29494

ОБЩЕСТВЕННОЕ МНЕНИЕ НА ПЕРЕЛОМЕ ЭПОХ: ОЖИДАНИЯ, ОПАСЕНИЯ, РАМКИ (К социологии политического перехода)

Научная статья

Социология, социальная работа и статистика

Сама сложность такого перехода давно может считаться некой отечественной традицией: персонализация верховной власти при неразвитости формальных политических институтов в России неизменно в течении нескольких столетий приводила к тому что смена первых лиц означала смену политических эпох стилей и механизмов господства состава и роли определенных групп влияния и т. Очевидно при этом что соблюдение конституционных рамок и видимая бесконфликтность даже фактическое отсутствие конкуренции обеспечены смещением решающих политических и...

Русский

2013-08-21

147.5 KB

1 чел.

ОБЩЕСТВЕННОЕ МНЕНИЕ НА ПЕРЕЛОМЕ ЭПОХ:
ОЖИДАНИЯ, ОПАСЕНИЯ, РАМКИ
(К социологии политического перехода)

Наблюдаемый на протяжении ряда месяцев затяжной переход от «ельцинского» президентства к «путинскому» представляет собой довольно сложный и противоречивый социально-политический процесс, затрагивающий различные сферы, слои, механизмы общественной жизни. Сама сложность такого перехода давно может считаться некой отечественной традицией: персонализация верховной власти при неразвитости формальных политических институтов в России неизменно, в течении нескольких столетий, приводила к тому, что смена «первых лиц» означала смену политических эпох, стилей и механизмов господства, состава и роли определенных групп влияния и т. д.; наиболее драматическими такие переходы были в XVIII–XX веках. В уходящем столетии ни один из российских и советских правителей не ушел в «положенный» срок, при гарантированных условиях преемственности. Каждый властный переход означал более или менее глубокую трансформацию властных механизмов.

В этом ряду происходящий переход может, видимо, считаться наиболее длительным (формально, с августа 1999 г. по май 2000 г. — почти точно пресловутые девять месяцев; на деле, видимо, гораздо дольше) и как будто лишенным внутриполитической напряженности. Очевидно при этом, что соблюдение конституционных рамок и видимая бесконфликтность, даже фактическое отсутствие конкуренции, обеспечены смещением решающих политических и программных дилемм в сферы неформальных межгрупповых и внутригрупповых отношений в коридорах или подземельях власти (отсюда, разумеется, и затяжной характер реальной передачи власти, далеко выходящий за формальные рамки — как в начале, так и в конце). И столь же очевидно, что внешне мирный процесс смены «караула» в Кремле гарантирован и стимулирован широкими и ожесточенными военными действиями на Северном Кавказе. Да и тревожная неопределенность принципиального политического курса верховной власти на всем протяжении «переходных» месяцев показывает, насколько неустойчивыми и расплывчатыми оказались сами рамки социально-допустимых действий, предусмотренных конституционными статьями и традициями постсоветских лет.

Властный переход 1999–2000 гг. стал трудным испытанием для всей хрупкой институциональной системы, которая стала складываться в России после 1991 г. И, в том числе — испытанием на прочность демократических тенденций общественного мнения. Ведь ни один из происходивших ранее процессов передачи властных полномочий в нашей стране не был отмечен таким официальным и неофициальным вниманием к общественному мнению, причем не столько даже к соответствующим исследованиям, сколько к направленному воздействию с целью формирования (или разрушения) определенных его тенденций.

С начала осени 1999 г. наблюдаются четыре взаимосвязанных направления трансформации общественных настроений и симпатий: во-первых, формирование массовой поддержки неизвестному ранее деятелю, во-вторых, кардинальная переоценка военно-чеченской кампании, в-третьих, создание социальной базы для бюрократического блока «Единство», в-четвертых, разрушение аналогичной базы для столь же бюрократического блока «Отечество—Вся Россия» и дискредитация его лидеров. Все они обеспечивались беспрецедентным и беспредельным давлением правительственных телеканалов. В отличие от президентской избирательной кампании 1996 г. в данном случае требовалось — и достигалось — не воспоминание о славном прошлом, а демонстративное отрицание его, противопоставление стилю и наследию прошлого, конструирование симпатий как бы с нулевого уровня.

Накопившийся за ряд лет груз разочарований и унижений позволил провести своего рода «переворот» в общественном мнении. «Назначенный» уходящим президентом преемник был воспринят и утвердился как контрастная фигура по отношению к своему предшественнику. Публично (и почти официально) проклинавшаяся еще весной 1999 г. чеченская кампания была осенью 1999 г. наделена ореолом героической или, по меньшей мере, необходимой акции.

Одновременно сменился и сценарий действия на российской политической сцене: утратило значение противостояние власти и компартии, произошла переоценка роли «правых».

Как и любой кризисный перелом, затянувшийся переход властных функций обнажает скрытые механизмы реализации таких функций —групповые («семейные») и «олигархические» структуры влияния, ограниченность роли формальных институтов (партий, парламента, прессы). И, разумеется, роли общественного мнения как социального института.

В этих условиях систематические исследования общественного мнения оказались востребованными в невиданных ранее масштабах. Технологические приемы проведения массовых опросов к этому времени были освоены многими фирмами и, как подтвердили результаты выборов 1999 и 2000 гг., полученные данные оказались достаточно надежными. (Кстати, если в предыдущем избирательном цикле 1995–1996 гг. шумная критика в печати — отчасти имевшая чисто рекламное значение — обвиняла организаторов опросов главным образом в ангажированности, ненадежности, фальсификации данных и т. п., то в недавней ситуации «антисоциологическая» кампания была значительно слабее и направлена преимущественно против вредоносного влияния публикаций рейтингов на общественное мнение.) На первый план выступили проблемы, относящиеся не к технологии, а к социологии изучения общественнного мнения: понимание специфических функций общественного мнения в новой переходной ситуации, факторов и пределов направленного влияния на отдельные его слои и «болевые точки» и т. д.

Затянувшееся прощание с уходящей эпохой

Характерный для периода президентства Б. Ельцина механизм и стиль правления — импульсивные порывы, перемежающиеся длительным бездействием, опора на узкий круг постоянно меняющихся лиц, невыполнимые популистские обещания и пр. — стал вызывать явное отторжение в общественном мнении уже с конца 1993 г. Попытки поддержать падающее доверие к верховной власти с помощью «маленькой победоносной войны» (какой представлялась поначалу чеченская кампания 1994–1996 гг. ее организаторам) или периодических угроз в отношении коммунистов (запрет партии, ликвидация мавзолея и т. п.) не могли принести успеха. Вынужденное в условиях искусственно раздутой общественной конфронтации голосование в пользу Ельцина на президентских выборах 1996 г. означало не столько возвращение доверия к лидеру, теряющему бразды правления, сколько надежду на сохранение хотя бы некоторого порядка в стране (и отрицание «красного реванша»). Буквально на следующий день после выборов общественное мнение отворачивается от новоизбранного старого президента; против него работают и невыполнение предвыборных обещаний, и неудача чеченской кампании, и собственная тяжелая болезнь.

Персонализация верховной власти в фигуре президента сделала Б. Ельцина в глазах общественного мнения главным виновником всех экономических, политических и военных неудач, выпавших на долю страны и населения. Решающий удар по его престижу нанес финансовый кризис августа 1998 г.

Предпринятая Государственной Думой в мае 1999 г. попытка отстранения президента была активно поддержана большинством населения. Неудача парламентского импичмента не изменила расстановки мнений в обществе относительно возможного ухода Б. Ельцина со своего поста: более 60% опрощенных полагало, что президент должен покинуть свой пост.

В отличие от радикальных парламентариев (не составлявших, впрочем, необходимого конституционного большинства в Думе) общественное мнение не имело никаких рычагов влияния на действующего президента и потому готово было заранее признавать неэффективность своих оценок и невозможность реального отстранения Ельцина от власти; неконституционные и тем более насильственные средства отстранения президента не находили серьезной поддержки.

«Народный» импичмент Ельцина, несомненно, сыграл важнейшую роль в довольно быстром одобрении общественным мнением В. Путина как наследника президентской власти (примерно в октябре 1999 г., в обстановке воинственно-патриотической консолидации), а затем и досрочного ухода Ельцина с поста президента 31 декабря. Это не значит, что Ельцин ушел под «нажимом» общественного мнения: просто падение его непопулярности было использовано для внутригрупповых и внутриаппаратных «разборок», — того единственного механизма, который обеспечивает реальные политические сдвиги в нынешней ситуации. По всей видимости, постоянная смена премьеров-«наследников» с начала 1998 г. отражала растущее отторжение носителя президентской власти основными влиятельными группировками — олигархическим капиталом, «силовыми» верхами и собственным аппаратом.

Очевидно, что только при характерном для Ельцина стиле авторитарного своеволия были возможны такие «нештатные» ситуации как, например, нажим на компартию, неожиданные рывки в кадровой и во внешней политике, прекращение (или развязывание) военной акции на Кавказе и т. п.

Сообщение о досрочной отставке Б. Ельцина восхитило 11% опрошенных, удовлетворило 51, удивило 27, вызвало сожаление у 4, недоумение у 6, возмущение у 1, тревогу у 4 и не вызвало никаких особых переживаний у 12%. После того, как бывший глава государства попросил у граждан прощения в связи с тем, что не вполне оправдал их ожидания, свое отношение к нему улучшили 27% этих граждан, ухудшили только 5%; общий баланс мнений остался резко отрицательным. В январе 2000 г. в ходе исследования «Экспресс» (N = 1600 человек) респондентам задавался вопрос «Что принесли годы правления Б. Ельцина?». Вот каково мнение населения страны по этому поводу (в % от числа опрошенных, допускалась возможность отмечать несколько позиций):

а) хорошего

Ничего хорошего

45

Демократия, политические свободы

23

Преодоление дефицита, карточек, очередей

16

Возрождение частной собственности

13

Свобода действий для энергичных людей

12

Отстранение коммунистов от власти

10

Разрушение тоталитарной системы

7

Улучшение отношений с Западом

7

Надежда на возрождение России

5

Улучшение качества товаров и услуг

4

Улучшение качества товаров и услуг

4

Устранение угрозы новой мировой войны

3

б) плохого

Экономический кризис

40

Массовая безработица

36

Ухудшение условий жизни

34

Чеченская война 1994–1996 гг.

34

Инфляция, обесценение сбережений

32

Распад СССР

30

Расхищение богатств страны

28

Рост преступности

28

Задержки зарплат

26

Распад систем государственного образования, здравоохранения

19

Политическая нестабильность

16

Неуверенность в завтрашнем дне

15

Казнокрадство

15

Утрата Россией статуса великой державы

11

Засилье иностранцев

7

Ничего плохого

2

Конечно, перед нами скорее непосредственная эмоциональная реакция, чем взвешенная оценка уходящей политической эпохи. Возможно, в дальнейшем распределение акцентов несколько изменится. Отметим, что главные упреки правлению Ельцина связаны с экономическим положением страны и населения, чеченской войной 1994–1996 гг. и распадом СССР. Национально-престижные поражения на последних местах в списке. Позитивные результаты отмечаются значительно реже, причем даже разрыв с коммунистической системой оценивается довольно сдержанно. (На восприятии чеченской проблемы придется остановиться специально несколько ниже.)

Незначительное внимание к такой бросающейся в глаза черте деятельности Б. Ельцина, как демонстративный антикоммунизм —явление весьма примечательное. Декларативное, часто импульсивное, не подкрепленное ни глубиной критики, ни последовательностью действий отрицание предшествующей системы служило главным средством самоутверждения уходящей эпохи. Использовалось оно, особенно в критические моменты, значительно чаще, чем, например, призывы к созданию демократического строя, включению в современную цивилизацию и т. п. В значительной мере это было связано с политической биографией и стилем публичного поведения Ельцина. Потенциал демонстративного антикоммунизма был исчерпан довольно давно, что показали уже выборы 1995–1996 гг. Согласно данным ряда опросов последних лет отношение населения к коммунистическому прошлому заметно улучшилось (особенно к брежневскому «застою»), даже одиозная в целом фигура Сталина стала восприниматься менее критично. Время затягивает старые, даже недолеченные раны, молодые поколения не представляют атмосферы всеобщего террора и вспоминают Сталина прежде всего как кумира победы 1945 г. Новое поколение лидеров, символизированное сейчас В. Путиным, практически свободно от «антикоммунистического» груза, ищет иные способы самоутверждения и потому гораздо более открыто для практических и идеологических компромиссов с силами или символами прошлого. Остающиеся препятствия для реванша носят иной, более прагматический характер.

Общественное мнение нелепо упрекать в незнании закулисных механизмов власти; оно оценивает лишь то, что ему доступно (или что ему показывают), и чаще всего —то, что оно хотело бы видеть. При этом оно нередко достаточно четко воспринимает какие-то принципиальные, решающие связи и соотношения. Например, данные опросов позволяют утверждать, что уход с политической сцены Б. Ельцина воспринимается людьми не как смена лиц (урочная или досрочная —не столь важно), а как признак окончания определенной политической эпохи в жизни страны, характеризующейся своим набором проблем и своим стилем их решения. Поэтому на первое место в оценке отставки президента выходят не характеристики личностей, а представления о том, как же заканчивается —или все еще длится —эта затянувшаяся эпоха. И поэтому каждому наследнику власти приходится решать вопрос о том, как он будет представлен в глазах публики —то ли как «верный ученик и продолжатель дела…», то ли как решительный обличитель и критик полученного наследия. Как известно из всей истории уходящего века каждый раз довольно быстро принимался и становился популярным второй, «контрастный» вариант, который, впрочем, непременно оказывался в чем-то искусственным, слабым.

Параметры ожиданий

Одна из особенностей нового этапа и нового лидера —их «долгожданность». («Ты в сновиденьях мне являлся, незримый, ты мне был уж мил…» —это как бы формула «женского» типа ожиданий, схема которого вновь сработала: ожидание—неизвестность—жертва.) А вот Б. Ельцин, М. Горбачев, Н. Хрущев, В. Ленин —деятели, которых «не ждали», которые навязывали стране нечто иное и непривычное.

От «законного» преемника Ельцина (то есть от Кириенко—Примакова—Степашина—Путина) меньше всего ожидали реставрации советской системы. Ожидания носили преимущественно стабилизационный характер: политическая элита надеялась на изменение стиля управления, масса — на снижение цен и уровня безработицы, те и другие мечтали о «наведении порядка».

Массовые экономические ожидания неизбежно и повсеместно носят популистский характер по своему содержанию и патерналистский по средствам их осуществления. Отсюда —постоянно повторяющиеся пожелания государственного контроля над ценами и экономикой в целом.

Подавляющее большинство населения считает, что проиграло от изменения экономической системы. При этом около 70% респондентов считают, что уже приспособились или вскоре приспособятся к происшедшим переменам. Но значительная часть предпочла бы все же иные, «социально направленные» преобразования. В этих «трех соснах» неизменно и безысходно блуждают массовые экономические предпочтения последних лет.

Естественным дополнением служат публичные поиски тех, «кто виноват» в сложившейся ситуации (преобладающий до последнего времени вариант ответа: Ельцин). Признаки экономического оживления 1999–2000 гг. добавили новый вариант постановки этой вечной проблемы общественного мнения —вопрос о том, кому поставить в заслугу эту тенденцию. Первым претендентом был, как известно, Е. Примаков, но сейчас — по крайней мере, на какое-то время —лавры достаются В. Путину.

Что же касается массовых политических ожиданий, то здесь уже достаточно давно на первом плане —требование «порядка». При всякой постановке перед общественным мнением дилеммы «демократия или порядок» порядок неизменно одерживал верх.

Довольно легко и давно соглашается общественное мнение с тем, что материальное благополучие должно предшествовать демократии (в духе известного тезиса Великого Инквизитора у Достоевского: «сначала накорми, а потом спрашивай с них справедливости»).

Таблица 1

«Согласны ли Вы с тем, что прежде нужно добиться материального благополучия, а уже потом думать о демократии?»
(в % от числа опрошенных)*

Варианты ответа

1995 г.

1996 г.

1997 г.

1998 г.

Согласен**

78

79

83

85

Не согласен***

17

14

11

11

Затруднились ответить

5

7

6

4

* Исследования типа «Экспресс» (N = 1600 человек).

** Сумма позиций «совершенно согласен» и «скорее согласен».

*** Сумма позиций «скорее не согласен» и «совершенно не согласен».

Динамика здесь не слишком заметна, но тенденция очевидна: с годами позиции сторонников приоритета демократии ослабевают.

И, наконец, проблема «сильного лидера».

Таблица 2

«Согласны ли Вы с тем, что сильный лидер
может дать стране больше, чем самые хорошие законы?»
(в % от числа опрошенных)*

Варианты ответа

1995 г.

1997 г.

1998 г.

1999 г.

Согласен**

66

72

78

76

Не согласен***

24

20

21

15

Затруднились ответить

10

8

11

9

* Исследования типа «Экспресс» (N = 1600 человек).

** Сумма позиций «совершенно согласен» и «скорее согласен».

*** Сумма позиций «скорее не согласен» и «совершенно не согласен».

Поддержка сильного лидера достигает максимума в смутном 1998 г., несогласие с этой позицией уменьшается из года в год.

Конечно, само по себе распределение позиций внутри общественного мнения — это пока лишь пьедестал для имиджа вожделенного фаворита, но еще не реальная опора его власти и не рычаг для совершения определенных действий.

В общем, ожидания в отношении нового правления сводятся к конструированию некоего гибрида (или химеры?) более жесткой политики и относительно либеральной экономики. Жизнеспособность такой конструкции в конкретных российских условиях остается сомнительной, а опасность для либеральных политиков, бросающихся в объятия власти с диктаторскими замашками, — несомненна.

Зримые и незримые компоненты очередного «перехода»

В апреле 2000 г., через месяц после президентских выборов, две трети опрошенных (66%) признали, что довольно мало знают о В. Путине. (Из голосовавших на него 48% отметили, что мало знают о человеке, которому только что вверили судьбу страны.) В этом признании присутствует значительная доля истины и, одновременно, немая доля привычного, утешительного лукавства.

Действительно, ни будущий президент, ни исполняющий обязанности, ни избранный президент, ни вступивший официально в свою должность президент — то есть Путин на всех этапах своего продвижения — не раскрыл реальных направлений своей будущей деятельности. Это обстоятельство постоянно ставило в тупик общественное мнение.

В предвыборные месяцы относительное большинство опрошенных полагало, что претенденту все же следовало бы обнародовать какую-то программу. Однако избирательной поддержке В. Путина отсутствие программы не помешало, а возможно и помогло. Тем самым вновь было подтверждено, что в нашем обществе никакие программы, обещания и декларации не принимаются всерьез.

Более того, кажущаяся неизвестность будущего президента стала важнейшим ресурсом массовой надежды на него: отсутствие знаний открывает возможности массового воображения, склонного наделять фаворита самыми желанными чертами.

В то же время мучительным для общественного мнения с самого начала переходного процесса был вопрос, остается ли при власти «старая» группа влияния на президентские решения («Семья», «ближайшее окружение»). Все девять месяцев опросы показывали сомнения и (довольно робкие) надежды на смену верховной группы давления. К концу формального перехода — окрепшее подозрение: практически ничего не изменилось. Уже после выборов, в апреле 2000 г. 57% опрошенных соглашались с тем, что власть в стране осталась в руках тех же людей, у которых она была при Ельцине. Получается, что по меньшей мере в этом огромной важности вопросе общественное мнение лукавило с самим собой, допуская, что новый президент по каким-то причинам просто скрывает, придерживает до какого-то момента новое направление своей деятельности, — достаточно хорошо зная или подозревая при этом, что «короля» играет старая свита…

Лозунг и смысл «стабилизации»

Стала как будто общепринятой характеристика наступающей (все еще не наступившей, но условно «послеельцинской») эпохи как стабилизационной, по крайней мере, по намерениям нового поколения лидеров и по общественным настроениям. Вопрос в том, кто и что именно хотел бы стабилизировать и, главное, каковы шансы на то, что это удастся.

Общественное мнение в последние годы неизменно ставит на первые места в перечне идей, вокруг которых можно было бы консолидировать страну, «стабильность» и «порядок». Население устало от неопределенности и неожиданных поворотов (неизменно ухудшавших положение простого человека). Не меньше жаждут порядка и спокойствия —при сохранении достигнутого статуса и доступа к ресурсам власти! — новые политические и хозяйственные элиты. На политической арене, даже на политическом горизонте, не видно сил, реально заинтересованных в каких-то бурных потрясениях и переделах. (Это относится также к депутатам и губернаторам от компартии; экстремисткие группы и в этой среде явно утратили влияние.)

«Общий знаменатель» стабилизации, приемлемой для различных общественных слоев и сил, сводится к тому, чтобы сохранить (возможно, частично) достигнутый после 1991 г. результат социальных и политических переделов, пожертвовав, при необходимости, некоторыми их «излишествами».

Возникающие в этой связи исторические аналогии самоочевидны: политологи упоминают и французский «термидор» 1794 г. и брежневский «застой» после 1964 г. В обоих случаях довольно легко сравнивать «стабилизирующие» намерения, гораздо труднее —реальные силы и, тем паче, реальные последствия. «Термидор» привел не к стабильности, а к долгим десятилетиям переворотов, войн и прочих потрясений. Сравнения с «застоем» кажутся более содержательными, но тоже не выдерживают критики. Переход от импульсивного периода «бури и натиска» хрущевского образца к относительно спокойной эпохе «застоя» был обеспечен сохранением прежних партийного и государственного (в том числе репрессивного) аппаратов, экономической системы, сателлитарной межгосударственной организации, монопольно господствующей идеологии и т. д. Все эти структуры долгое время представлялись окрепшими после избавления от «излишеств» двух предыдущих эпох; на деле происходило их замедленное разложение. Нестабильность была не преодолена, но лишь сдвинута к периферии общества (борьба с «отдельными отщепенцами», репрессивные операции на непокорных окраинах и пр.).

Сейчас ситуация принципиально иная. «Стабилизирующие» системы отсутствуют. Нетрудно отметить — как это делает нынешний президент — «разболтанность и расхлябанность» всего государственного механизма, труднее найти желанные рычаги и точки опоры, чтобы восстановить или создать желаемый порядок.

Проще всего, разумеется, предположить (проследив за развитием ситуации в переходные месяцы), от каких именно «излишеств» попытаются отказаться власти под лозунгом стабилизации.

В их число попадают прежде всего, некоторые «избыточные», не востребуемые сейчас свободы — от свобод для регионов и губернаторов до свободы слова и прав человека. Положение упомянутых позиций в списке потенциальных «лишенцев» принципиально различно: за свои свободы и привилегии местные власти будут, скорее всего, вести напряженные торги и борьбу с центром, за свободу слова и права человека при нынешней расстановке политических сил бороться практически некому и незачем. Правда, и прямой отказ от политических свобод общественное мнение также не готово одобрить.

Большинство никогда и нигде не может быть самостоятельным защитником прав меньшинства и, в конечном счете, отдельного человека, если нет активных демократических сил (движений, партий, лидеров), способных отстаивать такие права. В 90-е годы такие силы все же были заметны, и, что главное, в противостоянии с коммунистическим прошлым власть —при всех своих автократических склонностях —вынуждена была время от времени апеллировать к демократическим символам и ценностям. «Стабилизационная» власть, если и использует подобные апелляции, то скорее всего для демонстрации практического обесценения былого политического многообразия под лозунгами консолидации «всех», от сталинистов и гекачепистов до нынешних патриотов и олигархов.

Далее на очереди — общегражанские права и конституционная законность. Принятая в опросах последних лет позиция «соблюдение порядка и законности» теряет смысл, когда «порядок» опирается на беззаконное использование силы. Наглядный пример этому — используемый способ наведения порядка в мятежной Чечне, оказывающий все более сильное влияние на общероссийские политические процессы и на состояние общественных настроений. Одна из важнейших опор поддержки населением новых властных структур — сложившаяся в недавние годы тенденция одобрения ужесточения наказаний и бессудных расправ с «опасными» элементами.

И, разумеется, излишней оказывается недоразвитая — а точнее, всего лишь наметившаяся за десяток лет —многопартийность со всеми ее политическими конфликтами, парламентской борьбой и т. д. Гораздо более удобной и эффективной для нужд стабилизации выглядит «управляемая» демократия — контролируемый исполнительной властью парламент, доминирующая «государственная» партия при неэффективной или мнимой оппозиции. И, разумеется, чуть ли не безграничные возможности для «технологического» манипулирования общественным мнением.

В такой ситуации демократические свободы не востребованы, не вынуждены (как было при Горбачеве и Ельцине), они лишь допустимы — в определенных рамках. Скажем, так охотно упоминаемая свобода слова воинственно-оппозиционных патриотов из газет типа «Завтра» (а также изданий неонацистов, антисемитов и т. п.) — терпима, поскольку действует на ограниченную аудиторию и не представляет реальной опасности для массовой опоры власти. Зато нетерпимой и преследуемой оказывается даже довольно осторожная попытка представить в широкой печати или на телевидении критическую позицию по тому же больному чеченскому вопросу. Стоит вспомнить, что знаменитое единомыслие (с «единодушной поддержкой», соответствующими голосованиями и нравами) устанавливалось в свое время в беспощадной борьбе прежде всего со «своими», отклонившимися от единственно правильной линии.

Значительно сложнее представить общественному мнению, какая сила и каким образом могла бы на деле провести в стране столь желанное упорядочение. Точнее, до последнего времени, это было трудным. За переходные месяцы обозначились — и в том или ином виде были представлены обществу — три составные части или три фактора такого процесса:

  •  силовые структуры как кадровый ресурс и социальный фактор,
  •  энергичный и решительный лидер,
  •  локальная внутренняя война как средство динамизации положения в стране.

Попытаемся на основании имеющихся данных оценить отношение общественного мнения к этим факторам.

Опасения и надежды на силовые структуры

Переходная ситуация с двух сторон сразу обострила внимание к роли военных и спецслужбовских структур в общественной жизни страны: с одной стороны, ФСБ снова предстает как кузница руководящих кадров (нового президента и части его кружения), с другой — прямое и значительное влияние на общество оказывают действия и амбиции военного командования и военных структур (армейских, МВД и др.), участвующих в чеченском конфликте. Серьезное значение для состояния общества имеют процессы, происходящие в действующих вооруженных силах, декларированные некоторыми политиками надежды на «возрождение» армии или наблюдаемые тенденции деградации ее личного состава, ожесточение, развитие «чеченского синдрома», аналогичного «афганскому» и пр.

Как показывают исследования, сама по себе длительная связь В. Путина с «органами» вызывает беспокойство у сравнительно небольшой части опрошенных — менее, чем у четверти. Образ органов НКВД и КГБ как самостоятельного субъекта карательного насилия — созданный, кстати, для самооправдания партийным руководством еще при Сталине, если не ранее, а потом активно использовавшийся в аналогичных целях уже Хрущевым —практически полностью утратил свою силу.

Обращение к кадровым ресурсам отечественных спецслужб — характерный признак практически всех происшедших или намечавшихся трансформаций в высшем руководстве с 1953 г. Достаточно вспомнить череду претендентов на лидерство в различных ситуациях: Берия, Шелепин, Андропов, Бакатин, Крючков (ныне восстановленный в почете реальный лидер ГКЧП), а далее уже «сплошной» ряд Степашин—Примаков—Путин. К тому же обстановка изоляции первых лиц постоянно приводила к тому, что ближайшим советником у них оказывались собственные охранники (Коржаков…).

Тенденция, очевидно, требует объяснения. Скорее всего, имело значение особое положение «органов» внутри партийных структур (некое подобие «внутренней партии» в терминологии Дж. Оруэлла) как вооруженной партийной гвардии, обладающей правами надзора за всеми кадрами и организациями и — по легендам — не причастной ко всепроникающей коррупции, в том числе нравственной. В данном случае не столь важно, в какой мере это особое положение питало надежды правящей верхушки на «спасителя», а в какой — амбиции очередного претендента на эту роль. Разложение и распад практически всех «зримых» партийно-государственных структур как будто меньше затронули их «подводную», наиболее удаленную от публичных оценок часть; отсюда довольно широко распространенные иллюзии относительно сохранности организационного (а то и реставрационного) потенциала на каком-то потаенном уровне.

Практика последнего десятилетия (по крайней мере, до второй чеченской войны) основательно развеяла иллюзии такого рода. Вне партийно-государственной монополии власти никакие спецслужбы не смогли или не пытались играть сколько-нибудь активную роль в происходящих событиях.

Поэтому можно предположить, что «органы» выступают в качестве поставщика кадров высшего эшелона скорее всего потому, что они до последнего времени оставались школой профессиональных службистов, аккуратных карьерных функционеров среднего уровня — как бы слабого аналога «рациональной бюрократии», представленной в работах М. Вебера. А то, что люди такой квалификации и такого уровня оказываются востребованными на высшие роли, связано уже с неразвитостью цивилизованной политической структуры в России, где обычные для западных стран каналы продвижения местных или партийных лидеров на государственные высоты не сложились, перекрыты конфликтами и т. п. (Разумеется, это относится к постсоветской ситуации, после разрушения партийного кадрового «лифта».)

В то же время установилась власть, которая вынуждена открыто искать опоры в «силовых» структурах. Причем не столько для решения собственно «силовых» проблем (пресечения агрессии, преступных действий), а для укрепления своего влияния на общество в целом, на страну. Общественное мнение то же не имеет на счет этого иллюзий. Исследование типа «Экспресс», проведенное в апреле 2000 г. (N = 1600 человек), показало следующее распределение ответов на вопрос «На какие силы, по Вашему мнению, будет опираться В. Путин?» (в % от числа опрошенных):

Военные, МВД,ФСБ

52

Губернаторы, политическая элита

40

Олигархи, крупный бизнес

25

Директора крупных предприятий

17

Государственные чиновники

12

Простые люди

12

Специалисты

11

Средний класс

10

Культурная и научная элита

9

Весь народ

6

«Силовики», как видим, представляются многим основной опорой нового президента; одних это беспокоит или пугает, других — обнадеживает. Стоит поэтому оценить различные сценарии ситуации под силовым влиянием.

Самый известный в нашей истории — это, конечно, сценарий «большого террора», массового страха, покорности и доносительства 30–50-х годов. Именно тогда важнейшей опорой партийно-государственной власти были те, которых сейчас относят к спецслужбам. Даже если бы эти органы обладали сегодня таким же влиянием и привилегиями, трудно представить, чтобы можно было запугать население новыми версиями вездесущих «врагов народа», «террористов» и пр. Для этого требовались условия, которые невоспроизводимы.

Международные («чилийские» и пр.) аналогии многократно вынуждали ставить вопрос о возможности «диктатуры, опирающейся на армию, ФСБ и МВД». В марте 2000 г. около 40% опрошенных выразили согласие (11% — полностью и 28 — в основном) с тем, что единственным выходом для страны является жесткая диктатура; 60% с этим не согласились. Значительно реже получал поддержку вариант передачи власти армии: его склонны были поддержать лишь 15 против 85% респондентов. Возможность того, что военную диктатуру установит сам Путин беспокоила несколько более трети населения (34% в январе, 36 — в апреле).

«Классические», отработанные историей, «силовые» сценарии представляются весьма мало реальными — конечно, не из-за недоверия общественного мнения, а из-за отсутствия необходимых условий.

Более реален иной сценарий — локальные силовые акции как повод для создания атмосферы страха и оправдание ужесточения режима. Собственно, развертывание примерно такого сценария на «чеченской» базе мы наблюдаем с осени 1999 г. Это не впрямую диктатура силовиков и, разумеется, не «диктатура закона», а скорее «диктатура страха», открывающего дорогу насилию, в том числе под «антитеррористическим» флагом. Как возможности, так и рамки и противоречия такого сценария в современной российской обстановке стали очевидными за ряд месяцев его фактического осуществления.

И, наконец, также ограниченный и также опробованный сценарий прямого давления военных структур (высшего и оперативного командования) на государственную политику. Этот вариант в определенной мере опробован в конфликных ситуациях последнего времени — от нашумевшего «броска» десантников в Косово до выдвижения военной верхушкой политических требований (относительно наступления и переговоров) в связи с положением в Чечне.

Люди и обстоятельства: параметры личных характеристик

В ряду контрастов нынешнего политического перехода, как они воспринимаются общественным мнением, существенную роль играет противопоставление личных особенностей и стилей ушедшего и вступившего в должность президентов.

Вот как воспринимались обществом (в апреле 2000 г., после выборов) характерные черты ушедшего и заступившего на пост президентов России.

Таблица 3

«Какие из перечисленных качеств, по Вашему мнению, в
наибольшей степени сво
йственны…»
(в % от числа опрошенных, давших содержательный ответ, по столбцу)*

Качества

Б. Ельцину

В. Путину

Четкая, последовательная политическая линия

6

20

Профессиональные, интеллектуальные качества

7

25

Государственный подход к решению проблем

7

24

Опыт хозяйственной деятельности

18

5

Опыт политической деятельности

28

12

Сдержанность, рассудительность

9

59

Активность, энергичность

6

51

Волевые качества, мужественность

15

46

Независимость

13

12

Честность, порядочность

4

17

Личное обаяние

6

26

Умение связно излагать свои мысли

3

33

Открытость, доступность

4

9

Уважительное отношение к простым людям

3

11

Гибкость, способность к компромиссам

7

9

Сремление к порядку и законности

4

28

Бескорыстность

3

4

Готовность защищать интересы простых людей

3

11

Культура, образованность

4

20

Другое

7

1

Ничего из этого, затрудняюсь ответить

60

16

* Исследование типа «Экспресс», апрель 2000 г. (N = 1600 человек).

Очевидно, что полученные списки качеств прежде всего отображают эмоциональное и в значительной мере конъюнктурное противопоставление «позитива» Путина «негативу» Ельцина. Наиболее резкий контраст возникает при характеристике таких качеств, как энергичность, решительность, рассудительность, умение говорить и стремление к порядку, — все это не требует объяснений. Тем важнее обратить внимание на те немногие позиции, где определенные оценки (частота упоминаний) Ельцина выше, чем у его преемника, или близка к ним. Опрошенные значительно чаще приписывают Ельцину опыт хозяйственной и политической деятельности. Практически одинаково редки оценки бескорыстности обоих деятелей и мало отличаются оценки их гибкости, способности (точнее, неспособности) к компромиссам. Невысоки и мало отличаются мнения относительно открытости, доступности обоих лидеров.

Прямолинейное сравнение личностных масштабов Путина и Ельцина (а также, например, Горбачева и других прошлых лидеров) не вполне корректно без учета обстоятельств, в которых им приходилось действовать. В период «бури и натиска» на первых порах общественному мнению не случайно импонировала фигура Ельцина как радикального — по крайней мере, демонстративно — разрушителя отвергаемой общественной системы, противопоставлявшаяся фигуре «нерешительного» и «компромиссного» реформатора Горбачева. Демонстративная решительность намерений и сформировала в общественном мнении (как отечественном, так и в международном, скорее даже именно в последнем) габариты восприятия Ельцина, подкрепляемые его собственным «царственным» стилем. Даже примитивность расчетов и импульсивность действий этого лидера могли до поры до времени служить ресурсом его массовой поддержки. С этим стилем были связаны и черты личной харизмы Ельцина в общественном восприятии (речь идет о вторичной или наведенной харизме, определившейся в период пребывания у власти и с помощью властных механизмов). Эпоха стабилизации, естественно, нуждается в деятелях другого типа, причем и масштаб их должен измеряться иными мерами. Как это бывало не раз, «немудрое мира» призвано успокаивать и упорядочивать последствия исторических бурь и завихрений.

Стабилизационные, «выравнивающие» периоды нуждаются в деятелях (или имиджах деятелей), которые максимально приближены к образцам и масштабам «среднего», «простого» человека. Это можно было видеть и при «брежневской» попытке стабилизировать советскую систему.

Впрочем, характеристики содержания любых эпох всегда в какой-то мере условны (идеально типичны), не учитывают всего реального своеобразия событий и действий. Тем более, если такие характеристики относятся к только что обозначившемуся периоду. Время покажет, какие акции, заявленные или признанные в качестве стабилизирующих, действительно и в какой мере станут таковыми, а какие будут иметь и прямо противоположные последствия.

Массовое восприятие В. Путина как энергичного и решительного деятеля связано преимущественно с его стремлением любой ценой подавить чеченский мятеж, а также с его постоянно демонстрируемыми подвижностью, бойкостью речи и т. д. Эти особенности нового лидера буквально ошеломили общественное мнение с первых недель появления Путина на посту премьер-министра. В дальнейшем чисто эмоциональное восприятие в определенной мере входит в привычку, отчасти осмысляется в свете накопленного опыта. На протяжении «переходных» месяцев в общественном мнении утвердилось представление о Путине как «безальтернативном» новом лидере. Это нашло свое выражение в предвыборных рейтингах и ожиданиях.

Создалась, таким образом, ситуация безальтернативности, то есть отсутствия реального выбора, отчасти напоминающая ту, что существовала в эпоху партийно-советской монополии. И тогдашнее единогласие («99% за…»), и приписываемая ему эмоциональная окраска («энтузиазм», «любимый вождь» и пр.), и господствовавшая практически всеобщая привычка к такому положению — связаны с этим отсутствием альтернативы.

Ресурсы доверия населения к Путину питаются не столько эмоциональными оценками и тем более не рациональным анализом его действий, сколько тем же представлением об отсутствии иного выбора.

Ресурсы и последствия «агрессивной» мобилизации

Если в прошлом избирательном цикле 1995–1996 гг. основным «динамизирующим» фактором была раздутая конфронтация между некоммунистами и коммунистами (в тени которой оставалась «первая» постсоветская война в Чечне), то в 1999–2000 гг. таким фактором стала новая чеченская война. Политическая консолидация общества в поддержку только что предъявленного стране нового премьера и преемника президентской власти вряд ли была бы возможна без воинственной («агрессивной» — в социально-политическом смысле) мобилизации против общей опасности. Притом опасности вполне зримой, повсеместной, предъявленной стране грохотом и жертвами провокационных взрывов.

Чисто «служебная» функция воинственной мобилизации проста, понятна и, в принципе, была исполнена уже к октябрю—ноябрю 1999 г., когда многочисленные опросы показали, что В. Путину обеспечен бесспорный успех на президентских выборах. Еще до получения президентских полномочий российская власть как будто имела возможность перейти от военных действий к поискам обещанного политического варианта урегулирования ситуации, сохранив при этом и собственное лицо, и высокий рейтинг официального претендента. Этого не произошло, возможно, потому что группа поддержки Путина считала свои позиции слишком слабыми или потому что она испытывала чье-то давление. Представляется, что и власть, и в каком-то смысле все общество оказались заложниками созданной (или создавшейся — в конечном счете, это не имеет особого значения) обстановки. Оставляя в стороне сугубо политологические соображения о взаимоотношениях различных гражданских, военных и, скажем, «олигархических» институтов и инстанций в этой ситуации, отметим наиболее существенные тенденции, проявившиеся в общественном мнении.

На протяжении всех месяцев войны на Северном Кавказе общественное мнение в стране находится в напряженном, экстремальном, давно не виданном состоянии воинственной мобилизованности, значительное большинство населения демонстративно поддерживает продолжение военной операции до победного конца.

Правительственная (президентская) политика в Чечне получает невиданно единодушное одобрение.

Таблица 4

«Как Вы относитесь к нынешним действиям российского правительства в Чечне?» (в % от числа опрошенных)*

Группы

Варианты ответа

Полностью поддерживаю

Скорее,
по
ддерживаю

Скорее,
пр
отив

Решительно против

Всего

36

45

13

4

По полу

мужчины

44

42

11

3

женщины

30

48

15

5

По возрасту

18–24 года

37

44

16

3

25–39 года

33

50

12

5

40–54 года

34

44

15

5

55лет и выше

41

42

12

3

По образованию

высшее

31

51

13

5

среднее

35

46

13

5

ниже среднего

39

42

14

3

По месту жительства

Москва

32

52

12

3

большие города

37

43

14

5

малые города

34

49

12

5

села

38

45

13

2

Голосовавшие на выборах в Государственную Думу 1999 г. за

КПРФ

36

49

10

4

ЛДПР

56

25

15

5

«Единство»

44

47

6

1

ОВР

33

32

26

8

СПС

34

51

11

5

«Яблоко»

24

47

18

10

* Исследование типа «Экспресс», апрель 2000 г. (N = 1600 человек).

Общий уровень поддержки превышает 80%. Различия по категориям опрошенных — минимальны. Среди электоратов общая поддержка колеблется от 91% у «Единства», по 85% у КПРФ и СПС и 81% у ЛДПР до 71% у «Яблока» и 64% у избирателей ОВР. Доля несогласных превышает 20% только в группах избирателей ОВР (34%) и «Яблока» (28%).

Возникший осенью 1999 г. широко распространенный страх населения перед возможными новыми актами террора стал заметно слабее, предполагаемых виновников взрывов не смогли найти, до судебного разбирательства обвинений дело не дошло. Однако для значительной части населения официальная версия причастности к взрывам чеченских боевиков (к которым к концу прошлого года стали причислять и властные структуры Чечни) представляется достаточным доказательством их виновности. Чувства ненависти и мести по отношению к чеченским боевикам и всем их поддерживающим, разделяет, согласно опросам, почти треть населения, примерно такая же часть населения согласна в том, что разрушенные селения в Чечне не стоит восстанавливать, что раненых боевиков не следует лечить, что с боевиками можно расправляться без всяких судебных процедур. Более половины опрошенных (апрель 2000 г.) считают оправданной мерой высылку всех жителей Чечни, проведенную сталинской властью в 40-е годы.

Вряд ли можно объяснить бурный всплеск таких настроений только страхом и жаждой отмщения в отношении чеченских мятежников. Чеченский узел сводит воедино сложный комплекс общественных переживаний, связанных с переоценкой роли «российского» центра в государственной федерации, с накопившимся ресурсом напряженности и ксенофобии в межнациональных, а также и в межрегиональных отношениях, с чувством унижения вследствие неудачи предыдущей военной кампании 1994–1996 гг. и пр. Причем «завязан» этот узел прежде всего не на Северном Кавказе, а в Москве и в России в целом, поскольку он затрагивает авторитет, престиж институтов и деятелей государственного масштаба. Расчет на то, что решительные акции в отношении Чечни могут изменить расстановку сил в Москве, оказался верным, но, скорее, недальновидным.

Отметим две существенные особенности восприятия новой чеченской войны в общественном мнении.

Во-первых, отсутствие заметного влияния военных потерь на настроения общества. Потери —даже по официальным данным — растут, но общая поддержка населением военных действий сохраняется. Общество устало от войны (в апреле 2000 г. с этим соглашались уже 89% опрошенных, не соглашались только 6%), но не настроено против нее.

Во-вторых, при общей воинственной напряженности общественного мнения, желание непосредственного личного участия в операциях против террористов и мятежников выражено весьма слабо так, в ноябре такую готовность выражали 19% опрошенных (против 65%).

В основе обоих феноменов, как можно полагать, лежит «постороннее», своего рода «зрительское» отношение к чеченским событиям. Это не равнодушие, не безразличие — в массовых настроениях обнаруживаются и гнев, и боль, и печаль, но преимущественно в тех формах, которые обнаруживают заинтересованные и взволнованные зрители действия, происходящего на экране, на сцене, отгороженной от публики. Непосредственную боль человеческих смертей и страданий испытывают близкие, соседи, товарищи попавших в беду. В целом по стране это, возможно, десятки тысяч людей. Для остальных миллионов война остается событием по ту сторону телевизионного экрана. Больше того, значительная часть людей сознательно или не вполне сознательно отстраняет от себя самую тревожную, самую мучительную информацию, замыкаясь в собственных повседневных заботах. (Подобным же образом отстраняются люди и от ответственности за происходящее в стране.) Отсюда и решительное нежелание большинства людей участвовать в осуществлении той самой акции, которую они так активно (но только как «зрители»!) поддерживают. Отсюда и устойчивость оптимистических тенденций в общественных настроениях с осени 1999 г.

Так, собственно, работает в российском обществе феномен «астенического синдрома» — отсутствия нормальной болевой реакции на разрыв социальной ткани, а также на разрыв «связи времен» (реакция на действие не связана с учетом его последствий). Но это значит, в числе прочего, и то, что негативная, «агрессивная» мобилизация порождает преимущественно демонстративную консолидацию общества. Ни солидарно переживаемые чувства гнева и отмщения, ни единодушные голосования не означают реального единства активных действий.

Заслуживает внимания динамика представлений о перспективах военного успеха.

Таблица 5

«Чем, по-Вашему, завершится вооруженный конфликт в Чечне?»
(в % от числа опрошенных)*

Варианты ответа

1999 г.

2000 г.

Октябрь

Декабрь

Январь

Боевики будут разгромлены, и вся Чечня будет возвращена в состав РФ

24

45

39

От Чечни будет отторгнута и возвращена в состав РФ ее часть севернее Терека

7

6

6

Конфликт приведет к огромным потерям и окончится так, как в 1996 г.

19

13

15

Конфликт приобретет затяжной характер и распространится на другие регионы Северного Кавказа

30

22

24

Затруднились ответить

20

14

16

* Исследования типа «Экспресс» (N = 1600 человек).

Как видим, несмотря на рост победных настроений, особенно заметный к концу 1999 г., значительная часть опрошенных видит скорее пессимистические сценарии развития ситуации.

Как ни странно на первый взгляд, но за долгие месяцы войны отношение российского населения к возможности отделения Чечни от России не слишком изменилось: в сентябре 1999 г. лишь 14% опрошенных считали необходимым воспрепятствовать отделению Чечни «любыми средствами, включая военные», в апреле 2000 г. такую позицию занимали вдвое чаще —28%. Но ранее и теперь большинство готово смириться с независимостью мятежной провинции. И не потому что одобряет действия чеченских сепаратистов, а для того чтобы «отделаться», отстраниться от всего узла тревог и противоречий. (Тот же астенический сидром.)

За несколько месяцев существенно изменилась политическая сцена страны — характер действующих лиц и самого действия. Номинально все атрибуты многопартийности 90-х годов сохранены, реально же — в значительной мере утратили значение. Происходит процесс замены так и не созревшей многопартийности новым вариантом хорошо известной в свое время «государственной партийности». Если в советские времена единственная партия объявляла себя государственной силой, то сегодня государственная власть объявляет себя единственно «правильной» партией, подчиняя себе или оттесняя на обочину политической жизни все прочие организованные партийные силы. При этом партии, организованные «сверху», как правило, превращаются в простых сателлитов государственной власти, а те, что пытались вырасти «снизу», на основе каких-то групп и течений, практически сходят со сцены.

При этом в соответствии с печально известной традицией, нынешняя (президентская) власть склонна все чаще отождествлять себя с государством или даже с отечеством, а несогласие со своей политикой объявлять «антигосударственным» действием.

Отказ от характерной для правления Ельцина демонстративной конфронтации с компартией в этих условиях приводит к пересмотру всей функциональной конструкции сдержек и противовесов, которая составляла основу многопартийного механизма последних лет. Это фактически лишает своих традиционных ролевых функций на политической сцене не только компартию и ее марионеточного дублера, ЛДПР, но и силы демократической поддержки власти (выступающих сейчас под именем СПС) и демократической оппозиции («Яблока»). Наглядные подтверждения этой тенденции — поддержка «чеченской» политики правительства большинством во всех партийных электоратах, почти плебисцитарные президентские выборы 2000 г., и, наконец, фактическое подчинение новоизбранной Думы требованиям исполнительной власти.

Интриги и скандалы вокруг распределения постов в думских комитетах (январь 2000 г.) обнажили глубинные структуры и пружины нашей парламентской — да и всей политической — жизни. После этого 54% опрошенных сочли, что новая Дума «определенно» или «скорее» находится под контролем президентской администрации, и только 27% — что она остается (тоже «определенно» или «скорее») независимой. Самое важное, что это не вызвало ни публичных, ни парламентских протестов: такую Думу избрали после того, как определились нынешние «президентские» пристрастия общества и как бы в их тени, на фоне «меркнущих и гаснущих» звезд политических партий.

В итоге — довольно унылая картина опустевшей за десятилетие российской политической сцены (кое в чем напоминающей заключительную сцену «Гамлета»). Политика капитулировала перед «завоевателем» — президентской властью. Власть и «послушный ей народ» вновь остаются наедине.

Интрига неизвестности

Опыт месяцев, минувших после фактической и формальной передачи высшей власти в России (и в особенности опыт недель после завершения церемониальной стороны этой передачи) приоткрывают главную «интригу» всего процесса: ожидаемая и провозглашенная как будто стабилизация при отсутствии реальных средств для этого (как «физических», так и «программных») превращаются в создание новых «проблемных точек» и новые попытки балансировать между обострениями различного типа.

Воинственная мобилизация общества вокруг чеченского узла из острой превращается в «привычную», тем паче, что героическая («штурмовая») фаза операции — с водружением знамен на горных вершинах и разрушенных кварталах Грозного — миновала безвозвратно. Любые же варианты рутинных «зачисток» и партизанских вылазок в сочетании с разговорами о переговорах, урегулировании или восстановлении чего бы то ни было при любом варианте управляемости или неуправляемости в регионе заведомо не героичны, не духоподъемны.

Управляемая Дума и конструирование «госпартийности» дали явный, но временный выигрыш исполнительной власти. Административно направляемая демократия — как в общеполитическом, так и в парламентском плане — превращает администрацию в «крайнего», ответственного за все и вся (каким и представлялся бесконечно критиковавшийся бывший президент). Если нельзя ссылаться на непослушную Думу или на нераспорядительное правительство, виноватыми оказываются президент и его администрация. Кроме того, всякое «механическое» единство, пригодное для противодействия (например, парламентским аутсайдерам), не обязательно окажется эффективным для принятия конструктивных решений.

Наконец, сложная балансировка («на канате») отношений с Западом, направленная на то, чтобы и связи сохранить, и вмешательства во внутренние (кавказские и др.) дела не допустить, и пр., вносит в ситуацию дополнительные элементы риска и нестабильности.

В этой обстановке общественное мнение не может быть стабильным, не может долго сохранять тот баланс напряженности и доверия, который сформировался в конце 1999 г. Разумеется, было бы бессмысленно искать сейчас в опросных данных каких-то конструктивных представлений о дальнейшем развитии ситуации. Общественное мнение в принципе не создает варианты конструкций или оценок, а «только» выбирает из предложенного набора, «меню». Обязанность политической элиты — предложить населению определенные варианты выбора. Пока этого нет, —а сегодняшняя политическая сцена, как уже отмечалось, пуста в этом смысле, — общественному мнению остается лишь отмечать успех или неуспех тех конструкций, которые в него были введены ранее.


 Мониторинг общественного мнения: экономические и социальные перемены. 2000. № 3.

469


 

А также другие работы, которые могут Вас заинтересовать

54477. Экономические ресурсы. Ограниченность экономических ресурсовЭкономические ресурсы. Ограниченность экономических ресурсов 41.11 KB
  Экономические ресурсы – это все то, чем располагает общество для производства товаров и услуг. Общая величина ресурсов характеризует потенциальные возможности развития экономики. Они являются исходным звеном в процессе производства благ
54478. Сценарий химико-биологического вечера. «По следом трех мушкетеров» 37.53 KB
  Итак, представляем трех мушкетеров. Перед вами Портос - чрезвычайно увлечен биологией... в гастрономическом аспекте; химию знает исключительно на примере процессов пищеварения. Арамис - крупный специалист по тонкому анализу ароматических соединений
54479. Music… Music… Music… 37 KB
  Rock’n’roll is a style of music that was popular in 1950s but is still played now, which has a strong loud beat, repeats a few simple phrases and is usually played on electrical instruments. It was first made popular by Bill Halley and Elvis Presley.
54480. Урок музыки. Группы. Композиторы 64.5 KB
  Today at the lesson we’ll listen and repeat the names of the musical instruments, after that we’ll give names of the musical instruments of four groups, we’ll listen to music and name name the styles of popular music you listen to. We’ll speak about structure of the music lesson.
54481. Music in our life 91 KB
  Objectives: to revise and enrich students’ vocabulary on the topic; to improve students’ reading, speaking, writing skills; to practice students’ listening skills; to train students’ habits in group work; to cultivate students’ aesthetic tastes, awareness and respect to the world culture; to enhance students’ cognitive abilities and memory.
54482. Музика 55 KB
  Мета: ознайомити учнів з лексичними одиницями і навчити оперувати ними у мовленні; вчити учнів взаємодіяти в заданій ситуації за змістом прочитаного тексту, повторити граматичний матеріал та тренувати учнів оперувати граматичними структурами у мовленні; розвивати логічне мислення і мовленнєву реакцію, розвивати навики читання; виховувати культуру спілкування, інтерес до культури країни, мова якої вивчається.
54483. WORLD MUSIC 53 KB
  Nowadays many people enjoy music as their hobby. Thanks to this fact you can make many new friends, you can exchange cd’s, records, listen to music together and visit different concerts. For my person, music plays more important role in life than good pastime. It is something, which helps me to be in a good mood, understand different things and remove from tension. Music brings me pleasure and keen delight and fills my life with great expectations of joy and happiness.
54484. Музика охоплює весь світ 45 KB
  Мета: активізувати та розширити знання учнів про економіку країн, які є Батьківщиною видатних композиторів світу, узагальнити знання учнів про композиторів – класиків кінця 17 – початку 20 століття, розвивати навички самостійної роботи з інформаційним матеріалом, навички зв’язного мовлення, вчити співвідносити знання з різних галузей науки та мистецтва, виховувати культуру поведінки, формувати потребу сприймати та виконувати високохудожні музичні твори, виховувати інтерес до знань, залучати учнів до проведення нестандартних типів уроку.
54485. Героические образы в симфонической музыке 280 KB
  Цель. На примере творчества Д. Шостаковича и А. Пашкевича нацелить учащихся на понимание жизненного содержания музыки, которая воплощает образы реальных исторических событий – Великой Отечественной войны. Учить анализировать образное содержание и звучание музыки, находить общее в содержании разножанровых произведений.