29491

СОЦИАЛЬНЫЕ ТИПЫ ПЕРЕХОДНОГО ПЕРИОДА: ПОПЫТКА ХАРАКТЕРИСТИКИ

Научная статья

Социология, социальная работа и статистика

Представляется общепризнанным что каждая социальная система в каждый значимый период ее существования формирует выдвигает некоторый специфический набор социальноантропологических типов. В условиях модернизационных процессов индустриализация НТР урбанизация образовательная революция в число значимых признаков социальноантропологических типов естественно попадают такие объективные индикаторы как род занятий тип расселения уровень образования и т д. Данные такого рода пригодны для описания внешних условий деятельности различных...

Русский

2013-08-21

103 KB

0 чел.

СОЦИАЛЬНЫЕ ТИПЫ ПЕРЕХОДНОГО ПЕРИОДА:
ПОПЫТКА ХАРАКТЕР
ИСТИКИ

Задачи настоящей статьи ограничиваются обсуждением возможных путей или способов построения типологии — точнее, различных вариантов типологии — социальных характеров, действующих в рамках современного российского общества, то есть «человека советского» и продуктов его «полураспада». Проблемы классификации или иерархизации таких феноменов затронуты преимущественно на уровне отдельных примеров.

Представляется общепризнанным, что каждая социальная система в каждый значимый период ее существования формирует, выдвигает некоторый специфический набор социально-антропологических типов. Такой набор можно, вероятно, считать одним из моментов структуры данного общества или данного процесса (в последнем случае речь должна идти о динамической структуре, то есть определенном взаимодействии компонентов происходящих перемен — наподобие составляющих потока или лавины).

В условиях модернизационных процессов (индустриализация, НТР, урбанизация, образовательная революция) в число значимых признаков социально-антропологических типов, естественно, попадают такие объективные индикаторы, как род занятий, тип расселения, уровень образования и т д. Данные такого рода пригодны для описания внешних условий деятельности различных типов человека социального, но недостаточны для представления — тем более, для понимания — самих этих типов. Для этого требуется анализ таких «субъективных» индикаторов как ценности, установки, нормативные рамки деятельности, комплексы общественного мнения.

Плодотворные подходы к построению социально-антропологической типологии могут быть связаны со статистической обработкой данных исследования субъективных показателей. Это позволяет, в частности, определить устойчивые типы сочетания ценностных ориентаций, достаточно строго измерить их распространенность, нагрузку на факторы, прочность обнаруженных связей. В этом случае исследование движется от измерения индикаторов к содержанию обозначаемых ими явлений.

Возможны и другие способы построения искомых типологий, идущие от содержательных социологических характеристик изучаемого предмета к их индикаторам. Понятно, что статистической обработке материала массовых опросов всегда явно или неявно предшествует какая-то содержательная типология признаков, выраженная в самом наборе предложенных оценок или суждений, шкал и т д.

Важно иметь в виду принципиальную неполноту количественных показателей, поскольку они фиксируют только распространенность определенных признаков, в том числе мнений, оценок; далеко не всегда — а точнее, только в особых, исключительных ситуациях (к ним относятся всеобщие голосования и их исследовательские модели в массовых опросах) — самый распространенный признак или показатель оказывается самым важным. Только в «исключительной» ситуации общество может быть представлено в виде статистической совокупности независимых переменных; более близкие к реальности модели должны учитывать иерархию организованных структур, которые распределяют информацию, власть и влияние в обществе определенного периода. Отсюда и проблема влиятельных и властвующих меньшинств, роли «властителей дум», которая становится критически важной именно в переломные моменты, в неустойчивых ситуациях. Особенно ясной становится тогда необходимость выделения доминантных социальных типов — наряду с доминантными идеями или группами. Такие социально-антропологические типы не только не составляют большинства, но даже могут быть «статистически незначимыми», то есть измеряться малыми процентами от населения и не иметь надежного представительства в опрошенной выборочной совокупности. Но именно они могут задавать тот самый «тон, который делает музыку», — если, разумеется, они способны увлечь за собой одних, растревожить других, навязать свои мнения третьим, выразить и кристаллизировать какие-то общественные настроения, а в итоге — изменить соотношение мнений или даже нарушить равновесие общественных сил. (Конечно, не все перечисленные выше способы воздействия «меньшинства» работают в одно и то же время). Примеры из давней и недавней истории нетрудно отыскать, например, во времена Петра, Просвещения, разночинского радикализма и т д. — вплоть до романтизированных задним числом «комиссаров в пыльных шлемах» и трибунов первых лет перестройки.

По своему происхождению такого рода формообразующие социальные типы возникают обычно при разломах элитарных групп различного уровня: они сохраняют накопленные соответствующей группой культурные ресурсы — при разрушении традиционных рамок или ограничений пользования ими. (Всякая элитарная группа, слой могут, видимо, определяться через обладание некоторым специфическим ресурсом; это позволяет говорить и об уровнях, даже континууме, элит.)

Возникает, естественно, вопрос о том, в какой мере такие «малочисленные» социальные (социально-антропологические, если они составляют особый тип действия и характера) образования доступны надежному, верифицируемому исследованию. Распространенные способы изучения элит либо подражают массовым опросам в неадекватных, то есть немассовых ситуациях, либо опираются на маргинальные для социологического знания методы вроде экспертных оценок или рейтингов. Кроме того, — и это представляется наиболее важным — никакое рассмотрение оценок и самооценок элиты не позволяет судить о главном, о функции элиты в обществе, о ее влиянии на «массы», то есть на общество или общественную ситуацию в целом.

Между тем, опыт показывает, что массовые опросы — если подходить к ним как к инструменту социологического знания, применяемому в определенных концептуальных и методологических рамках — могут немало дать для решения некоторых проблем, например, помогают выявлять особенности оценок и имиджа различных деятелей и групп в общественном мнении, измерять показатели внимания и доверия к отдельным выступлениям, акциям и пр. Иначе говоря, существует определенная возможность использовать инструментарий массового исследования для получения информации о предметах заведомо немассовых, в том числе и уникальных.

Переходная ситуация и переходные типы

Постановка вопроса об изменении социального типа человека не предполагает быстрых и массовых «перестроек» внутриличностного порядка (с отдельными людьми это может происходить, но это просто другая проблема). Изменяется распределение таких типов в социальном пространстве и характер взаимодействия между ними — фигурально выражаясь, состав участников и правила «игры» на различных ее уровнях. Прежде всего изменились ориентации доминантных групп, задающих «тон» общественной жизни, изменились условия их влияния, карьерного продвижения, возможности социального выбора и т д.

При характеристике нынешнего распределения социально-антропологических типов неизбежно сопоставление с положением, существовавшем в традиционно-советских условиях.

Период распада этой общественной системы нередко именуется условным, переходным термином «постсоветского», чем фиксируется неустойчивость ситуации и отсутствие адекватных собственных категорий или рамок для ее описания, — но никак не содержание, не структура процесса или ситуации.

Это следует иметь в виду и при характеристике того набора социально-антропологических типов, которые составляют предмет обсуждения. Если при первых опытах социологических изучения «человека советского» исследователи вольно или невольно стремились проводить эту уходящую фигуру, — то сейчас им приходится объяснять самим себе, почему и как продолжают действовать многообразные «продукты полураспада» того набора социальных характеров, который доминировал в советский период.

Переходная и нестабильная ситуация порождает «переходные» формы человеческой деятельности и соответствующих ее характеру субъектов: людей, которые подходят к новым реальностям с привычными или примитивными мерками (или, напротив, применяют новые обозначения для старых структур и устремлений). Возникают гибридные, химерные — то есть неспособные к длительному существованию и воспроизводству — образования, группировки, персонажи, и притом выполняющие определенные весьма важные функции в условиях сложного общественного перелома. Это относится и к «вороватому» (как называет его Е. Гайдар) российскому капитализму на всех его министерских, банковских или «челночных» уровнях, и к цинично-лицемерному политическому лидерству, которое характерно сейчас едва ли не для всех политических направлений. Однако без деятельности таких переходных — противоречивых, непоследовательных, недальновидных, нерешительных и т д. — лидеров как М. Горбачев нельзя и представить себе тот вариант социального перелома, который был начат в рамках бывшего Союза ССР. Как нельзя представить и радикальные сдвиги последующего периода без химерических комбинаций либерализма, деспотизма и национализма в государственной политике и общественном мнении.

Сама возможность появления переходных типов связана с принципиальным отсутствием типов «чистых» (как бы одномерных) и простых. Даже в самые, казалось, стабильные периоды прошлого в социальном характере можно было выделить установки и нормативные ориентации официального и приватного плана, предназначенные «для себя», «для своих», «для чужих», «для начальства» и т п. Тем самым задавались потенциальные ресурсы для различных комбинаций и подвижек социальных типов. Без них, в свою очередь, не был бы возможен ни социальный перелом, ни адаптация людей к его последствиям.

Переходная, переломная ситуация, как известно, предоставляет исследователям возможность увидеть «глубины» скрытых в стабильных условиях структур и механизмов общества; это относится и к его социально-антропологическому материалу. Та надломленность, неустойчивость, неоднородность социальных типов, которую мы как бы воочию наблюдаем в процессах социального перелома, является ключом к пониманию аналогичной сложности, которая малозаметна в «обычных» условиях.

Исходный пункт: «человек советский» в социальном пространстве

Чтобы представить распределение социально-антропологического «материала» в советской системе, в соответствии с изложенными выше соображениями, нужно принимать во внимание как массовые, так и элитарные типы, а также правила реального взаимодействия между ними. Кроме того, иногда имеет смысл учитывать различия в соотношении человеческих типов в разные периоды жизни советской системы, например, в период ее революционного становления и в период ее «застойной» зрелости. Выделить период формирования советской системы особенно важно сейчас для сопоставления адаптационных потенциалов человека в новых условиях.

В раннесоветский период на массовом уровне происходило формирование человека лояльного, напуганного (потрясениями войны, революции, анархии и первых волн массового террора) и возлагающего надежды не столько на обещания новой власти, сколько на то, что она не затронет основ его повседневного существования (ориентация на «сохранение образца», если несколько вольно использовать известные категории Т. Парсонса). В различных пропорциях эти установки были представлены в наиболее массовых группах тогдашнего сельского и городского населения страны. Отметим, что их утверждению непосредственно предшествовал не старый порядок, а далеко зашедший социальный распад и хаос 1917–1918 гг.

Определенную роль в утверждении феномена советского «массового» — или «простого» — человека сыграли настроения социального реванша, направленные против обладателей специфических социальных ресурсов (знаний, богатств, культурности) — то есть против любых элит, в пользу массового принижения уровня социальной организованности и ресурсов.

Элитарные типы этого периода разнородны. С одной стороны, это революционные фанатики и авантюристы, маньяки социального насилия, советские бюрократы и «выдвиженцы» из социальных низов (компоненты новой элиты). С другой — чиновники, специалисты, интеллигенты старого закала, вынужденные или решившиеся во исполнение долга перед народом и прогрессом служить утвердившейся власти («продукты распада» старой элиты). Власть (партийно-государственная верхушка) колебалась между более или менее эффективными попытками принудить к послушанию старые элитарные группы, прежде всего, специалистов, и сугубо утопическими претензиями на создание новой культуры (классовой, «пролетарской»).

В сумме все элитарные группы в тот период оставались статистически малым меньшинством (немногие десятки и сотни тысяч на население в полтораста миллионов); в самих же элитарных группах «новая элита» составляла количественно небольшую часть. Но задействованный механизм прямого массового насилия, идеологического принуждения и распределительной экономики обеспечил такую иерархическую структуру формировавшегося общества, в которой позиции и мнения правящего меньшинства стали доминирующими. Обратить внимание на эту давнюю ситуацию стоит сейчас хотя бы для того, чтобы оценить важность понимания действующей структуры любого общества: она определяется не количественным соотношением большинства и меньшинства, а механизмами их связи, прежде всего — контроля со стороны активного и организованного меньшинства, массовой поддержки и послушания. Все сколько-нибудь успешные политические эксперименты ХХ века, по сути дела, строились по этому принципу.

На ранних стадиях советского общества утвердился универсальный механизм вертикальной мобильности (социальной карьеры), действующий в самых различных сферах — подбор и назначение на посты. Назначенной «сверху вниз» была не только властвующая партийно-государственная иерархия, но также все параллельные ей вертикальные структуры управления производством, наукой, искусством и пр. — вплоть до персонально подбираемых «передовиков», «знатных людей». Избирательные процедуры — как всеобщие, так и, например, академические — по сути дела, сводились к одобрению утвержденных кандидатур. Этот карьерный механизм весьма редко давал сбои — изредка они случались в академической среде, да и то только в неустойчивых ситуациях 20-х или 60-х годов — и потому оказался достаточно эффективным для обеспечения массовой и элитарной лояльности по отношению к режиму (кстати, поэтому он и не был устранен при показательном демонтаже советской политической терминологии в конце 1993 г.). Но именно этот механизм воспроизводства советского человека как человека иерархического оказался, в конечном счете, источником неэффективности и невоспроизводимости самой общественной системы.

После ряда проб и ошибок властвующая элита вынуждена была расстаться с утопическими и глобально-революционными претензиями, стерпеть индивидуальное «подсобное» хозяйство и частную жизнь подданных ради предельной и потому всеоправдывающей задачи — строительства индустриальной военизированной сверхдержавы.

На более поздних (собственно «сталинских») этапах существования советской системы это привело к некоторым коррекциям и в социально-антропологической структуре общества. Революционный фанатизм и утопические иллюзии были обречены на исчезновение — как, в соответствии с политическими нравами эпохи, и их носители. Доминантная властвующая группа определилась как иерархия партийно-государственных чиновников, которая держалась милостями сверху и пуще всего боялась их утратить. Общепризнанным идеалом массового человека стал послушный велениям власти массовидный «маленький человек» (не тот, что был предметом жалости в великой литературе прошлого века, а тот, что составил ресурс дешевого труда, «винтик» государственного механизма).

Особая проблема — трансформация состава и роли культурной элиты общества. Попытки инкубации особых, классовых элит были заброшены и осуждены еще в начале 30-х годов — вместе с исканиями новых форм искусства и воспитания. Представители разных поколений научной элиты, литераторов, художников, артистов и т д. получали партийно-государственную опеку и возможность просветительской деятельности классического образца при условии безоговорочной поддержки и славословия в адрес власти. Этим «общественным договором» фактически было оформлено создание советской интеллигенции как особой и уникальной социальной группы. Она не могла считаться наследником русской интеллигенции прошлого века уже потому, что состояла в принципиально иных отношениях с власть предержащими; исторические параллели здесь можно проводить с придворными одописцами просвещенно-абсолютистского XVIII века. Сказанное, впрочем, относится к явным, официально санкционированным функциям культурной элиты советского образца. Скрытая же, латентная — чаще всего не выражавшаяся вслух или даже не осознаваемая — состояла в поддержании культурной традиции, исполнении просветительского гуманистического долга по отношению к народу (да и к властвующей элите, то есть к ее человеческому материалу). Апелляции к той или иной из этих функций служили средством самооправдания для различных групп и представителей культурной элиты — лауреатов, аутсайдеров и жертв режима.

Сейчас видно, что ни в какой из периодов своего существования структура советского общества — если рассматривать ее в интересующем нас плане соотношения человеческих типов — не была устойчивой. Как на массовых, так и на элитарных уровнях соблюдение «общественного договора» (точнее, социальной сделки) неминуемо вело к разложению его условий и самих участников.

В позднесоветский («застойный») период, когда были исчерпаны ресурсы дешевых природных запасов и дешевого труда, наступил кризис всей системы социальных отношений, в том числе отношений между действующими субъектами социальной сцены.

Массовый человек — относительно сытый, трудоустроенный и даже в основном расселенный по отдельным квартирам (или рассчитывающий на такую возможность) был практически лишен стимулов к интенсивной и квалифицированной работе. Социологические исследования и экономические проекты 60–70-х годов вращались вокруг неразрешимой проблемы «человек и труд»; обсуждались предложения о том как заинтересовать работника в эффективной работе — привлечь к управлению, участию в прибыли, превратить в «сохозяина» и пр. Сейчас интересно припомнить, что всерьез обсуждался и вариант снижения уровня обязательного образования, которое не требуется для исполнения производственных обязанностей, но стимулирует избыточные запросы. Отметим, что требования и ожидания поступали от производства, от начальства к работнику — но не наоборот. Никаких организованных требований снизу и тем более волнений система не знала. Ее болевые точки находились на более высоких уровнях.

Правящая элита к концу эпохи в основном происходила из «непуганых» поколений пострепрессивных времен, не испытывала постоянного страха и заинтересована была в сохранении собственного положения и — едва ли не в большей мере — в укреплении своего благосостояния (дома, выезды, устройство детей и т д.). Едва перестав быть напуганной, эта элита превратилась в коррумпированную. Получив, по меньшей мере, формальное высшее образование, она потеряла догматическую уверенность. Невероятная быстрота ее последующих трансформаций показывает, насколько далеко зашел скрытый процесс внутреннего разложения этого слоя. Этим, в частности, объясняется неспособность верхов удержать общественные и политические структуры от катастрофического обвала и возглавить их реформирование.

Такая характеристика позднесоветской верхушки нуждается в одном существенном дополнении. В ее рамках получил определенное распространение новый, невозможный ранее тип «партийного либерала» — сторонника смягчения режима, осторожных экономических и даже политических реформ в направлении социализма «с человеческим лицом». Деятелям этого переходного типа — при всей ограниченности и непоследовательности его устремлений, даже независимо от них — довелось сыграть немалую роль в некотором смягчении режима, в формировании идейного багажа и кадров будущей перестройки. В то же время малочисленность и неорганизованность этой группы обрекли на неудачу попытки создания какой-то новой политической реформаторской силы.

Культурная, интеллигентская элита утратила свою однородность. Произошло размежевание официальной («секретарской») литературы и целого пучка полупризнанных, но все же терпимых, течений, не предусмотренных канонами «социалистического реализма» — от критического историзма до национал-патриотизма. Появился новый позднесоветский кинематограф. Общественным явлением стала неудача попыток запретить неканоническое изобразительное искусство. Обстановка полусвободы от унизительных запретов вывела на дискуссионную — «клубную», «семинарскую», по тем временам — сцену новые типы публичных полемистов и публицистов. Вместе с тем начал распространяться и новый вид активности на политическом или — скорее — на публицистическом подиуме, ориентированной на самоутверждение как самоцель.

И, разумеется, новый социальный тип сформировался в разнообразных течениях демократического диссидентства. Эти течения возникли как продукт разложения культурных и политических элитарных групп — чаще всего поколенческого (что явилось одним из признаков поколенческой невоспроизводимости советских элит). Программы этих течений чаще всего ограничивались требованием прав человека в рамках несколько реформированной советской системы, численно они были небольшими и — за малыми исключениями — слабо организованными и лишь условно законспирированными. Реальное их влияние оказалось значительным, потому что впервые в советской истории на сцену выступили носители прямого политического протеста, с которым пришлось каким-то образом считаться правящим и либеральным чиновникам, интеллигентам разных направлений и т д. Появились и оказались неустранимыми феномены «самиздата» и «тамиздата», через которые вошли в культурную элиту и молодежную среду целые пласты литературы, в том числе политической, эмигрантской, лагерной. Расшатанность идейных и человеческих устоев закрытого авторитарного строя вела к кризису верхов, но не сопровождалась ни массовой напряженностью, ни появлением программ, движений или лидеров обновления.

Перестройка: новая сцена и старые актеры

Объявленная М. Горбачевым всеобщая перестройка изменила политическую и публичную сцену в стране и почти сразу выявила дефицит деятелей и идей, способных эту сцену использовать. В то же время многие социальные роли изменили или утратили свой смысл.

О литературе перестроечных лет говорили в свое время, что это возможность увидеть в печатном виде те произведения, которые уже были хорошо известны в рукописях. Изменился статус произведений и авторов, но не появилось новых; накопленные в «подполье» ресурсы оказались быстро исчерпаемыми. Это соображение можно применить и к другим общественно важным действиям или ресурсам тех лет. Скрытые и придавленные устремления вышли наружу, осторожные намеки были напечатаны и перепечатаны, критические авторы превратились в публичных трибунов. Утратили значение либералы и умеренные реформаторы, диссиденты и распространители самиздата, околонаучные и околокультурные кружки. Но не возникло «нормальной» открытой политики, программ, партий, реальных политических деятелей. Накопленные ранее ресурсы были исчерпаны, а новые — не созданы. В этом. по-видимому, одна из причин кризиса перестройки.

Правящая политическая элита (партийная верхушка), провозгласившая себя — устами М. Горбачева — инициатором обновления, на деле оказалась парализованной и все более расколотой, шаг за шагом теряющей бразды правления. В конечном счете это привело к трагическому одиночеству этого лидера, что было лишний раз подтверждено во время президентских выборов 1996 г. Реальных попыток создания какой-то новой организованной политической силы — партии, движения, фронта демократического обновления и т п. — в общесоюзных масштабах и не было предпринято. Декоративные реформы государственного механизма 1989–1990 гг. привели к началу его распада.

В эти годы началась коммерциализация части хозяйственной элиты и сращивания государственной бюрократии с приватизированным ей же бизнесом — наиболее важный, видимо, процесс формообразования нынешней элиты.

Демократические настроения и иллюзии первых лет перестройки были поначалу тесно связаны с деятельностью специфической группы «трибунов» (или, как писали тогда, «прорабов») перестройки. Эта численно небольшая группа, возникшая как некое соединительное звено между либеральной (горбачевской) частью партийных верхов и дозволенной либерально-интеллигентской общественностью, получила широкий доступ к масс-медиа и сыграла роль фермента в общем оживлении демократических надежд. Время ее активной деятельности было довольно коротким (примерно 1987–1990 гг.), значение ее — весьма велико и противоречиво. Гласность и зачаточный политический плюрализм сломали систему идеологической монополии, цензуры и пр. В то же время они создали видимость приобщения демократически настроенных групп к власти. На деле ни «трибуны», ни «демократы» власти не имели, а иллюзия причастности к власти подменяла организацию демократических сил.

Отсюда — слабость не только массовой поддержки перестройки, но и ее прямого влияния на массовую жизнь. Политическое возбуждение практически ограничивалось столицами и крупными городами. Влияние декларированных перемен ощущалось преимущественно через растущий дефицит. Нелепая «борьба за трезвость» вызвала повсеместное раздражение.

Основные структурные компоненты общества — социальные группы, слои, государственные и партийные механизмы — к концу горбачевского периода остались на своих местах, но традиционно советские связи между ними были фундаментально подорваны. Единственно новой была группа «кооператоров», как стыдливо именовались частные хозяева.

Перестройка в принципе завершила советский период нашей истории, но не создала ни социальных, ни человеческих предпосылок для управляемых и постепенных перемен. Когда все же «процесс пошел», он приобрел характерные для всех переломных ситуаций отечественной истории черты обвала — лавины, похоронившей благие намерения и самих субъектов скоротечной перестройки.

Новая сцена — новая расстановка сил

В обстановке глубокого и всестороннего общественного кризиса, непрестанных попыток придать политическим акциям, идеям и институтам архаические формы, — сами ссылки на «новизну» могут вызвать сомнения. Тем не менее реальный состав участников и правила игры на политическом поле страны существенно изменились.

Основным игроком здесь остались властные структуры, в то время как легализованные оппозиционные и альтернативные течения вынуждены довольствоваться теневыми или даже зрительскими функциями. (Это, в частности, подтвердил ход и исход президентских выборов 1996 г.) Но при этом, даже если у рычагов власти остались те же люди, они — независимо от своих претензий — не имеют реальной монополии на социальный и политический контроль. Не из-за действия правовых и демократических институтов, а просто из-за господствующего хаоса. Присущий плановому хозяйству политический диктат над экономикой сменился сращиванием политических функционеров с новым бизнесом, а дельцов этого нового бизнеса — с политикой. Сложились две родственные и близкие по характеру своих интересов группы — административная верхушка и новый бизнес. Именно эти группы более всего непосредственно и лично выиграли от происшедших перемен и больше других опасаются поворота вспять. Как видно из таблицы 1, по социальному самоощущению эти группы весьма близки, — и в то же время заметно отличаются от всех иных групп, в том числе от специалистов, студентов и др.

Таблица 1

«В какой мере Вас устраивает жизнь, которую Вы ведете?» (в % от числа опрошенных по группам)*

Группы

Варианты ответа

вполне

в основном

отчасти

скорее нет

нет

Предприниматели

9

21

37

18

13

Руководители

7

20

36

21

14

Специалисты

2

8

37

33

17

Служащие

2

7

34

32

22

Квалифицированные рабочие

2

6

32

34

23

Неквалифицированные рабочие

1

6

26

33

29

Учащиеся

4

10

33

29

22

Пенсионеры

2

6

27

33

28

Домохозяйки

2

7

33

27

28

Безработные

3

6

29

28

32

Всего

3

8

32

32

23

* Исследования типа «Мониторинг», объединенный массив за 1994–1996 гг. (N = 49000 человек). Данные о затруднившихся ответить не приводятся.

Столь резкие различия в положении и мнениях говорят о том, что за последние годы произошел разрыв между правящей элитой и «массовой» демократией. Власть утратила устойчивую массовую опору — не став демократической ни по способу своих действий, ни по характеру поддержки — она стала беспомощной. Это раскололо демократию на шумных критиков власти и холодных реалистов, упорно надеющихся использовать существующие властные рычаги в интересах минимально возможных прогрессивных перемен. В этих условиях коридоры власти заполнились чиновниками-на-час, циничными дельцами и авантюристами, ориентированными на собственную выгоду и карьеру.

Если, как отмечено выше, для советских времен было характерно универсальное «назначенство сверху», то после распада правящей иерархии карьерное продвижение в самых различных сферах — не только собственно власти, но хозяйства, масс-медиа, научного и околонаучного мира и пр. — стало обеспечиваться личной ловкостью (как и ранее, в сочетании с кумовством и взяточничеством). Это одно из новых и весьма важных правил игры на современном политическом поле.

Культурная элита пережила тягчайший шок, вызванных утратой надежд на цивилизованный переход к демократическим формам, иллюзий относительно собственной причастности к власти, и — не в последнюю очередь — утратой государственной поддержки своей деятельности. Впервые за 80 лет культурная элита не представляется и не может считать себя государственно-значимой силой. Захлестнутая настроениями разочарования, эскапизма и протеста против действий властных структур, эта группа в критические моменты (еще раз сошлемся на уроки избирательной кампании 1996 г.) все же в большинстве своем делает вынужденный выбор против возвращения назад, в пользу минимальной надежды на укрепление прогрессивных сдвигов. Особая проблема, заслуживающая обстоятельного рассмотрения — демонстративный поиск национал-патриотической и национально-религиозной идентификации в этой группе.

Эти изменения в положении и самосознании культурной элиты могут в перспективе привести к ее сосредоточению на собственно культурных — литературных, научных и т д. — задачах и, тем самым, к преодолению исторических претензий на особую общественную роль.

Что же касается собственно массовых («широких») слоев населения, то их положение в сложившейся сейчас системе общественных отношений может быть определено тремя видами социальных ресурсов: «терпения», «мобилизации» и «двоемыслия». (Такими видами ресурсов обладают, естественно, и иные, например, элитарные слои, — однако, там их труднее выделить обособленно, а также изучать через массовые исследования.)

Состояние ресурсов терпения регулярно отслеживается в исследованиях ВЦИОМ. При всех испытаниях примерно половина населения соглашается с тем, что «жить трудно, но можно терпеть»; человек терпеливый (Homo Patiens) остается центральной фигурой постсоветского общественно-политического пространства.

Согласно одному из опросов 1996 г., около трети респондентов полагает, что терпения населения хватит не более чем на пять лет, примерно четверть указывает более долгие сроки, остальные воздерживаются от ответа. Конечно, такие оценки имеют весьма ограниченное значение. В содержательном плане категория массового терпения, по-видимому, интегрирует столь разнородные компоненты, как надежды на улучшение ситуации, расчеты на то, что общий кризис не затронет положения опрошенного, наконец, просто пассивное безразличие к своей и общей судьбе.

Возможности кратковременной политической мобилизации в постмобилизационном, критически настроенном обществе были продемонстрированы в ходе президентской избирательной кампании 1996 г.

Потенциал «двоемыслия», а точнее, множественности предельных критериев оценки поведения, действует в различных социальных и межличностных ситуациях. В условиях тотального отчуждения человека от государственных институтов неизбежно возникает противопоставление критериев сделанного «для себя» и «для чужого» (чуждого, враждебного, по отношению к которому оправданы любой обман и лукавство). Атмосфера «высокого» (критериального) кризиса общества умножает и выводит на поверхность скрытые механизмы «лукавого» противостояния человека и власти, собственников друг другу и т д. Место коллективного заложничества, характерного для времен тоталитаризма («все отвечают за одного...») занимает механизм универсального лукавого двоемыслия. Наиболее явное проявление этого сейчас — повсеместное и даже ставшее неизбежным укрывательство доходов и уклонение от уплаты налогов. Подобный механизм на время может служить средством защиты человека или фирмы от «всевидящего глаза» власти, прикрытием негласной сделки между ними. В перспективе же — средством разложения всех участников сделки.

Кому и как удается приспособиться

По данным ряда опросов, значительная часть населения (до двух третей) полагает, что больше всего выигрывают от российских перемен предприниматели, директора, богатые люди, новая и старая политическая номенклатура. В данном случае массовое мнение вполне соответствует приведенным выше самооценкам именно этих двух групп — предпринимателей и директорского корпуса.

Рассмотрим распределение ответов на вопрос о том, как люди устраивают сейчас свою жизнь.

Таблица 2

«Как Вы устраиваете свою жизнь в переходное время?»
(в % от числа опрошенных по группам)*

Группы

Варианты ответа

Не могу приспособиться

Без перемен

Приходится вертеться

Новые возможности

Всего

23

26

30

6

По месту жительства

Москва и Санкт-Петербург

17

20

38

7

большие города

25

27

27

6

малые города

21

25

32

6

села

25

27

27

6

По возрасту

до 25 лет

10

23

28

11

25–39 лет

16

26

34

9

40–54 года

26

22

38

4

55 лет и старше

36

29

19

1

По образованию

высшее

16

26

33

11

среднее

21

23

33

6

ниже среднего

27

28

25

3

* Исследование «Советский человек», 1994 г. (N = 3000 человек). Респондентам были предложены следующие варианты ответа:

  1.  «Не могу приспособиться к переменам.
  2.  «Живу, как жил раньше».
  3.  «Приходится вертеться, подрабатывать, браться за любое дело, лишь бы обеспечить себе и детям терпимую жизнь».
  4.  «Удается использовать новые возможности, начать серьезное дело, добиться большего в жизни».

Данные о затруднившихся ответить не приводятся.

Обратим внимание на некоторые нетривиальные позиции. На первых местах в числе неприспособленных — не только пожилые, но, как ни странно на первый взгляд, и директора, — видимо, на умирающих предприятиях. Заметно выше среднего доля не видящих перемен среди специалистов, вероятно, на предприятиях, сохранивших свое положение ко времени опроса. Наиболее интересным представляется сравнение двух видов адаптации — понижающей ресурсный, квалификационный потенциал («приходится вертеться...браться за любую работу...») и повышающей такой потенциал («новые возможности...добиваться большего»). Как правило, имеющие более высокий потенциал (молодые, образованные, жители больших городов) получают и больше возможностей развить его.

***

Из действующих в настоящее время на российской общественной сцене социальных типов нет ни одного, который бы обладал устойчивостью и мог бы жить перспективными интересами. Безоговорочно доминируют краткосрочные ориентации — выжить, сохранить статус, получить немедленный выигрыш и т д. Поэтому нет и стабильных, институционализированных социально-антропологических типов. Единственно устойчивым остается лукавый расчет половины населения на то, что — вопреки всем пертурбациям на разных этажах властной и элитарной иерархии — удастся «перетерпеть».

 Экономические и социальные перемены: Мониторинг общественного мнения. Информационный бюллетень. 1997. № 2.

185


 

А также другие работы, которые могут Вас заинтересовать

34024. Возникновение христианства как мировой религии. Средневековая философия. Доказательства бытия Бога. Принцип средневековой философии 25.5 KB
  Доказательства бытия Бога. Существование бога самоочевидно но если мы не знаем что такое бог то эта очевидность сомнительна. Невозможно определить бытие бога. Человек не может познать бога.
34025. Философия эпохи Возрождения 24 KB
  2 Расширение кругозора человека возникновение естествознания. Место человека периферийное т. Книги понижали достоинство человека в мире низводят человека с божественной высоты до земной. Гуманизм человек предстает как высшая ценность способности которой должны быть раскрыты полностью всё для блага человека.
34026. Проблема рационализма и сенсуализма начала 19 в. (сравнить Декарта и Локка) 30 KB
  разуме в центре работы теория познания Всякое познание это сближение с опытом. Он создаёт психологическую теорию познания. Что является самым главным в процессе познания По Декарту: чувства делятся на пришедшие из вне врожденные обнаруживаются нами самими. считает что элементы познания возникают только из чувственного опыта.
34027. Томас Гоббс 26.5 KB
  Власть проистекает из инстинкта самосохранения. Власть становится результатом конвенции разумного решения. Появляется общественная власть. Договор может быть расторгнут если власть не может больше защищать.
34028. Французское Просвещение (Вольтер, Руссо) 31 KB
  Крупнейшими мыслителями и идеологами этой эпохи стали Вольтер Дидро Гольбах Гельвеций Ламетри Руссо и др. Своим метким пером он поражал старое отжившее свой век его сатира и насмешка были убийственны для феодальной камарильи смех Вольтера разрушил больше чем плач Руссо. Мировоззренческая система Жан Жака Руссо завоевала огромную популярность еще при жизни он был признанным властителем дум большинства французов второй половины XVIII века.
34029. Философия Канта 27 KB
  Основные достижения Канта теория познания гносеология и этика. Основные положения идеи теории познания. Кант ставит вопрос о диалектике познания говоря о двух понятиях: субъект и объект познания эти понятия составляют диалектическую противоположность противоречие познания. Суть этой диалектики: ведущим началом источником познания является не объект а субъект познания.
34030. Философия Фейербаха. Антропологический материализм Фейербаха 28.5 KB
  С точки зрения Фейербаха идеализм есть не что иное как рационализированная религия а философия и религия по самому их существу считал Фейербах противоположны друг другу. Религия и близкая к ней по духу идеалистическая философия возникают по мнению Фейербаха из отчуждения человеческой сущности посредством приписывания богу тех атрибутов которые в действительности принадлежат самому человеку. Материализм Фейербаха характеризуется как антропологический так как в центре внимания Фейербаха не отвлеченное понятие материи а человек как...