скажет позже Керенский, не было бы Ленина. И он был, несомненно, прав: в политическом плане мятеж резко и полностью изменил ситуацию. Кадеты, открыто поддержавшие Корнилова и ушедшие в отставку из правительства в разгар кризиса (27 августа), были дискредитированы. Керенский писал, что он испытал «глубокое разочарование», поняв, что оставлен «политической элитой нации» и что не может больше рассчитывать на ее поддержку и авторитет, которым она пользовалась у военных, чтобы создать противовес Советам и влиянию большевиков. Последние решили принять участие вместе с партиями большинства в Совете (меньшевиками и эсерами) в сопротивлении мятежу под лозунгом: «Долой Корнилова! Никакой поддержки Керенскому!», который позволил им бороться с реакцией, как того требовало общественное мнение, и заранее лишить Керенского кредита победы. Большевики были главными героями дня, так как их лидеры были выпущены из тюрьмы или смогли выйти из подполья, куда их загнали после «июльских дней». Эффективность и быстрота отпора рабочих, особенно в Петрограде, где большевики мобилизовали с помощью завкомов, районных советов и рабочей милиции около 40 тыс. человек (из которых 25 тыс. имели оружие) за несколько часов, дают основание предположить, что сплоченность руководящих инстанций и рабочей базы движения усилилась за семь недель подполья. Недостаток этой сплоченности активистов, солдат и руководителей, столь заметный во время июньских и июльских событий, похоже, был ликвидирован. Руководящие инстанции партии, по-видимому, стали лучше контролировать базу движения благодаря, в частности, контактам между Красной гвардией, заводскими комитетами, районными советами и солдатскими комитетами гарнизона.

Возрождение большевизма, считавшегося умирающим собственными лидерами (как об этом свидетельствуют ответы делегатов VI съезда партии, состоявшегося в августе, на вопросы анкеты о «состоянии здоровья» партии) и который кадеты поторопились похоронить («Большевизм умер, так сказать, скоропостижно», — гласил заголовок статьи в «Речи» от 8 июля), было на самом деле симптомом двух скрытых феноменов, гораздо более важных, чем корниловщина: радикализации масс, которым полгода спустя после Февральской революции не терпелось воспользоваться ее результатами, и краха всех созданных ею институтов.

Два месяца, отделявшие провал корниловского мятежа от взятия власти большевиками, были отмечены ускорением распада общества и государства в условиях острого экономического кризиса. В армии мятеж уничтожил последние остатки доверия к офицерам. Он показал также, в какой степени оперативные приказы могли служить прикрытием для контрреволюционных маневров. Бдительность была необходима больше, чем когда-либо. Поэтому все приказы командования анализировались, дискутировались и ставились под вопрос. В этих условиях армия перестала быть воюющей силой и инструментом подавления. Дезертирство достигло небывалого размаха. Дезертиры и солдаты-отпускники дали новый импульс крестьянскому движению. В деревне «незаконные действия» возросли многократно начиная с июля, в течение которого властями было зарегистрировано 1777 случаев откровенного насилия. С 1 сентября по 20 октября произошло 5140 «нарушений порядка» — цифра, по всей видимости, заниженная, так как власти уже утратили возможность контролировать ситуацию, но показывающая размах крестьянских волнений. С особой силой они проявились на Украине и в Белоруссии, но главным образом в пяти губерниях Центральной России (Тульской, Рязанской, Пензенской, Саратовской, Тамбовской), где отличались растущим ожесточением. Крестьяне теперь не довольствовались лишь одним захватом земли. Они грабили и сотнями сжигали барские имения, убивали владельцев, не успевших скрыться, захватывали инвентарь и скот, необходимые для обработки присвоенных участков, которые не собирались возвращать. В первую очередь от крестьянского насилия страдали ненавистные помещики. В районах, где образовался немногочисленный слой богатых крестьян, вышедших из общины благодаря столыпинской реформе, крестьянское движение, чаще всего объединявшее крестьян-общинников, повернулось и против «кулаков», вынужденных возвращать в «общий котел» земли, которые были сочтены общиной «излишками» по отношению к уравнительной норме, основанной на «числе едоков».

На поднимающуюся волну аграрных беспорядков Временное правительство попыталось ответить так, как это сделала бы любая государственная власть. Церетели, Пешехонов, Чернов (несмотря на то что двое последних, будучи «духовными наследниками» народников, считались близкими к мужикам) осудили «незаконный захват земли», напомнив, что только Учредительное собрание имеет право решать земельный вопрос. Однако их уговоры не принесли результатов. В деревни были направлены войска. Но солдаты часто отказывались стрелять в своих «братьев крестьян». В сентябре — октябре около 40 из 200 случаев применения войск закончились актами неповиновения. Простое сравнение цифр — 5140 «нарушений порядка», 200 случаев применения войск для подавления этих беспорядков и 40 случаев неповиновения — веское доказательство бессилия государства, захлестнутого событиями. Большевики были единственными, кто подталкивал крестьян к захвату помещичьих земель. Однако распространение аграрных беспорядков было все-таки в основном стихийным движением, продолжением крестьянских движений предыдущих лет. Благодаря бездеятельности власти оно достигло небывалого размаха, но изменилась ли от этого его природа? Скорее всего, нет, как об этом свидетельствует его направленность, не только традиционно уравнительная и антипомещичья, но и антигородская. Крестьяне, веками испытывавшие недоверие к городу, отказались от опеки и вмешательства аграрных комитетов и комитетов по снабжению, навязанных сверху и в большинстве своем не крестьянских, и признавали авторитет только своих собственных комитетов. Лишь местные эсеровские активисты имели шансы повлиять в политическом плане на действия крестьянства — при условии, что оно причислит их к «максималистам» (их действительная принадлежность к большевикам, анархистам или эсерам мало кого интересовала), о которых крестьяне знали одно — что они не пойдут против их чаяний.

Не оставались в стороне и рабочие. Циркуляр меньшевистского министра труда Скобелева (28 августа), запретивший собрания на предприятиях в рабочее время, был воспринят как настоящее объявление войны правительством рабочему классу. Большевики тут же разоблачили сделку между «Скобелевым и К°» и предпринимателями. Последние использовали этот циркуляр для восстановления своих «прав» на предприятиях, ограничив полномочия заводских комитетов и уволив «зачинщиков» беспорядков. Предприниматели все чаще прибегали к локаутам, переводу заводов из «неспокойных» центров (Петроград, Москва, Харьков, Одесса и др.) в более «тихие» районы.

В сентябре — октябре сотни предприятий были остановлены под предлогом трудностей в снабжении, снижения производительности труда рабочих, забастовок и беспорядков. Десятки тысяч рабочих оказались выброшенными на улицу. В этих условиях снизилась активность выступлений; в сентябре — октябре количество забастовок уменьшилось по сравнению с маем, но они отличались большей агрессивностью (значительно увеличилось число незаконных арестов предпринимателей), большим радикализмом и были более политизированы; забастовщики часто требовали установления рабочего контроля за производством (особенно если предприятие должно было вот-вот закрыться) и все чаще — отставки правительства, перехода всей власти Советам.

Локауты, сознательный экономический саботаж со стороны некоторых предпринимателей и забастовки (которые вели к значительному снижению производительности труда) окончательно дезорганизовали функционирование производственной системы. Общий застой экономики из-за трудностей ее переориентации на военные нужды привел к дезорганизации работы транспорта, особенно железнодорожного: в рабочем состоянии оставалось не более двух третей вагонного и локомотивного парка, что делало невозможными нормальное снабжение промышленности и регулярную доставку продовольствия населению. Например, поставки Путиловским заводам в сентябре едва достигали 4% их потребностей, а подвоз зерна в Петроград составил только 45% продовольственных нужд города. В результате норма выдачи хлеба работникам физического труда уменьшилась за лето на 50%. С июля в городе была введена карточная система и на другие основные виды продовольствия (сахар, мясо, яйца, жиры). Их нехватка вызвала рост цен, которые в среднем утроились с июля по октябрь. Российская экономика потерпела крушение задолго до октября 1917 г.

Параллельно с развалом экономики ширились и радикализировались национальные движения. По инициативе Рады Украины в конце августа в Киеве состоялся Съезд национальностей. На нем присутствовали делегаты от тринадцати национальных меньшинств и полутора десятков социалистических партий, которые попытались определить принципы национальной политики в бывшей империи. Заключительная резолюция признавала право всех народов на самоопределение и высказывалась за выборы не одного Учредительного собрания, где доминировали бы русские, а учредительных собраний, количество которых соответствовало бы числу национальных общин в стране. Каждое из них принимало бы решения о целесообразности отделения или о характере отношений с федерацией, которая заменит империю. Радикализация национального движения вынудила правительство принять срочные меры: были арестованы многие сторонники независимости Финляндии, которые добились принятия Сеймом 5 июля законопроекта о суверенитете Финляндии; пересмотрено соглашение с Украинской Радой от 3 июля (Генеральный секретариат стал административным органом, подчиненным Петрограду, а идея создания Учредительного собрания Украины была категорически отвергнута). Это привело к росту инцидентов между русскими и украинцами. К октябрю разрыв между Петроградом и Киевом завершился. Правительство применило меры подавления и против крымских татар: за призывы против участия солдат-мусульман в войне с турками был арестован муфтий. В Средней Азии политика правительства не порвала с «колониальной» традицией, игнорируя национальные устремления мусульман: их раскол, ставший явным уже в Казани (май 1917 г.), облегчил задачу правительству и укрепил его убежденность в том, что ислам не более чем второстепенная сила, которая не может обойтись без русской опеки.

В условиях крушения традиционных институтов и усиления недовольства различных категорий населения Керенский, провозгласив 1 сентября республику («чтобы дать моральное удовлетворение общественному мнению»), постарался укрепить законность своего положения созданием новых институтов: Демократического совещания, а затем Совета республики. Первое, аналогичное по своему составу Государственному совещанию, созванному в августе (делегаты кооперативов, земств, муниципалитетов составляли там большинство), должно было принять в сентябре два важных решения: исключить или оставить в правительственной коалиции буржуазные партии; определить характер Совета республики. Участие буржуазии в третьем коалиционном правительстве (окончательно сформированном 26 сентября) было одобрено незначительным большинством голосов после голосования и подачи поправок, вызвавших многочисленные споры. Исключив «партии, скомпрометировавшие себя в деле Корнилова», Совещание согласилось на участие в правительстве в индивидуальном порядке деятелей, принадлежавших к кадетской партии, позволив Керенскому, заботившемуся о поддержке «политической элиты нации», ввести в свой кабинет Коновалова, Кишкина и Третьякова. Большевики, посчитав это провокацией, заявили, что только II Всероссийский съезд Советов, назначенный на 20 октября, будет иметь право сформировать «подлинное правительство». Демократическое совещание одобрило также принцип представительства цензовых классов в будущем Временном Совете республики. Керенский и Церетели выработали нормы представительства различных учреждений, которые будут заседать в этом «предпарламенте». Эти нормы поставили в недопустимо невыгодное положение Советы (где соотношение сил как раз менялось в пользу большевиков) по отношению к представителям «демократии» и цензовых классов. Видя успехи «большевизации», «демократия» снова сместилась вправо.

6 октября Керенский открыл сессию Временного Совета республики. Он заявил об ответственности своего правительства перед этим главным институтом республики и изложил свою программу: защитить страну, восстановить военный потенциал, выработать вместе с союзниками условия прочного мира. От имени большевистской фракции Троцкий разразился филиппикой в адрес Временного Совета республики, который он охарактеризовал как новое издание булыгинской Думы, и правительства, которое по приказам кадетских контрреволюционеров и империалистов безосновательно продолжает эту опустошительную войну и готовит сдачу Петрограда и поражение революции. После окончания его речи 53 депутата-большевика покинули зал. Их уход стал первым актом Октябрьской революции.

Поведение большевиков отчасти диктовалось их недавними успехами, выражавшимися как в плане представительства, в завоевании некоторых институтов власти, так и в более общем смысле, в массовом принятии широкими слоями общества того или иного большевистского лозунга, что, впрочем, никак не означало прямого присоединения к партии большевиков как политической силе.

31 августа большевистская резолюция, призывавшая к созданию правительства без буржуазии, впервые получила большинство в Петроградском Совете. 9 сентября Исполком Петроградского Совета, в котором преобладали эсеры и меньшевики, оказался в меньшинстве; Троцкий был избран председателем Совета. Из столицы это движение распространилось на Москву, Киев, Саратов. В сентябре уже более 50 Советов приняли резолюции о передаче всей власти Советам. К тому же большевики завоевали прочные позиции в некоторых народных организациях, таких, как Советы фабрично-заводских и районных комитетов в Петрограде. Объединенные в Межрайонное совещание, эти комитеты сыграли решающую роль во время попытки корниловского мятежа благодаря своим вооруженным дружинам. Когда правительство потребовало разоружения Красной гвардии, комитеты еще более радикализировались и присоединились к Петроградскому Совету, в котором отныне заправляли большевики. Оба эти органа, располагавшие сетью освобожденных активистов, начали тесно сотрудничать и вместе заседали в Смольном.

В более общей форме большевистские идеи внедрялись в армию и рабочую среду. Солдаты тыла приняли большевистские лозунги, понимая, что только политика «мира любой ценой» спасет их от отправки на передовую. В действующей армии провал наступления и корниловского мятежа ускорили большевизацию. Солдаты выбирали среди большевистских лозунгов те, которые им подходили: «Немедленное заключение мира!», «Вся власть Советам!» — и др. В рабочих кругах, кроме железнодорожников, оставшихся верными меньшевикам, идеи рабочего контроля встречали широкий отклик. На II конференции фабрично-заводских комитетов преобладавшие там большевики без труда добились принятия нужных резолюций. Что же касается крестьян, то они доверяли лишь «максималистам», не догадываясь, что те играют на руку большевикам. Радикализация и постепенная большевизация широких слоев общества, разочарованных политикой правительства и «демократии», щедро раздававших обещания и не прекращавших призывать к терпению в ожидании созыва Учредительного собрания, контрастировали с малочисленностью партии большевиков, насчитывавшей примерно 200 тыс. членов. Но в условиях организационного вакуума осени 1917 г., когда государственная власть уступила место соцветию комитетов, советов и совещаний, оспаривавших друг у друга крохи власти и законности, было достаточно энергичных действий одной группы, пусть даже малочисленной, но организованной и решительной, чтобы авторитет ее немедленно вырос до размеров, несопоставимых с ее реальной силой.

7. Взятие власти большевиками

15 сентября ЦК партии большевиков начал дискуссию по двум письмам («Большевики должны взять власть» и «Марксизм И восстание»), которые были получены от Ленина, скрывавшегося в Финляндии. Он требовал, чтобы партия призвала народ к немедленному восстанию. «Ждать «формального» большинства у большевиков наивно: ни одна революция этого не ждет. И Керенский с К° не ждут, а готовят сдачу Питера... История не простит нам, если мы не возьмем власти теперь», — заключал Ленин. Никто из членов ЦК его не поддержал. Еще слишком свежи были воспоминания об «июльских днях». Высказывалось даже мнение о необходимости уничтожить письменное свидетельство предложения Ленина. ЦК решил срочно принять меры для предотвращения любой демонстрации и участвовать в работе Демократического совещания. Две недели спустя Ленин вернулся к своему предложению в статье «Кризис назрел», которая была на этот раз опубликована в газете «Рабочий путь». «Ибо пропускать такой момент и «ждать» съезда Советов, — писал он, — есть ложный идиотизм или полная измена».

Настойчивость Ленина постепенно подтачивала «революционный легализм» большевистских руководителей. По инициативе Троцкого депутаты-большевики 7 октября покинули зал Совета республики. В этот же день Ленин тайно вернулся в Петроград. 10 октября, благодаря выступлению Свердлова, который доложил о подготовке военного заговора в Минске, Ленину удалось изменить мнение ЦК (по крайней мере 12 из 21 полноправных членов, которые там присутствовали) и получить 10 голосов за (при 2 против — Каменев и Зиновьев) при голосовании по вопросу о вооруженном восстании. Оппозиция Каменева (к нему присоединились А.Рыков и В.Ногин — оба из Московского комитета, известного своей умеренностью) отнюдь не была неожиданной. С марта — апреля Каменев постоянно выражал свое несогласие с Лениным, считая, что в России еще не сложились условия для установления социализма. По его мнению, взятие власти большевиками было бы несвоевременным, партии не удастся построить подлинный социализм, что дискредитирует саму идею социализма. Каменев и Зиновьев направили низовым комитетам письмо, в котором объясняли, насколько рискованно ставить в зависимость от преждевременного восстания судьбу не только «нашей партии, но и судьбу русской и международной революций». У большевиков, продолжали они, отличные шансы на выборах, они могут рассчитывать примерно на треть голосов. «В Учредительном собрании мы будем настолько сильной оппозиционной партией, что в стране всеобщего избирательного права наши противники вынуждены будут уступать нам на каждом шагу. Либо мы составим вместе с левыми эсерами, беспартийными крестьянами и прочими правящий блок, который в основном должен будет проводить нашу программу». Победа, о которой рассуждали Каменев и Зиновьев, была бы парламентской, а не революционной.

Решение признать восстание как «стоящее на повестке дня», принятое 10 октября, не снимало всех противоречий. Ленин считал, что восстание должно произойти до открытия II съезда Советов, назначенного на 20 октября. Следовало срочно назначить дату проведения и заняться тщательной подготовкой восстания по всем правилам революционного искусства. Для Троцкого, напротив, первоочередной целью оставалось взятие власти Советами. Восстание же должно было произойти только в случае угрозы съезду. Троцкий не считал, что большевикам следует взять на себя инициативу атаки против правительства, а предлагал подождать, чтобы оно напало первым. Таким образом, вырисовывался третий путь, который делал особенно явными тактические и теоретические расхождения среди большевиков накануне взятия власти.. Большинство из них приняли точку зрения Ленина, поверив слухам, что правительство готово сдать Петроград немецким войскам и переместить столицу в Москву. Выставив себя патриотами, большевики заявили о своем намерении обеспечить оборону города. С этой целью они создали Военно-революционный центр (ВРЦ) из пяти членов (Свердлов, Сталин, Дзержинский, Урицкий, Бубнов) для мобилизации маге, в поддержке которых, как свидетельствовал доклад делегатов большевиков, не было уверенности. В докладе, в частности, отмечалось, что в Кронштадте боевой дух значительно упал, население Васильевского острова совсем не настроено в пользу восстания. На Выборгской стороне массы поддержат. Московская застава: массы выйдут на улицу по призыву Совета, но мало кто откликнется на призыв партии. Нарвская застава: в целом никакого желания восставать. Охта: среди рабочих не обнаружено никаких настроений в пользу восстания.

Ранее со своей стороны Троцкий, являвшийся председателем Петроградского Совета, 9 октября стал инициатором создания самостоятельной военной организации при Совете — Петроградского Военно-революционного комитета (ПВРК). Проявив тактическую ловкость, он поручил руководство им левому эсеру П.Лазимиру. Однако комитет, в который вошел ВРЦ, находился под контролем преобладавших в нем большевиков. Таким образом, под прикрытием организации, действовавшей от имени Совета, большевики смогли бы руководить восстанием. ПВРК вошел в контакт с четырьмя десятками военных частей столицы (в которой их насчитывалось тогда около 180), с Красной гвардией, почти с 200 заводами, полутора десятками районных комитетов, что позволяло мобилизовать 20 ~- 30 тыс. человек (в действительности только 6 тыс. человек приняли участие в событиях на стороне восставших). 18 октября военная комиссия Петроградского Совета организовала собрание уполномоченных полковых комитетов гарнизона. Большинство комитетов выразило недоверие правительству, подозреваемому в намерении сдать Петроград немцам, и заявило о готовности защитить революцию по призыву съезда Советов. Но совсем другое дело было заставить их принять большевистский лозунг взятия власти путем восстания. Троцкий резюмировал ситуацию следующим образом: «Гарнизон был многочисленным, но не хотел драться. Отряды моряков не обладали нужной численностью. Красной гвардии не хватало умения». Таким образом, за два дня до открытия съезда Советов ни дата, ни способы проведения восстания не были еще определены.

Однако восстание ни для кого не было секретом. 1 7 октября меньшевистский левый журнал упомянул о существовании письма, ходившего в большевистских кругах, в котором «обсуждался вопрос о вооруженном восстании». На следующий день «Новая жизнь» опубликовала статью Каменева, осуждавшую идею вооруженного большевистского восстания и косвенно подтверждавшую подлинность информации, появившейся накануне. Эта статья взволновала общественное мнение. Ленин счел ее равносильной предательству и потребовал исключения «диссидентов» из ЦК, но остался в меньшинстве, так как Каменев и Зиновьев обещали никоим образом не мешать осуществлению решений ЦК. В Исполкоме Совета Троцкий был подвергнут настоящему допросу меньшевиками и вынужден был ответить на вопрос, готовят ли большевики восстание. Он заявил, что восстание не предусмотрено большевиками, но они полны решимости защитить съезд Советов от любых контрреволюционных вылазок. Таким образом, подготовка большевиков выглядела «законной». Со своей стороны Керенский демонстрировал полную уверенность, так как рассчитывал на поддержку меньшевиков и эсеров и получил от полковника Полковникова, командующего гарнизоном, заверения в «абсолютной лояльности» войск правительству.

Тем не менее 21 октября гарнизон перешел на сторону ПВРК. Последний тут же обратился к населению с воззванием, предупреждавшим, что без подписи ПВРК никакая директива гарнизона не будет действительна. Керенский в ультимативной форме потребовал от ПВРК отмены этого документа. Началась проба сил. Утром 24 октября Керенский приказал закрыть типографию большевиков. Последние заняли ее снова. Для разработки плана действий в Смольном собрался ЦК большевиков. В восстании должны были слиться два самостоятельных потока: государственный переворот, организованный ПВРК от имени Петроградского Совета, чтобы защитить революцию, и пролетарское восстание под руководством Военно-революционного центра. Фикция двух этапов операции — оборонительного («защитить съезд Советов от действий правительства и старого Исполкома с эсеро-меньшевистским большинством») и наступательного (связанного с деятельностью Ленина, вышедшего 25 октября из подполья) — должна была быть выдержана до конца.

Вечером 24 октября Красная гвардия и несколько военных частей, действуя от имени Совета, захватили, не встретив сопротивления, невские мосты и стратегические центры (почты, телеграф, вокзалы). За несколько часов весь город перешел под контроль восставших. Только Зимний дворец, где заседало Временное правительство, еще держался. Керенский тщетно пытался установить контакт со штабом. Там не вполне осознавали характер событий и не спешили оказать помощь победителю Корнилова. Утром 25 октября Керенский отправился за подкреплением. Не дожидаясь отправки ультиматума правительству, по инициативе Ленина было опубликовано в 10 часов утра воззвание ПВРК, в котором говорилось, что правительство низложено и что власть перешла в руки ПВРК. Это заявление до взятия власти II съездом Советов представляло собой настоящий государственный переворот. В первом варианте воззвания ПВРК Ленин писал: «ПВРК созывает сегодня на 12.00 Петроградский Совет. Принимаются неотложные меры для установления советской власти». Изменение симптоматично. Испытывая недоверие к «революционному легализму» Петроградского Совета, то есть Троцкого, к «соглашательскому духу» своих товарищей из ЦК, которых он подозревал в готовности войти в переговоры с другими социалистическими силами, Ленин хотел сосредоточить всю полноту власти в руках органа, созданного в процессе восстания, органа, который ни в чем не зависел бы от съезда Советов. Этот шаг делал неизбежным еще до открытия II съезда Советов разрыв между Лениным и другими революционными организациями, которые считали себя вправе претендовать на частицу нового авторитета и новой власти.

Во второй половине дня 25 октября Ленин, появившись впервые после июня перед народом, заявил на сессии Петроградского Совета: «Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, свершилась. Угнетенные массы сами создадут власть. В корне будет разбит старый государственный аппарат и будет создан новый аппарат управления в лице советских организаций.

Отныне наступает новая полоса в истории России, и данная, третья русская революция должна в своем конечном итоге привести к победе социализма». «Но вы предопределяете волю съезда Советов», — возразил кто-то. «Нет, — ответил Троцкий, — именно рабочие и солдаты, восстав, предопределили волю съезда».

Однако победа большевиков оставалась неполной, так как в Зимнем дворце еще заседало правительство. В половине седьмого вечера оно получило ультиматум ПВРК, который давал ему 20 минут на решение вопроса о капитуляции. В действительности же штурм Зимнего дворца произошел позднее, ночью, после того как крейсер «Аврора» сделал несколько холостых выстрелов в сторону дворца. В два часа утра Антонов-Овсеенко от имени ПВРК арестовал членов Временного правительства. Бои, в которых приняли участие с той и с другой стороны не более нескольких сот человек, завершились с минимальными потерями (6 убитых среди обороняющихся, ни одного среди нападавших).

За несколько часов до падения Зимнего дворца, в 22.40, открылся II Всероссийский съезд Советов. Осудив «военный заговор, организованный за спиной Советов», меньшевики покинули съезд, за ними — эсеры и бундовцы. Их уход обрек на поражение Мартова и его сторонников, искавших компромисса и предлагавших создать правительство, в котором были бы представлены социалистические партии и все демократические группы. Троцкий не преминул поиронизировать над этим предложением: «Народ пошел за нами, мы одержали победу, а теперь нам говорят: откажитесь от вашей победы, сделайте уступки, примите компромисс. С кем, я вас спрашиваю? С колеблющимися группами, которые нас оставили, а теперь делают нам предложения? Мы им говорим: вы — ничтожества и потерпели крах. Ваша роль окончена, идите же туда, куда вам предназначено: на свалку истории». Это выступление ускорило уход Мартова и его сторонников со съезда. Тогда по инициативе Троцкого съезд (на котором оставались только большевики и левые эсеры) принял следующую резолюцию: «II съезд констатирует, что уход меньшевиков и эсеров является преступной и отчаянной попыткой лишить это собрание представительности в тот самый момент, когда массы стараются защитить революцию от наступления контрреволюции».

Чуть позже съезд проголосовал за резолюцию, составленную Лениным, которая передавала «всю власть Советам». Эта резолюция была чистой формальностью, водь на самом деле власть находилась в руках партии большевиков, но она узаконивала результаты восстания и позволяла большевикам править от имени народа, так как другие партии, за исключением левых эсеров, покинули съезд. Затем были зачитаны и одобрены декреты о мире и о земле — первые акты нового режима.

Глава IV. Годы выживания и формирования государства (1918 — 1921)

I. ПРЕВРАЩЕНИЕ БОЛЬШЕВИЗМА В ГОСУДАРСТВЕННУЮ СТРУКТУРУ

1. Первые декреты

Через два часа после ареста Временного правительства II Всероссийский съезд Советов ратифицировал два основных декрета, подготовленных Лениным. В Декрете о мире говорилось, что «рабочее и крестьянское правительство, созданное революцией 24—25 октября и опирающееся на Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, предлагает всем воюющим народам и их правительствам начать немедленно переговоры о справедливом демократическом мире». Кроме того, новое правительство решило отменить тайную дипломатию и опубликовать секретные договоры, заключенные царским и Временным правительством.

В действительности декрет был адресован не правительствам, а скорее международному общественному мнению и свидетельствовал о желании новой власти подорвать сложившуюся мировую систему государств. Великие державы не могли принять предложение, выдвинутое большевиками. Декрет гласил, что мир «без аннексий и контрибуций» означает всеобщий отказ от любого господства, навязанного народам Европы или Америки. Это было не чем иным, как призывом к разрушению колониальных империй. Большевики надеялись, что обнародование декрета (на который фактически никто не обратил внимания), подкрепленное их победой (которая произвела большее впечатление), вызовет волнения, достаточные, чтобы вынудить правительства искать мира. Декрет сознательно ставил себя за рамки традиционной дипломатии, он был рассчитан на победу революции в Европе. Союзники России отказались рассмотреть эти предложения и признать новое правительство, обреченное, по их мнению, на скорое исчезновение. Вильсон в своем ответе напомнил о «14 пунктах» и отказался от сепаратного мира с центральными державами, а те, заинтересованные в том, чтобы получить свободу действий на востоке, дали понять, что согласны на переговоры с большевиками.

Через несколько недель к Декрету о мире добавился еще один документ — Декларация прав народов России, — столь же резко выходящий за рамки существующих норм, поскольку основывался на принципе революционного освобождения народов. Декларация провозглашала равенство и суверенность народов бывшей Российской империи, их право на свободное самоопределение, вплоть до отделения, отмену всяких национальных и религиозных привилегий и ограничений.

Декрет о земле, принятый 26 октября, узаконивал то, что было сделано начиная с лета многочисленными аграрными комитетами: изъятие земель у помещиков, царского дома и зажиточных крестьян. Его текст повторял наказ о земле, выработанный эсерами на базе 242 местных наказов: «Частная собственность на землю отменяется безвозмездно. Все земли передаются в распоряжение местных Советов». Эсеры заявили протест: большевики украли их программу.

«Пусть так, — ответил им Ленин. — Не все ли равно, кем он составлен, но, как демократическое правительство, мы не можем обойти постановление народных низов, хотя бы с ним были несогласны. В огне жизни, применяя его на практике, проводя его на местах, крестьяне сами поймут, где правда... Жизнь — лучший учитель, а она укажет, кто прав, и пусть крестьяне с одного конца, а мы с другого конца будем разрешать этот вопрос... В духе ли нашем, в духе ли эсеровской программы, — не в этом суть. Суть в том, чтобы крестьянство получило твердую уверенность в том, что помещиков в деревне больше нет, что пусть сами крестьяне решают все вопросы, пусть сами они устраивают свою жизнь».

Согласно Декрету о земле, каждая крестьянская семья должна была получить в среднем по две-три десятины земли. Прибавка значительная, но, во всяком случае на первое время, бесполезная. За неимением скота и техники, земля не могла быть использована рационально. Тем не менее в течение нескольких месяцев престиж большевиков в деревне достиг высшей точки (об этом свидетельствует увеличение числа сельских партийных ячеек в первые месяцы 1918 г.). Крестьяне, конечно, не дожидались декрета, чтобы вершить «свою» революцию, однако он укрепил их в убеждении, будто большевики, о которых они только слышали, являются теми «максималистами», которые одобряют их действия.

2. Рабочий контроль и начало национализации

26 октября Ленин заявил, что новый режим будет основываться на принципе «рабочего контроля». Декрет от 27 ноября определил его формы. Теоретически рабочий контроль должен был осуществляться всеми трудящимися предприятия через выборный заводской комитет, а также состоящих при нем представителей администрации и инженерно-технических работников. Трудящиеся получали доступ к бухгалтерским книгам, складам, могли контролировать обоснованность найма и увольнений. Этот декрет как ( бы узаконивал положение вещей, реально существовавшее на ( многих предприятиях с лета 1917 г. Практически же он отстранял заводские комитеты от управления предприятиями. Они теперь входили в иерархическую структуру, где большинство составляли люди, далекие от проблем рабочих комитетов. При каждом городском Совете был создан Совет рабочего контроля, состоящий из представителей профсоюзов и кооперативов. Их высшим органом был Государственный всероссийский совет рабочего контроля. Структура его узаконивала поглощение заводских комитетов профсоюзами и Советами, где заправляли большевики.

Первый съезд профсоюзов (7 — 14 января 1918 г.) должен был подтвердить подчинение завкомов профсоюзам. В окончательной резолюции, представленной большевиком Лозовским, отмечалось, что контроль над производством ни в коей мере не означает перехода предприятия в руки трудящихся данного предприятия. Последний пункт недвусмысленно свидетельствовал о том, что заводские комитеты и комиссия профсоюзного контроля должны подчиняться инструкциям, исходящим от Всероссийского совета рабочего контроля.

В действительности этот совет ни разу не собирался как самостоятельный орган. С самого начала он влился в Высший Совет Народного Хозяйства (ВСНХ), созданный декретом от 15 декабря. На него возлагалась задача по проверке экономической деятельности государства, централизации и руководству всеми экономическими органами и подготовке законов, касающихся экономики. Он подчинялся непосредственно правительству и имел двойную структуру: вертикальную (главки — центральные органы, управляющие работой различных отраслей промышленности) и горизонтальную (совнархозы или региональные советы народного хозяйства). ВСНХ обладал большими полномочиями: мог конфисковывать, приобретать, опечатывать любое предприятие. Его сотрудниками стали представители различных министерств (народных комиссариатов по экономике), которым помогали «буржуазные специалисты». Для Ленина ВСНХ являлся костяком «государственного капитализма». Привлечение советским государством «буржуазных специалистов» предполагалось Лениным (в «Очередных задачах Советской власти») как «компромисс», необходимый, поскольку советы рабочего контроля, Советы и заводские комитеты не умели «организовать производство». Рабочий контроль заводских комитетов был вытеснен профсоюзами и Советами, а затем учреждениями ВСНХ (которые позже вытеснили и профсоюзы). Рабочий контроль, ведущийся очень неумело, на некоторых предприятиях в период июня — октября 1917 г. сменился государственным, так называемым рабочим контролем над рабочими, «неспособными организоваться».

Рабочие не поняли происходящего: для них главным было, что бывший хозяин побежден и признаны заводские комитеты. Кроме того, на пятый день после революции был наконец торжественно провозглашен 8-часовой рабочий день, запрещался детский труд, стала обязательной выплата пособий по безработице и болезни.

14 декабря правительство подписало первый декрет о национализации ряда промышленных предприятий. По утверждению С.Маля, первые национализации (речь идет о 81 предприятии, национализированном до марта 1918 г.) лишь санкционировались

центром по инициативе с мест, что напоминало ситуацию, когда рабочие, лишенные работы, требуют закрытия предприятия после локаута. Эти национализации являлись прежде всего мерой наказания и заранее не планировались, в отличие от тех, которые начали систематически проводиться с лета 1918 г. Управление национализированными предприятиями было выведено из-под рабочего контроля и передано главной дирекции (главку) ВСНХ. На каждое предприятие главк назначал «комиссара» (представителя государственной власти) и двух директоров (технического и административного). Административный директор, названный затем «красным» (обычно член партии, часто бывший рабочий или мастер этого предприятия), поддерживал отношения с заводским комитетом. За неимением «инженерно-технических кадров пролетарского происхождения», техническим директором становился бывший инженер или управляющий предприятия. Если промышленные предприятия национализировались постепенно, то крупные банки, прекратившие все операции и заморозившие счета, сразу же с 27 декабря стали объектом государственной национализации. В январе 1918 г. принадлежавшие им чеки и акции были конфискованы, а государственные задолженности (всего 60 млрд. руб., из них 16 млрд. — внешнего долга) аннулированы.

Кроме основных вышеупомянутых декретов, правительство, заседавшее по пять-шесть часов каждый день, в первые недели своего существования приняло ряд других. Вот наиболее важные из реформ: отмена старорежимных чинов, титулов и наград, а также неравенства званий; выборность судей; создание революционных трибуналов, в частности трибунала, занимающегося «преступлениями печати»; признание гражданского брака; обсуждение закона, облегчающего процедуру развода; секуляризация гражданского состояния; отделение церкви от государства и школы от церкви; переход на григорианский календарь с 1(14) февраля 1918 г.

3. Вытеснение Советов и роспуск Учредительного собрания

В передаче утром 25 октября новой власти в руки ПВРК сказалось желание Ленина лишить полномочий съезд Советов и предупредить всякую «узаконенную» попытку — даже исходящую от его собственных друзей по большевистской партии — создать коалиционное правительство с другими партиями, которые поддержали восстание (левые эсеры, меньшевики-интернационалисты). Правительство, созданное 26 октября, состояло только из большевиков. Возглавляемый Лениным Совет Народных Комиссаров (Совнарком) включал в себя 15 комиссаров: Рыков отвечал за внутренние дела, Троцкий — за внешнюю политику, Луначарский — за народное образование, Сталин — за национальную политику, Антонов-Овсеенко — за военное ведомство и т.д. Эсеры и меньшевики отказались присутствовать на заседании избранного съездом Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета (ВЦИК) в знак протеста против большевистского акта насилия. Таким образом, правительство Ленина признали только большевистские делегаты, левые эсеры и несколько делегатов от мелких группировок, поддержавших восстание. Во ВЦИК были избраны 67 большевиков и 29 левых эсеров. 20 мест было оставлено для меньшевиков и эсеров на тот случай, если они вернутся на съезд.

Пока создавалось новое правительство, ПВРК, во главе которого стояли малоизвестные политические деятели, принял ряд жестких мер, отражающих низовую концепцию «демократии»: были закрыты семь газет («День» — ежедневное издание умеренных социалистов, «Речь» — ежедневное издание кадетов, «Новое время» — самая крупная ежевечерняя газета, «Вечернее время», «Русская воля», «Народная правда», «Биржевые ведомости»), установлен контроль над радио и телеграфом, выработан проект изъятия пустых помещений, частных квартир и автомобилей. Через два дня закрытие газет узаконил декрет, оставляющий за новыми властями право приостанавливать деятельность любого издания, «сеющего беспокойство в умах и публикующего заведомо ложную информацию».

Против этих жестких мер и фактически тотального захвата власти большевиками росло недовольство, в том числе внутри партии большевиков. Первым выступил Центральный Исполнительный комитет крестьянских депутатов, находящийся в руках эсеров; за ним последовали меньшевики и эсеры из Петроградского Совета, другие организации. Они призывали народ объединяться вокруг Комитета защиты революции, созданного при Петроградской думе, единственной организации, представлявшей все слои населения. Этот Комитет заявил о том, что он берет на себя временные полномочия до созыва Учредительного собрания.

Как только выяснилось, что новый режим выражает волю большевистской партии, а не Советов, часть приверженцев восстания резко изменила свою позицию. Меньшевики-интернационалисты и левые эсеры, объединившиеся вокруг издаваемой Горьким газеты «Новая жизнь» и анархо-синдикалистской газеты «Знамя труда», поддерживаемые Бундом и Польской социалистической партией, выступили за образование социалистического революционного правительства, которое состояло бы не только из большевиков. Это течение получило поддержку многочисленных рабочих профсоюзов, Советов, заводских комитетов. Совет Выборгской стороны, безоговорочно поддерживавший большевиков с апреля, опубликовал воззвание, подписанное и меньшевиками и большевиками, о формировании коалиционного социалистического правительства.

Руководство «социалистической» оппозицией взял на себя профсоюз железнодорожников (Викжель), где большевики всегда были в меньшинстве. Не желая принимать участие в «братоубийственной борьбе», профсоюз направил властям ультиматум (29 октября), требуя образования социалистического правительства, откуда были бы исключены Ленин и Троцкий, и угрожая всеобщей забастовкой железнодорожников.

По вопросам свободы печати и создания коалиционного социалистического правительства мнения большевиков разделились. Одиннадцать членов правительства и пять членов Центрального Комитета партии (Каменев, Зиновьев, Рыков, Рязанов, Ногин) подали в отставку в знак протеста против «поддержания чисто большевистского правительства с помощью террора». Ленин же посчитал «инцидент» предательством нескольких «отдельных интеллигентов». На самом деле в октябре, так же как и в июле, до захвата власти и после, шла борьба двух внутрипартийных концепций большевизма. Большевистская дисциплина оказалась таким же далеким от реальности мифом, как и так называемая «власть Советов». Оппозиция большевиков-диссидентов» продлилась, однако, недолго. ЦК потребовал, чтобы оппозиционеры изменили свое мнение, пригрозив исключением из состава ЦК. Зиновьев подчинился 9 ноября. Остальные продержались до 30 ноября и также признали свои ошибки. Тем временем, к радости Викжеля, Ленин заключил договор о совместных действиях с левыми эсерами. Меньшевистские и эсеровские делегаты были выведены из Центрального Исполнительного Комитета II Всероссийского съезда Советов крестьянских депутатов, состоявшегося 26 ноября. В результате этой совместной акции левые эсеры вошли в правительство. Состав его оставался временным, поскольку, по общему мнению, только Учредительное собрание, которое должно было собраться в январе, могло назначить законное и представительное правительство, способное заставить большевиков пойти на уступки.

До Октября большевики постоянно обвиняли Временное правительство в затягивании созыва Учредительного собрания. Не говорить об этом они не могли. Представляется маловероятным, что Ленин заранее решил распустить Учредительное собрание, хотя Суханов утверждает, что еще в Швейцарии Ленин называл Учредительное собрание «либеральной шуткой». Тем не менее с октября Ленин неоднократно возвращался к идее, выдвинутой Плехановым еще в 1903 г., суть которой в том, что успех революции — это «высшее право», стоящее даже над всеобщим избирательным правом. Естественно, любые свободные выборы в Учредительное собрание превратились бы в победу эсеров над большевиками, потому что основную массу избирателей составляли крестьяне. Поощряя экспроприацию, большевики завоевали некоторое доверие части крестьян, но отнюдь не большинства. Из 41 млн. избирателей в декабре 1 917 г. за эсеров отдали свои голоса 16,5 млн., за умеренные социалистические партии — чуть меньше 9 млн., за различные национальные меньшинства — 4,5 млн., за кадетов — менее 2 млн., за большевиков — 9 млн. Из 7 0 7 делегатов 175 составляли большевики, 370 — эсеры, 40 — левые эсеры, 16 — меньшевики, 17 — кадеты и более 80 — «разные». В этой ситуации эсеры и большевики открыто рассматривали вопрос о роспуске Учредительного собрания. Мария Спиридонова, лидер левых эсеров, разъясняла, что Советы «показали себя наилучшими организациями для разрешения всех социальных противоречий...». От имени петроградских большевиков Володарский заявил о возможности «третьей революции» в случае, если большинство Учредительного собрания будет противиться воле большевиков. 2 8 ноября правительство обвинило кадетов в подготовке государственного переворота, назначенного на день открытия Учредительного собрания, и арестовало основных руководителей партии. Против применения насильственных мер по отношению к Учредительному собранию были возражения и внутри партии большевиков (Каменев, Ларин, Рязанов, Милютин, Сапронов). В «Заметках об Учредительном собрании» Ленин, в частности, писал: «Всякая попытка, прямая или косвенная, рассматривать вопрос об Учредительном собрании с формально-юридической стороны, в рамках обычной буржуазной демократии, вне учета классовой борьбы и гражданской войны, является изменой делу пролетариата и переходом на точку зрения буржуазии».

К открытию Учредительного собрания 5 января 1918 г. большевики подготовили пространную «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа», повторяющую резолюции съезда Советов по аграрной реформе, рабочему контролю и миру. Один из пунктов декларации, зачитанной Свердловым, гласил: Учредительное собрание «считает, что его задачи исчерпываются установлением коренных оснований социалистического переустройства .общества». Делегаты отвергли это заявление о капитуляции и 244 голосами против 153 выбрали в председатели эсера В.Чернова, а не М.Спиридонову, поддерживаемую большевиками. Кроме того, Учредительное собрание отменило октябрьские декреты. Тогда на заседании Совета Народных Комиссаров большевики потребовали немедленного роспуска Учредительного собрания. Левые эсеры заявили о необходимости альтернативы: новые выборы или немедленное объединение сил, оппозиционных Учредительному собранию, в Революционное собрание. Центральный Исполнительный Комитет (ЦИК) тоже высказался за роспуск. На следующий день, 6 января, красногвардейцы, дежурившие у дверей зала заседаний, не допустили туда делегатов Учредительного собрания, которое было объявлено распущенным. Этот произвол не вызвал в стране особого отклика. Лишь отдельные петроградские эсеры попытались оказать вооруженное сопротивление, но оно потерпело фиаско. Войска, верные большевикам, открыли огонь по нескольким сотням безоружных демонстрантов, протестовавших против роспуска Учредительного собрания, возмутившего демократов, умеренных социалистов, некоторых большевиков. Общественность осталась безразличной. Опыт парламентской демократии продлился несколько часов.

Распустив Учредительное собрание, правительство ограничило прерогативы «высшего органа власти» — съезда Советов, сессии которого становились все реже и сводились к чисто символическим заседаниям. Из постоянно действующего органа ВЦИК превратился во временный: он собирался уже раз в два месяца, его компетенция была резко ограничена, главное, он потерял возможность аннулировать «срочные» декреты, принимаемые Совнаркомом. Президиум ВЦИКа, полностью контролируемый большевиками, стал постоянно действующим органом. Он монополизировал все функции контроля, обладал правом подтверждать решения Совнаркома и назначать народных комиссаров, предлагаемых Совнаркомом.

«Власть снизу», то есть «власть Советов», набиравшая силу с февраля по октябрь, через различные децентрализованные институты, созданные как потенциальное «противостояние власти», в мгновение ока превратилась во «власть сверху», присвоив себе все возможные полномочия, используя бюрократические меры и прибегая к насилию. Власть перешла от общества к государству, а в государстве к партии большевиков, монополизировавших исполнительную и законодательную власть. Еще некоторое время в Советах, лишенных своих полномочий, находились небольшевики, но еще до того, как была запрещена их деятельность, к их мнению перестали прислушиваться.

II. БРЕСТ-ЛИТОВСКИЙ ДОГОВОР И ЕГО ПОСЛЕДСТВИЯ

Первоочередной задачей нового режима было заключение мира, к которому стремилось подавляющее большинство населения.

3 декабря 1917 г. начались переговоры о перемирии между советской делегацией (возглавляемой Иоффе, Каменевым и Радеком, к которым потом присоединился Троцкий) и делегациями центральноевропейских империй. 15 декабря было подписано перемирие на четыре недели с последующим возобновлением переговоров. На первом этапе (3 — 22 декабря) речь шла о применении принципа права народов на самоопределение на западных рубежах России. 22 декабря немецкая делегация дала понять, что, по ее мнению, на территориях Российской империи, занятых немецкой армией (Галиция, Литва, Латвия, Эстония, Польша), народы уже выразили свою волю в пользу Германии. Такая позиция повлекла за собой первую паузу в переговорах. 9 января в Брест-Литовск для полноправного участия в переговорах прибыли представители Украинской Рады, ставшей независимым правительством. Поскольку между большевиками и центральноевропейскими державами велась «пропагандистская война» по национальному вопросу, Троцкий был вынужден признать делегацию Рады как полномочных представителей и выразителей интересов независимой Украины.

18 января Троцкий уехал из Бреста в Петроград для участия в обсуждении партийным руководством судьбы переговоров, провал которых также необходимо было предусмотреть. Мнения руководителей большевиков по поводу того, какую тактику выработать, разделились. Ленин был за немедленное заключение во имя «спасения русской революции» сепаратного мира на условиях, предлагаемых Германией. Бухарин отвергал подобный выход из положения. По его словам, это было бы на руку германскому империализму, чьим «пособником» становилось советское государство. Такое решение вынудило бы революционное государство пойти на компромиссы и уступки, от чего мог пошатнуться престиж советской власти. Бухарин выступал за революционную войну и «всеобщую защиту русской земли и мирового пролетариата», что стало бы новым стимулом к европейской революции. Во время первого голосования в ЦК сторонники революционной войны одержали явную победу над Лениным. Тогда Троцкий предложил компромиссное решение: принять декларацию о том, что Россия выходит из конфликта в одностороннем порядке, не подписывая мира, — предложение беспрецедентное в истории дипломатии. Ленин был против, но это решение казалось ему предпочтительнее бухаринского. Большевики решили продолжить переговоры, затягивая их как можно дольше. В случае прекращения переговоров было намечено попробовать вариант Троцкого.

26 января Троцкий вернулся в Брест. Прирожденный оратор, он пустился в словесные маневры. Германские военные начали тем временем терять терпение. Делегации центрально-европейских держав подписали мирный договор с представителями Рады. Те тут же попросили у Германии военной помощи, чтобы противостоять большевикам, войска которых только что вошли в Киев. Эта просьба послужила поводом к новому германскому вторжению. Отныне время играло против большевиков.

10 февраля Троцкий заканчивает переговоры, заявляя, что центральноевропейские державы и Россия не находятся более в состоянии войны. Несколько дней спустя ленинские опасения подтвердились и центральноевропейские державы начали широкое наступление от Прибалтики до Украины. 18 февраля ЦК собрался для выработки линии дальнейших действий. Ленин предложил немедленно послать телеграмму в Берлин с просьбой о мире. При голосовании его предложению не хватило одного голоса. Троцкий, как и большинство тех, кто был против, полагал, что нужно подождать, пока развернется наступление, и посмотреть на реакцию немецких трудящихся. Он думал, что явная агрессия против Советской России, которая вышла из войны и объявила демобилизацию, должна вызвать революционные волнения в Германии. Однако немецкий пролетариат, по словам Розы Люксембург, оставался «неподвижен, как труп».

Вечером того же 18 февраля, видя быстрое продвижение немецких войск, которые уже очень скоро могли подойти к Петрограду, ЦК собрался снова. На этот раз ленинское предложение победило, и в Берлин была отправлена телеграмма. Ответ пришел только через четыре дня, в течение которых немецкая армия продолжала продвигаться в глубь страны. Правительство в растерянности выдвинуло лозунг революционной защиты отечества. 23 февраля немецкие войска были остановлены около Нарвы и Пскова. В этот день стали известны условия Германии. Они были более жесткими, чем на переговорах в Брест-Литовске. В ответ на протесты ЦК и правительства Ленин пригрозил, что подаст в отставку, если в течение двух суток, установленных Германией, не будут приняты все условия. 3 марта в Брест-Литовске был подписан договор. По сравнению с 1914 г. территория России сократилась на 800 тыс. км . Советская армия должна была уйти из Украины, России надо было заключить мир с Украинской Радой, отказаться от претензий на Финляндию и Балтийские страны, отдать Турции Каре, Батум и Ардахан. На втих территориях проживало 26% населения, производилось 32% сельскохозяйственной и 23% промышленной продукции, 75% угля и железа. Кроме того, советское правительство обязано было выплатить значительную репарацию (установленную в августе в размере 6 млрд. марок) и прекратить революционную пропаганду в центральноевропейских державах.

После заключения Брест-литовского договора в стране появились две оппозиции: «левые коммунисты» среди большевиков и левые эсеры, с 19 марта прекратившие всякое сотрудничество с большевиками. «Левые коммунисты», объединившиеся вокруг журнала «Коммунист», возглавляемого Бухариным, Радеком, Урицким, а затем Оболенским и Смирновым, не были согласны с установлением немецкого диктата и вели кампанию за «революционную войну». После подписания договора «левые коммунисты» заявили, что «постыдный мир» означает уступку «наименее передовым элементам пролетариата и крестьянства», угрожает основным социалистическим принципам. По их мнению, необходимы были также более жесткие внутриполитические меры: немедленное упорядочение национализации, установление подлинно рабочего контроля, увольнение с предприятий всех «специалистов» некоммунистов, совместная и коллективная обработка земли. «Левым коммунистам» удалось осуществить свои идеи только в отношении национализации. Когда разразился ле-воэсеровский мятеж 6—7 июля 1918 г., «левые коммунисты» поспешили примкнуть к партийному большинству и отмежеваться от мятежников. Мятеж левых эсеров стал логическим концом их сопротивления большевикам, начавшегося во время подписания договора в Брест-Литовске, и завершил собой трехмесячное сотрудничество с большевиками.

III. ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА И ИНОСТРАННАЯ ИНТЕРВЕНЦИЯ

1. На фронтах гражданской войны

Гражданская война началась в ноябре 1917 г. После нескольких дней борьбы с кремлевским гарнизоном, принесшей сотни жертв, большевики стали хозяевами Москвы. Оттуда они начали продвигаться от города к городу, встречая более или менее сильное сопротивление. По классификации Д.Кипа, в провинции захват власти большевиками происходил тремя способами. В городах и районах со старыми рабочими традициями, где рабочий класс был относительно однороден (Иваново, Кострома, шахты Урала), Советы и заводские комитеты еще до Октября состояли в основном из большевиков. В этих городах революция выразилась просто в мирном узаконении этого большинства в новых революционных учреждениях, например в комитетах народной власти (местных вариантах ПВРК). В больших промышленных и торговых центрах (Казань, Самара, Саратов, Нижний Новгород), социально менее однородных и наполненных беженцами, в Советах преобладали эсеры и меньшевики. В октябре там была создана большевистская, вторая власть, чаще всего на базе гарнизона или заводских комитетов. После недолгой борьбы эта власть одерживала верх, что не исключало в дальнейшем временного участия меньшевиков и эсеров в местном управлении. Наконец, в средних городах со слабо развитой промышленностью, но являвшихся центрами торговли и сельского хозяйства (Курск, Воронеж, Орел, Тамбов, Калуга, города Сибири), где большевики были в явном меньшинстве, местные Советы создавали антибольшевистские «комитеты спасения». Здесь захват власти большевиками сопровождался вооруженными кровавыми столкновениями.

Тем не менее через месяц после Октябрьской революции новая власть контролировала большую часть севера и центра России до Средней Волги, а также значительное число населенных пунктов вплоть до Кавказа (Баку) и Средней Азии (Ташкент). Влияние меньшевиков сохранялось в Грузии, во многих небольших городах страны в Советах преобладали эсеры.

Основными очагами сопротивления были районы Дона и Кубани, Украина и Финляндия (основываясь на декрете о нациях, Украина и Финляндия заявили о своей независимости). В мае к ним присоединились часть Восточной России и Западной Сибири.

Первой «Вандеей» стал бунт донского казачества. Казаки резко отличались от остальных русских крестьян: они имели право получать 30 десятин земли за воинскую службу, которую несли до 36 лет. В новых землях они не нуждались, но хотели сохранить то, чем уже владели. Потребовалось всего несколько неудачных заявлений большевиков, в которых они клеймили «кулаков», чтобы вызвать недовольство казаков. Противники советской власти обращались к казакам в надежде превратить их в своих сторонников. Генералом Алексеевым была создана Добровольческая армия под командованием генерала Корнилова. После смерти Корнилова в апреле 1918 г. этот пост занял генерал. Деникин. Добровольческая армия состояла в основном из офицеров. Зимой 1917/18 г. ее численность не превышала 3 тыс. человек (царская армия насчитывала в 1917 г. 133 тыс. офицеров). Преследуемая большевистскими войсками бывшего прапорщика Сиверса, отягощенная присоединившимися к ней политическими деятелями, журналистами, преподавателями, женами офицеров, Добровольческая армия понесла большие потери между Ростовом и Екатеринодаром и спаслась только благодаря тому, что в армии Сиверса взбунтовались казаки.

10 апреля восставшие донские и кубанские казаки избрали генерала Краснова атаманом Великого войска Донского. После переговоров с немцами, захватившими Украину, был заключен договор о поставках оружия первой «белой» армии.

В первые же дни новой власти Рада отказалась признать большевистский Совнарком законным правительством страны, потребовала его замены представительным социалистическим правительством и объявила о независимости Украины. На созванном в Киеве съезде Советов Украины сторонники Рады получили большинство. Большевики покинули этот съезд и в Харькове собрали собственный, признавший себя единственным законным правительством Украины и заявивший о полном подчинении центральной власти. 12 декабря харьковские большевики выдворили из Исполнительного комитета Совета представителей других партий. 6 тыс. красноармейцев и моряков под командованием Антонова-Овсеенко начали военные действия против Рады. 9 февраля советские войска вступили в «буржуазный» Киев. При этом не обошлось без «крайностей». Рада попросила помощи у центральноевропейских держав, с которыми она вела переговоры о мире в Брест-Литовске. 1 марта германские войска вошли в Киев, где была восстановлена власть Рады, но под опекой оккупационной армии.

Третий фронт гражданской войны находился в Восточной Сибири. Десятки тысяч чешских и словацких солдат, отказавшись защищать австро-венгерскую империю, объявили себя военнопленными по отношению к «русским братьям» и получили разрешение добраться до Владивостока, чтобы затем присоединиться к французской армии. Согласно договору, заключенному 26 марта 1918 г. с советским правительством, эти 30 тыс. солдат должны были продвигаться «не как боевое подразделение, а как группа граждан, располагающая оружием, чтобы отражать возможные нападения контрреволюционеров». Однако во время продвижения участились ее конфликты с местными властями. Поскольку боевого оружия у чехов и словаков было больше, чем предусматривалось соглашением, власти решили его конфисковать. 2 6 мая в Челябинске конфликты перешли в настоящие сражения, и чехословацкие войска заняли город. Через несколько недель они взяли под контроль многие города вдоль Транссибирской магистрали, имеющие стратегическое значение, такие, как Омск, Томск, Екатеринбург и другие. С этого времени мощная армия (в то время 30 тыс. вооруженных людей являлись крупной воинской группировкой на советской территории) перерезала жизненную артерию, связывающую европейскую часть России с Сибирью.

Наступление чехов получило незамедлительную поддержку эсеров, организовавших в Самаре Комитет из депутатов разогнанного Учредительного собрания (Комуч), который призвал крестьян к борьбе «против большевизма, за свободу». Казань, Симбирск, Уфа примкнули к Комучу. Однако мобилизация, объявленная Комитетом, продлилась недолго: население не желало служить в какой бы то ни было армии. Только рабочим Ижевска и Воткинска, разогнавшим большевистские Советы, удалось собрать народную армию в 30 тыс. человек. В результате реквизиции местных арсеналов она была неплохо вооружена. Ижевско-Воткинский комитет заявил о своей солидарности с Комучем.

8 сентября после нескольких неудачных попыток Комучу удалось созвать в Уфе совещание оппозиционных сил. На нем присутствовало около 150 делегатов, половина из них — эсеры. Были представители кадетов, три меньшевика и члены группы «Единство», близкой к Плеханову. Делегаты разделились на две группы. Левое крыло требовало создания правительства, которое признавало бы Учредительное собрание и на него опиралось; правое во главе с кадетами настаивало прежде всего на создании сильного коллегиального органа власти, независимого от какого бы то ни было выборного собрания. Споры продолжались две недели — наконец победила вторая точка зрения. На совещании было создано Временное всероссийское правительство — Уфимская директория, куда вошли эсеры Авксентьев и Зензинов — лидеры Комуча, кадет Астров, генерал Болдырев умеренных взглядов и Вологодский — премьер-министр Временного сибирского правительства, недавно созданного в Омске и гораздо более правого, чем Комуч. С самого начала директория была обреченным на провал компромиссом. 8 октября пала Самара, вновь взятая большевиками, что окончательно ослабило позицию левых. Влияние правых сил в Омске, наоборот, возросло. Вологодский потребовал возврата земель их бывшим владельцам. ЦК эсеров резко осудил эту меру и порвал с директорией. 19 ноября 1918 г. адмирал Колчак и присоединившиеся к нему офицеры царской армии свергли директорию. Разобщенная и бессильная демократическая оппозиция была поглощена военной контрреволюцией.

Помимо трех уже установившихся большевистских фронтов — Дона, Украины и Транссибирской магистрали, — на территории, контролируемой центральной властью, вели борьбу разрозненные подпольные группы, в основном эсеры. Они действовали теми же методами, как и против царского режима: их арсенал по-прежнему состоял из покушений, забастовок, террористических актов. Самые активные противники новой власти объединились в Союз защиты Родины и свободы во главе с Савинковым. Эта организация была косвенно связана с Добровольческой армией. 6 июля 1918 г. группы Савинкова захватили Ярославль (250 км от Москвы). Затем, согласовав свои действия с наступлением Добровольческой армии, группы Савинкова должны были выступить на Москву. Но операция провалилась. Группам Савинкова пришлось оставить Ярославль, где в течение двух недель они снискали расположение населения, боявшегося контрнаступления большевиков.

По советским официальным данным, летом 1918 г. в районах, находившихся под контролем большевиков, из-за политики продразверстки, которая велась продовольственными отрядами и комитетами крестьянской бедноты, созданными в июле, произошло 108 «кулацких бунтов». Разворачивалась настоящая партизанская война, свидетельствующая о возобновлении вечного конфликта между двумя общественными силами, на которые делилась русская нация: деревня повернулась против города, а город — против деревни. После революции было столько же крестьянских бунтов, сколько и до Октября.

24 июня 1918 г. ЦК левых эсеров, резко выступавших против подписания Брест-литовского договора и все больше критиковавших аграрную политику Ленина, решил «в интересах русской и международной революции... организовать ряд террористических актов в отношении виднейших представителей германского империализма».

Это решение не должно было оставаться в тайне, «чтобы в этой схватке партия не была использована контрреволюционными элементами, постановлено немедленно приступить... к широкой пропаганде необходимости твердой, последовательной интернациональной и революционно-социалистической политики в Советской России». Левые эсеры — неисправимые утописты, верные последователи политических воззрений Лаврова и Бакунина и террористических традиций народничества, подготовили покушение на немецкого посла фон Мирбаха. Он был убит 6 июля левым эсером, сотрудником ВЧК Блюмкиным. После этого эсеры безуспешно попытались осуществить государственный переворот, арестовав большевистских руководителей ВЧК Дзержинского и Лациса. Поскольку не было предварительного плана действий воинских частей, верных эсерам, они оставались на месте, продолжая охранять ЦК своей партии. Только одному отряду из 20 человек удалось захватить Центральный телеграф и отправить несколько телеграмм в провинции, приостанавливающих действие всех приказов, подписанных Лениным. Эсеры даже не попытались захватить другие стратегические пункты столицы, и через несколько часов восстание было подавлено. Большевики отдали приказ о срочном аресте всех эсеровских руководителей и левоэсеровских депутатов съезда Советов, сессия которого проходила в Большом театре. Мария Спиридонова была арестована, приговорена к одному году тюремного заключения, но потом помилована. Большевики не решились спровоцировать народное негодование чрезмерной строгостью по отношению к виновным в покушении на Мирбаха, одобренном народом. Большевики воспользовались восстанием, о котором, по некоторым источникам, Дзержинский был заранее информирован, и решили избавиться от эсеров в политическом отношении. Их газеты были запрещены. На заседании съезда Советов было разрешено остаться лишь тем эсерам, кто согласился «категорически отказаться от своего участия в событиях 6 и 7 июля». Многие левые эсеры дезавуировали свой ЦК в надежде остаться в Советах. На практике их участие в политической жизни свелось к минимуму, и через несколько месяцев эсеров удалили из всех местных органов.

Силы, оппозиционные большевикам, были очень неоднородны. Они сражались с большевиками так же, как и между собой. Левые эсеры не имели ничего общего со сторонниками Савинкова, а самарский Комуч — с царскими офицерами, собиравшимися свергнуть омское правительство. Тем не менее летом 1918 г. оппозиционные группы, казалось, объединились и стали реальной угрозой большевистской власти, под чьим контролем осталась только территория вокруг Москвы. Украину захватили немцы, Дон и Кубань — Краснов и Деникин, Ярославль — Савинков. Народная армия, собранная Комучем, занимала территорию вплоть до Казани, белочехи перерезали Транссибирскую магистраль. 30 августа террористическая группа (савинковского толка) убила председателя петроградской ЧК Урицкого, а правая эсерка Каплан тяжело ранила Ленина. Ко внутренней оппозиции прибавилась вскоре иностранная интервенция.

2. Иностранная интервенция

Едва заключив договор в Брест-Литовске, Германия тут же его нарушила. В апреле немецкие и украинские войска захватили Крым. В мае немцы вступили в Грузию «по просьбе грузинских меньшевиков», которые провозгласили независимость своей республики. То, что в Грузии, как и на Украине, меньшевики согласились на опеку немцев, впоследствии стало поводом для насильственного подавления сепаратистских режимов центральными властями. В январе 1918 г. Румыния захватила и аннексировала Бессарабию.

Союзники враждебно отнеслись к большевистскому режиму. Они были уверены, что «переворот» 25 октября был осуществлен при содействии Германии. Однако, чувствуя отсутствие настоящей контрвласти и видя, что большевики сопротивляются выполнению немецких требований, выдвинутых в Брест-Литовске, они вынуждены были на некоторое время сохранять нейтралитет по отношению к новому режиму. Сначала интервенция преследовала в основном антигерманские цели. В марте 1918 г. в Мурманске высадились 2 тыс.- английских солдат с целью сорвать предполагаемое немецкое наступление на Петроград. Большевистские руководители отнеслись к этому одобрительно, поскольку это могло ограничить устремления Германии. Лениным была разработана теория «межимпериалистических противоречий», ставшая на несколько десятилетий одним из ключевых положений советской внешней политики. 16 марта 1918 г. Военный совет в Лондоне по предложению Клемансо принял решение о высадке японских войск на Дальнем Востоке. Чтобы помешать массовому наступлению немцев на западе, надо было любой ценой сохранить Восточный фронт. Первые японские соединения высадились во Владивостоке 5 апреля, за ними последовали американские. Но если американцев было всего 7500 человек, то японцев — более 70 тыс. У Японии действительно были не столько антибольшевистские, сколько экспансионистские намерения. В конце лета 1918 г. характер интервенции изменился. Войска получили указания поддерживать антибольшевистские движения. В августе 1918 г. смешанные части англичан и канадцев, вернувшихся из Месопотамии, вступили в Закавказье, заняли Баку, где с помощью местных умеренных социалистов свергли большевиков и только потом отступили под натиском Турции. Англо-французские войска, высадившиеся в августе в Архангельске, свергли там советскую власть, а затем поддержали омское правительство адмирала Колчака. Французские войска, расположившись в Одессе, обеспечивали службы тыла армии Деникина, действовавшей на Дону. Американцы, прибывшие на Дальний Восток, скорее для ограничения японских амбиций, чем для борьбы с большевиками, приняли минимальное участие в антибольшевистском крестовом походе, который летом 1918 г. представлял собой смертельную угрозу советской власти.

IV. «ВОЕННЫЙ КОММУНИЗМ» 

1. Создание Красной Армии

Учитывая сложность ситуации, большевики в кратчайшие сроки сформировали армию, создали особый метод управления экономикой, назвав его «военным коммунизмом», и установили политическую диктатуру.

В октябре 1917 г. в армии (в основном на фронте) насчитывалось 6,3 млн. человек, 3 млн. находились в тылу. Солдаты больше не хотели воевать. Принятие Декрета о мире и проведение демобилизации в разгар брест-литовских переговоров ускорили развал вооруженных сил. Зимой 1918 г. декрет о создании Красной Армии (28 января 1918 г.) еще оставался на бумаге. У новой власти фактически не было армии. Для обороны столицы она располагала всего 20 тыс. человек, из них примерно 10 тыс. составляли красногвардейцы. Поскольку проблема вооруженной защиты власти требовала незамедлительного решения, перед большевиками встал выбор: либо использовать структуры старой армии, которую уже начали демобилизовывать, либо ввести обязательную службу рабочих, расширяя таким образом Красную гвардию и лишая заводы рабочей силы, либо создавать вооруженные силы нового типа из солдат-добровольцев и выбранных командиров. В начале 1918 г. был принят последний вариант. Первые «красные» вооруженные силы состояли из добровольцев, часто набиравшихся при содействии профсоюзов. Что касается красногвардейцев, близких к заводским комитетам, то они тоже постепенно вливались в Красную Армию. Вплоть до осени бои велись подразделениями набранных на скорую руку добровольцев и красногвардейцами, слабо вооруженными и сражавшимися каждый со своими врагами: Красная гвардия — с «внутренними партизанами», а добровольцы — с белочехами и белой армией, относясь с полным презрением к традиционной воинской науке. Рост оппозиции и начало иностранной интервенции выявили недостаточность этих сил, и правительство вернулось к старой практике: 9 июня 1918 г. оно объявило об обязательной воинской службе. Численность армии возросла с 360 тыс. человек в июле 1918 г. до 800 тыс. в ноябре того же года, а затем до 1,5 млн. в мае 1919 г. и до 5,5 млн. в конце 1920 г. Тем не менее война была столь непопулярна среди солдат-крестьян (некоторые из них были призваны в армию еще четыре года назад), что дезертирство приняло массовый характер. За год их количество достигло примерно 1 млн. человек. Опыт создания демократической армии с треском провалился. Народный военный комиссар, председатель Высшего военного совета Троцкий установил жесткую дисциплину и стал энергично бороться с дезертирством. Он не остановился даже перед введением системы заложников, когда за дезертира отвечали члены его семьи.

Кроме проблемы дезертирства, перед большевистским руководством стояли еще два жизненно важных вопроса: снаряжение и командование новой армией. Снаряжением занялся всемогущий центральный орган — Совет военной промышленности (Промвоенсовет), непосредственно подчиненный Совету рабоче-крестьянской обороны (созданному в ноябре 1918 г.), возглавляемому Лениным и отвечавшему за координацию действий фронта и тыла. Промвоенсовет распоряжался всеми военными объектами, где в 1920 г. работала треть всех рабочих, занятых в промышленности. В 1919 — 1920 гг. Красная Армия была одновременно основным работодателем и основным потребителем в стране. Половина всей одежды, обуви, табака, сахара, произведенных в стране, шла на нужды армии, ее роль в экономике была определяющей. Для того чтобы решить проблему кадров, по настоянию Троцкого и вопреки возражениям «левых коммунистов», руководимых Бухариным, пришлось обратиться к специалистам и офицерам царской армии. Примерно 50 тыс. из них пошли на службу в новую армию. Чаще всего это были «окопные» офицеры, так же как и солдаты, настроенные против кадровых офицеров — цвета белой армии. В каждом подразделении приказы военспецов должны были быть подписаны политическим комиссаром, назначенным партией и обязанным следить за исполнением приказов командования. Случаи предательства были редки. Однако приказом предусматривалось, что в случае измены офицера ответственный за него комиссар будет расстрелян. Если осенью 1918 г. военспецы составляли 3/4 командного состава, то к концу гражданской войны их было уже не более 1/3. За это время десятки тысяч «красных офицеров» вышли из солдат. В новом обществе, созданном после революции, служба в Красной Армии была одним из основных способов продвижения по социальной лестнице.

В армии прежде всего учили читать: миллионы неграмотных крестьян закончили различные курсы, созданные в частях. Там же учили «правильно думать», усваивая основы новой идеологии. Армия была главным поставщиком кадров для комсомола, в 1920 г. на треть состоявшего из бывших военнослужащих. Именно в армии больше всего вступали в партию: осенью 1919 г. после проведенной идеологической кампании в партию записались 40 тыс. человек. Большинство новоиспеченных партийцев затем пополнило кадры советской администрации, особенно в деревнях и небольших городах. В 1921 г. около 2/3 председателей сельских Советов были из бывших бойцов Красной Армии. Они сразу же начинали навязывать своим подчиненным армейский стиль руководства. Проникновение военных во все сферы культурной, экономической, социальной и политической жизни страны повлекло за собой «огрубение» (Р.Петибридж) общественных отношений.

2. Национализация и мобилизация экономики

«Огрубение» затронуло и экономические отношения. В октябре 1917 г. после трех с половиной лет войны и восьми месяцев революции экономика страны находилась в руинах. Из-под контроля большевиков вышли наиболее богатые районы: Украина, Прибалтика, Поволжье, Западная Сибирь. Экономические связи между городом и деревней уже давно были прерваны. Забастовки и локауты предпринимателей довершили разложение экономики, порожденное войной. Окончательно отказавшись от опыта рабочего самоуправления, обреченного на провал в условиях экономической катастрофы, большевики предприняли ряд чрезвычайных мер. Некоторые были поспешными, но в основном они демонстрировали авторитарный, нейтралистский государственный подход к экономике. В советской истории совокупность этих мер получила название «военного коммунизма». В октябре 1921 г. Ленин писал: «В начале 1918... мы сделали ту ошибку, что решили произвести непосредственный переход к коммунистическому производству и распределению».

Тот «коммунизм», который, по Марксу, должен был быстро привести к исчезновению государства, наоборот, удивительным образом гипертрофировал государственный контроль над всеми сферами экономики. После национализации торгового флота (23 января) и внешней торговли (22 апреля) правительство 28 июня 1918 г. приступило к общей национализации всех предприятий с капиталом свыше 500 тыс. рублей. Сразу после создания в декабре 1917 г. ВСНХ он занялся национализацией, но сначала экспроприации проходили беспорядочно, по инициативе на местах и чаще всего как репрессивная мера против предпринимателей, пытавшихся сопротивляться злоупотреблениям рабочего контроля. Декрет от 28 июня был неподготовленной и конъюнктурной мерой, его приняли в спешке, чтобы уйти от выполнения одного из пунктов Брест-литовского договора, гласящего, что начиная с 1 июля 1918 г. любое предприятие, изъятое у подданных Германии, будет возвращено им в том случае, если это имущество не было уже экспроприировано государством или местными властями. Такая уловка с национализацией («идущая по заранее разработанному плану», как было телеграфировано советскому послу в Берлине, чтобы придать декрету больше убедительности в глазах немцев) позволила советскому правительству заменить передачу сотен заводов «справедливой компенсацией». К 1 октября 1919 г. было национализировано 2500 предприятий. В ноябре 1920 г. вышел декрет, распространивший национализацию на все «предприятия с числом рабочих более десяти или более пяти, но использующих механический двигатель», которых оказалось около 37 тыс. Из них 30 тыс. не фигурировали в основных списках ВСНХ, их национализация не дошла даже до переписи.

Подобно декрету от 28 июня 1918 г. о национализации, постановление от 13 мая 1918 г., дающее широкие полномочия Народному комиссариату по продовольствию (Наркомпрод), обычно считается актом, с которого началась политика «военного коммунизма». В нем государство провозгласило себя главным распределителем, еще до того, как стало главным производителем. В экономике, где распределительные связи были подорваны как на уровне средств производства (резкое ухудшение состояния транспорта, особенно железнодорожного), так и на уровне причинно-следственных отношений (отсутствие промышленных товаров не побуждало крестьян сбывать свою продукцию), жизненно важной проблемой стало обеспечение поставок и распределение продуктов, в особенности зерна. Перед большевиками встала дилемма: восстановить подобие рынка в условиях разваливающейся экономики или прибегнуть к принудительным мерам. Они выбрали второе, так как были уверены, что усиление классовой борьбы в деревне решит проблему снабжения продовольствием города и армии. 11 июня 1918 г. были созданы комитеты крестьянской бедноты (комбеды), которые в период разрыва между большевиками и левыми эсерами (еще контролировавшими значительное число сельских Советов) должны были стать «второй властью» и изъять излишки сельскохозяйственной продукции у зажиточных крестьян. В целях «стимулирования» бедных крестьян (определенных как «крестьяне, не использующие наемную рабочую силу и не имеющие излишков») предполагалось, что часть изымаемых продуктов будет поступать членам этих комитетов. Их действия должны были поддерживаться частями «продовольственной армии» (продармия), состоящими из рабочих и большевиков-активистов. В конце июля 1918 г. в продармии было 12 тыс. человек (затем их число увеличилось до 80 тыс.). Из них добрую половину составляли безработные петроградские рабочие, которых «заманили» приличной зарплатой (150 руб.) и в особенности оплатой натурой пропорционально количеству конфискованных продуктов. После роспуска этих отрядов в конце гражданской войны многие из участников этой кампании попали в административный и партийный аппараты, и мало кто из них вернулся на заводы.

Создание комбедов свидетельствовало о полном незнании большевиками крестьянской психологии. Они представляли, согласно примитивной марксистской схеме, что крестьяне были разделены на антагонистические классы кулаков, середняков, бедняков и батраков. На самом деле крестьянство прежде всего было едино в противостоянии городу как внешнему миру. Когда пришло время сдавать «излишки», в полной мере проявились общинный и уравнительный рефлексы деревенского схода: вместо того чтобы возложить груз поборов только на зажиточных крестьян, его распределяли более или менее равномерно, в зависимости от возможностей каждого. От этого пострадала масса середняков. Возникло общее недовольство: во многих районах вспыхнули бунты; на «продовольственную армию» устраивались засады — надвигалась настоящая партизанская война. 16 августа 1918 г. Ленин отправил телеграмму всем местным властям, где призывал их «прекратить преследовать середняка». Кампания по продразверстке летом 1918 г. закончилась неудачей: было собрано всего 13 млн. пудов зерна вместо 144 млн., как было запланировано.

Тем не менее это не помешало властям продолжить политику продразверстки до весны 1921 г. Декретом от 21 ноября 1918 г. устанавливалась монополия государства на внутреннюю торговлю. Уже с начала года многие магазины были «муниципализированы» местными властями, часто по просьбе граждан, раздраженных до предела недостатком продуктов и ростом цен, причина которых виделась им в действиях «спекулянтов» и «перекупщиков». В ноябре 1918 г. комитеты были распущены и поглощены вновь избранными сельскими Советами. Власти обвинили комбеды в малоэффективности и нагнетании «напряженности» в крестьянской среде, в то время как новый режим нуждался в установлении modus Vivendi со всем крестьянством, поскольку оно поставляло большую часть солдат для Красной Армии.

С 1 января 1919 г. беспорядочные поиски излишков были заменены централизованной и плановой системой продразверстки. Каждые область, уезд, волость, каждая крестьянская община должны были сдать государству заранее установленное количество зерна и других продуктов, в зависимости от предполагаемого урожая (определяемого весьма приблизительно, по данным предвоенных лет, так как только за эти годы имелась более или менее правдоподобная статистика). Кроме зерна, сдавались картофель, мед, яйца, масло, масличные культуры, мясо, сметана, молоко. Каждая крестьянская община отвечала за свои поставки. И только когда вся деревня их выполняла, власти выдавали квитанции, дающие право на приобретение промышленных товаров, причем в количестве намного меньшем, чем требовалось (в конце 1920 г. нужда в промышленных товарах удовлетворялась на 15 — 20%). Ассортимент ограничивался немногими товарами первой необходимости: ткани, сахар, соль, спички, табак, стекло, керосин, изредка инструменты. Особенно ощущался недостаток сельскохозяйственного инвентаря. Что касается оплаты продразверстки девальвированными деньгами (к 1 октября 1920 г. рубль потерял 95% своей стоимости по отношению к золотому рублю), то это, естественно, крестьян не удовлетворяло. На продразверстку и дефицит товаров крестьяне отреагировали сокращением посевных площадей (на 35 — 60% в зависимости от района) и возвращением к натуральному хозяйству.

Государство поощряло создание бедняками коллективных хозяйств (в октябре 1920 г. их было 15 тыс. и они объединяли 800 тыс. крестьян) с помощью правительственного фонда. Этим коллективным хозяйствам было дано право продавать государству свои излишки, но они были так слабы (коллективное хозяйство располагало в среднем 75 десятинами пахотной земли, обрабатываемой примерно полусотней человек), а их техника так примитивна (это отчасти объяснялось смехотворными ценами, которые государство установило на продукцию сельского хозяйства), что эти коллективные хозяйства не могли произвести значительное количество излишков. Только некоторые совхозы, организованные на базе бывших поместий, обеспечивали серьезный вклад в поставки первостепенной важности (предназначенные для армии). К концу 1919 г. в стране насчитывалось всего несколько сотен совхозов.

Продразверстка, восстановив против себя крестьянство, в то же время не удовлетворила и горожан. В 1919 г. по плану предполагалось изъять 260 млн. пудов зерна, но с большим трудом было собрано только 100 млн. (38,5%). В 1920 г. план был выполнен всего на 34%. Горожан поделили на пять категорий, от рабочих «горячих профессий» и солдат до иждивенцев, учитывалось и социальное происхождение. Из-за недостатка продуктов даже самые обеспеченные получали лишь четверть предусмотренного рациона. На полфунта хлеба в день, фунт сахара в месяц, полфунта жиров и четыре фунта селедки (такова была в марте 1919 г. норма петроградского рабочего «горячего цеха») прожить было немыслимо. «Иждивенцы», интеллигенты и «бывшие» снабжались продуктами в последнюю очередь, а часто и вовсе ничего не получали. Помимо того, что система обеспечения продовольствием была несправедливой, она к тому же была чрезвычайно запутанной. В Петрограде существовало по меньшей мере 33 вида карточек со сроком годности не более месяца!

В таких условиях расцветал «черный рынок». Правительство тщетно пыталось законодательно бороться с мешочниками. Им было запрещено передвигаться на поездах. Местные власти и силы охраны порядка получили приказ арестовывать любого человека с «подозрительным» мешком. Весной 1918 г. забастовали рабочие многих петроградских заводов. Они требовали разрешения на свободный провоз мешков «до полутора пудов» (24 кг). Этот факт свидетельствовал о том, что не одни крестьяне приезжали тайком продавать свои излишки, не отставали от них и рабочие, имеющие родных в деревне. Все были заняты поисками продуктов. Участились самовольные уходы с работы (в мае 1920 г. прогуливали'50% рабочих московских заводов). Рабочие бросали работу и по мере возможности возвращались в деревню. Правительство противопоставило этому ряд мер, символизировавших «новое мышление»: введение знаменитых субботников (коммунистических суббот) — «добровольный» труд в выходные дни, начатый членами партии, а затем ставший обязательным для всех. Были приняты такие принудительные меры, как введение трудовой книжки (июнь 1919 г.) с целью уменьшить текучесть рабочей силы и «всеобщая трудовая повинность», обязательная для всех граждан от 16 до 50 лет (10 апреля 1919 г.). Самым экстремистским способом вербовки трудящихся было предложение превратить Красную Армию в «трудовую армию» и милитаризовать железные дороги. Эти проекты были выдвинуты Троцким и поддержаны Лениным. В районах, находившихся во время гражданской войны под непосредственным контролем Троцкого, предпринимались попытки осуществить эти планы: на Украине были военизированы железные дороги, а любая забастовка расценивалась как предательство. После победы над Колчаком 3-я Уральская армия стала 15 января 1920 г. Первой Революционной Трудовой армией. В апреле в Казани была создана Вторая Революционная Трудовая армия. Результаты оказались удручающими: солдаты-крестьяне были совершенно неквалифицированной рабочей силой, они спешили вернуться домой и вовсе не горели желанием работать. Железнодорожников, привыкших к тому, что их права защищает профсоюз, приводила в ярость необходимость подчиняться военным. «Военный коммунизм», рожденный марксистскими догмами в условиях экономического краха и навязанный стране, уставшей от войны и революции, оказался полностью несостоятельным. Но в дальнейшем его «политическим завоеваниям» была уготована долгая жизнь.

3. Установление политической диктатуры

Годы «военного коммунизма» стали периодом установления политической диктатуры, завершившей двойной процесс, растянувшийся на годы: уничтожение или подчинение большевикам независимых институтов, созданных в течение 1917 г. (Советы, заводские комитеты, профсоюзы), и уничтожение небольшевистских партий.

Этот процесс (к которому чуть позже добавился запрет на внутрипартийные фракции) проходил поэтапно и разнообразно. Сворачивалась издательская деятельность, запрещались небольшевистские газеты, производились аресты руководителей оппозиционных партий, которые затем объявлялись вне закона, постоянно контролировались и постепенно уничтожались независимые институты, усиливался террор политической полиции — ВЧК, насильно были распущены «непокорные» Советы (в Луге и Кронштадте). Все эти меры проводились иногда по инициативе ВЧК или ее местных органов, иногда с санкции высших партийных эшелонов. Но, в общем, они всегда шли в одном направлении.

Мы уже проследили за тем, как съезд Советов, а потом и его руководящие органы были отстранены от власти, как автономия и полномочия заводских комитетов попали под опеку профсоюзов. В свою очередь профсоюзы, значительная часть которых не подчинилась большевикам (железнодорожники, почтальоны, служащие, рабочие кожевенных заводов), были либо распущены по обвинению в «контрреволюции», либо приручены, чтобы выполнять роль «приводного ремня». Проблема независимости профсоюзов от советского государства была поднята на том самом I съезде профсоюзов (январь 1918 г.), который завершился потерей независимости заводскими комитетами. Большевики всегда считали «нейтральность» профсоюзов «буржуазной» концепцией. Поскольку новый режим «выражал интересы рабочего класса», то, по словам Зиновьева, профсоюзы «постепенно входят составною частью в общий механизм государственной власти, становятся одним из органов рабочей государственности, подчиняясь Советам, как исторически данной форме диктатуры пролетариата». Тот же съезд отверг предложение меньшевиков, настаивающих на праве на забастовку, заявив (этот тезис повторялся теперь на каждом углу), что Республика Советов — рабочее государство и было бы абсурдным рабочим бастовать против самих себя. Чуть позже, чтобы усилить зависимость профсоюзов, большевики поставили их под прямой контроль партии. Внутри профсоюзов коммунисты должны были объединяться в ячейки, подчиняющиеся непосредственно партии, и, следовательно, быть в первую очередь членами партии, а уж во вторую — членами профсоюза. Эти действия против независимости профсоюзов подверглись суровой критике со стороны некоторых большевиков, организовавших так называемую «рабочую оппозицию» внутри партии.

Что же касается небольшевистских политических партий, то они последовательно уничтожались разными способами. 28 ноября 1917 г. кадетов объявили «врагами народа». Левые эсеры, поддерживавшие большевиков до марта 1918 г., разошлись с ними по двум пунктам: террору, возведенному в ранг официальной политики, и Брест-литовскому договору, который они не признавали. После трех месяцев «легальной» оппозиции левые эсеры попытались совершить государственный переворот (6 — 7 июля 1918 г.), закончившийся провалом. Большевики воспользовались этим, чтобы удалить левых эсеров из тех органов (например, сельских Советов), где их позиции были еще очень крепки. Но, несмотря на суды, амнистию, затем новые аресты (в феврале 1919 и в марте 1921 г.), в целом судьба левых эсеров оказалась менее трагичной, чем остальных партий. В 1921 г. всего лишь 26 левоэсеровских руководителей были расстреляны большевиками, несколько десятков сосланы, большинство же обратилось в «большевистскую веру», и многие начали работать в политической полиции.

Остальные эсеры еще в октябре объявили себя непримиримыми врагами большевиков. Верные своим принципам, они намеревались одновременно расправиться и с большевиками, и с белыми. Но это желание осуществить было невозможно ввиду крайней слабости их организации. Из Исполнительного комитета Советов, на заседаниях которого эсеры в конце концов согласились присутствовать (14 июня 1918 г.), их удалили одновременно с меньшевиками за «сеяние смуты». Начались преследования, газеты эсеров были закрыты. От имени Учредительного собрания, где эсеры были в большинстве, они попытались создать временное правительство (летом — осенью 1918 г. в Самаре, затем в Уфе). Но их план провалился, так как эсеры оказались между большевиками и монархической контрреволюцией. Они слишком боялись, «сражаясь с коммунистами, невольно помочь приходу к власти реакционной диктатуры» (Л.Шапиро). Крах временного правительства повлек за собой развал партии эсеров. Некоторые из них, объединившись вокруг Вольского, отказались применять против большевиков силу. За это они получили право издавать газету «Дело народа», запрещенную в январе 1918 г. Эта «свобода» продлилась девять дней (20 — 28 марта 1919 г.). Большая часть эсеров эмигрировала вместе с Авксентьевым и Зензиновым. После окончания гражданской войны большевики организовали крупный публичный процесс над эсерами (8 июня — 25 июля 1922 г.), чтобы возложить на них вину за покушение на Ленина 30 августа 1918 г. и доказать, что, публично отказавшись от вооруженной борьбы в июне 1919 г., руководители этой партии только прикрывали свою истинную политику заговоров, терроризма и сотрудничества с белыми. Практика «амальгамы» в политических процессах использовалась не впервые в истории. 9 июля 1919 г. ЦК большевиков призвал своих активистов «разоблачать и арестовывать кадетов, меньшевиков и эсеров, сообща действующих против советского правительства, то есть в поддержку Деникина».

Меньшевики, объединившись вокруг своих руководителей Дана и Мартова, попытались организоваться в легальную оппозицию в рамках законности. Если в октябре 1917 г. влияние меньшевиков было незначительным, то к середине 1918 г. оно невероятно возросло среди рабочих (печатники, металлурги, рабочие текстильной и химической промышленности). С лета 1918 г. меньшевиков стали постепенно удалять из Советов. Тем не менее в январе 1 919 г. им удалось избрать около 60 делегатов (из 430) на II съезд профсоюзов. До 1921 г., несмотря на аресты, запрет меньшевистских газет и махинации на выборах, у них еще были представители в Советах. За исключением грузинских, порвавших с остальной частью социал-демократов и поддерживающих вмешательство союзнических держав, лишь бы не допустить большевистской интервенции, основная часть меньшевиков не занималась нелегальной деятельностью. В начале 1921 г. они завоевали большое число сторонников в профсоюзах, пропагандируя меры по либерализации экономики, которые затем были переработаны Лениным и ознаменовали собой начало нэпа. В феврале — марте 1921 г. большевики предприняли последнее наступление на меньшевиков: за несколько недель было произведено 2 тыс. арестов, в том числе были арестованы все члены ЦК. Десяти членам ЦК было разрешено выехать за границу, где находился Мартов, остальные были сосланы в Сибирь. Что же касается анархистов, которые одно время вместе с левыми эсерами были «попутчиками» большевиков, то с ними поступили как с обычными уголовниками. ВЧК провела несколько крупномасштабных операций против трех основных анархистских объединений («Голос труда» в Петрограде, «Вольный труд» в Москве и «Набат» на Украине). В Москве 12 апреля 1918 г. в результате серьезных вооруженных конфликтов отрядами ВЧК было убито около 40 анархистов. Примерно 500 человек подверглись аресту. Подобная же операция имела место в Петрограде 23 апреля. Украинские анархисты продолжали сопротивление: на Украине произошло крупное крестьянское восстание, руководимое Махно.

Накануне Октября Ленин говорил, что, взяв власть, большевики ее не упустят. Для большевистского лидера демократический выбор устарел с того момента, как партия, догматично идентифицированная с рабочим классом — двигателем истории, совершила революцию. Сама концепция партии, с марта 1918 г. называемой коммунистической, не допускала разделения власти: эта организация нового типа уже не являлась политической партией в традиционном понимании, так как ее компетенция распространялась на все сферы — экономику, культуру, семью, общество. В этих условиях любая попытка воспрепятствовать контролю за общественным и политическим развитием расценивалась как саботаж.

Правда, в конституции, принятой 10 июля 1918 г., не говорилось, что коммунистическая партия руководит, управляет и ведает всем государственным аппаратом; другие политические образования не запрещались, но в 23-й статье было записано, что, руководствуясь интересами всего рабочего класса, РСФСР лишает отдельных граждан и социальные группы прав, которые они могут использовать в ущерб социалистической революции. Это узаконивало любой произвол властей. Провозглашая в преамбуле уничтожение эксплуатации человека человеком и установление социализма, при котором не будет ни деления на классы, ни государственной власти, Конституция 1918 г. утверждала равенство наций, обязательный для всех труд и воинскую повинность, всеобщее избирательное право. Однако она же создавала категорию отверженных — «лишенцев», не имеющих права голосовать и быть избранными. В эту категорию попадали «тунеядцы», священники, бывшие «буржуи», «дворяне» и те, кто получал доходы не только от своего труда, — то есть многие миллионы людей, ставшие объектом всяческих подозрений Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем (ВЧК), высшего оружия осуществления воли пролетариата, созданной 7 декабря 1917 г. по предложению Ф.Дзержинского, ставшего ее первым председателем. Поначалу ВЧК задумывалась как орган расследования и ее репрессивные меры сводились к конфискации имущества и продовольственных карточек. Задача по организации такой полиции возлагалась на местные Советы. Местные ЧК быстро присвоили себе право после короткого суда расстреливать арестованных. Большевистские руководители, и особенно Ленин, приветствовали растущий «народный террор», готовый захлестнуть всю страну. «Надо поощрять энергию и массовидность террора», — писал Ленин 26 июня 1918 г. За годы гражданской войны численность ВЧК увеличилась с 1 тыс. человек в апреле 1918 г. до 37 тыс. в январе 1919 г. Весной 1921 г. в ее рядах насчитывалось уже 233 тыс. человек. Декрет от 6 июня 1918 г. восстановил смертную казнь. Но чекисты не дожидались этого закона, чтобы расправиться со своими политическими противниками. Правда, массовый характер казни приобрели только после покушений на Ленина и Урицкого 30 августа 1918 г. Вот тогда и начался настоящий «красный террор»: 3 сентября в Петрограде было расстреляно 500 заложников и подозрительных лиц. Одиночные казни теперь в расчет не принимались. Конечно же, свирепствовали не только чекисты, но и белогвардейцы, которые «огнем и мечом» наводили свой порядок в «красных районах». В сентябре 1918 г. местные ЧК (примерно 400) получили от Дзержинского распоряжение, где уточнялось, что в своих действиях, то есть обысках, арестах и казнях, ЧК совершенно независимы, но после их проведения чекисты должны направлять отчеты в Совнарком.

ВЧК ввела две карательные меры, до революции в России не применявшиеся: взятие заложников и трудовые лагеря — структура, получившая впоследствии огромное развитие. Троцкий первым приложил серьезные усилия к созданию лагерей (приказ от .4 июня 1918 г.). Туда были помещены белочехи, отказавшиеся сдать оружие. В августе в Муроме и Арзамасе были организованы два лагеря для «провокаторов, контрреволюционных офицеров, саботажников, паразитов и спекулянтов». 5 сентября 1918 г., в разгар «красного террора», Совнарком одобрил создание лагерей и признал, «что необходимо обеспечить Советскую Республику от классовых врагов путем изолирования их в концентрационных лагерях». 15 апреля 1919 г. правительство своим декретом одобрило эту структуру, в которой детально были разработаны условия принудительной работы в лагерях, находящихся в ведении НКВД (Народного комиссариата внутренних дел). Функционировали два вида лагерей: одни были в ведении НКВД (туда направлялись люди, уже осужденные трибуналом), другие — ВЧК (там находились «потенциальные классовые враги», «чуждые элементы», «паразиты», арестованные на всякий случай в административном порядке). Данные по количеству заключенных в лагерях во время гражданской войны очень неточны. Сошлемся на сведения самих репрессивных органов. 1 января 1921 г. в 107 лагерях НКВД насчитывалась 51 тыс. заключенных, в лагерях ВЧК — 25 тыс. Один из руководителей ВЧК, Лацис, на страницах «Известий» 6 февраля 1920 г.. писал, что в 1918 — 1919 гг. политическая полиция арестовала 128 тыс. человек. 54500 из них были освобождены, 9641 — казнены. Цифры, без сомнения, одновременно занижены и преувеличенно точны, тем более что сотни местных ЧК действовали без согласования с центральным органом. Конквест, а затем Леггетт приводят цифру в 140 тыс. жертв ВЧК за 1917 — 192 2 гг., но и она, по словам Леггетта, остается «очень сомнительной».

4. Конец гражданской войны: почему большевики победили?

Год 1919-й был для большевиков решающим. Они создали надежную и постоянно растущую армию. Их противники, активно поддерживаемые бывшими союзниками, объединились между собой. Мятеж адмирала Колчака (18 ноября 1918 г.) положил конец беспорядочным действиям антибольшевистской коалиции, куда уже не входили эсеры. Бывшие союзники решили уточнить цели интервенции: «изолировать большевизм — новое и чудовищное явление империализма — с помощью санитарного кордона, который... заставил бы его погибнуть от истощения; создать центры союзнических сил, вокруг которых смогли бы объединиться под эгидой Антанты здоровые элементы России в целях обновления своей страны».

В течение 1919 г. белогвардейцы предприняли три грандиозных, но плохо скоординированных наступления против большевиков, контролировавших центр России. В марте адмирал Колчак начал широким фронтом наступать от Урала к Волге. После первых успешных операций, вместо того чтобы продвигаться на соединение с армиями Деникина, приближающимися к Саратову, и согласовать свои действия с южными армиями, он решил наступать на восток и первым войти в Москву. Это дало большевикам возможность направить против его войск свои ударные силы, чтобы затем повернуть их против белой армии, движущейся с юга. Колчак, разбитый войсками С.Каменева, вынужден был отступать в тяжелейших условиях, поскольку сибирские крестьяне восстали против своего правительства, которое подписало приказ о возвращении земли бывшим владельцам. Преследуемый партизанами, Колчак был взят в плен и расстрелян в Иркутске в феврале 1920 г.

Начав свое продвижение с Кубани, генерал Деникин в результате упорных боев (конец 1918 — лето 1919 г.) в конце концов установил контроль над большей частью Украины. Он сломил сопротивление Петлюры, предводителя Украинской Думы, которая захватила власть после ухода немцев, и разгромил большевиков, поддерживаемых в тот момент сторонниками анархиста Махно. В июне 1919 г., собрав армию в 150 тыс. человек, Деникин начал наступление на Москву по всему 700-километровому фронту от Киева до Царицына. В сентябре его войска дошли до Воронежа, Курска, Орла. До столицы оставалось менее 4 00 км. В это время войска генерала Юденича выступили со стороны Прибалтики. Это наступление, поддержанное латвийскими и эстонскими частями, а также английскими танками, было остановлено в конце октября менее чем в 100 километрах от Петрограда, когда Ленин уже потерял надежду сохранить столицу. Деникинские войска вынуждены были оставить Орел и Воронеж. Красная Армия перешла в наступление. Белые отступили к Крыму, где Деникин передал командование оставшейся армией (менее 40 тыс. человек) барону Врангелю, который сопротивлялся до ноября 1920 г.

В конце 1919 г. победа большевиков не вызывала больше сомнений. Иностранные войска возвращались домой: после восстания, поднятого 6 апреля в их частях, французы начали эвакуацию из Одессы. 27 сентября англичане оставили Архангельск. Осенью 1919 г, интервенты вынуждены были уйти с территории Кавказа (в Батуме они оставались до марта 1921 г.) и Сибири. Лишь японцы, надеявшиеся сохранить позиции на Дальнем Востоке, не вывели оттуда свои войска. За несколько месяцев большевикам удалось поправить свое серьезно пошатнувшееся положение. Этот неожиданный успех (великие державы были уверены, что большевистский режим продержится не более нескольких месяцев) объяснялся не столько способностью большевиков мобилизовать свои силы и создать достаточно надежную армию, сколько беспрестанными политическими ошибками их противников.

В 1919 г., несмотря на большое количество дезертиров, Красная Армия, состоящая из нескольких сотен тысяч боеспособных людей, стала реальной силой. Ею командовали известные военачальники (Тухачевский, Буденный, Каменев), она пользовалась всеми экономическими привилегиями (страна в первую очередь кормила и одевала армию) и своим стратегическим расположением в центре страны, то есть единственной ее части, где довольно густая сеть железных и прочих дорог позволяла перемещать войска на любой участок фронта, чтобы достичь временного, но решающего преимущества.

Политические просчеты белых сил оказались для них роковыми. Колчак и Деникин отменили октябрьский Декрет о земле, настроив против себя крестьян именно в тот момент, когда те были недовольны большевистским режимом и политикой продразверстки. Но из двух зол — казавшегося им временным и другого, представляющегося окончательным возвратом к прошлому, — они выбрали меньшее. В тылу колчаковской и деникинской армии началась партизанская война, серьезно осложнившая их отступление. Кроме того, белогвардейцы оказались неспособны на переговоры с демократической оппозицией и умеренными социалистами. Были запрещены профсоюзы и просоциалистические партии. Произвол белых, при власти которых было совершено много карательных операций, особенно погромов (только в июле 1919 г. на Украине было организовано около 50 погромов, направленных в основном против евреев и большевиков), лишил их поддержки широких слоев городского населения, отнюдь не желавших присоединяться к большевикам. Лозунг Деникина «Россия будет великой, единой, неделимой» не оставлял никакой надежды инородцам, стремящимся к автономии и независимости. Союзники предложили белогвардейцам предоставить финнам и полякам независимость, а Прибалтике и Кавказу — автономию. Белые отказались от таких «сделок», угрожающих единству «Великой России». Поэтому осенью 1919 г. в решающий момент совместного наступления Деникина и Юденича они потеряли поддержку Эстонии, Финляндии и Польши. Пилсудский, отлично знавший, что польские национальные притязания наверняка не будут удовлетворены белыми генералами, которым он мог бы оказать большую помощь, предпочел ждать их поражения, прежде чем начать наступление на советское государство. Белые утратили и расположение кавказских народов, готовых довольствоваться статусом федерации. Упорство Деникина, а затем Врангеля по отношению к требованиям казаков лишило белых доверия и их самых верных союзников.

Во главе белой армии стояли профессиональные военные, но никудышные политики. Разобщенные личными амбициями, они ограничивались единственной непопулярной программой — реставрацией старых порядков.

Большевики, напротив, с необычайной ловкостью овладели искусством пропаганды в самых разнообразных формах. Открывались курсы политграмоты, там, где это было возможно, использовалось кино, по стране курсировали агитпоезда, миллионными тиражами выпускались революционные плакаты, листовки, брошюры, газеты, распространявшие ленинские идеи. Иностранная интервенция в поддержку белых позволила большевикам представить себя защитниками Родины-матери: они охраняли земли России от иностранных захватчиков, сообщники которых внутри страны могли считаться только «врагами народа».

Кроме этого, большевики были сильны тем, что присоединившимся к ним предоставлялась возможность войти в новый, только создающийся государственный аппарат и открывалась заманчивая карьера в будущем обществе. За годы гражданской войны численность партии значительно возросла (от 200 тыс. в конце 1917 г. до 750 тыс. в марте 1921 г.). Конечно же, все новые члены партии, наполовину рабочие и солдаты-крестьяне, а в остальном «различные» элементы (в основном мелкие служащие), не могли сразу получить продвижение по службе. Однако параллельно с кардинальными изменениями в социальной структуре партии (большевистская «старая гвардия», состоящая из «мелкой буржуазии» и интеллигенции, вытеснялась народными и люмпен-пролетарскими элементами самых различных политических оттенков) зарождалась новая, особая система выдвижения. За годы гражданской войны для бывших членов солдатских комитетов, делегатов Советов, активистов районных и заводских комитетов, красногвардейцев, профсоюзных деятелей, рабочих, состоявших в «продовольственной армии», «красных офицеров» (в подавляющем большинстве молодых людей, вступивших в партию) освободилось много вакансий в партийном аппарате, политической полиции, армии, общественных организациях (профсоюзах), политических и административных учреждениях (Советах). Эту тенденцию иллюстрируют два примера. Первый касается одной группы петроградских рабочих (2 тыс. человек) — членов партии, летом 1918 г. призванных в «продотряды». Что с ними стало через три года? Только 22% возвратились на предприятия, всего 8% — в деревни, некоторые (9%) возобновили учебу, все остальные нашли «административную» работу. Второй пример такого перемещения-продвижения: согласно частичной переписи коммунистов в октябре 1919 г., существовала удивительная диспропорция между их социальным происхождением и профессиональной деятельностью. 52% были выходцами из рабочих семей, 18% — из крестьян, 30% — другого социального происхождения; при этом 11% оставались рабочими, 3% — крестьянами, 25% служили в Красной Армии, а б 1 % — находились на «административной» работе.

В начале 1920 г. только Врангель продолжал безнадежно сражаться в Крыму. Высший совет союзнических стран решил снять экономическую блокаду, что, впрочем, не означало восстановления торгового обмена с Советской страной. К этому времени Финляндия, Польша и Прибалтика получили независимость, а Грузия, Армения и Азербайджан хотели отсоединяться. Подписав в 1920 г. мирный договор с Эстонией, советское правительство попыталось нормализовать свои отношения с Польшей. Оно предложило Варшаве решение вопроса о границах, более выгодное по сравнению даже с вариантом восточных границ лорда Керзона после заключения Версальского договора, которым фактически санкционировалось возрождение польского государства. Однако эти предложения были отклонены. Глава польского государства Ю.Пилсудский надеялся восстановить «великую Польшу» в прежних границах (до разделов Польши), чтобы она возглавила союз стран, куда бы вошли Украина, Белоруссия, Литва и районы проживания казачества. В апреле 1920 г., заключив союз с Петлюрой, скрывавшимся в Галиции, польская армия оккупировала Украину. Эту операцию поддержала Франция, мечтавшая о как можно более сильной Польше, противостоящей России и Германии. Поляки продвигались стремительно: 8 мая был сдан Киев. Однако Красной Армии удалось овладеть ситуацией, подняв крестьян на борьбу с вечными «угнетателями-феодалами» и придав войне патриотическую окраску. 13 июня поляки оставили Киев. В июле Красная Армия продвигалась по 2 0 км в день и к концу месяца достигла линии Керзона. Вопрос о том, преследовать ли врага на территории Польши, обсуждался руководством партии. В отличие от позиции по Брест-Литовску, на этот раз Ленин выступил за продолжение революционной войны. Троцкий был против, полагая, что если война станет освободительной для Польши, то она только укрепит авторитет Пилсудского. Ленин же надеялся, что победоносное вступление Красной Армии в Польшу повлечет за собой восстание польского рабочего класса.

В действительности Ленин рассчитывал на большее: революция в Польше могла вызвать революционные выступления в Германии. Долгожданной и столь важной немецкой революции можно было бы помочь силами Красной Армии. В конце июля 1920 г. советские войска вступили в Польшу. В Белостоке Красная Армия поддержала создание Временного революционного комитета, состоящего из поляка Мархлевского и председателя ВЧК Дзержинского. Комитет обратился к трудящимся с лозунгом: «Земля — крестьянам, власть — Советам!» Революционный оптимизм большевиков подогревался многообещающими фактами. Немецкие рабочие Данцига — главного порта, откуда поступала западная помощь Польше, — забастовали, не желая больше доставлять оружие польской армии, их поддержали английские докеры. Этот пролетарский интернационализм, однако, резко пошел на убыль, когда в середине августа Красная Армия под командованием Тухачевского и Буденного перешла Вислу и подошла к воротам Варшавы. Патриотические настроения рабочего класса Варшавы позволили Пилсудскому в последний момент мобилизовать 80-тысячную армию. Франция направила в Польшу в качестве военного советника генерала Вейгана. Теперь Красная Армия воспринималась уже не как «пролетарская армия», а как захватнические войска заклятого врага. Груз истории и национализма давил на большевиков всей своей тяжестью. Ситуация на театре военных действий снова круто изменилась: Красную Армию вытеснили из Польши за несколько недель. На этот раз в результате перемирия восточная граница Польши пролегла по линии Керзона, что было для нее менее выгодно, чем предложение Москвы в 1920 г. Спустя несколько месяцев эта граница была узаконена мирным договором, подписанным в Риге 18 марта 1921 г. Окончание войны с Польшей позволило Красной Армии окончательно разделаться с последней белой армией барона Врангеля, который, пока большевики занимались распространением революции на Западе, добился в Крыму временного успеха. Революция на Западе не удалась, и разгром Врангеля в ноябре 1920 г. ознаменовал собой конец иностранной интервенции, а затем и гражданской войны.

5. Рождение Коминтерна

В России победили большевики. Правда, они полагали, что такая отсталая страна сможет построить социализм только при условии его победы в крупных капиталистических развитых странах. С момента краха II Интернационала и начала войны Ленин был убежден в необходимости восстановить Интернационал, но на новой основе, порвав с реформизмом. Катализатором и трамплином для создания новой организации должна была стать победа большевистской революции, которую большевики считали прелюдией к мировой революции. В 1918 г. внутренние задачи укрепления новой власти и налаживания связей, разрушенных войной, а также изоляция России затруднили работу по образованию Интернационала. Проигранная война и революция в Германии, создание германской коммунистической партии, подготовка к собранию в Берне партий II Интернационала — все это побудило большевиков срочно созвать I конгресс по основанию Коминтерна (6 — 9 марта 1919 г.). Несмотря на возражения немецкого делегата Эберлейна, по поручению своей партии высказавшегося • против создания такой организации, считая это преждевременным (германская коммунистическая партия, верная в этом отношении заветам Розы Люксембург, убитой в январе 1919 г., опасалась, что Интернационал будет узурпирован компартией России; Роза Люксембург много раз критиковала ее сверхцентрализованную структуру военного типа, сдерживающую «творческую активность» масс и внутреннюю демократию), 34 делегата (30 из них жили в Москве и работали в комиссариате иностранных дел, двое — случайные гости, и только у двоих были мандаты) большинством голосов одобрили это решение. На I конгрессе Коминтерна в Исполнительный комитет были избраны в основном русские, украинцы и латыши. Выражая свою признательность русскому пролетариату и его руководящей партии, в первом же документе Коммунистический Интернационал призвал всех трудящихся оказывать давление на свои правительства, в том числе революционными средствами, чтобы те прекратили интервенцию против Республики Советов.

Если на I конгрессе было только зарегистрировано создание Коминтерна (II Интернационал никак не мог возродиться), то на II конгрессе, проходившем в Москве с 19 июля по 9 августа 1920 г., царила обстановка всеобщего воодушевления. Красная Армия наступала на Варшаву. Шло построение «нового мира». Конгресс проходил в мессианском ожидании развязывания классовой борьбы. Участники конгресса (200 делегатов из 35 стран) полагали, что существуют все необходимые объективные условия для мировой революции. Единственное, чего не хватало, — партий, способных воспользоваться этими условиями и создать субъективные предпосылки для ее окончательной победы. Главным препятствием на пути к победе оставалось влияние реформистов и социал-демократов на рабочий класс. Поэтому основная задача II конгресса состояла в углублении разрыва с социал-демократией. Коминтерн должен был стать боевым органом международного пролетариата, единой коммунистической партией с филиалами в каждой стране. Чувствуя себя великими победителями, Ленин и Троцкий выдвинули двадцать одно драконовское условие для вступления в Коминтерн. Эти условия предусматривали укрепление единства учения, единства действий и единую власть данной организации, ядром которой по-прежнему была Москва, но теперь положение Москвы стало более прочным, чем когда-либо.

V. КРИЗИС «ВОЕННОГО КОММУНИЗМА» 

1. Экономическая отсталость и социальная деградация

В начале 1921 г. гражданская война закончилась, советская Власть упрочилась. Однако положение в стране становилось все более катастрофичным. Продолжающаяся политико-экономическая диктатура «военного коммунизма» вызвала волну возмущения в деревне. Внутри самой партии наметился раскол. Даже те, кто находился в авангарде Октябрьской революции — моряки и рабочие Кронштадта, — и те подняли восстание. Для нового строя это было самым суровым приговором.

Эксперимент «военного коммунизма» был проведен на полностью разложившейся экономике и привел к неслыханному спаду производства: в начале 1921 г. объем промышленного производства составлял только 12% довоенного, а выпуск железа и чугуна — 2,5%. Создание в феврале 1920 г. центральных плановых органов (Госплан) и национализация почти всех предприятий в основном остались на бумаге. Аппараты Госплана и ВСНХ оказались неспособными к крупномасштабному планированию и управлению. Значительная часть вроде бы национализированных предприятий не поддавалась никакому государственному контролю, каждое предприятие действовало своими силами, как могло, сбывая свою мизерную продукцию на черном рынке. Государство, присвоившее себе монополию на распределение, могло предложить крестьянам для «обмена» очень скудный ассортимент промышленных товаров. В 1920 г. их производилось на сумму 150 млн. руб. золотом. Зерно выращивалось на сумму в 20 раз большую, хотя все равно это было меньше 64% довоенного уровня. Крайний недостаток товаров, их дороговизна не могли побудить крестьянина производить продукты на продажу, тем более что любые излишки тут же изымались. По сравнению с довоенным периодом объем продуктов, шедших на продажу, сократился на 92%. Дробление крупных владений, уравниловка, навязываемая сельскими властями, разрушение коммуникаций, разрыв экономических связей между городом (где уже не было ни рабочих мест, ни продуктов) и деревней, продразверстка — все это привело к изоляции крестьянства и возвращению к натуральному хозяйству. Замкнувшись в себе, крестьянство легче, чем другие классы, пережило невероятные социальные потрясения, порожденные мировой войной, революцией и гражданской войной. Оно вобрало в себя покидающих города горожан, многие из которых еще сохранили связи с родной деревней. После революции Россия оказалась более аграрной и крестьянской, чем до войны.

Продолжение политики продразверстки, за счет которой государственная казна пополнялась на 80%, было для крестьянства невыносимым грузом (в два раза превышавшим земельные налоги и выплаты 1913 г.), и это по-прежнему являлось главной причиной недовольства в деревнях. В 1918 г. советская статистика зарегистрировала 245 крестьянских бунтов против большевистской власти. В 1919 г. целые районы перешли под контроль восставших крестьян, организованных в отряды, насчитывавшие тысячи, иногда десятки тысяч человек. Они сражались то с красными (в белорусском Полесье, в Поволжье), то с белыми (в тылу Колчака, в Сибири и на Урале). Борьба Махно сначала против белых, потом против красных была выдающимся тому примером как по срокам (она длилась почти три года), размаху (50 тыс. партизан составляли целую армию), разнородности социального состава (среди бойцов армии Махно были крестьяне, железнодорожники, служащие самых разных национальностей, населявших Украину, — евреи, греки, русские, казаки), так и по своей политической анархистской программе. «Мы за большевиков, но против коммунистов», — говорил Махно. Это означало: за большевиков, одобрявших захват земель крестьянами, но против коммунистов, изымавших излишки, насаждавших колхозы и забиравших власть в свои руки, прикрываясь Советами. Махно считал, что никакая власть не может диктовать массам свою волю. Структура политической жизни должна зиждиться на существовании свободных объединений, во всем соответствующих «сознанию и воле самих трудящихся». После того как Махно сражался против Петлюры, преследовал отступающие войска Деникина, отражал наступление Врангеля, он был объявлен большевиками вне закона. Борьба с белыми закончилась, и Красная Армия была теперь самой многочисленной. В августе 1921 г., после изнурительных боев, длившихся несколько месяцев, последние сторонники Махно пересекли румынскую границу.

После разгрома белых исчезла угроза возвращения крупных собственников. Крестьянские восстания против большевиков вспыхивали с новой силой. Зимой 1920/21 г. в Западной Сибири, Тамбовской и Воронежской губерниях организовались десятки «повстанческих армий». В январе 1921 г, крестьянская армия под руководством эсера Антонова, насчитывающая 50 тыс. человек, захватила всю Тамбовскую губернию. Программа этого восстания, принятая в мае 1920 г. крестьянским губернским съездом в Тамбове, включала в себя свержение коммунистической партии, созыв Учредительного собрания на основе всеобщих выборов, власть Временного правительства, состоящего из представителей всех партий и организаций, боровшихся прошв большевиков, передачу земли тем, кто ее обрабатывает, прекращение продразверстки, отмену деления народа «на классы и партии». Правительство направило против восставших настоящие военные экспедиции. В мае 1921 г. Тухачевский, дошедший с Красной Армией до Варшавы, во главе 05 тыс. человек, усиленных отрядами специальных войск ВЧК, Имевших на вооружении сотни артиллерийских орудий, броневики и самолеты, выступил на подавление антоновского мятежа. Красной Армии понадобилось несколько месяцев, чтобы «усмирить» область. «Выселяли» целые деревни.

Весной и летом 1921 г. на Волге разразился жуткий голод. После конфискации излишков предыдущей осенью у крестьян не осталось даже зерна для следующего посева, к этому добавились сильная засуха и разрушительные последствия гражданской и «крестьянской» войн. Несмотря на принятые (слишком поздно!) меры — создание Всероссийского комитета помощи голодающим и обращение к международному содействию (организованное «Американ Релиф администрейшн»), от голода погибло более 5 млн. человек. К этой цифре следует прибавить 2 млн. умерших от тифа в 1918 — 1921 гг., 2,5 млн. убитых в первой мировой войне и миллионы жертв гражданской войны (по разным подсчетам, их число колеблется от 2 до 7 млн.).

В начале 1921 г. положение в городе было не лучше, чем в деревне. По-прежнему крайне не хватало продовольствия. Последствия неурожая сказались и в промышленности: производительность труда в некоторых отраслях снизилась на 80% по сравнению с довоенным уровнем. Многие заводы закрылись из-за нехватки топлива. В феврале 1921 г. остановились 64 самых крупных завода Петрограда, в том числе Путиловский. Рабочие оказались на улице, некоторые из них уехали в родные деревни в поисках пропитания. В 1921 г. Москва потеряла половину своих рабочих, Петроград — 2/3. В 192 1 г. русский пролетариат — «победоносный революционный класс» — составлял менее 1 млн. человек. 600 тыс. рабочих служили в армии, 180 тыс. из них были убиты, 80 тыс. состояли в «продотрядах», очень многие начали работать в «аппаратах» и органах нового государства.

За годы гражданской войны резко уменьшилось число городских жителей (составлявших в 1917 г. лишь 18% населения). Большинство из 2 млн. эмигрантов были горожанами. В основном это были люди из имущих классов старой России, а также представители свободных профессий и интеллигенция — самая «европеизированная» прослойка русского общества, В 1917 — 1921 гг. крупные города не только опустели, но и изменились по своей социальной структуре. Демографические данные по Москве и Петрограду 1920 г. говорят о снижении уровня экономической и культурной элиты, сокращении числа рабочих, уменьшении количества торговцев и ремесленников и одновременно с этим об удивительной выживаемости таких маргинальных категорий, как лакеи, курьеры, посредники, и других представителей полусвета, которым был на руку царящий беспорядок и которые наживались на небольших и крупных сделках черного рынка. Лишь одна социальная категория действительно увеличилась: стало больше государственных служащих, поскольку основным работодателем было государство. К этой категории примкнула «рабочая интеллигенция», множество мелких бюрократических чиновников из дореволюционных учреждений, а также представители бывших правящих классов, которым удалось благодаря своему образованию найти работу и хотя бы временное убежище. Для большевистского режима эта категория служащих была ненадежной из-за ее «непролетарского» происхождения. Впоследствии оно станет для этих людей причиной крупных неприятностей. Клеймо «из бывших» стереть было невозможно.

2. Изменения и кризис в партии

В 1919 — 1920 гг. в партии начались раскол и внутренние разногласия, отражавшие разочарование многих большевиков провалом «военного коммунизма». После Октября партия значительно увеличилась: туда вступили многие, кого в 1918 г. журнал «Коммунист» определил как «полуинтеллигентов» (рассыльные в лавках, секретари, мелкие чиновники и прочие), кто при старом режиме не мог даже и думать о какой-либо карьере и кто выдвинулся благодаря революции. Эта прослойка, как отмечалось в «Коммунисте», играла роль консервативной социальной группы, с недоверием относящейся к рабочим массам. Чтобы воспрепятствовать притоку в партию элементов, способствующих ее «бюрократизации», на VIII съезде руководство партии решило провести «чистку» своих рядов. Кампания «идеологического контроля» продолжалась полгода. Около 150 тыс. коммунистов (треть всего состава) либо вышли из партии, либо были исключены (чаще всего за карьеризм, политическую пассивность, незнание устава и программы, пьянство, веру в бога и за другие действия, «несовместимые с честным именем коммуниста»). На этом же съезде руководство партии выработало принципы вступления в партию (действовавшие вплоть до конца 30-х гг.), согласно которым принятие в партию истинных пролетариев было единственным залогом против «бюрократизации» ее аппарата. Крестьяне являлись кандидатами «второго порядка», вступление прочих было ограничено. В то же время руководство сознавало, что истинных пролетариев немного (Ленин и Бухарин долго разрабатывали тезис о «деклассировании» пролетариата) и их компетенции недостаточно, чтобы занимать ответственные должности. Эта принципиальная проблема была частично решена в 30-е гг., когда в результате широкой кампании профессионального обучения рабочих-коммунистов чистота социального происхождения стала соответствовать уровню образования, что позволило самым лучшим быть одновременно «коммунистами и специалистами». Тем временем, несмотря на чистку 1919 г., в партию продолжали вступать люди «непролетарского» происхождения. В марте 1921 г. рабочие-коммунисты составляли только 40% членов партии (и то эти цифры завышены, поскольку каждый вступающий старался приписать себе «истинное» пролетарское происхождение). Что касается большевистской «старой гвардии» (то есть вступивших в партию до февраля 1917 г.), то она еще занимала большинство ответственных постов, но составляла менее 2% всех коммунистов (12 тыс. из 750 тыс.).

На фоне экономических и социальных трудностей возрастало напряжение между рабочими, живущими плохо, как никогда (на свою зарплату они могли приобрести только половину прожиточного минимума), и «хорошо накормленными и хорошо одетыми» руководителями. «Мы чувствуем к ним классовую ненависть», — писал в ноябре 1920 г. один рабочий в «Петроградской правде». Разногласия, имеющиеся внутри партии с 1919г., проявились к концу 1920 г. Лидеры первого оппозиционного движения («рабочая оппозиция»), профсоюзные деятели Шляпников, Лутовинов и Киселев, к которым примкнула Коллонтай, потребовали передать управление промышленностью профсоюзам, создать для этого на их основе специальный выборный орган. На каждом предприятии руководство должны были осуществлять рабочие комитеты, подчиняющиеся только вышестоящему профсоюзному органу. Такая политика стремилась уничтожить господство местных и центральных партийных органов. Однако в тезисах «рабочей оппозиции» не было статьи, указывающей на то, что в будущих всемогущих профсоюзах власть должна принадлежать не только коммунистам, которые в 1921 г. составляли в профсоюзах меньшинство и влиянием не пользовались. В них говорилось только о том, что рабочим предоставляется право свободно выбирать своих представителей из любых партий.

В отличие от «рабочей оппозиции» Троцкий стремился, с одной стороны, к скорейшему слиянию профсоюзов с государственным аппаратом, а с другой — к введению так называемой «производственной демократии», идея которой заключалась в том, чтобы увеличить прослойку рабочей аристократии в рамках милитаризованной промышленности, призванную заменить бюрократию партийных функционеров. По армейскому образцу укрепились бы центральная партийная власть и рабочая дисциплина, при этом самым преданным рядовым коммунистам давалась бы возможность продвинуться по службе.

В августе 1920 г. по предложению Троцкого вместо профсоюза железнодорожников была создана Центральная транспортная организация — Цектран. Против «полицейской диктатуры Цектрана, терроризирующего железнодорожников с помощью буржуазных специалистов» (Зиновьев), восстали не только профсоюзные руководители во главе с Томским и членами «рабочей оппозиции», но и Зиновьев, который на страницах «Петроградской правды» развернул дискуссию о свободах и необходимой демократизации партии. Он считал, что пора вернуться к принципу выборности внутри рабоче-крестьянской демократии. Такого же мнения придерживались с 1919 г. «демократические централисты» во главе с Оболенским, Сапроновым и Максимовским.

В течение трех месяцев (декабрь 1920 — февраль 1921 г.) эти различные позиции были объектом непрерывных публичных дебатов, свидетельствовавших о разногласиях в руководстве партии. По вопросу о профсоюзах Ленин выработал компромиссное решение («платформа десяти»), поставившее на одну доску «рабочую оппозицию» и Троцкого, которого критиковали за то, что он допустил «вырождение централизма и милитаризованных форм работы в бюрократизм, самодурство, казенщину».

Накануне открытия X съезда партии, который должен был начаться 8 марта 1921 г., когда шло обсуждение всех предложенных платформ, произошло событие, окончательно решившее судьбу всех форм внутрипартийной оппозиции: восстали моряки и рабочие Кронштадта,

3. Кронштадтское восстание

В феврале экономическое положение в Петрограде ухудшилось: закрылись десятки заводов, хлебная норма рабочих была снова урезана. Рабочие требовали возможности свободно запасаться продуктами в деревне, не боясь быть арестованными как мешочники. Власти им отказали. Начались демонстрации, потом забастовки. 24 февраля партийные власти Петрограда объявили чрезвычайное положение и арестовали всех еще находившихся на свободе меньшевиков и эсеров, заподозренных в поддержке рабочих волнений. ЦК партии разрешил рабочим ездить в деревню за продовольствием, что сняло напряжение в Петрограде. Тем временем волнения достигли Кронштадта. Еще летом 1917 г. моряки этой военной базы зарекомендовали себя как самый беспокойный элемент большевистской партии. В «июльские дни» они в своих действиях пошли дальше, чем партийное руководство. Сначала они были сторонниками террора, затем сблизились с анархистами (некоторые из них были родом с Украины, в то время захваченной Махно) и стали критиковать «диктатуру большевистских комиссаров». 28 февраля 1921 г. экипаж; броненосца «Петропавловск» проголосовал за резолюцию, которая должна была стать хартией восстания. Основными требованиями были переизбрание Советов тайным голосованием с предварительными дискуссиями и свободными выборами; свобода слова и печати в пользу «рабочих, крестьян, а также анархистов и левых социалистов»; освобождение всех политзаключенных; уравнивание пайков для всех, кроме «рабочих горячих цехов»; прекращение насильственных конфискаций, свободный труд ремесленников, не использующих наемных рабочих; для крестьян — полная свобода «делать со своей землей все, что угодно... и выращивать скот, при условии, что они не применяют наемную рабочую силу».

Эти требования, исходившие сразу от всех социалистических и анархических группировок, а не от какой-либо отдельной партии, в какой-то мере повторяли тезисы Зиновьева, напечатанные в «Петроградской правде». Узнав о принятии резолюции моряков «Петропавловска», в Кронштадт выехал Калинин, председатель ЦИК съезда Советов. Его выпроводили оттуда под улюлюканье 12 тыс. моряков, к которым присоединилась по меньшей мере половина из 2 тыс. коммунистов Кронштадта. Центральный Комитет партии поспешил заклеймить восстание как контрреволюционный заговор, подстрекаемый с Запада белогвардейцами, руководимый царским генералом и поддерживаемый кадетами, меньшевиками и эсерами. 2 марта бунтовщики организовали Временный революционный комитет, полностью состоящий из матросов рабочего или крестьянского происхождения. Комитет возглавил Петриченко — писарь с «Петропавловска». Оба военных комиссара Кронштадта подверглись аресту, этим акты насилия ограничились. Несколько находившихся на базе военных офицеров не были согласны с Временным комитетом, и уж тем более они не стояли во главе восстания, как утверждал ЦК партии. Офицеры хотели бы незамедлительно установить связь с материком, чтобы восстание перекинулось на столицу. Комитет со своей стороны, наивно уверенный в правоте своего дела, отказывался от применения оружия, за исключением обороны в случае атаки. Советское правительство направило Временному комитету ультиматум, в котором тому, кто готов был сдаться, гарантировалась жизнь.

Для партии ситуация была очень серьезной. Призыв восставших к «третьей революции», которая «выгнала бы узурпаторов и покончила бы с режимом комиссаров», мог быть с радостью поддержан не только петроградскими рабочими, но и там, где еще не были подавлены крестьянские бунты Махно и Антонова. Троцкий поручил Тухачевскому подавить восстание. Для того чтобы стрелять в народ, герой польской кампании набрал молодых курсантов из военной школы, не имеющих «революционного опыта», и солдат из специальных войск ВЧК. Военные действия начались 7 марта, а через десять дней Кронштадт пал. После захвата морской военной базы репрессиям подверглись тысячи людей. Официальный процесс над ними так и не состоялся.

4. X партийный съезд — решающий поворот

Когда войска Тухачевского вели подавление кронштадтского мятежа, в Москве начал работу X съезд партии (8 марта 1921 г.). На съезд были вынесены два важнейших вопроса: первый — о запрещении фракций внутри партии (постановление по этому вопросу потом еще долго определяло политическую жизнь в СССР), и второй — о замене продразверстки, три года тяготевшей над крестьянами, продналогом — мерой на первый взгляд ограниченной, но последствия которой было трудно сразу предугадать и с введения которой началась новая экономическая политика (нэп).

Основополагающие документы принимались почти что наспех, в последний день съезда, после долгих дискуссий о профсоюзах (представление и обсуждение мер, вводящих нэп, занимает всего 20 страниц из 330 в полном издании стенографического отчета съезда). После съезда резолюция по продовольственному налогу должна была быть дополнена двумя сериями других экономических мер. Одна узаконивала свободу внутренней торговли, другая — предоставление концессий частным предпринимателям. В мае 1921 г. было разрешено создавать мелкие частные предприятия, в июле денационализировались учреждения, где по найму работало менее 21 человека. Только за один год более 10 тыс. предприятий было переуступлено частным лицам, иногда бывшим владельцам, на срок от двух до пяти лет взамен 10 — 15% производимой ими продукции. Часть из них стали смешанными предприятиями с участием иностранных фирм. Рабочие получили право переходить с завода на завод, возрос авторитет инженеров и технических кадров.

Было ли введение нэпа вызвано событиями в Кронштадте? Вряд ли. Идея изменить политику по отношению к крестьянству, о которой давно говорили меньшевики, уже витала в воздухе. В конце 1920 г. Ленин в опубликованной впоследствии беседе с Кларой Цеткин признал «ошибочность политики продразверстки». 17 и 23 февраля в «Правде» появились две статьи, где говорилось о возможности введения продовольственного налога, который вдохновил бы крестьян на увеличение посевных площадей. Кронштадтский мятеж и приближающийся весенний сев ускорили принятие решения, которое, видимо, обдумывалось в течение всего февраля. Можно легко объяснить осмотрительность, проявленную Лениным, принимавшим эти меры «под шумок» и в несколько этапов. Среди коммунистов они не могли не Вызвать глубокого недоумения. Так же как в Брест-Литовске, им казалось, что советская власть отказывается от своих принципов и законности и что это ведет к «реставрации капитализма». Тысячи коммунистов вышли из партии. Привыкнув считать принуждение единственной возможной формой отношений со строптивым крестьянством, нижние партийные чины, чья карьера началась в армии, никогда не смогли избавиться от привычек, приобретенных ими в течение первых лет советской власти.

Для Ленина новая экономическая политика не являлась лишь временной, конъюнктурной мерой. «Понадобятся целые поколения, — объяснял он на съезде, — чтобы перестроить сельское хозяйство и изменить крестьянскую психологию». По его мнению, достичь этой цели можно было только через развитие индустриализации, электрификации, кооперации, союза рабочих и крестьян. «Пролетариат руководит крестьянством, но этот класс нельзя так изгнать, как изгнали и уничтожили помещиков и капиталистов. Надо долго и с большим трудом и большими лишениями его переделывать».

После четырех лет революции и гражданской войны Ленин, казалось, пришел к взглядам, близким тем, каких придерживались в 1917 г. почти все марксисты, спорившие с ним, — к пониманию того, что для перехода к социализму необходимо ,. время, что до победы социализма пройдет не одна смена поколений. Поскольку форма государства является отражением экономической ситуации, существование различных экономических укладов, признанное наконец нэпом, должно было, следуя марксистской логике, привести к сосуществованию различных политических формирований, представляющих противоположные интересы общественных групп, в особенности рабочего класса и крестьянства. Однако, вместо того чтобы сделать политическую жизнь более демократичной, коммунистическое руководство усилило партийную диктатуру.

Одним из первых последствий введения нэпа стало окончательное уничтожение меньшевиков, не из страха перед их возможным сопротивлением новым мерам, а из-за того, что они доказали правильность своих прогнозов и анализа ситуации, поскольку уже давно требовали введения такой политики.

Нэп способствовал появлению оппозиции среди самих коммунистов: некоторые заявили о «реформистском», даже «буржуазном» уклоне руководства, что побудило Ленина предложить съезду дне резолюции, гарантирующие единство партии. Согласно первой, требовалось немедленно распустить все группы, образованные на собственных платформах, под угрозой исключения из партии. В одной остававшейся неизвестной до октября 1923 г. статье этой резолюции Центральный Комитет облекался властью для осуществления этой меры. Вторая резолюция осуждала взгляды «рабочей оппозиции», в особенности на роль и место профсоюзов. В резолюции говорилось: «Марксизм учит, что только политическая партия рабочего класса, то есть Коммунистическая партия, в состоянии объединить, воспитать, организовать такой авангард пролетариата и всей трудящейся массы, который один в состоянии противостоять неизбежным мелкобуржуазным колебаниям этой массы, неизбежным... рецидивам профсссионалистской узости или профессионалистских предрассудков среди пролетариата». То понимание роли партии, которое Ленин сформулировал в 1902 г., было возведено в ранг одной из составных частей марксистского учения. Положения «рабочей оппозиции» становились, таким образом, «антимарксистскими». Эти две основные резолюции были приняты почти без обсуждения подавляющим большинством за несколько часов до закрытия съезда. Ошеломленное их неожиданностью, большинство членов «рабочей оппозиции» проголосовало за. Навязчивая идея сохранить единство партии побудила ее руководителей ко всяческим компромиссам и отречениям.

После X съезда последовало сплочение партии, выразившееся в новой «чистке», укреплении власти и полномочий сокращенного аппарата, а также возросшей бдительности по отношению к возникновению любых политических течений, угрожающих единству партии.

С августа 1921 г. все члены партии должны были пройти новую проверку, растянувшуюся на многие месяцы, после которой около четверти всех коммунистов оказались исключенными из партии (в основном по тем же причинам, что и во время «чистки» 1919 г.) или вышли из нее по собственному желанию. В марте 1922 г. XI съезд принял четкие правила приема в партию, которые менялись в зависимости от социальной принадлежности вступающего: в партию легче всего было вступить рабочим, а крестьянам — легче, чем «прочим». Несмотря на эти меры, партия не стала более пролетарской по своему составу: в 1922 г. примерно 15 тыс. рабочих, недовольных «буржуазным переходом» к нэпу, вышли из ее рядов. По-прежнему вступление в партию означало возможность занять новый пост в партийной административной системе, в профсоюзах или другой «общественной организации», и поэтому многие стремились стать коммунистами. Граница между руководителями и подчиненными оставалась нестабильной и открытой. На фоне разрушенной экономики, когда почти не создавалось новых рабочих мест, все время рос «аппарат», подпитываемый десятками тысяч демобилизованных военных. Во время гражданской войны в партии установился «командный стиль» руководства, введенный бывшими офицерами и солдатами, считавшими, что они просто «мобилизованы» на другой фронт. Стало привычным, что местное начальство назначается сверху. Низовые организации, нуждавшиеся в руководителях, сразу же обращались в специальные ведомства ЦК (Орготдел и Учраспред), занимающиеся расстановкой кадров. С апреля 1920 г. по март 1921 г. эти ведомства произвели 40 тыс. назначений на различные должности.

Эта практика продолжалась и в мирное время. Значительно возросла роль Оргбюро, ведавшего всеми организационными партийными вопросами, и Секретариата, контролировавшего все ведомства Центрального Комитета. В Секретариате, созданном одновременно с Политбюро в марте 1919 г. под эгидой Центрального Комитета, состоявшем первоначально из пяти человек, которые могли принимать срочные решения, не дожидаясь очередного заседания ЦК, уже в 1921 г. работало более 600 человек. Во главе Секретариата стоял Свердлов, потом Крестинский. После XI съезда партии генеральным секретарем ЦК партии стал Сталин, а Молотов и Куйбышев — его заместителями. Этот вроде бы формальный пост позволял Сталину держать под контролем все должности и обеспечивать себе надежную поддержку в аппарате. К расширению власти и компетенций аппарата прибавился еще более жесткий контроль за низовыми организациями и полицейский надзор за членами фракций, осужденных на X съезде. Правда, этот контроль пока не был достаточно совершенным, поскольку в марте 1922 г. еще не существовало подробного досье на каждого коммуниста. Лишившись права голоса, «рабочая оппозиция» вынуждена была обратиться («Декларация 22-х», февраль 1922 г.) к Коммунистическому Интернационалу с Выражением озабоченности «диктатурой аппарата», царящей в рабочей и профсоюзной среде, отсутствием «пролетарской демократии» в стране. Контроль за профсоюзами усилился: с декабря 1921 г. только опытные члены партии с большим стажем, не принадлежавшие ни к какой другой партии, кроме коммунистической, могли стать профсоюзными лидерами.

Принятие этих мер завершило «превращение большевизма в государственную структуру» (М.Ферро), начавшееся в октябре 1917 г. разгоном инакомыслящих политических партий, лишением Советов их полномочий, опекой над профсоюзами и заводскими комитетами. При такой жесткой политической диктатуре в новую систему тем не менее проникала определенная часть «масс», не настолько пролетарская, как этого хотелось бы советской власти. Такая «колонизация» новых учреждений элементами плебса, резко отличавшимися от первых большевиков, повлияла на саму природу советской власти, на направления и возможности развития, сохраняя на время открытыми и нечеткими границы между руководящими и руководимыми.

Глава V. Годы нэпа (1921 — 1928)

I. ОБРАЗОВАНИЕ СССР: НАЦИОНАЛЬНЫЕ ИНТЕРЕСЫ И КУЛЬТУРНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

1. Право на самоопределение: теория и реальность

Союз Советских Социалистических Республик возник 30 декабря 1922 г. в соответствии с договором, объединившим Российскую Советскую Федеративную Социалистическую Республику (РСФСР) с Украиной, Белоруссией и Закавказьем. Образование СССР завершило долгий и невероятно сложный процесс, когда после иностранной интервенции, удачных и неудачных попыток самоопределения и объединения отдельных республик в рамках федерации, формы которой менялись в зависимости от обстоятельств и соотношения сил, Российская империя постепенно расползлась по швам.

Право на самоопределение, признанное в Декларации прав народов России, в первые годы советской власти осуществлялось по-разному из-за особенностей условий жизни каждой нации. Многое зависело от географического положения, значения для нового государства данного региона, международного окружения, масштаба национального движения. Некоторые народы — поляки, финны, литовцы, латыши, эстонцы — завоевали свою независимость в основном благодаря поддержке европейских стран, стремившихся уберечься от «большевистской заразы» с помощью «насыпи», сооруженной на западных границах России. Другие автономии оказались менее прочными, например украинская. Будучи настоящей «экспериментальной лабораторией» противников советской власти, сделав ставку на побежденную Германию, далекую Францию и Польшу, только что проигравшую России, и, что самое главное, являясь самой богатой частью Российской империи, Украина утратила независимость, казалось полученную после Брест-Литовска. Белоруссия, наоборот, очень бедная, где национальное движение находилось в зачаточном состоянии, получила статус суверенной республики с расчетом на то, что она, с одной стороны, покажет образец сближения с Россией, к которому все остальные республики отнеслись без воодушевления, а с другой — поможет «добыть» Литву. В феврале 1 91 9 г. на съездах Советов Белоруссии и Литвы по инициативе местных большевиков, по преимуществу русских, был провозглашен союз двух республик. Это позволяло сделать всегда стремившуюся к независимости Литву частью искусственно созданной белорусско-литовской общности, где большинство населения благоволило к России (белорусов там было гораздо больше, чем литовцев). Осуществлению этого замысла помешала Польша, оккупировавшая данные территории.

Когда большевики пришли к власти, ситуация в Закавказье была сложной не только из-за межнациональных конфликтов, различий в религии, культуре, экономических интересах, но и из-за близости Турции от границ Грузии и Армении. Одностороннее решение центральных властей отдать Турции, согласно Брест-ли-товскому договору, Батум, Каре и Ардахан вызвало отделение Закавказья. 2 5 апреля 1918г. была провозглашена Закавказская республика. Спустя месяц она развалилась под напором национальных раздоров на три независимых государства, каждое из которых возглавлялось определенной политической партией: меньшевиками — в Грузии, дашнаками — в Армении, муссаватистами — в Азербайджане. Летом 1918 г. армянская и азербайджанская независимость были потеряны на несколько месяцев в результате наступления турецких войск. Грузии удалось отстоять свою свободу благодаря усилиям, направленным на поиски поддержки иностранных государств: сначала Германии (договор с ней был подписан 28 мая 1918 г.), затем — Англии. До 1920 г. внутренняя и международная обстановка вынуждала большевиков к осторожности в отношениях с Закавказьем. В конце гражданской войны уход англичан из этого экономически богатого и поэтому жизненно важного для Советского государства региона дал возможность большевикам снова его завоевать. Азербайджан был завоеван очень быстро: в апреле 1920 г. большевистски настроенный Военно-революционный комитет низложил муссаватистское правительство и призвал Россию на помощь. Такой прием стал впоследствии расхожим. Он заключался в том, что всегда и везде находились болыиевики-»инородцы», желавшие союза с Россией, которых центральные власти считали партией революционной законности. От их имени Красная Армия выступала против сторонников независимости. Судьба Армении была окончательно решена только в ноябре 1920 г., так как объявлению ее Советской республикой мешала борьба за власть в Турции. В течение этого времени (1920 г.) меньшевистской Грузии удавалось сохранить свою автономию. 7 мая она даже подписала с РСФСР договор, признающий независимость Грузии. Подписание договора свидетельствовало о временно неблагоприятном международном положении для центральной большевистской власти, ведущей войну с Полыней. К тому же грузинское правительство приобрело определенный международный авторитет и симпатию европейских социалистов. Тем не менее Грузия испытывала двойное давление: изнутри со стороны грузинской компартии (секретная статья договора от 7 мая вынуждала грузинское государство узаконить ее деятельность), и извне, со стороны Кавбюро (Кавказское бюро) и Красной Армии, которая снова захватила Баку и подошла к границам Грузии. 12 февраля 1921 г. под предлогом прекращения «межнациональных конфликтов» между грузинами и армянами Красная Армия вступила в Грузию, и 2 5 февраля в Тифлисе была провозглашена Советская республика.

В исторической цепи удачных или неудачных попыток самоопределения прослеживаются определенные закономерности: продолжая заявлять о праве народов на самоопределение, новая власть подчинила это право интересам социалистического государства, жизненной необходимости сохранить в данном случае украинское зерно, нефть и рудные месторождения Кавказа.

«Признание права на развод, — говорил Ленин, — не исключает агитации в том или ином случае против развода».

2. Попытки союзного объединения

Декларация прав народов России, формально поставившая проблему внутренней политической организации нового государства (будет ли оно централизованным или федеративным?), но но давшая на нее ответа, признавала, что в качестве альтернативы расколу существует «добровольный и честный союз народов России», которые, как было заявлено, равны между собой. Несмотря на то что Ленин был против федерализма, перед угрозой развала бывшей Российской империи он решил основать новое, советское государство на принципе федерации. Во второй статье Декларации прав трудящегося и эксплуатируемого народа говорилось: «Советская Российская республика учреждается на основе свободного союза, свободных наций, как федерация Советских национальных республик». Кроме всего прочего, в документе уточнялась процедура присоединения к России: решение об этом должно было приниматься на съезде Советов каждой национальности. Однако федерация мыслилась как переходный этап в преддверии мировой революции, как обязательный шаг на пути к союзу и преодолению национальных различий. В марте 1918 г. Ленин писал, что федерация наций — это «переход к сознательному и более тесному единству трудящихся». Первая советская конституция, принятая в июле 1918 г., умалчивала о политическом наполнении этого союзного устройства и его функционировании.

С 1918 по 1922 г. развитие Союза шло по двум направлениям:

— вхождение республик и автономных областей в Российскую Федеративную Республику,

— двусторонние договоры между теоретически независимыми республиками и Российской Федеративной Республикой.

В марте 1918 г., когда крайне ослабленная советская власть искала поддержки, Наркомнац (Народный комиссариат по национальностям, возглавляемый Сталиным) попытался создать первую опытную автономию в рамках федерации. 23 марта 1918 г. он опубликовал декрет, выработанный при участии Султана Галиева и Муллы-Hyp Вахитова — двух представителей недавно созданного Центрального мусульманского комиссариата, — где часть территории Южного Урала и Средней Волги объявлялись Татаро-Башкирской Советской Республикой, входящей в Российскую Советскую Федеративную Социалистическую Республику. Несмотря на намеренно неясные формулировки, обещание создать на такой огромной территории национальную мусульманскую республику воплощало в жизнь давнюю мечту всех мусульман России: создать наконец автономное мусульманское государство. Но Султан Галиев стремился к большему: он считал, что Татаро-Башкирская Республика должна стать очагом, революционные искры которого попали бы в самое сердце Востока. Однако этим мечтаниям не суждено было сбыться. В мае 1918 г. Сталин напомнил о границах «советской автономии», основанной, в отличие от «националистской буржуазной автономии», не на расовых или религиозных принципах, а на классовых вненациональных критериях. Сознавая необходимость иметь собственные кадры, чтобы утвердить самостоятельность новой республики, Султан Галиев решил организовать новую административную структуру, мусульманскую организацию РКП (б) — «орган всех революционеров-мусульман, кто более или менее (sic!) принимает программу РКП(б)», и мусульманскую Красную Армию (в основном из татар), которая составила бы примерно половину Красной Армии, сражавшейся на Восточном фронте против Колчака.

Встревоженные ростом татарского национализма, центральные власти отреагировали незамедлительно. VIII съезд партии (март 1919 г.) проголосовал за отмену всех коммунистических национальных организаций. Отныне они должны были быть напрямую связаны с РКП (б). Новый декрет от 22 мая 1920 г. значительно ограничивал автономию Татаро-Башкирской Республики, предоставленную в марте 1918 г. Опасаясь идей пантюркизма, центральное правительство разделило республику и вместо большого мусульманского государства создало две маленькие автономные республики, чья компетенция ограничивалась местными административными вопросами. Самостоятельность, предоставленная в 1920 — 1922 гг. другим народам — киргизам, марийцам, дагестанцам, бурятам, монголам, калмыкам, крымским татарам и т.д., — была столь же ничтожной. Исключение составлял Туркестан, получивший более широкую автономию. Сильная национальная буржуазия, мощное националистическое движение (в особенности в Бухаре и Хиве), очень пестрый этнический состав, значительный удельный вес русского населения — все это вынуждало центр крайне осторожно разграничивать сферы влияния местных и центральных властей.

Позицию Султана Галиева, первого крупного коммунистического деятеля, арестованного в мае 1923 г. за «националистический уклон», осудил съезд народов Востока, прошедший в сентябре 1920 г. в Баку под эгидой Коминтерна. Приверженцы Султана Галиева намеревались превратить Казань в столицу восточного коммунизма, использовать большое Татаро-Башкирское государство как плацдарм для революционной экспансии в Азии. Бакинский съезд должен был дать толчок началу великой освободительной борьбы угнетенных народов Востока против Запада. Для советских и европейских руководителей Коминтерна обращение к Востоку нужно было лишь для того, чтобы временно помочь западному промышленному пролетариату в его борьбе с буржуазией и ослабить европейские колониальные державы. Признание бакинским съездом первостепенного значения революции на Западе разрушило надежды татарских коммунистов на «перманентную революцию» в Азии, которая позволила бы им сыграть главную роль посредников между Коминтерном и революционными движениями Востока. Осторожные московские руководители предпочли лишить голоса пантюркизм и обеспечить себе контроль над периферийными областями бывшей империи, предоставив им ограниченную автономию.

Второй путь к союзному объединению лежал через двусторонние отношения между РСФСР и независимыми советскими республиками. Сложная система двусторонних договоров постепенно привязала эти республики к РСФСР и сузила сферу их компетенции. Так, подписанные 30 ноября 1920 г. договоры между РСФСР и Азербайджаном предусматривали, что в самые короткие сроки обе республики должны были объединить свои усилия в следующих шести отраслях: оборона, экономика и внешняя торговля, продовольствие, железнодорожный и речной транспорт, почта и телеграф, финансы. Договор между РСФСР и Украиной от 28 декабря 1920 г. по крайней мере на бумаге сохранял независимость Украины, у нее еще оставался свой комиссариат иностранных дел. После трех лет независимой политической жизни нельзя было не считаться с национальными особенностями, и, кроме того, украинский президент Раковский как слишком сильная личность не подходил на пост главы марионеточного государства. В январе 1921 г. подобный договор должен был быть подписан между РСФСР и Белоруссией, к которой всегда, во всяком случае формально, относились как к привилегированному партнеру. В Грузии русские большевики должны были действовать еще более деликатно, поскольку во время февральского (1921 г.) «повторного завоевания» центральная власть и, главное, Ленин потеряли инициативу, пойдя на поводу у военных и политических деятелей Закавказья. 2 марта 1921 г. Ленин специально направил в Грузию Орджоникидзе на поиски «приемлемого компромисса для блока с Жордания или подобными ему грузинскими меньшевиками, кои еще до восстания не были абсолютно враждебны к мысли о советском строе в Грузии на известных условиях». Ленин писал, что «и внутренние и международные условия Грузии требуют от грузинских коммунистов не применения русского шаблона, а умелого и гибкого создания своеобразной тактики». Несмотря на эти здравые мысли, центральные власти подталкивали все три кавказские республики к скорейшему объединению в Закавказскую республику, которая в свою очередь подписала бы договор с РСФСР. Грузинские коммунисты — Махарадзе, Оракелашвили, Мдивани — резко воспротивились такому союзному объединению, навязанному сверху Москвой и Кавбюро, являвшимся орудием центра против национальных коммунистических партий. Однако под давлением Орджоникидзе и Кавбюро на конференции, созванной 11 — 12 марта 1922 г. в Тифлисе, был создан Союз республик Закавказья, в ведение которого переходили внешние сношения, оборона, финансы, внешняя торговля, весь транспорт и экономика трех республик. Ряд дополнительных договоров, подписанных в последующие недели, должен был включить Закавказскую федерацию в экономику РСФСР и уполномочить последнюю представлять кавказские республики на международной арене. Летом 1922г. советские руководители завершили объединение территорий, до этого в течение пяти лет не связанных между собой, в систему республик-планет, вращающихся вокруг РСФСР. Оставалось только определить принципы отношений внутри новой федерации. Этот вопрос стал причиной серьезного конфликта между Лениным и Сталиным.

3. Каким быть Союзу?

В 1920 г. свою позицию по вопросу о будущих отношениях между советскими республиками Ленин определил так: «Федерация, которую мы вводим... послужит именно важнейшим шагом к самому прочному объединению различных национальностей России в единый демократический центр — Советское государство». Но если некоторые республики (например, Белоруссия) были готовы развивать эти связи и согласны с таким пониманием федерации и ее динамики, то другие (например, Грузия) саботировали совместную деятельность. В Грузии разделение коммунистической партии на сторонников и противников федерации привело к разрыву договорных связей, насильно поддерживаемых из центра. Затянувшийся кавказский конфликт, трудности на Украине побудили Ленина ускорить процесс федерализации. 10 августа 1922 г. для выработки проекта федеративного государства была создана комиссия во главе со Сталиным. Федерацию представляли Куйбышев, Молотов, Орджоникидзе, Раковский, Сокольников, а республики — Агамалы-Оглы (Азербайджан), Мясников (Армения), Червяков (Белоруссия) и Петровский (Украина). Представленный 10 сентября проект, известный как проект «автономизации», на самом деле означал поглощение республик РСФСР, правительство которой становилось во главе федерации. Армения, Азербайджан и Белоруссия приняли этот проект, но украинцы, поддержанные Раковским, и особенно грузины полностью его раскритиковали. ЦК Компартии Грузии отверг проект, настаивая на желании сохранить независимость республики. Ленин болел и узнал о проекте и вызванных им спорах только в конце сентября. Осудив «слишком поспешные» действия Сталина, он отверг идею автономизации и предложил совершенно другой вариант, согласно которому в федерацию объединялись равные республики, а не подчиненные РСФСР. Чтобы это равенство стало реальным, федеративные органы власти следовало поставить над республиканскими. Сталину пришлось переделать свой план согласно ленинским указаниям. 6 октября новый текст был одобрен Центральным Комитетом. Всем республикам гарантировались равные права внутри Союза Советских Социалистических Республик, и каждой теоретически предоставлялось право свободного выхода из Союза. Этот проект приняли все национальные партии. Тем не менее грузинские руководители потребовали, чтобы их республика вошла в Союз самостоятельно, а не в составе Закавказской федерации. Сталин и его представитель в Тифлисе Орджоникидзе воспротивились прямому вхождению Грузии в Союз, ссылаясь на сложную национальную обстановку на Кавказе вообще и в каждой из республик в частности, чтобы оправдать федеративную структуру этого региона, необходимую для снятия межнациональной напряженности. Во время споров страсти так накалились, что Орджоникидзе ударил одного из своих собеседников. Узнав о происшествии и возмутившись поведением Сталина и Орджоникидзе, Ленин написал 30 декабря 1922 г. большое письмо грузинским коммунистам, где он объявлял войну великорусскому шовинизму. За несколько дней до того, как болезнь окончательно отстранила Ленина от политической деятельности, он успел отправить два письма. Одно — Троцкому (от 5 марта 1923 г.), где он писал: «Я просил бы Вас очень взять на себя защиту грузинского дела на ЦК партии. Дело это сейчас находится под «преследованием» Сталина и Дзержинского, и я не могу положиться на их «беспристрастие», и другое (от 6 марта 1923 г.) — к руководителям грузинской компартии Мдивани и Махарадзе, в котором сообщал, что всей душой следит за их делом. В тот же день он сообщил Сталину, который несколько месяцев назад грубо повел себя с Надеждой Константиновной Крупской, что прерывает с ним все личные отношения.

Однако Политбюро и ЦК не обращали внимания на грузинское сопротивление. 30 декабря 1922 г. I съезд Советов СССР в основном утвердил Декларацию и Договор об образовании СССР, подписанные четырьмя республиками (РСФСР, Украиной, Белоруссией, Закавказьем). Каждая республика уже имела собственную конституцию. Однако создание Союза делало необходимым принятие совместного документа, подготовленного в течение 1923 г. конституционной комиссией во главе с Калининым и окончательно одобренного II съездом Советов СССР 31 января 1924 г. Конституция 1924 г. формально узаконивала союз равноправных и суверенных наций. Она провозглашала право республик на отделение и вхождение в СССР новых социалистических республик, созданных внутри страны или вне ее. Во второй половине 20-х годов произошли многочисленные территориальные изменения. Образовалось несколько автономных республик и три союзные (Туркмения и Узбекистан, до этого входившие в состав РСФСР, и Таджикистан, в 192 9 г. отделившийся от Узбекистана). Значительную часть своих полномочий эти республики передали союзным органам: международное представительство, оборона, пересмотр границ, внутренняя безопасность, внешняя торговля, планирование, транспорт, бюджет, связь, деньги и кредиты. Какие же органы были союзными?

Прежде всего это был съезд Советов Союза. Его выборы проходили на основе непрямого избирательного права с ограничительными цензами, установленными государством. Местные Советы избирались непосредственно мужчинами и женщинами старше 18 лет. Исключение составляли некоторые категории лиц, отстраненные от участия в выборах еще в 1918 г. По пирамидальной системе каждый Совет выбирал затем делегатов (от города в пять раз больше, чем от деревни) в более крупный Совет — района, области, республики, а затем на съезд Советов Союза, созывавшийся раз в два года. Последний в свою очередь передавал полномочия Центральному Исполнительному Комитету (ЦИК), состоящему из двух законодательных палат: Совета Союза (примерно 400 человек, представляющих союзные республики пропорционально их населению) и Совета Национальностей (приблизительно 130 человек, по 5 от автономных или союзных республик и по одному от автономного округа, что компенсировало численное преимущество РСФСР в Совете Союза). Собираясь три раза в год, ЦИК передавал свои полномочия двум постоянным параллельным органам: Президиуму ЦИК (первоначально состоящему из 21 человека) и Совету Народных Комиссаров (Совнаркому), исполнительному и административному органу, наделенному еще и некоторыми законодательными функциями. Народные комиссариаты руководили отраслями народного хозяйства. По Конституции были созданы три вида комиссариатов: союзные (иностранных дел, армии и флота, внешней торговли, путей сообщения, связи); унифицированные, существующие одновременно на союзном и республиканском уровнях (экономические и социальные вопросы); и республиканские, которые рассматривали дела, не входившие в компетенцию Союза и объединенных органов (внутренние дела, юриспруденция, народное образование и проч.). Государственное политическое управление (ГПУ), заменившее ВЧК в 1922 г., имело статус союзного комиссариата.

Несмотря на авансы, данные республикам, Конституция 1924 г. «поощряла» постоянное вмешательство центральной власти в дела республик (глава IV, статьи с 13-й по 29-ю). Решения исходили из центра, он же контролировал периферийные власти. Даже при том, что не было формально заявлено о временном характере союзной структуры, введенной Конституцией 1924 г., стало ясно, что она была задумана как временная конструкция, как «учеба, школа интернационализма» (Элен Каррер д'Анкосс). Подразумевалось, что советская союзная структура, которая являлась временной уступкой отсталому общественному сознанию, должна была создать условия для собственного изживания.

4. Как создать «новый социум общей судьбы»?

Каким образом можно было обеспечить этот процесс в столь неоднородном объединении, как СССР? В 20-х годах было испробовано много достаточно противоречивых подходов к созданию «нового социума общей судьбы», который уничтожил бы местный сепаратизм, нашел бы компромисс между коммунистическими планами всеобщего объединения и национальными традициями, породил бы новую культуру — «пролетарскую по содержанию и национальную по форме» (Сталин). Это предполагало укоренение и вживание национальных коммунистических партий в местные условия; уничтожение культурных традиций неславянского населения, все большее единообразие условий жизни и социальных структур; предпочтение отдельных языков и культур в ущерб другим, чтобы не допустить объединений вокруг национальных движений (например, татар и казахов); последовательную интеграцию местной промышленности в государственную.

В 1921 — 1922 гг. большинство национальных коммунистических партий были очищены от «подозрительных элементов». В Туркестане местные партийные организации потеряли 75% коммунистов, в Грузии — 38%, в Армении — 27%. Русские составляли 55% вступивших в компартию Украины в 1922 г. В 20-е годы поощрялось пополнение политических кадров за счет местного населения. Результаты такой политики не замедлили проявиться на Украине (в 1927 г. 72% руководителей были украинцами), в Белоруссии, на Кавказе. В Средней Азии они ощущались меньше (в 1929 г. местные жители составляли лишь 16% партийной администрации Узбекистана).

В то же время, желая уничтожить традиции неславянского населения, центральные власти начали активно бороться законодательно и на практике с «пережитками феодального и первобытно-общинного строя». Ряд декретов устанавливал минимальный возраст для вступления в брак, необходимость согласия жениха и невесты, отменял калым, похищение невесты, многоженство, левират. В противовес религиозным и светским судам создавались народные суды. Центральные власти попытались — правда, без особого успеха — привлечь молодежь и женщин в общественные организации (комсомол, женотделы), чтобы разорвать путы семьи и обычаев. Что касается религии, то к мусульманам вначале относились с большей терпимостью, чем к православным. В декабре 1917 г. правительство гарантировало мусульманам, что их не будут преследовать как при царском режиме. Им предоставлялась свобода веры и гарантировалась неприкосновенность культовых сооружений и предметов, что подтверждалось республиканскими конституциями в 192 2 — 1923 гг., по которым служители культа наделялись равными со всеми правами. Однако в них ничего не говорилось об антирелигиозной пропаганде. Тем не менее во второй половине 20-х годов власти изменили свою позицию: конфисковали имущество, принадлежащее мечетям и медресе, в 1927 —- 1928 гг. уничтожили традиционные суды и своды законов обычного права, стали закрывать медресе. Начав общее наступление на религию, культурные и социальные традиции, унаследованные от прошлого, центральные власти провели настоящую «революцию в письменности» (десятки тюркских языков перешли на латинский алфавит), расширили сеть школ, способствовали распространению печатных органов на местных языках. За всеми этими мероприятиями скрывалась и политическая подоплека: кроме внедрения новой идеологии и пролетарской культуры, преследовалась цель развития одних народностей (башкиров, каракалпаков, чей диалект получил статус литературного языка, киргизов, административно отделившихся от казахов, хотя в культурном отношении они составляли единое целое) за счет других (татар, казахов, узбеков), чей стремительный рост вызывал опасения у центра.

Наконец, союзное правительство осуществило важную сельскохозяйственную реформу (в Узбекистане, например, 66 тыс. бедных семей получили 320 тыс. га земли). Была введена уравнительная система распределения воды, организованы комитеты бедных крестьян, которым надлежало вести классовую борьбу в деревне.

5. Политика в области культуры и религии

Обычно нэп считается периодом культурной, идеологической, социальной и экономической разрядки между двумя очень напряженными эпохами. В целом эта оценка верна, хотя с некоторыми оговорками для большей части страны, где происходили незначительные и постепенные изменения. Для неславянского населения, и в частности для мусульман, особенно с 1925 г. нэп был периодом «худжума» («наступления по всем фронтам») в рамках общей стратегии разрыва с прошлым. Новая власть стремилась к единообразию и хотела выровнять различные стадии развития регионов внутри СССР.

Начало в 1921 г. постепенных и умеренных изменений способствовало развертыванию противоречивой культурной политики, сочетавшей репрессии по отношению к «уклонистским» идеологиям с относительным нейтралитетом применительно к художественному творчеству и литературе (конечно, не антимарксистских по содержанию) и по-прежнему принудительным просвещением масс, менее догматичным, но быстро ставшим и менее «эффективным».

6 июня 1922 г. декрет определил компетенции Главлита (цензуры), обязанного осуществлять предупредительный и репрессивный контроль за враждебными выпадами против марксизма и культурной революции, за пропагандой национального и религиозного фанатизма, распространением ложных сведений и порнографии. На следующий год к Главлиту прибавился Главрепертком для контроля за репертуаром театров. В конце августа 1922 г. 160 деятелей культуры, названные «особо активными контрреволюционными элементами», по приказу ГПУ были высланы из СССР или отправлены в Сибирь. В первые годы нэпа особенным репрессиям подверглись священнослужители. 2 3 января 1918 г. советская власть обнародовала закон об отделении церкви от государства и школы от церкви, согласно которому церковь уже не была «юридическим лицом», не имела права на собственность, права получать субсидии и вести обучение в государственных и частных школах. Она могла бесплатно пользоваться культовыми сооружениями и предметами, а также свободно отправлять религиозные обряды, если они не нарушали общественного порядка. Каждый гражданин был свободен в выборе религии, которую он мог исповедовать или не исповедовать. Иерархи церкви сочли этот закон (имеющий определенные аналогии с французским законом 1905 г.) неприемлемым. Патриарх Тихон предал коммунистов анафеме. Священнослужители были объявлены «классовыми врагами» и стали жертвами репрессий, поскольку во время гражданской войны они часто оказывали поддержку контрреволюционерам.

По окончании гражданской войны власти предприняли новые меры против церкви. В феврале 1922 г. государство конфисковало у церкви драгоценности на борьбу с голодом. Сопротивление священников и верующих вызвало волнения, за которыми последовали процессы и казни. В июле 1922 г. группа священников, готовых сотрудничать с советской властью, оформилась в течение «живой церкви». Ее представители провели в 1923 г. Собор, который отменил патриаршество и рекомендовал церкви приблизиться к нуждам народа. Этот раскол вынудил каждого священника сделать для себя выбор. 2 8 июня 1923 г. патриарх Тихон признал законность советской власти. Тем не менее большевики были непоколебимы по отношению к церкви и развернули антирелигиозную кампанию. В 19 2 5 г. в нее включился «Союз безбожников», основанный Е.Ярославским. Государство всячески поддерживало издание разнообразной атеистической литературы (издательство «Атеист», иллюстрированная газета «Безбожник», тираж которой к концу 20-х годов достиг 500 тыс. экземпляров, псевдонаучный журнал «Антирелигиозник»). Антирелигиозная пропаганда велась разными путями, высмеивая веру и обычаи (коммунистическая пасха, парады и карнавалы во время религиозных праздников) и стремясь показать превосходство науки и разума. После смерти патриарха Тихона в апреле 1925 г. выборы нового патриарха не состоялись. Его обязанности взял на себя митрополит Петр, высланный в 1926 г. в Сибирь, а затем митрополит Сергий, призвавший в июне 1927 г. к «подчинению законной власти России». Против этого выступила группа священников, объединившаяся вокруг митрополита Иосифа (многие из них были отправлены на Соловки). В то время как церковь разделилась в отношении к власти, последняя усилила контроль местных властей за еще существующими приходами, издав 8 апреля 192 9 г. соответствующий декрет. Введение в августе 1929 г. продолжительной рабочей недели (5 рабочих дней, один день выходной), по сути, упраздняло воскресенья и религиозные праздники. Начался новый виток репрессий, связанных с крестьянскими волнениями, сопровождавшими коллективизацию деревни начиная с 1928 — 1929 гг.

«Методы марксизма — не методы искусства... Область искусства не такая, где партия призвана командовать. Она может и должна оказывать условный кредит своего доверия разным художественным группировкам, искренне стремящимся ближе подойти к революции, чтобы помочь ее художественному оформлению», — писал Троцкий. В 20-е годы советская власть еще не определила четкого отношения к «лефовцам» («Левый фронт»), авангардистам, футуристам, пролеткультовцам (которые отбрасывали «буржуазное» искусство и проповедовали самостоятельную пролетарскую культуру, отвергавшую как связь с прошлым, так и партийную опеку) и попутчикам (не причисляющим себя ни к какому направлению). В этом смысле нэп был периодом исключительного расцвета всех областей духовной жизни.

Резко контрастируя с блестящей интеллектуальной жизнью интеллигенции, культурный уровень масс поднимался крайне медленно. В марте 1922 г. Ленин писал: «У нас была полоса, когда декреты служили формой пропаганды. Это было время, это была полоса... Но эта полоса прошла, а мы этого не хотим понять». Как и в других статьях последних лет (1922 — 1923 гг.), Ленин отмежевывался от той концепции «просвещения масс», которая превалировала во время гражданской войны. Тогда «просвещение» чаще всего сводилось к поверхностной идеологической обработке и к поспешному и неглубокому схватыванию начатков культуры, в основном в армии. Ленин считал необходимым взять от культурного наследия России все самое «прогрессивное» и заняться обучением масс на более широкой основе. Только поднятие общего культурного уровня могло покончить с отсталостью страны и довести до сознания людей политические задачи, В то же время Ленин отвергал любую идею самостоятельного и независимого развития народной культуры. Как это повелось с 1917 г., обучением масс должны были руководить власти, определяя, какую следует выбрать учебную программу или книгу для чтения.

С введением нэпа выбор книг стал разнообразнее, ослаб политический контроль. Госиздат уже не обладал монополией на книгоиздательское дело. Вновь возникли частные издательства, выпускающие произведения русских, советских и зарубежных авторов. Двадцатые годы были уникальным временем в истории Советского государства, когда тираж книг частично определялся запросами читателей. Количество политической литературы резко сократилось. В 1927 г, ее доля составила менее 15% от всех печатных изданий (не считая газет), а это уже было «плачевно».

Обучение грамоте не двигалось с места, несмотря на усилия, предпринимаемые в армии и обществом «Долой неграмотность». С самого начала эта организация добровольцев оказалась несостоятельной из-за отсутствия средств. Цель была настолько грандиозна, что обучение приходилось вести выборочно. В 192 4 г. в Смоленской области (2,5 млн. жителей, из них 58% неграмотных) только 4500 — в основном молодые рабочие-профсоюзники — обучались грамоте. По переписи 1926 г. выяснилось, что 55% сельского населения старше 9 лет (сельские жители составляли более 4/5 населения) не умели читать. Понятно, что в таких условиях идеологическое влияние затруднялось. Об этом красноречиво свидетельствовало распространение газет на селе: в зависимости от района одна газета приходилась на 200 либо 1000 взрослых. За исключением крупных городов, печатное слово занимало ничтожное место в сознании огромного большинства советских людей. Политическая неграмотность как следствие всеобщей неграмотности, особенно среди тех, кто должен был посредничать между властью и народом, затрудняла распространение политического влияния: более чем 90% членов партии в конце 20-х годов имели только начальное образование; 70% из них вообще не читали газет. Такое положение не замедлило сказаться на ходе политических споров.

II. «СОЮЗ РАБОЧИХ И КРЕСТЬЯН»

По мнению Ленина, сущностью нэпа должен был стать союз рабочих и крестьян, поскольку только он мог решить проблему экономической отсталости страны. Экономика России была слабо развитой, свободного капитала не хватало, обращение за помощью к иностранному капиталу было теперь безнадежно. Решить насущные задачи можно было одним из двух взаимоисключающих способов: либо улучшить снабжение деревни средствами производства и таким образом повысить производительность труда в сельском хозяйстве (при этом следовало учесть отток капиталов из промышленности и замедление ее развития), либо все средства направить на индустриализацию, чтобы создать рабочие места вне сельского хозяйства. В последнем случае крестьяне становились страдающей стороной. Царское правительство в свое время предлагало пойти по второму пути. Ленинская концепция нэпа отрицала возможность развития только промышленности или только сельского хозяйства и неизбежность ущемления (прямого или косвенного) одного другим как единственного источника экономического роста. Промышленность и сельское хозяйство должны были помогать друг другу и развиваться одновременно, по следующей схеме «технического союза»: восстановление тяжелой промышленности, ориентированной прежде всего на то, чтобы обеспечить сельское хозяйство средствами производства; поощрение мелких сельских предпринимателей; импорт сельскохозяйственной техники в обмен на сырье, которое советская промышленность еще не могла обрабатывать. Быстрое улучшение технической базы сельского хозяйства вызвало бы немедленное увеличение его производительности и прирост сельскохозяйственной продукции, которая будет направлена на рынок. Таким образом, город будет накормлен, и страна снова сможет экспортировать сельскохозяйственную продукцию, получая взамен машины и оборудование для промышленности. В то же время излишки этой продукции стимулировали бы развитие внутреннего рынка и позволили бы промышленности накопить новые средства, необходимые для последующего развития народного хозяйства.

Что же осталось от этого замечательного проекта через шесть лет после введения нэпа? Если взять только цифры роста производства, то они говорят об относительном успехе. По сравнению с 1913 г. общее промышленное производство увеличилось в 1927 г. на 18%. Однако в период с 1924 по 1927 г. производство зерна сократилось на 10% по сравнению с довоенным временем. В целом было восстановлено поголовье скота, за исключением лошадей, численность которых уменьшилась на 15% по сравнению с 1913г. Массовый сев промышленных культур явился в известной степени причиной того, что общий объем сельскохозяйственного производства вырос на 10% по сравнению с 1909 — 1913 гг. Но, несмотря на эти цифры общего характера, ленинская программа была еще далека от реализации. Тот факт, что в 1927 г. сельское хозяйство и промышленное производство приблизились к уровню 1913 г., не мог скрыть целого ряда экономических и социальных проблем, ставящих под угрозу будущее новой экономической политики. Приведем только одну ключевую цифру, по которой можно судить о масштабах аграрных трудностей. В 1926 г. количество зерна для продажи на внутреннем рынке было в два раза меньше, чем в 1913 г. Мало того, что страна, в 1905 — 1914 гг. экспортировавшая в среднем 11 млн. т зерна в год, больше его не продавала, но теперь каждый год вставал вопрос о снабжении городов, поскольку крестьяне упорно не хотели торговать с государством и тем самым сильно тормозили развитие всей экономики.

Сложившееся положение вытекало как из слабости структуры сельского хозяйства после семи лет войны и революции, так и из серьезных ошибок, допущенных правительством во внутренней политике в годы нэпа.

1. Нэп в сельском хозяйстве

Сначала революция в деревне заключалась в сведении всех хозяйств к единому экономическому уровню и затормаживанию социальной дифференциации. Уничтожение крупных владений и их раздел дали каждой крестьянской семье в среднем по 2 га пригодной для обработки земли (примерно 0,5 га на одного взрослого человека). Это было ничтожно мало, но все-таки позволило многим выйти из-за черты бедности. Самым бедным безземельным крестьянам (12% в 1913 г.и 3% в 1926 г.) достался чисто символический кусочек земли, самым богатым тем, кто обрабатывал площади более 10 га, пришлось вернуть часть своих земель во время перераспределения 1918 — 1921 гг., когда возрожденная сельская община начала борьбу за уравниловку. Следующие один за другим переделы земли все больше дробили наделы, число которых за время революции выросло наполовину (16 млн. в 1914 г. и 24 млн. в 1924 г.). Исчезновение крупных землевладельцев и значительное ослабление слоя зажиточных крестьян повлекло за собой уменьшение производства зерна, предназначенного на продажу вне деревни, поскольку до войны именно эти две категории производителей поставляли 70% продаваемого зерна. В 1926 — 1927 гг. крестьяне потребляли 85% собственной продукции. Из 15% зерна, шедшего на продажу, 4/5 находилось во владении бедняков и середняков. Кулаки, составлявшие 3 — 4% сельского населения, продавали 1/5 часть зерна, Все это не облегчало работу государственных органов, покупающих сельскохозяйственные излишки.

Еще одним следствием революции в деревне была «архаизация» крестьянства. Она выразилась прежде всего в резком падении производительности труда наполовину по сравнению с довоенным периодом. Это объяснялось постоянной нехваткой орудий производства и недостатком тягловых лошадей. В 1926 — 1927 гг. 40% пахотных орудий составляли деревянные сохи; треть крестьян не имели лошади, основного «орудия производства» в крестьянском хозяйстве. Неудивительно, что урожаи были самыми низкими в Европе. Эта «архаизация» выразилась также в замкнутости крестьянского общества на самом себе, в возврате к натуральному хозяйству и остановке механизма социальной мобильности, 20-е годы стали периодом расцвета сельской общины органа действительного крестьянского самоуправления. Она ведала всеми вопросами коллективной жизни, но уже не осуществляла, как раньше, мелочной административной опеки за каждым крестьянином членом общины, эта функция перешла к сельсоветам и местным партийным ячейкам. Общинные традиции, живые, как никогда, отбивали охоту становиться полноправными независимыми хозяевами своих наделов даже у самых предприимчивых (в основном молодых крестьян, вернувшихся из армии). В 20-е годы менее 700 тыс. крестьян вышли из общин. До революции сезонные работы были клапаном, уменьшающим напряжение, нагнетаемое перенаселенностью деревни. В 20-е годы эта проблема оставалась по-прежнему острой. При общем сокращении производительности труда избыток сельского населения составлял 20 млн. человек. Однако теперь выбор пути его оттока значительно ограничился. Если до войны приблизительно 10 млн. крестьян ежегодно уходили из деревни и нанимались сельскохозяйственными рабочими, лесниками, чернорабочими или рабочими, то в 1927 г. эта цифра составила всего 3 млн. Трудности, порожденные сильным сокращением отходничества, перевешивали экономические выгоды, принесенные революцией крестьянству, складывавшиеся из незначительного расширения наделов и снижения косвенных налогов и арендной платы,

По сравнению с дореволюционным периодом крестьяне проиграли в очень важной области при товарообмене, и обязаны этим они были экономической политике государства. Промышленные товары были дорогими, плохого качества и, главное, труднодоступными. В 1925 — 1926 гг. деревня переживала страшный недостаток сельскохозяйственного оборудования (которое не обновлялось с 1913 г.). Государственные же закупочные цены на зерно были очень низкими и часто не покрывали даже себестоимости. Выращивать скот и технические культуры было гораздо выгоднее. Этим и занимались крестьяне, пряча зерно до лучших времен, когда им могла представиться возможность продать его частным лицам по более высокой цене. Неизбежный в таких условиях рост закупочных цен на свободном рынке не вдохновлял крестьян на продажу продуктов государству. Дефицит товаров и заниженные закупочные цены, делавшие для крестьян невыгодной продажу зерна, заставили их принять единственно логичную экономическую позицию: выращивать зерновые, исходя из собственных нужд и покупательных возможностей. Эта тактика крестьян объяснялась, помимо всего, пагубным опытом «военного коммунизма» и воспоминаниями о продразверстке. Крестьянин, таким образом, производил столько зерна, сколько было ему необходимо для пропитания и возможных покупок, но при этом отлично понимая, что стоит властям заметить у него малейший достаток, как он сразу будет причислен к «классу кулаков». На самом деле эти «сельские капиталисты» очень пострадали во время революции. Чтобы оказаться в «классе кулаков», достаточно было нанять сезонного рабочего, иметь сельскохозяйственную технику, чуть менее примитивную, чем обычный плуг, или держать две лошади и четыре коровы (кулаки составляли примерно 750 тыс. — 1 млн. семей). Сами критерии (чаще всего неопределенные) принадлежности к кулачеству («враги советской власти») говорили об очень непрочном положении этих землевладельцев, зажиточных разве что по меркам русской деревни. «Опасность со стороны кулачества» объяснялась на деле крайним напряжением между властями и крестьянами, возникавшим каждую осень, когда государственные ведомства и кооперативы не справлялись с планом по закупке на рынке зерна для города и армии. Поскольку зажиточные крестьяне производили 1/5 зерна для продажи, власти сделали вывод, что закупочные кампании срываются из-за кулаков, которым удается выплачивать налоги за счет технических культур и продукции животноводства и которые скрывают излишки зерна, для того чтобы продать их весной по более высоким ценам. В действительности провал закупочной кампании (количество зерна уменьшалось с каждым годом: в 1926/27 г. было закуплено 10,6 млн. т, в 1927/28 г. — 10,1 млн. т, а в 1928/29 г. — 9,4 млн. т) объяснялся враждебным отношением не только кулаков, а всего крестьянства, недовольного условиями купли-продажи и политикой властей.

В 1926 — 1927 гг. стало очевидным, что «союз рабочих и крестьян» на грани распада. Просчеты властей не ограничивались несбалансированной политикой цен. Правительство без внимания отнеслось к различным формам кооперации, начиная с артелей, кончая «товариществами по совместной обработке земли» (ТОЗами), которые возникли стихийно и к 1927 г. уже объединяли около 1 млн. крестьянских хозяйств. Абсолютно заброшенными оказались совхозы. Это кажется тем более удивительным, что совхозы были редкими островками государственного сектора в деревне. Однако они не могли быть образцом для мелких землевладельцев, так как были крайне бедными. Что же касается селекции семян, улучшения культуры землепользования, многополья, укрупнения хозяйств, распространения агрономических знаний в деревне, обучения агрономов и механиков все это было записано в решениях и документах, принимавшихся на самом высоком уровне. Однако чаще всего такие решения оставались на бумаге.

2. Нэп в промышленности

Вопреки ленинскому плану промышленность не обеспечивала крестьян необходимыми товарами. Судя по конфликтам, возникавшим между руководителями ВСНХ, промышленная политика 20-х годов была непоследовательной. Заместитель председателя ВСНХ с 1923 г. Пятаков, талантливый администратор, но никудышный экономист, выступал за планируемую, централизованную индустриализацию при абсолютном приоритете тяжелой промышленности, которая лишала бы тресты, появившиеся во время нэпа, их финансовой независимости, основанной на условиях рынка. В 1924 — 1926 гг. Пятаков попытался установить контроль за прибылью и амортизационными фондами трестов легкой промышленности, чтобы создать инвестиционные фонды для тяжелой промышленности. В отличие от Пятакова, начавшего осуществлять с 1926 г. свои грандиозные замыслы ускоренной индустриализации, рассчитанные на ближайшую десятилетку, Дзержинский, сменивший Рыкова в начале 1924 г. на посту главы ВСНХ, ратовал за развитие легкой промышленности, которое принесло бы государству временные, но быстрые прибыли и частично удовлетворило бы запросы крестьян. Однако речь шла о производстве достаточно ограниченного ассортимента товаров, в основном текстиля, и крестьяне, нуждавшиеся главным образом в инвентаре и технике, не могли этим довольствоваться. В июле 1926г. произошел жесткий спор между Дзержинским и Пятаковым относительно экономической ориентации ВСНХ. После смерти Дзержинского (в июле 1926 г.) председателем ВСНХ стал Куйбышев человек, совершенно некомпетентный в области экономики, но близкий Сталину. Курс на «сверхиндустриализацию», предложенный Пятаковым (вскоре смещенным со своей должности за связи с Троцким), был продол-жен новыми руководителями, среди которых теперь преобладали «сталинцы» Косиор, Межлаук и другие.

В упадке находилась и мелкая сельская промышленность, которая могла обеспечить хотя бы часть крестьянских потребностей. Отсутствие кредитов и налоговый гнет сделали практически невозможным развитие этого сектора, процветавшего до революции. Уровень обеспеченности сельскохозяйственной техникой в 1925 — 1926 гг. упал до самой низкой отметки по сравнению с 1913 г. Если к 1 9 2 6 г. в промышленности уже заканчивался восстановительный период, то в сельском хозяйстве, особенно в его техническом оснащении, следовало начинать с нуля. В этом году возобновилась работа существующих промышленных предприятий и в целом был достигнут уровень 1913 г. Должен был начаться новый, гораздо более сложный период. В 1926 г. перед промышленностью встала серьезная проблема: требовалось кардинальное обновление промышленного оборудования, которое использовалось еще с довоенных лет. Модернизация предполагала не только сооружение новых производственных мощностей, но и гораздо большие капиталовложения, чем требовалось на восстановление уже имеющихся промышленных структур. Необходимо было принимать срочные решения.

Замедленные темпы промышленного роста в 20-е годы вызывали постоянно растущую безработицу (1 млн. горожан в 1923 — 1924 гг. и более 2 млн. в 1927 — 1928 гг.). Безработица, вызванная кризисом ремесленного производства и непродуманным распределением малоквалифицированной рабочей силы, в первую очередь ударила по молодежи, Действительно, после разрухи 1917 — 1921 гг. во время экономического подъема 1923 г. в промышленность в основном нанимали опытных рабочих.

Несмотря на установленное профсоюзами правило, согласно которому предприятия обязывались брать на работу определенное число молодых людей, последние составляли только 20% ,общего числа нанятых. Кроме того, этой плохо обученной рабочей молодежи пришлось выдерживать конкуренцию деревенских рабочих, согласных на меньшую зарплату. Безработица все больше утяжеляла социальный и моральный климат города. Каждый четвертый взрослый был безработным.

3. Общественное недовольство

Перед молодежью на долгое время встала проблема ее реальных перспектив и социального продвижения. Несмотря на борьбу с неграмотностью, которая охватила более 5 млн. человек, 40% деревенских детей от 8 до 12 лет оказались вне школы. Росло новое поколение неграмотных (400 тыс. в год). Ассигнования на культуру были мизерными; реальная зарплата преподавателей была вдвое меньше, чем до революции. На XV съезде партии нарком просвещения Луначарский говорил, что советская власть выделяет школам средств меньше, чем царское правительство. Возможность продвинуться по службе, получить образование по-прежнему была очень мала и в городе, несмотря на рабочие университеты (рабфаки) — 50 тыс. мест и фабрично-заводские училища (ФЗУ) — 90 тыс. мест. В институтах (120 тыс. студентов) четверть мест выделялось для «рекомендованных» от партии или профсоюзов. Сложившееся положение не могло погасить растущее недовольство городской молодежи, разочаровавшейся в нэпе.

Чувство неудовлетворенности особенно выражалось через «распущенность» в личной жизни: законодательно проводилась линия на разрушение семейного уклада (разрешение абортов, брак «de facto» был приравнен к законному браку, развод стал возможен по устной просьбе одного из супругов, без решения суда). Начиная с 1921 г. в Москве и Ленинграде средняя продолжительность браков не превышала восьми месяцев, число разводов в период с 1922 по 1928 г. возросло в шесть раз. На одно рождение ребенка приходилось три официально зарегистрированных аборта. В 20-е годы количество дел об установлении отцовства и выплате алиментов увеличилось одновременно с количеством разводов и достигли в 1929 г. 200 тыс.

Еще одним свидетельством болезни общества стала коррупция, порожденная существованием целого слоя посредников, мелких спекулянтов и частных торговцев (описанных Ильфом и Петровым), заключающих сделки с продажными чиновниками. В обществе существовали две иерархии и два пути для карьеры: один (уже отмирающий) основывался на богатстве (в общем, весьма относительном) путь нэпманов, предпринимателей и торговцев, другой (на взлете) определялся местом в государственном или партийном аппарате. В обществе, где экономический рост не обеспечивал занятости населения, огромный бюрократический аппарат более 3,5 млн. государственных служащих,бездеятельный, коррумпированный и малоквалифицированный (в 1928 г. на всю страну насчитывалось только 233 тыс. специалистов с высшим образованием и 228 тыс. с законченным средним специальным), привлекал к себе всех, кто мечтал о малоутомительной работе или о частичке власти.

Существование паразитической бюрократии, культурный застой, коррупция, «распущенность», невозможность продвинуться по службе, безработица угрожали советской власти. В стране, отсталой почти во всех отраслях народного хозяйства, общество, о котором мечтали большевики, приобретало вид социума, где заправляли тунеядцы, паразиты, спекулянты и продажные чиновники. Ежедневно увеличивалась пропасть между идеей и несбывшейся реальностью. Общее «разгильдяйство» и «социальная деградация» при снисходительном потворстве властей привели к тому, что в конце 20-х годов подавляющее большинство коммунистов высказалось за необходимость «большого скачка»« вперед, который означал бы, как во времена «военного коммунизма», возврат к источникам и чистоте революционного учения, «извращенного» новой экономической политикой.

4. Споры о путях развития страны

Проблемы, вызванные различными трудностями, и все более явный провал идеи «союза рабочих и крестьян» вызывали оживленные внутрипартийные споры на всем протяжении 20-х годов. Столкнулись два направления: «левое», наиболее последовательно отстаиваемое Троцким, Преображенским и Пятаковым, проводившим эту линию через ВСНХ, и «правое», главным теоретиком которого был Бухарин, а проводником этих идей в ВСНХ Дзержинский. Еще на XII съезде партии в 1923 г. Троцкий настаивал на установлении «диктатуры промышленности», «Ножницы» между высокими ценами на промышленные товары и низкими закупочными сельскохозяйственными ценами сразу выявили неспособность промышленности производить дешевые товары. Одной из главных задач стало снижение себестоимости и увеличение производительности труда. Троцкий полагал, что эти задачи могут быть решены только особыми усилиями пролетариата, поскольку он управляет командными рычагами государства и должен быть готов к тому, чтобы оказать кредит своему государству, если это государство в данный момент не может выплачивать ему полную зарплату. В последующие годы он часто возвращался к мысли о том, что «товарный голод» угрожает экономическому балансу. Однако наряду с проблемой роста промышленного производства вставал важнейший вопрос об инвестициях. В книге «Новая экономика», вышедшей в 1926 г., Преображенский вновь вернулся к вопросу об «изначальном социалистическом накоплении», поднятому Троцким в 1923 г. В условиях враждебного международного окружения и экономической отсталости страны средства, необходимые для индустриализации, могли быть получены только за счет их «перекачки» из частного сектора (в основном сельского хозяйства) в государственный (социалистический). Это «перемещение капиталов» можно было произвести за счет налогообложения крестьянства (в основном зажиточного) и неравного товарообмена. Такое «изначальное социалистическое накопление», естественно вызывающее недовольство большой массы мелких крестьянских производителей, позволяло увеличить объем промышленного производства в рамках одного плана и снизить цены на промышленные товары, что впоследствии должно было убедить крестьян в правильности такой политики.

Бухарин считал, что такая политика «убивала курицу, несущую золотые яйца» и лишала «союз рабочих и крестьян» последней надежды на будущее, По его мнению, следовало прежде всего обеспечить потребности крестьян, убедить их в выгодности производить больше продуктов и последовательно развивать рыночную экономику. Об этом он говорил в своем знаменитом выступлении 17 апреля 1925 г., где призывал крестьян «обогащаться, не боясь никаких репрессий». Чтобы каким-то образом ликвидировать технологическое отставание, у крестьян оставался один выход: объединяться в производственные и распределительные кооперативы, поддерживаемые государством. Благодаря этим кооперативам крестьянская экономика постепенно вышла бы на уровень государственного сектора, дав ему нужные средства для того, чтобы он «черепашьими шагами» двигался к социалистической экономике. Бухарин считал, что этот процесс должен продлиться несколько десятков лет, но все-таки это было менее опасно, чем резкий разрыв отношений с крестьянством, который неизбежно произойдет из-за слишком высоких темпов индустриализации, осуществляемой за счет деревни.

У остальных партийных руководителей Сталина, Каменева, Зиновьева не было четкой позиции в вопросе о путях экономического развития страны. В своих решениях они руководствовались сиюминутной политической стратегией, целью которой была борьба за власть. Так, до 1924 г. Зиновьев и Каменев поддерживали Сталина против Троцкого и принадлежали к «правому» направлению, но начиная с 1925г. они перешли на «левые» позиции и оказались на одной стороне с Троцким против Сталина и Бухарина. Сталин же умел искусно лавировать и вставать в позу беспристрастного судьи между теми и другими, прежде чем, обеспечив за собой политическую победу, использовать решения своих противников, в данном случае «левых». Для него завоевание власти было необходимым вступлением,

III. ПОЛИТИЧЕСКАЯ БОРЬБА 

1. «Последнее ленинское сражение»

25 мая 1922 г. Ленин перенес первый приступ с последующим правосторонним параличом и афазией. К работе он смог приступить, хотя и не в полной мере, только в конце сентября. До того как 1 6 декабря его поразил второй приступ, а затем 10 марта 1923 г. третий, после которого он окончательно был отстранен от всякой политической деятельности, Ленин написал несколько важных статей, где по многим пунктам выражал несогласие со своими коллегами, особенно со Сталиным, и где он высказывал беспокойство относительно будущего партии. Первый спор между Лениным и Сталиным возник в связи с тем, что Сталин предложил отказаться от монополии на внешнюю торговлю. Второй, гораздо более серьезный, касался национального вопроса. Во время болезни Ленин продиктовал многие заметки и статьи о возможных преемниках, о необходимой, по его мнению, реорганизации партийного аппарата и о перспективах нэпа, В письме к съезду и других заметках (от 23 — 31 декабря 1922 г. и 4 января 1923 г.), ошибочно названных «завещанием», Ленин дал оценку близким своим соратникам. Он считал главной опасностью для стабильности и единства партийного руководства соперничество Сталина и Троцкого. Первый «сосредоточил в своих руках необъятную власть», и Ленин не был уверен, что Сталин «сумеет... всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью». Второй «пожалуй, самый способный человек в настоящем ЦК», но «чрезмерно хватающий самоуверенностью и чрезмерным увлечением чисто административной стороной дела», Ленин считал, что Каменева и Зиновьева нельзя упрекать в их ошибках во время революции, но тем не менее это, «конечно, не являлось случайностью». Несколько слов было посвящено Бухарину и Пятакову: Ленин называл их самыми выдающимися силами (из самых молодых сил). «Бухарин не только ценнейший и крупнейший теоретик партии, он также законно считается любимцем всей партии, но его теоретические воззрения очень с большим сомнением могут быть отнесены к вполне марксистским». Что касается Пятакова, то он был человеком «несомненно выдающейся воли и выдающихся способностей, но слишком увлекающийся... администраторской стороной дела, чтобы на него можно было положиться в серьезном политическом вопросе». Спустя десять дней Ленин добавил несколько критических строк о Сталине; «Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общениях между нами... становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места...»

В январе феврале 1923 г. Ленин продиктовал еще пять статей, где снова возвращался к двум вопросам первостепенной важности, уже затронутым в декабре. Первый касался реформы правительственного аппарата. Этот вопрос беспокоил Ленина с начала 1922 г., когда он лично настаивал на том, чтобы в основных крупных городах России был произведен учет советских чиновников. Документ был готов к осени, но по приказу Сталина до Ленина он так и не дошел. Сознавая, что происходит бюрократизация партии и рост влияния таких учреждений, как Секретариат, Политбюро и Оргбюро, Ленин предложил усилить авторитет ЦК, удвоив число его членов (за счет партийцев пролетарского происхождения), выбрать новую Центральную контрольную комиссию (которая заседала бы вместе с Центральным Комитетом), тоже состоящую из «истинных пролетариев», и, наконец, значительно сократить огромный (12 тыс. человек) аппарат Рабоче-крестьянской инспекции, с 1919 г. возглавляемой Сталиным, доведя его до нескольких сотен неподкупных людей «хорошего» социального происхождения (то есть пролетарского). Однако этих предложений было недостаточно, чтобы лишить Секретариат, и в частности Генерального секретаря, той необъятной власти, которую он получил после запрещения в марте 1921 г. фракций, что ослабило авторитет партийного съезда. Было предусмотрено, что члены ЦКК будут теперь не выборными, а назначаться Оргбюро. В таких условиях контроль партийных органов за вызывающими подозрение бюрократическими структурами очень ограничивался.

Все последние ленинские предложения строились на одном идеалистическом постулате: хорошие личные качества людей способны победить любые трудности. Ленин не понимал, что в обществе, ослабленном революцией, инертном, иногда открыто враждебном по отношению к новой власти, влияние бюрократии становится огромным. Другая проблема, беспокоившая Ленина, о которой он говорил в последних работах, касалась будущего русской революции, произошедшей, вопреки всей марксистской логике, в экономически отсталой стране, стоящей на полпути между капиталистической Европой и Азией, в стране, которой не хватало культуры, чтобы сразу перейти к социализму. Ленин признавал, что большевики захватили власть по наполеоновскому принципу: «Сначала надо ввязаться в серьезный бой, а там уже видно будет», не считаясь с отсутствием для этого социальных и экономических предпосылок. Коммунисты установили диктатуру пролетариата, когда пролетариата практически не существовало; создали рабочую партию, где рабочие составляли меньшинство; начали восстанавливать капитализм после революции, называемой «социалистической». Каким могло быть будущее революции, исходящей из ложных посылок? Ленин полагал, что революции угрожают две серьезные опасности: развал единства партии и «союза рабочих и крестьян». От первой опасности можно было избавиться, немедленно реорганизовав эшелоны власти и отстранив от руководства Сталина. Борьба со второй требовала политической осторожности и времени. Ни в коем случае нельзя «нести сразу чисто и узкокоммунистические идеи в деревню», считал Ленин. Только долгая и последовательная «культурная революция» могла бы справиться с «полуазиатским невежеством масс» и в будущем открыть путь к социализму. Этой «культурной революции» должна была помогать кооперация. «Сейчас все, в чем мы нуждаемся, это в том, чтобы организовать население в кооперативы в широких масштабах». По этому пункту (как и по многим другим) Ленин занимал теперь позицию, противоположную той, которой раньше придерживался. Ленин всегда считал систему кооперативов «буржуазной» деятельностью, теперь же он разъяснял, что «при общественной собственности на средства производства и с победой пролетариата над буржуазией строй цивилизованных кооператоров становится системой социализма», Ставка на «союз рабочих и крестьян» и «личные качества» оказалась неверной.

2. Первые битвы за власть

Через несколько недель после третьего приступа, снова поразившего Ленина, состоялся XII съезд, на котором вся партия была якобы едина в своем горе. Сталину было поручено представить отчетный доклад. Съезд одобрил предложения Ленина о расширении состава ЦК и слиянии Рабоче-крестьянской инспекции с Центральной контрольной комиссией. Руководил ею Куйбышев человек, лично преданный Сталину. Доклад по национальному вопросу не вызвал особой критики, несмотря на выступления грузинских коммунистов, которые заявили, что бессмысленно вести речь о какой-либо автономии республик, когда все решает центральная власть. Троцкий не стал выступать по национальному вопросу с заметками, переданными ему Лениным. В них резко критиковалась политика Сталина, Дзержинского и Орджоникидзе в Грузии, что делало позицию Сталина в этом вопросе особенно шаткой. Позже Троцкий объяснял, что он не обнародовал ленинские указания, опасаясь, что подобное выступление могло быть истолковано как желание начать борьбу за ленинское наследство еще при его жизни. Молчание Троцкого, без сомнения, объяснялось также боязнью поколебать единство партии и ее аппарата в тот момент, когда катастрофическая экономическая ситуация в стране усиливала влияние «рабочей оппозиции», уже проявляющееся в многочисленных забастовках и создании подпольных групп («Рабочая правда», «Рабочая группа»). Эти объединения, сумевшие распространить свои листовки даже среди делегатов съезда, разоблачали «новую буржуазию» партийных функционеров и призывали к созданию подлинно рабочих организаций в партии и профсоюзах, которые могли бы помочь пролетариату обрести классовое самосознание, необходимое для завоевания власти.

Вместо того чтобы выступить по национальному вопросу, Троцкий говорил на съезде об экономическом кризисе. Он блестяще определил «кризис ножниц» и добился принятия резолюции о необходимости улучшить планирование промышленного производства. Несмотря на усилия Пятакова, пытавшегося реализовать резолюцию через ВСНХ, в течение нескольких лет это оставалось лишь благим намерением. В итоге опасения разрушить единство партии сыграли на руку Сталину, получившему наибольшую выгоду от этого выжидательного съезда.

Кажущееся единство, продемонстрированное XII съездом, продлилось недолго. На сентябрьском пленуме ЦК 1923 г. состоялась дискуссия по проблеме «ножниц»: небольшим перевесом голосов было принято решение о понижении цен на промышленные товары. По вопросу о «партийной дисциплине» мнения тоже разделились, Докладчик от подкомитета по «партийной дисциплине» Дзержинский предложил некоторые меры по укреплению идеологического единства партии: например, обязать каждого коммуниста передавать политической полиции любые имеющиеся у него сведения о существовании фракций и уклонов. Это предложение, воспринятое многими как настоящая провокация, было сродни решению Троцкого отправить 8 октября письмо в ЦК, где он обвинял «диктатуру аппарата» в экономических трудностях в стране, а также в отвратительной обстановке внутри партии и объявлял о своем намерении публично высказаться об этом на собрании активистов. Через неделю те же идеи появились в «Декларации», адресованной Центральному Комитету и подписанной 46 ветеранами революции (Преображенским, Серебряковым, Бубновым, Сапроновым, Пятаковым, Мураловым, Антоновым-Овсеенко и др.). «Декларация 46-ти» обвиняла «фракцию большинства в Политбюро» в остром экономическом кризисе. Она объясняла «кризис партии» постоянно увеличивающимся разрывом между верхушкой Секретариата и рядовыми членами, между чиновниками, назначенными сверху, и массами, не участвующими в партийной жизни, считала порочной практику назначения ответственных лиц всех ступеней советской иерархии («назначенчество»). Для Политбюро не составило никакого труда заклеймить «декларацию 46-ти» как «акт фракционности» подавляющим большинством голосов, использовав всеобщее удивление тем, что Троцкий, известный своей авторитарностью и желанием подчинить общество жесткой дисциплине, вдруг превратился в «главного демократа». В то же время Политбюро высказалось за «демократизацию» партии, «задержавшуюся исключительно из-за гражданской войны» и «низкого политического уровня» коммунистов. В течение месяца в печати сотнями публиковались резолюции первичных партийных организаций о способах преодоления этих недостатков. 5 декабря 1923 г. Политбюро закрыло умело организованную дискуссию, приняв документ, который должен был удовлетворить оппозицию и в экономической, и в политической областях. Не совсем доверяя этому заявлению, составленному из сплошных общих фраз, Троцкий попытался призвать первичные парторганизации добиться подлинной демократизации. 11 декабря была опубликована статья «Новый курс», в которой Троцкий объяснял, что никакая демократизации не может произойти «сверху». Партия должна взять под контроль свой аппарат, превратив его в исполнителя коллективной воли, и убрать тех, кто не выносит никакой критики. К тому же только демократизация позволила бы партии обеспечить действенный контроль над работой предприятий. Вмешательство в эту работу аппарата, не знающего ни реального положения дел, ни местных условий, может только дезорганизовать производство. С появлением статьи Троцкого дискуссия возобновилась в печати и партийных ячейках.

XIII партконференция (16 — 18 января 1924 г.), на которой Троцкий отсутствовал из-за болезни, безоговорочно осудила Троцкого и оппозицию, обвинив их в антибольшевистском ревизионизме и антиленинском уклонизме. Чтобы доказать, что руководство партии не потерпит никакого проявления инакомыслия, по инициативе Сталина конференция обнародовала седьмой пункт резолюции о «Единстве партии», принятый на Х съезде и до того времени остававшийся в тайне: «Съезд дает ЦК полномочия применять в случае нарушения дисциплины или возрождения или допущения фракционности все меры партийных взысканий вплоть до исключения из партии, а по отношению к членам ЦК перевод их в кандидаты и даже, как крайнюю меру, исключение из партии». Исключение грозило и тем, кто будет распространять необоснованные слухи и запрещенные документы (намек на «ленинское завещание», текст которого по-прежнему не был официально оглашен). Наконец, конференция приняла резолюцию об экономической политике, отвергающую «индустриали-стскую» ориентацию Троцкого. Самых последовательных его приверженцев выслали из столицы или отправили за границу с дипломатическими миссиями (Иоффе в Китай, Крестинского в Германию, Раковского в Англию).

3. Ленинское наследие

Ленин умер 21 января 1924 г. Сталин как Генеральный секретарь партии взял на себя организацию похорон. За несколько недель по всей стране был введен настоящий культ личности Ленина. Он начался с создания «Комиссии по увековечению памяти В.И.Ульянова», которой поручалось совершить обряд захоронения Великого Человека, чье мумифицированное тело должно было покоиться в мавзолее на Красной площади. Н.Тумаркин пишет, что такая погребальная церемония может быть объяснена влиянием четырех явлений: во-первых, всего за год и три месяца до смерти Ленина обнаружили гробницу Тутанхамона; во-вторых, по русской православной традиции нетленные мощи почитались святыми; в-третьих, среди большевиков большое влияние имела философия Федорова, которая видела спасение человека в материальном воскрешении плоти; в-четвертых, внутри большевизма появилось движение «богостроителей», видевших в большевизме новую религию. Л.Красину как одному из адептов движения было поручено организовать бальзамирование тела. Культ Ленина сопровождался строительством многочисленных памятников вождю, открытием многочисленных музеев, «красных уголков» даже в самых мелких учреждениях, лавинами публикаций, начиная от тоненьких брошюр с жизнеописанием Ленина, кончая полным собранием его сочинений.

Сталин попытался, и небезуспешно, монополизировать право на ленинское наследие, представив себя единственным законным толкователем его идей, В апреле 1924 г. в Коммунистическом университете им. Свердлова Сталин прочел серию лекций, изданных затем под названием «Основы ленинизма». Основные положения, взятые им из ленинского учения, необходимость дисциплины и единства партии авангарда, элиты и лидера масс. Популярное издание «Основ ленинизма» должно было стать первой обязательной для прочтения «теоретической» работой для 203 тыс. новых членов партии «ленинского призыва». Через десять дней после смерти Ленина ЦК развернул широкую кампанию по набору в партию молодых людей, предпочтительно рабочих, с целью значительно изменить социальный состав, средний возраст и политический уровень партии. Под скоропалительный «ленинский призыв» попали в основном политически неграмотные рабочие, которых порой принимали в партию целыми цехами. По замыслу организаторов приема они должны были поддержать борьбу большинства Политбюро против оппозиции хотя вновь вступившие являлись кандидатами, а не полноправными членами партии, их вопреки Уставу допустили к выборам делегатов на XIII съезд в апреле 1924 г. Как и предыдущий, XIII съезд партии (23 — 31 мая 1924 г.) прошел в атмосфере внешнего единодушия. Накануне открытия ЦК принял решение не будоражить участников съезда и не зачитывать им «завещание» Ленина, на чем настаивала Крупская. С его текстом ознакомились только внутри делегаций. Съезд, таким образом, прошел без особых эксцессов. Снова к выгоде провинциальных аппаратчиков, чья карьера зависела от Секретариата, был расширен ЦК (с 57 до 87 человек). Съезд подтвердил свое решение продолжать экономическую политику, основанную на бережном отношении к крестьянству и дальнейшем снижении цен на промышленные товары. Однако каждый остался при своем мнении: Сталин повторил, что объявление войны аппарату означает разрушение партии; Троцкий, настаивая на некоторых своих позициях, впервые ввел понятие «принципиальной самокритики».

4. Раскол «тройки»

После окончания съезда тактический союз Сталина, Зиновьева и Каменева, созданный в начале 1923 г. для уничтожения троцкистской оппозиции, начал трещать по швам. Сталин раскритиковал «теоретические заблуждения» Зиновьева (который вроде бы спутал «диктатуру партии» с «диктатурой пролетариата») и Каменева (который, сопоставив «нэпманскую» и «социалистическую» Россию, осмелился предположить, что в России нет социализма!). Этот непрочный союз («тройка на время вновь сплотился в конце августа 1924 г. из-за меньшевистского восстания в Грузии, быстро подавленного, и прежде всего в ответ на издание в октябре 1924 г. «Уроков Октября» Троцкого, Приводя различные исторические аналогии, Троцкий развивал тему, ставшую основной в последующих его работах: революция предана «правыми». Особенно он обрушивался на Зиновьева и Каменева, которые в октябре 1917 г, не поняли, что революцию надо было начинать в тот момент, о котором говорили Ленин и Троцкий. Шесть лет спустя, теперь уже вместе со Сталиным, Зиновьев и Каменев снова продемонстрировали свой «правый» уклон, не веря в успех революции в Германии. После этого их нельзя считать ленинцами. Для Троцкого полемика на исторические темы, которые легко интерпретировать как угодно, была хождением по острию бритвы, Спор был неравный и в политическом, и в практическом отношении (чего не учитывал Троцкий): в то время как «Уроки Октября» исчезали из обращения, вся пропагандистская партийная машина была мобилизована на критику вырванных из контекста отрывков из этой предосудительной работы.

Каменев не колеблясь обвинил Троцкого в его меньшевистском прошлом. Сталин стал отрицать роль Троцкого в Октябрьской революции и гражданской войне. В этом споре родилась сталинская теория «социализма в отдельно взятой стране», источник которой замечание Ленина, промелькнувшее в одной из статей, написанных в 1915 г., где он говорил, что в исключительных исторических обстоятельствах революция может произойти не одновременно в нескольких странах, а в одной, отдельно взятой стране. На этом шатком фундаменте (естественно, бесспорном) Сталин развил теорию о возможности построения полноценного социалистического общества в отдельно взятой советской стране на основе имеющихся человеческих и природных ресурсов и военной силы, которую следует укреплять ввиду капиталистического окружения, ожидая более благоприятных для мировой революции обстоятельств. Эта примитивная теория тешила националистические чувства и была великолепно приспособлена к психологии рядового члена партии, уставшего дожидаться мировой революции и окончательного построения социализма (подтверждение этому я нашел в архивах Смоленска. Н.В.). Ценность этой теории была еще и в том, что она отражала аргументацию Троцкого, упрекавшего своих противников в отсутствии революционного порыва, которые ему отвечали, что его мечты о мировой революции лишь свидетельствуют о неверии в силы своей страны и коммунистической партии.

Пресса обрушила на Троцкого град обвинений, против него были направлены сотни резолюций, принятых на партийных собраниях, его позицию осудил январский пленум ЦК 1925 г. В связи с этим ему пришлось передать пост военного наркома М.В.Фрунзе, однако Сталин настоял на том, чтобы Троцкий остался в Политбюро, тогда как Каменев и Зиновьев требовали исключения его из партии.

Разгром Троцкого предопределил судьбу «тройки». В 1925 г. стал намечаться быстро углубляющийся конфликт между центром и ленинградской партийной организацией. XIV партконференция, однако, прошла без особых столкновении. По настоянию Бухарина (незадолго до того бросившего свой знаменитый лозунг: «Обогащайтесь!») на конференции был принят ряд мер в пользу крестьянства (снижение промышленных цен и земельного налога, льготы на аренду земли и наем рабочей силы). Вскоре после конференции, на которой Сталин полностью поддержал тезисы Бухарина, Зиновьев, глава ленинградской парторганизации, резко осудил эту политику «уступки кулачеству», Свои взгляды он изложил в работе «Ленинизм». где по-новому трактовал ленинские идеи. Зиновьев напоминал, что Ленин всегда считал нэп стратегическим отступлением, а не эволюцией, и, следовательно, нельзя идти к социализму, когда крестьяне поощряются антисоциалистическими методами, и что теория «построения социализма в отдельно взятой стране» ошибочна с точки зрения ленинизма. 5 сентября, Зиновьев, Каменев, Сокольников и Крупская подписали «платформу четырех», в основных положениях повторяющую работу Зиновьева. В Ленинграде наметилась новая оппозиция, возглавляемая Зиновьевым. Все лето «Ленинградская правда» полемизировала с центральной прессой, пытаясь доказать не только то, что именно она является единственной наследницей дореволюционной «Правды», но и что Ленинград «цитадель пролетарской диктатуры в стране» и ленинградский пролетариат «творец трех революций» и «соль земли пролетарской». Зиновьев писал, что ленинградский пролетариат состоит из потомственных рабочих, среди которых очень велик процент коммунистов; московский пролетариат, наоборот, очень нестабилен, поскольку в нем много недавних выходцев из деревни. Получалось, что пролетарская партийная организация Ленинграда во главе с Зиновьевым достойна ленинского наследия больше, чем кто-либо. Конфликт обострился, когда Секретариат ЦК отстранил от работы Залуцкого, заместителя Зиновьева. В ответ в Ленинграде были отстранены от должностей все коммунисты, разделявшие позицию Москвы. Предвыборные конференции, на которых выбирались делегаты на XIV съезд партии, проходили очень бурно. Вплоть до того, что 10 декабря ленинградская партконференция направила письмо московской организации, где обвиняла ее в «ликвидаторском неверии в победу социализма». За три дня до открытия съезда (15 декабря) большинство в Политбюро предложило ленинградской организации «перемирие»: не выносить на съезд разногласия между организациями, восстановить в должности изгнанных ленинградских секретарей и ввести в состав Секретариата представителя Ленинграда. Зиновьев расценил это как предложение о «капитуляции» и категорически отверг его.

XIV съезд партии (18 — 31 декабря 1925 г.) открылся в очень напряженной обстановке. Сталин представил отчетный доклад. Он взял на себя роль беспристрастного посредника между «правыми» и «левыми», между Зиновьевым и Бухариным. Зиновьев в очень деликатной форме, без каких-либо выпадов против Сталина отверг предположение, что основная угроза исходит от «левых». Обстановка накалилась, когда Крупская, выступая от имени оппозиции, привела в пример Стокгольмский съезд (1 906 г.), где большевики оказались в меньшинстве, и сказала, что большинство не всегда право. Всеобщее возмущение вызвал Каменев, обвинивший Сталина в «диктате», заявивший, что тот не способен осуществлять единство большевистского руководства и что он «против идеи вождя». В одном из своих риторических выступлений на съезде Сталин подтвердил, что только коллективное руководство может привести партию к цели. Отчетный доклад Сталина был принят 559 голосами против 65 (ленинградская оппозиция). Снова был увеличен состав ЦК и Политбюро, куда вошли Молотов, Ворошилов и Калинин.

Сразу после съезда Политбюро поручило комиссии под председательством Молотова навести порядок в ленинградской партийной организации. «Обработав» местные партийные организации, произведя кадровые перемещения ответственных работников, воспользовавшись полномочиями, данными ей съездом, комиссия за один месяц добилась почти единогласного (96%) одобрения ленинградскими коммунистами линии, принятой на XIV съезде. Зиновьева отстранили от руководства ленинградской партийной организацией и вместо него назначили Кирова, вызванного из Баку.

5. «Объединенная оппозиция»

Вскоре за распадом «тройки» (апрель 1926 г.) последовало создание новой, очень разнородной оппозиции, куда вошли Зиновьев, Каменев, Троцкий и их друзья Радек, Преображенский, Серебряков, Пятаков, Сокольников, Антонов-Овсеенко, Муралов и другие, активисты из «рабочей оппозиции» (Шляпников) и из группы демократических централистов (Сапронов). Объединение было очень непрочное, так как все эти люди, ссорившиеся друг с другом по личным и теоретическим поводам, были едины только в своей неприязни к Сталину. За последние годы большинство из них потеряло свои посты и политическое влияние. Зиновьев больше не руководил партийной организацией Ленинграда, Троцкий «Бонапарт без армии» больше не был военным наркомом. В конце 1925 г. он лишился главного идеологического оружия против Сталина, публично опровергнув подлинность ленинского «завещания», опубликованного в Соединенных Штатах Максом Истманом. Идеи оппозиции не доходили до первичных организаций из-за многочисленных «фильтров» и препон, стоящих на пути инакомыслия. Кроме того, патологический страх перед «фракциями», проникший уже и в первичные организации, лишал будущего любые действия меньшинства против «рабочего государства». Всякая борьба с аппаратом была заранее обречена на провал, и оппозиции оставалось только попытаться аргументирование убедить массы. Троцкий выдвинул тезис о том, что революция предана бюрократами и что страна находится накануне нового термидора, который приведет к победе бюрократии над пролетариатом. Единственным выходом было радикальное изменение политического курса: быстрое развитие тяжелой промышленности, улучшение условий жизни рабочих, демократизация партии, борьба с обогащением кулаков. Как только была выработана система аргументации, которая могла затронуть определенные слои рабочих-коммунистов, оппозиция встала перед необходимостью распространить эти идеи в массах. Оппозиционеры (их было несколько тысяч) начали создавать подпольные организации и выступать на собраниях партячеек некоторых предприятий, пытаясь настроить их против партийного руководства. Параллельно с этим руководители оппозиции выработали заявление, представленное на июльском пленуме ЦК 1926 г. Дискуссии были настолько яростными, что в разгар заседания у Дзержинского (председатель ВСНХ и глава ПТУ) произошел сердечный приступ. Политбюро было перетасовано в угоду Сталину: Зиновьев заменен Рудзутаком, появились новые кандидаты в члены Политбюро: люди, близкие Сталину,Микоян, Андреев, Каганович, Орджоникидзе и Киров. Оба бывших заместителя Зиновьева Евдокимов и Ласкевич были смещены со своих постов.

В последующие месяцы отдельные оппозиционеры пытались продолжить пропагандистскую работу в первичных партийных организациях, в партячейках на предприятиях и учебных институтах Москвы и Ленинграда. Теперь за их деятельностью неотступно следило ПТУ, а Секретариат и ЦК посылали на места отряды «инструкторов». Дискуссии часто заходили в тупик. Боясь, что их обойдут «экстремисты» из «рабочей оппозиции», и опасаясь навлечь на себя гнев всей партии, шесть самых влиятельных деятелей оппозиции Троцкий, Зиновьев, Каменев, Сокольников, Евдокимов и Пятаков — 16 октября 1926 г. опубликовали настоящее покаяние, где они признавали неправильность своей фракционной борьбы и давали обязательство впредь подчиняться партийной дисциплине. Через несколько дней состоялся пленум ЦК (23 — 26 октября 1926 г.), сурово осудивший руководителей оппозиции, дискредитированных своим заявлением. Троцкого и Каменева исключили из состава Политбюро, Исполкому Коминтерна было предложено отстранить Зиновьева от поста председателя, и в декабре его заменил Бухарин. На XV партийной конференции (27 октября — 3 ноября 1926 г.) разбитая оппозиция не имела ни права голоса, ни возможности выдвигать свои предложения. Капитуляция Крупской (которая решила, что оппозиция зашла слишком далеко в критике раскола между аппаратом и массами) еще более ослабила ее позиции. Стенограмма этого заседания, где без конца прерываемые выступления оппозиционеров практически не поддаются прочтению, свидетельствует об ухудшении отношений внутри партии, снижении уровня политической культуры и культуры поведения делегатов, о растущей нетерпимости. «Тезисы» Сталина о «построении социализма в одной, отдельно взятой стране» были приняты единогласно. Выпущенные сотнями тысяч экземпляров, они вооружили «большинство» примитивной аргументацией, понятной низовому партийному пропагандисту, поскольку в ее основе лежала национальная честь и вера в силы народа, который первый проложил дорогу к социализму. Резолюция XV партконференции не только осудила оппозицию, но и потребовала от нее публичного признания своих ошибок.

В течение нескольких месяцев поверженная оппозиция не подавала признаков жизни. Подавление китайских коммунистов в Шанхае в мае 1927 г. дало повод 48 оппозиционерам 25 мая подписать декларацию, где они разоблачали бездарность и непролетарский характер правительства, оказывавшего доверие Чан Кайши. Дело было крайне деликатное, поскольку Великобритания только что порвала дипломатические отношения с СССР, и «большинство» под предлогом угрозы войны заклеймило любую форму оппозиции, которая лишь подрывала единство, как никогда необходимое партии. Июльский пленум решил исключить из состава ЦК Троцкого и Зиновьева. Но решение было отложено после того, как оба лидера согласились в очередной раз публично покаяться и «безоговорочно подчиниться власти ЦК». Однако осенью 1927 г., сознавая реальное положение вещей, находясь под постоянным контролем ПТУ, оппозиция, на которую ежедневно обрушивались на десятках партсобраний (часто выдвигая аргументы антисемитского толка; «Может быть, происхождение Троцкого мешает ему поверить в возможности русского народа?»), решила дать последний бой. В сентябре она представила программу реформ и потребовала, чтобы следующий ЦК, выбранный на XV съезде, был тесно связан с массами и не зависел от аппарата. Так как ЦК запретил распространять эту программу среди делегатов съезда, оппозиция попыталась напечатать ее подпольно. ГПУ использовало этот предлог, чтобы уничтожить всю организацию. Пленум ЦК, состоявшийся 21 — 23 октября, вывел из своего состава Троцкого и Зиновьева. Через две недели Троцкий открыто нанес последний удар: 7 ноября, в 10-ю годовщину Октябрьской революции, во время праздничной демонстрации его сподвижники (Зиновьев и Радек в Ленинграде, Раковский в Харькове, Преображенский и сам Троцкий в Москве) развернули лозунги со своими призывами. 14 ноября Троцкого и Зиновьева исключили из партии, а Каменева и Раковского из ЦК. Еще 93 видных деятеля оппозиции были исключены из партии на XV съезде. Некоторые из оппозиционеров Каменев, Зиновьев и еще около 20 человекпокаялись в надежде восстановиться в партии после полугодового испытательного срока, большинство же (Троцкий и его сторонники) отказались от такого публичного унижения. 19 января 1928 г. «Правда» сообщила об «отъезде» из Москвы Троцкого и еще 30 оппозиционеров. На самом деле за два дня до этого они были сосланы в Алма-Ату,

6. Размышления над провалом

Десять лет спустя, анализируя причины разгрома оппозиции, Троцкий объяснял его «победой сталинской бюрократии над массами». Подобное объяснение не выдерживает проверки фактами: «массы» были на стороне оппозиции в 1926 — 1927 гг. не в большей степени, чем у власти в начале 20-х годов, то есть до «победы сталинской бюрократии». На самом деле в структуре партии (по определению, данному ей на Х съезде), где меньшинство обязано было подчиняться большинству, чтобы избежать обвинения в фракционности, смена направлений являлась делом случая. Она зависела от изменений в составе партии; условий, в которых велись политические споры в первичных организациях, и от того, кому принадлежали рычаги управления и структуры власти внутри партии. В 20-е годы все эти три фактора были против оппозиции и играли гораздо более важную роль, чем тактические просчеты различных деятелей оппозиции.

Через десять лет после Октябрьской революции в партии насчитывалось 1 млн. 300 тыс. членов и кандидатов. Число «старых» большевиков постоянно сокращалось (в 1927 г. осталось всего 8 тыс. человек, вступивших в партию до октября 1917 г.). Одновременно с этим шел процесс «плебеизации» и окрестьянивания партии. «Плебеизация» не то же, что «опролетаривание». Несмотря на массовые кампании по привлечению рабочих в партию («ленинский призыв» 1924 г., «октябрьский набор» 1927 г.), только треть коммунистов составляли рабочие. 60% членов партии занимались чаще всего неквалифицированным, но не физическим трудом в гигантском государственном бюрократическом аппарате. Так же как и в начале 1920-х годов, вступление в партию было основным способом подняться по социальной лестнице. Вот некоторые параметры набирающей силу развивающейся партии: большой процент молодежи (85% коммунистов моложе 40 лет), недостаток политического опыта (лишь 2% секретарей парторганизаций вступили в партию до революции), низкий образовательный уровень (только 1% окончил высшие учебные заведения). Низкий политический уровень подавляющее большинство членов партии в отличие от «старых» большевиков никогда не читало классиков марксизма (в лучшем случае они знакомились с популярными теоретическими работами вроде «Азбуки коммунизма» Бухарина или «Основ ленинизма» Сталина) значительно облегчал идеологическую обработку первичных организаций райкомами и обкомами.

Стенограммы обычных партсобраний, сохранившиеся в Смоленском партархиве, говорят о том, что в 20-е годы рядовой коммунист не имел никакого представления о сути идеологических разногласий в партии. Отклики споров, сотрясающих руководящие круги, доходили до партячеек в искаженном, намеренно упрощенном виде, через двойной фильтр курсов политграмоты и присланных сверху «инструкторов». Так, судя по стенограммам, спор между Сталиным и Троцким сводился к тому, что первый хотел строить социализм в СССР, а второй не хотел. Когда в 1930 г. секретаря партячейки попросили дать определение «правой позиции» Бухарина, он дал следующий ответ, удивительный по своему невежеству и наивности: «Правый уклонизм это уклон вправо, левый уклонизм