29496

КОМПЛЕКСЫ ОБЩЕСТВЕННОГО МНЕНИЯ (Статистика и социология в изучении общественного мнения)

Научная статья

Социология, социальная работа и статистика

При таком статистическом подходе существуют проблемы измерения общественного мнения но нет вопроса о его структуре и функциях2. но и так сказать изнутри в смысле самого языка общественного мнения символы стереотипы комплексы значений и средств выражения. Понятно что отечественный опыт последних лет питает сомнения и разочарования в отношении эффективности любых демократических институтов в том числе и общественного мнения в нынешнем российском обществе.

Русский

2013-08-21

174 KB

3 чел.

КОМПЛЕКСЫ ОБЩЕСТВЕННОГО МНЕНИЯ
(Статистика и социология в изучении общественного мнения)

Вне всякого сомнения, феномены общественного мнения могут быть рассмотрены и «организованы», систематизированы под разными углами зрения. От избранного подхода, в принципе, зависят как сам предмет исследования, так и методы его анализа. Выделим два как будто полярных методологических варианта:

I. Общественное мнение как распределение показателей, получаемых в ходе репрезентативных опросов населения. Мерой «организованности» в таком случае выступает частота определенных упоминаний, оценок и пр. Это именно тот вариант, который необходим и достаточен для решения обычных проблем социальных и маркетинговых исследований — определения степени распространенности тех или иных позиций, готовности слушать, покупать, голосовать и т. д. Известны метафорические трактовки серий таких показателей как меры «общественной температуры», данных «социального барометра», индикаторов состояния «массового сознания» или «социального разума» (public mind), — в любом случае речь идет о достаточно строгих показателях, относящихся к некоторой статистической совокупности. «Строгость» данных означает возможность проверки (верификации) всех элементов исследования. При таком, статистическом, подходе существуют проблемы измерения общественного мнения, но нет вопроса о его структуре и функциях2.

Очевидно, что «статистическое» представление правомерно тогда и постольку, когда и поскольку поведение людей в обществе может трактоваться как множество независимых акций, в совокупности образующих массовый процесс. К жестко регламентированному традиционному обществу оно по определению неприменимо; особый вопрос — в какой мере категории массовых процессов пригодны для описания тоталитарных систем.

II. Общественное мнение как социальный институт, обладающий определенной структурой и выполняющий определенные функции в данном обществе. Чтобы стать общественной силой, общественное мнение должно быть организовано, — причем не только «извне» (гражданские свободы, системы массовой информации, политический плюрализм, лидеры-идолы и т. д.), но и, так сказать, «изнутри», в смысле самого «языка» общественного мнения (символы, стереотипы, комплексы значений и средств выражения). При таком, социологическом по ориентации, подходе к феномену, и возникают вопросы о том, как «на деле», то есть практически, структурировано общественное мнение, как и какие ролевые функции оно способно — или не способно — исполнять в различных социокультурных условиях3. Именно на этом поле развертываются нескончаемые дискуссии относительно того, может ли вообще существовать и действовать какое бы то ни было общественное мнение в нынешних российских и аналогичных им условиях.

Понятно, что отечественный опыт последних лет питает сомнения и разочарования в отношении эффективности любых демократических институтов — в том числе и общественного мнения — в нынешнем российском обществе. Самый наглядный пример — беспомощность общественных протестов против чеченской войны. Но уместно заметить, что один из источников таких настроений в данном случае составили нереалистические, упрощенные представления о самом общественном мнении и его возможностях. Ни массовость распространения, ни свобода выражения, ни оформленность («осознанность») определенных оценок и взглядов в каких-то сегментах общества еще не превращает их в однозначно действующий инструмент, «рычаг» общественной жизни: они могут выступать и как стимул к действию, и как элемент накопления социальных ресурсов, влияние которых может сказаться в отдаленной перспективе, и как «отдушина», то есть средство ослабления напряженности общественных настроений, и т. д. (Технологические, инструментальные модели вообще малоудачны для понимания социальных феноменов.) Нельзя понять характер влияния общественного мнения на общество, не объяснив, как «устроен» — и как «самоопределяется» — этот институт в данных социальных условиях, при наличном человеческом материале и социокультурном наследии.

О функциях общественного мнения

Как известно, обращают на себя внимание — притом, не только в условиях эмбрионального развития демократических институтов (см. приведенную выше фразу авторитетной немецкой исследовательницы) — ситуации, когда определенным образом организованное и возбужденное общественное мнение может как будто непосредственно привести к социальным потрясениям и политическим переменам. Оговорка «как будто» уместна здесь, потому что такое воздействие всегда обусловлено всей системой социальных институтов общества. Но главное, как представляется, состоит в том, что общественное мнение только в исключительных, экстремальных ситуациях может служить — или казаться — средством какого-то конкретного социального действия.

Наиболее общей, «первичной» функцией общественного мнения как института принято считать поддержание социально одобряемых норм поведения, в том числе вербального поведения, массового человека в массовом обществе. Тогда в центре внимания оказывается вопрос о специфических средствах реализации этой функции. К ним можно отнести «язык» общественного мнения, каналы его распространения и механизмы воздействия. Этот «язык» беден и прост по сравнению с языками лингвистическими или «языками» искусства, права, религии, — и потому удобен для массового общения по всем его линиям (человек—человек, человек—группа, человек—институт).

Как всякий новый (поскольку он специфичен для современного массового общества) язык культуры, который как бы надстраивается над всей исторически сложившейся пирамидой кодов общения, он формирует новый, ранее не существовавший уровень социального общения, а значит и собственный круг ценностей, норм, интересов, ориентиров. Иными словами, на новом поле общественного мнения разворачивается и новая социальная игра, имеющая свои собственные правила и свои рамки. Это преимущественно «ролевая игра», каждый из участников которой (актеры, зрители, посредники) исполняет предписанный его статусом набор функций, притом демонстративных, рассчитанных на «зрительское» восприятие, точнее, на «зрительскую игру». Поддержание демонстрируемого статуса — престижа, популярности — оказывается самоцелью участников игры в публичную политику (кстати, «public policy» — один из англоязычных синонимов общественного мнения), — а собственно политическая карьера — чем-то иным, доступным для немногих.

Один из показателей игрового характера процедур публичной политики — восприятие населением, да и самими политиками, эффектных политических деклараций, обличений, обещаний (в особенности, предвыборных). Мало кто ждет исполнения таких обещаний, поскольку участникам «игры» заранее ясно, что они рассчитаны скорее на мобилизацию массового внимания, чем на практическое исполнение. Наш избирательный марафон 1995–1996 гг. дает немало ярких тому примеров.

В эпоху, когда «реальная» политика приобрела черты сугубо профессиональной, засекреченной, опутанной сетями спецслужб и т. д. деятельности, ее необходимым дополнением оказалась политика показная, выведенная на сцену, — причем это скорее сцена современной массовой эстрады, чем шекспировского театра. На эту сцену «героев-актеров» выводят не столько собственные таланты, сколько желание публики, которая создает демонстративных кумиров, аплодирует и подражает им, потому что видит в них самое себя, воплощение собственных надежд и иллюзий. Популярным становится деятель, поскольку он играет «на публику», а иногда тот, кто только «на публику» и играет.

В этой обстановке общественное мнение, предъявленное обществу через масс-медиа, играет роль системы зеркал, отражающих как восприятие массой сотворенных ею кумиров, так и восприятие героями собственного имиджа в глазах публики. Публичная политика — это своего рода игра в зеркальном зрительном зале, где каждый участник видит прежде всего свое отражение (некоторые этим и ограничиваются), а уже затем многократные отражения «всех». (В отличие от этой ситуации тайная политика в закрытых обществах подобна положению, когда «один» подсматривает за «всеми» через одностороннее зеркало...)

Первый прорыв к порогу современного массового общества, который произошел у нас на волне перестройки и гласности, привел на впервые появившуюся сцену демонстративной политики как шоуменов (театра и ТВ) в роли политиков, так и политиков в качестве шоуменов, ориентированных на массовую популярность. Позже первые ушли со сцены, вторые остались — в заметно расширенном и усиленном составе. Появилась даже целая плеяда преуспевающих политических лидеров, ораторов, политологов, у которых позерство (нарцисстическое самолюбование в том же «зеркальном зале») стало главным средством достижения популярности. Вполне закономерно такой персонаж как В. Жириновский оказался типичным воплощением доведенных до предела особенностей стиля российского «показного политика» переходного периода, — а потому и образцом для новых деятелей.

Подытоживая сказанное, отметим, что в «поле» общественного мнения человек находит:

  •  «язык» для выражения (оформления, формирования) своих оценок и взглядов;
  •  группу «своих», то есть аналогичным образом выражающих эти оценки и взгляды;
  •  кодекс общепринятых нормативных стандартов такого выражения;
  •  и, наконец, «зеркало», показывающее соответствие поведения человека этим стандартам.

Перечисленные позиции определяют основные функции этого поля. Конечно, это всего лишь условная схема: человек никогда не «находит» подобного набора функций в готовом виде. Формирование новых регулятивных структур и способов их взаимодействия с другими, ранее сложившимися — длительный и чаще всего болезненный исторический процесс.

Стереотипы

Со времен У. Липпмана, который ввел этот термин4, распространено и неплохо работает представление о стереотипах — готовых шаблонах, как бы «литейных формах», в которые «отливается» поток общественного мнения. Этот термин выделяет две существенные характеристики «поля» общественного мнения: во-первых, наличие предельно стандартизованных и упрощенных способов (или форм) выражения, во-вторых, предзаданность, первичность этих форм по отношению к конкретным процессам или актам общения.

Несомненно, «язык», с помощью которого выражаются состояния общественного мнения несоизмеримо проще, грубее, статичнее по сравнению с любым «живым» (как выражаются семиотики, «лингвистическим») языком. Но любые языковые формы тоже можно представить как стереотипы, в которые отливается несравненно более подвижная человеческая мысль: «мысль изреченная» всегда есть мысль упрощенная. (Оставим в стороне вопрос о том, насколько искусственно в данном случае разделение мысли и слова.)

Общеизвестно, что общественное мнение в значительной мере формируется и фиксируется в текстах масс-медиа. Слова, характеристики, обороты речи, используемые в анкетных исследованиях (в том числе в ответах на открытые вопросы, которые формулируются самими респондентами) заимствованы из переполняющих поле общественного мнения телевизионных сообщений и газетных комментариев. Но «реальный» язык общественного мнения гораздо беднее по сравнению с языком СМИ: общественное мнение укладывает словесный материал масс-медиа в свои собственные узкие и жесткие рамки. В принципе, рамки воспринимаемого общественным мнением образуются двумя наборами переменных: во-первых, образами (имиджами) событий, институтов, личностей, во-вторых, оценками этих феноменов. Динамика, аргументация, неоднозначность характеристик могут фиксироваться исследователем, но почти никогда — самими участниками процесса («игроками» на поле общественного мнения).

Примеры стереотипных характеристик (клише), с которыми они имеют дело: «герой», «враг», «вредитель», «свой—чужой», «виновник» и т. п. Клише оценок сводится к дихотомии «за—против» (одобрение—неодобрение, доверие—недоверие, принятие—непринятие и пр.). Простота, примитивность содержания стереотипов общественного мнения — непременное условие их общезначимости и устойчивости. Наполнение стереотипов (например, показали доверия—недоверия к определенным деятелям) может изменяться, но сами рамки стереотипов сохраняются. Стереотип не только выделяет статистически «среднее мнение» (пресловутую — в критических оценках возможностей исследования — «среднюю температуру»), но задает норму, упрощенный или усредненный до предела образец социально одобряемого или социально допустимого поведения. На таких опорах и держится «мир» общественного мнения.

Как уже отмечалось, шаблоны действия, в том числе и вербального поведения, предшествуют самому действию: каждый индивид (группа, поколение), «вступая» в социальный мир — что, разумеется, лишь модельное допущение — обязаны выбирать из готового набора стереотипов. Это не архетипы в духе К. Г. Юнга, так как они не восходят к первобытной мифологии и не хранятся в коллективном подсознании. Стереотипы общественного мнения задаются и обновляются — поскольку они способны обновляться — средствами и средой самого общения, том числе масс-медиа. Археология общественного мнения (если понимать под этим термином определенный способ анализа — в данном случае, состоящий в изучении исторически накладывавшихся друг на друга уровней или слоев соответствующих стереотипов) когда-нибудь позволит заглянуть в процессы их формирования. Некоторые стереотипы, видимо, связаны и с мифологическими структурами мышления — скажем, стереотипы героя, жертвы, злодея и пр., но для характеристики их происхождения нет нужды апеллировать к первобытным корням: структуры мифологического типа постоянно «работают» в различных оболочках социального мышления (историческая память, эстетика, в том числе в общественном мнении и таких его носителях как современные масс-медиа).

Действие стереотипов общественного мнения можно видеть постоянно в тех ситуациях, когда сложное явление упрощается до знакомого и привычного образца, взятого из арсенала исторической памяти, известного «чужого» примера и пр., вплоть до мифологических схем. Например, напряженные политические коллизии 1995–1996 гг. могут опознаваться в общественном мнении как склока «наверху», как политическая борьба, придворные интриги, бюрократическая конкуренция, «игра» по фольклорным канонам (государь и «посланец», который выполняет невыполнимые задания) и т. д. «Опознание» (отнесение к известной схеме) в таких процессах очевидно заменяет понимание. В то же время стереотип в поле общественного мнения может выступать и в качестве «руководства к действию», то есть реального поведения людей: люди не только опознают привычные образцы, но стараются следовать им, чтобы быть понятыми другими и собой — «сказку сделать былью».

Ход рассуждений приводит нас к проблеме соотношения формул общественного мнения (синтактики), их значения и применения (соответственно, семантики и прагматики, если использовать семиотическую терминологию). Стереотипные формулы могут использоваться в различных контекстах и соответственно менять свое значение. Поэтому возникает необходимость перейти к более крупным и сложным единицам анализа (как бы от слов к текстам, притом взятым вместе с их толкованием и применением). Примером таких единиц и могут служить комплексы общественного мнения.

Характеристика комплексов

Таким образом, комплексами можно считать такие образования в «поле» общественного мнения, в которых определенный ряд стереотипных формул (структура) устойчиво связана с определенным типом их значений и способом использования (функция). Комплексы общественного мнения обладают определенным значением и смыслом именно потому, что они соединяют эти разные планы. Функции, исполняемые такими комплексами, могут быть социально-активными, «внешними», или преимущественно психологическими, «внутренними» (только здесь обнаруживается некоторая аналогия с соответствующими категориями аналитической психологии). Более конкретное представление об этой категории исследования даст рассмотрение некоторых «базовых» их типов. Представляется правомерным относить к ним такие:

  •  «комплекс приобщения» — наиболее универсальный по значению, обеспечивающий из уровней социализации индивида, то есть освоение «языка», правил «игры» и идентификацию с определенными группами и структурами массового общества;
  •  «комплекс зависимости» (господства и подчинения), который характеризует вертикальную структуру отношений в обществе;
  •  «комплекс ожидания» (отложенной гратификации) — выражение определенной установки по отношению к социальному времени;
  •  «комплекс сравнения», вводящий в определенные рамки отношения с «другими» людьми, группами, странами и пр.

Собственно, каждый из выделенных комплексов определяется некоторой парой крайних значений соответствующего вектора (например, единодушие—многообразие, патернализм—либерализм, ожидание—достижение, униженность—возвеличение). В совокупности выделенные типы охватывают основные измерения поля общественного мнения: горизонтальное, вертикальное, темпоральное, сопоставительное. Те же типы могут быть представлены соответственно как тематические узлы «человек и общество», «человек и власть», «человек и история», «наш человек и другие». В подражание Т. Парсонсу можно построить не лишенный содержательности «квадрат» ведущих переменных значений рассматриваемых комплексов примерно такого вида:

П

З

О

С

Каждая из вершин четырехугольника (Приобщение—Зависимость—Ожидание—Сравнение) может обозначать эмпирически выделенный тип, а следовательно, целое «гнездо» близких по значению образований.

«Комплекс приобщения» — набор приемов, которые задают социально-одобряемые стандарты мышления и поведения людей. Это механизм поддержания общей системы ценностей и норм, практического референта «коллективной души» Э. Дюркгейма (применительно к современному обществу), «общего мнения», принципа «все как один» и т. п. Это самый примитивный механизм вторичной, то есть «взрослой» социализации человека. За этими — как будто самоочевидными — характеристиками («человек общественный») кроется сложная проблема взаимодействия разных структур такой социализации и драматического перехода от одного из них к другому, — перехода, занявшего в Европе почти два последних столетия и сейчас порождающего множество напряжений в наших отечественных условиях.

В условиях традиционных, досовременных обществ «общественное» выступает как непосредственно-групповое, относящееся к племени, общине, толпе, единоверцам, сословию, поселению, коллективу избранных, — то есть к одному конкретному наличному, «зримому» множеству, сплоченному традиционными или членскими рамками принадлежности. Нарушение социальной нормы ставит человека в положение вне группы, то есть «вне закона». Здесь работает «общее мнение» (реализация групповой нормы в установках), но нет места категории «общественного мнения» (если последний термин иногда и употреблялся, то как раз в смысле обязательно-общего, группового). По Ф. Тённису, в таких условиях человеческая деятельность строится по принципу «общины» (Gemeinschaft), но не «общества» (Gesellshaft). В этом — и только в этом — состоянии общественных структур «глас народа» (vox populi, то есть воля общины) сопоставлен «гласу божию» (vox dei, то есть требованию традиции).

Переход от общего мнения к общественному — одна из важных сторон трансформации традиционных общественных структур в современные (собственно общественные, по Тённису). Эта трансформация, в числе прочего, предполагает переходы:

  •  от тотального однообразия к множеству разноуровневых нормативных механизмов (а значит и социально-принятых мнений);
  •  от партикуляристких регулятивных структур, то есть «норм для своих», к универсалистским (общезначимые нормы и ценности);
  •  от принудительной обязательности «правильных» взглядов и оценок к спектру социально-допустимых мнений;
  •  от публичной или «площадной» общности, где «каждый знает каждого» в непосредственном общении, к общественно-значимой анонимности (массовое потребление, тайное голосование, анонимные опросы);
  •  от нормативной (инструментальной или ритуальной) «серьезности» мнений к «игре» на поле общественного мнения, о которой говорилось ранее.

Такой переход противоречив и не завершен нигде; особенно хорошо видно это в обществах посттрадиционных и посттоталитарных, в том числе и в особенности, в нынешнем российском.

Как известно, в советской системе апелляция к принудительно-«общему» мнению играла огромную роль в формировании механизма всеобщего единомыслия (что, кстати, делало невозможным и изучение общественного мнения). Идеологическая монополия государственной партии не допускала возможности остаться при своем мнении, даже при безоговорочном подчинении «линии». Хотя «сплошного» единомыслия не было никогда, а попытки его насаждения формировали систему лукавого двоемыслия, на коллективном принуждении (организуемом через группу или от имени группы, с помощью механизма коллективного заложничества по принципу «один за всех и все за одного») строились массовые обличения, публичные покаяния и «чистки».

Подобные примитивно-насильственные механизмы формирования «общего мнения» выглядят сегодня устаревшими, хотя они не вышли из употребления. Даже если оставить в стороне рудиментарные ситуации существующих репрессивных режимов, в современных, а тем более в «переходных» обществах, временами приходится наблюдать мобилизацию ресурсов прямого государственного и «коллективного» принуждения. (Военные и пр. чрезвычайные ситуации — а у нас также электоральные, криминальные, этноконфликтные и т. д.)

«Спираль молчания» и унификация мнений

В упоминавшейся книге известной немецкой исследовательницы Э. Ноэль-Нойман представлено такое средство формирования «общего» мнения, как «спираль молчания» (Schweigenspirale). Логика автора такова. Поскольку люди всегда боятся изоляции, они стремятся знать, какие мнения одобряются большинством (каков «климат мнений»), и присоединиться к ним. А те, кто оказываются в меньшинстве, скрывают свои взгляды и отмалчиваются, — возникает «спираль молчания», которая усиливает видимый перевес большинства. Это положение проверялось эмпирически с помощью методики «зеркала» (сопоставлялись ответы на вопросы двух типов «Что Вы думаете о...» и «Как об этом думает большинство»; по данным исследований Института демоскопии г. Алленсбаха 70-х годов). По мнению Ноэль-Нойман, понятие «спираль молчания» является ключевым для понимания самой природы общественного мнения, которое определяется так: «Это мнения, способы поведения, которые нужно выражать или обнаруживать публично, чтобы не оказаться в изоляции»5.

В концепции «спирали молчания» представлен — и доступен проверке — важный механизм формирования единомыслия в обществе. Представляются, однако, правомерными два вопроса: во-первых, насколько универсален страх изоляции, а во-вторых, достаточен ли он для сплочения воедино мнений и оценок множества людей.

«Страх изоляции» как фактор сплочения был описан разными авторами давно, и прежде всего применительно к досовременным «общинным» социальным структурам. «Люди в общем судят больше на глаз, чем на ощупь: глядеть ведь может каждый, а ощупать — только немногие. Каждый видит, каким ты кажешься, немногие чувствуют, какой ты есть, и эти немногие не смеют выступить против мнения толпы, на стороне которой величие государства...»6. Настойчиво звучит эта тема и у А. де Токвиля: «Среди американцев английского происхождения одни исповедуют христианскую религию потому, что верят в нее, другие — потому, что боятся прослыть неверующими»... «Ощущение своей изолированности и беспомощности тотчас же начинает угнетать инакомыслящих, доводя их до отчаяния»7.

Заметим, что все цитированные авторы имели перед собой скорее «общинные» социальные структуры (Gemeinschaft), чем общественные. Их предмет исследования — непосредственно-публичные сообщества, опирающиеся на прямое насилие и совершенно реальную угрозу, если не уничтожения, то изгнания инакомыслящих. Когда Токвиль писал о «тирании общественного мнения», которая подавляет свободу мысли, он имел в виду давление на человека со стороны сообщества с его «общим» мнением. Аналогия с нашим тоталитарным опытом здесь уместна, но с существенной оговоркой: в ХХ веке шаблоны единомыслия накладывались на уже заметные основы многообразия и независимости мнений, что и делало неизбежным лукавое двоемыслие.

Вопрос в том, что и как побуждает людей в развитом современном обществе, где — принципиально и привычно — гарантируются возможности быть в меньшинстве, оставаться при своем мнении, где уже в силу анонимности социальной организации почти нет прямого группового давления на человека, — стремиться «примкнуть» к побеждающему большинству. (Речь идет, разумеется, не о поддержке по привычке или по каким-то идейным, личностным и т. п. мотивам.) Объяснить это побуждение только страхом перед преследованиями или перед изоляцией вряд ли правомерно, если в обществе реально действуют плюрализм и терпимость и, в частности, устойчивой поддержкой некоторой части электората пользуются и такие политические направления и деятели, которые не имеют шансов завоевать большинство или значительную часть населения.

Можно полагать, что здесь действует такой фактор, как авторитет власти, обеспечивающей какой-то порядок и спокойствие в обществе. Как известно, в условиях президентской избирательной кампании 1996 г. именно расчет на сохранение хотя бы минимальной стабильности в обществе, в конечном счете, обеспечил большинство Б. Ельцину.

Представляется интересным обратить внимание на другой, более деликатный, «внутренний» фактор. Следуя за предполагаемым большинством, человек преодолевает собственную неуверенность и избавляется от необходимости делать собственный выбор. Такой фактор в принципе неисторичен, а потому может действовать в разные времена. Дж. Медисон, один из отцов американской конституции писал, что влияние общественного мнения на человека «в значительной мере зависит от его представлений о том, сколько других людей думают так же, как он. Человек... вообще боязлив и осторожен, когда остается один, но становится сильнее и увереннее в той мере, в какой полагает, что многие другие думают так же, как он»8.

Можно усмотреть два социально-значимых компонента в стремлении людей действовать «как большинство», «как все». Во-первых — это позитивная ориентация на возможный успех, достижение или хотя бы сохранение некоторой позиции, статуса и пр. Во-вторых — страх «высунуться», оказаться идущим «не в ногу». И не только потому, что отступник опасается каких-то санкций, но и потому, что у него существует, так сказать, «внутренний страх», примерно такой, какой описан Дж. Медисоном: человек боится не того, что его накажут, а самой позиции «не как все» или даже «против всех», грозящей разрушением слабой личности. Такой страх играл свою роль и при наличии, и при отсутствии внешних угроз. Человек может быть подвержен ему и вне всякой видимой связи с коллективной волей или репрессивными институтами общества. Этот страх растворяет в толпе даже одинокого и намеренно противостоящего этой толпе человека.

По всей видимости, в долгой череде саморазоблачений и покаяний, которыми наполнена история отечественного инакомыслия разных направлений, «внутренний страх» — помимо всего прочего — действовал с огромной силой. Конечно, лишь до тех пор, пока монолит «общего мнения» и стоящих за ним систем казался цельным.

Линии и противоречия «массовой социализации»

Общественное мнение, как уже отмечалось, исполняет свои социализирующие функции преимущественно про трем линиям: во-первых, через свой универсальный «язык» или категориальный аппарат; во-вторых, через систему общеупотребительных рамок социально допустимого поведения (правил игры на массовом поле); в-третьих, через механизмы идентификации человека с различными сегментами и структурами общества.

По всем этим направлениям процессы «массовой» социализации (то есть осуществляемой через механизмы общественного мнения) происходят в современных наших условиях весьма противоречиво: каждый «шаг вперед» неизбежно вызывает не просто сопротивление, но тенденцию возврата к отжившим структурам и способам действия.

Универсальная распространенность «языка» общественного мнения (с его плюрализмом, свободой слова и пр.), которая в нашем обществе стала общепризнанной на протяжении последнего десятилетия, прикрывает довольно примитивную дихотомию общественных сил, постоянно порождающую стремления к авторитаризму и прямому манипулированию тем же общественным мнением. Правда, реализоваться полностью они до сих пор не могли — и, скорее всего, не смогут — потому что, если сторонники авторитарных диктатур вынуждены обращаться к массам через поле общественного мнения, то есть прибегать к «неспецифическим» средствам, это говорит об их слабости, о том, что «специфические» средства военно-полицейского и бюрократического насилия утратили свою эффективность.

Опыт политически напряженных пред- и послеэлекторальных месяцев 1996 г. дал обширный набор вариантов апелляции к общественному мнению со стороны политических и, особенно, властных сил — учет реальной ситуации, мобилизация архаических структур («всенародной поддержки»), манипулирование масс-медиа, подчеркнутое безразличие... Как и можно было ожидать, активизация «мобилизационных» механизмов воздействия на общество и общественное мнение не придали стабильности президентской власти, а напротив, стимулировали децентрализующие авторитарные тенденции.

Но именно этот, столь разнообразный, опыт ввел в обиход новый механизм общения властных структур друг с другом — через масс-медиа и общественное мнение (публичные «генеральские» разборки вокруг Коржакова—Куликова—Лебедя). В каждом случае реальным адресатом был, видимо, один человек, президент, а возбуждение общественного мнения служило лишь средством спровоцировать определенную реакцию с его стороны. В интересующем нас плане анализа важно отметить косвенное признание роли публичности даже в ситуации дворцовых интриг. (Вопреки традиционному правилу обращения с «сором из избы», он демонстративно выносится «через улицу».)

Другая особенность того же недавнего опыта — наличие разных «правил игры» как будто на одном и том же поле общественного мнения.

Прежде всего здесь сталкиваются привычные партикуляристские правила (привилегированные, «для своих») с современными универсалиями (общезначимыми нормами и правами). Торжественно провозглашенные гражданские права подчиняются интересам целостности или безопасности государства (как эти последние трактуются на данный момент в иерархии власти). Ответные реакции, ставящие превыше всего локальные, этнополитические, фирменные интересы, усиливают то же противоречие.

В электоральной ситуации это находит свое выражение в превращении борьбы политических сил в столкновение разных исторических эпох. Тем самым легитимизируется заведомое неравенство возможностей соперников не только в использовании масс-медиа, но и в ориентации пропаганды и пр.

Социальная идентификация как пример

Современные идентификационные процессы демонстрируют все типичные противоречия «массовой» социализации.

Неоднократно отмечался переход от единообразных и жестких принудительных рамок социальной идентичности привычного прошлого («мы советские люди») к многообразным, подвижным и в какой-то мере добровольным структурам, характерным для либеральных обществ. В связи с этим возрастает значение локальных и неофициальных параметров идентификации.

Так, в 1989–1994 гг. заметно уменьшилась доля считающих, что человек «несет ответственность за действия своего правительства», а также связывающих мысль о своем народе с государством. Сопоставим с этим более свежие результаты исследования, проведенного ВЦИОМ по особой программе в трех регионах страны в 1996 г. (N = 1000 человек).

Таблица 1

«Кем Вы скорее всего себя ощущаете...» (в % от числа опрошенных)*

Варианты ответа

Ленинградская область

Воронежская область

Красноярский край

Жителем...

своего микрорайона

7

5

6

города (села)

50

43

44

области, края

4

11

8

России

39

41

42

Как видим, доминирующей всюду является региональная идентификация по сравнению с общероссийской (притом «общий счет» по каждому региону почти неизменен — 6:4).

Однако все эти показатели разгосударствления и деидеологизации уровня идентификационных процессов отражают лишь одну сторону нынешнего положения. Медленно, с трудом, но заметно формируется тенденция отождествления с Россией как новым государственным образованием. Дело не только в том, что все большая доля опрашиваемых считает себя уже не советскими, а российскими гражданами, — это можно считать просто признаком привыкания к официально-политической реальности. Но поскольку сохраняются механизмы и условия для «всеобщей» мобилизации, существует и возможность активизации факторов патриотической и идеологической идентификации «старого» типа, характерного для непреходящего прошлого.

Комплекс зависимости и «вырожденный патернализм»

«Вертикальные» отношения в общественной системе (господство—подчинение) становятся доминирующими при неразвитости или разрушении отношений «горизонтальных» (договорных, партнерских). В советских условиях отношения к «высшему», «начальственному» (контролирующим инстанциям) неизменно преобладали над всеми типами отношений к «ближнему», и этим определялось — и в значительной мере определяется доныне — преобладающее значение вертикальных связей. Соответственно и общественное мнение организуется преимущественно по оси вертикальной, неравноправной зависимости, — причем это относится не только к ситуациям пассивного подчинения, но в такой же мере и к ситуациям явного или скрытого протеста, ориентированного, естественно, «наверх», к вершине политической пирамиды.

Эта пирамида не является «государственной», — по крайней мере, в современном смысле этого термина. Иерархическая, статусно-дифференцированная, идеологизированная система относится скорее к «гемайншафтным», чем к собственно государственным образованиям (в терминологии Ф. Тённиса). В ней доминируют не универсальные нормы (законы, ценности), а сугубо партикуляристские и утилитарные регулятивы (ориентации на обязанности и привязанности в отношении «своих» и т. п.).

Скорее всего такую систему можно характеризовать как патерналистскую, построенную на принципах «отеческой» заботы (со стороны правящей элиты) и «сыновнего» послушания (со стороны «народа»). Патерналистская модель предполагает всевластие «верхов» и почтительное послушание «низов», подкрепленное соответствующими контрольными и социализирующими институтами. Однако то состояние общественной системы, с которого реально начинается отсчет времени нынешних перемен — это уже патернализм вырожденный, оставшийся «без божества, без вдохновенья», не способный ни всерьез увлекать иллюзиями, ни пугать тотальными репрессиями. В этом состоянии он мог держаться лишь на всеобщем и все более значимом лукавстве (двоемыслии): видимость всеобщего контроля, подкрепленная видимостью всеобщего подчинения. Эти характеристики, довольно давно вошедшие в обиход социального знания, позволяют представить важнейшие особенности интересующего нас ныне действующего комплекса.

«Лукавая» асимметрия

Патерналистская иерархия закрепила принципиально асимметричные отношения «верха» и «низа», которые базируются на различии самих критериев поведения (по известному принципу «что дозволено Юпитеру...»). Общество, не прошедшее исторической школы демократического и гуманистического воспитания, не воспринимает самой идеи универсальности гражданских прав и обязанностей: от допущенных «наверх» ожидают не того, что от остающихся «внизу», и наоборот. Соответственно различными оказываются и рамки допустимого, причем на обоих полюсах эти рамки весьма широки в эпоху патернализма вырожденного. Систематический обман населения старой и современной пропагандой, в том числе предвыборной или экономической, а также государственный налоговый и прочий рэкет оцениваются большинством как нечто столь же правомерное, как массовое уклонение от уплаты налогов и т. д.

Патерналистское сознание воспринимает демократию прежде всего как милостивую заботу правящей элиты о своих подданных и послушание со стороны последних. Опросы общественного мнения неизменно показывают, что признаками демократии считаются соблюдение порядка и поддержание благополучия. Ни демократическое участие, ни демократический контроль над властью — иными словами, формирование соответствующих институтов участия и контроля — не находятся в поле общественного внимания, которое мы представляем по массовым исследованиям.

Поэтому, между прочим, шумные «придворные» разборки последних перед выборами месяцев практически не отражаются на состоянии общественного мнения: от «них» просто не ждут соблюдения универсальных обычных правил поведения. При обилии скандальных ситуаций у нас практически невозможно нравственное потрясение «Уотергейта», которое бы затронуло всю страну. Само раздувание в масс-медиа различных скандальных ситуаций внутриаппаратного происхождения ориентировано преимущественно на аппаратное восприятие (точнее даже, на восприятие одним-единственным человеком, президентом).

Более общее значение имеет тот «лукавый» вариант реально действующего общественного договора, который выражен ироничной формулой советского периода: «мы делаем вид, что работаем, а они делают вид, что выплачивают нам зарплату». В этой словесной формуле выражен целый пучок вполне серьезных и сохраняющих свою действенность допущений: символический взаимообмен на основе взаимно принятых условностей. Кстати, как показали события 1996 г., нарушение этого договора воспринято общественным мнением достаточно серьезно. По данным исследования типа «Новогоднее» (в канун 1997 г., N = 1600 человек), в качестве главного события года наибольшая доля опрошенных назвала невыплаты зарплат и пенсий — уровень внимания к этой ситуации (42%) превысил интерес к замирению в Чечне (39%) и тем более — к российским президентским выборам (26%).

«Лукавый» патернализм — закономерный продукт распада системы, декларировавшей тотальный контроль над обществом. Последствия этого распада многообразны и неоднозначны. Соблюдение предполагавшихся им условностей и допусков, глубоко вошедших в массовые привычки, было средством самосохранения как для стремившихся властвовать, так и для стремившихся к «выживанию» (при определенной — и различной для разных периодов — роли государственного механизма всеобщего устрашения и контроля). Развал этого механизма без формирования действующей правовой системы создал нынешнюю ситуацию неупорядоченного и неограниченного лукавого двоемыслия.

Универсальное недоверие: фон и функции

С начала 90-х годов опросы неизменно показывают высокий уровень массового недоверия ко всем ветвям власти, который колеблется в известных пределах в условиях массовой политической мобилизации (показательный пример — президентская кампания 1996 г.). Всеобщее недоверие к основным политическим институтам общества можно считать универсальным фоном всех событий и перемен последних лет. Объяснение этого явления не может быть простым.

Вот ситуация 1996 г. со всеми его перипетиями политической мобилизации и последующего разочарования.

Таблица 2

Доверие и недоверие респондентов к власти (в % от числа опрошенных)*

Март

Июль

Сентябрь

К президенту

Полное доверие

10

23

12

Неполное доверие

37

38

40

Недоверие

41

28

36

К парламенту

Полное доверие

5

9

5

Неполное

39

44

43

Недоверие

27

21

31

К правительству

Полное доверие

5

13

8

Неполное доверие

39

44

44

Недоверие

27

24

32

* Исследования типа «Мониторинг», 1996 г. (N = 2400). Данные о затруднившихся ответить не приводятся.

Отсутствие надежного эмпирического материала относительно ситуации до конца 80-х годов не исключает возможностей теоретической реконструкции — которая в известной мере опирается на накопленные представления о механизмах процессов общественного мнения. Известные проявления массового «единодушия» в 20–80-х годах, в том числе в ситуациях всеобщих голосований, — независимо от соотношения иллюзий, послушания, устрашения, фальсификации и пр. — очевидно не имеют того смысла, который правомерно вкладывать сейчас в отношения политического доверия—недоверия как они предстают, в частности, в опросах общественного мнения.

Годы первоначальной перестройки соединили эту картину с определенными иллюзиями и надеждами части населения, но не изменили ее природы (хотя бы потому, что отсутствовали условия для альтернативной установки, то есть недоверия). Поэтому само формирование таких условий в общественном мнении — возможности голосовать не только «за», но и «против», — стало важным шагом на пути развития политического самосознания общества. Правда, этот шаг определил и существенную ограниченность всего механизма общественного доверия—недоверия: с самого начала оно ориентировалось не столько на конкретные акции властвующих лиц, органов и институтов, сколько на собственные иллюзии в отношении этих субъектов действия. М. Горбачев лишился массовой поддержки не столько из-за своих колебаний в политике, сколько из-за того, что не оправдал иллюзий, которые первоначально с ним связывались; через два-три года то же произошло и с Б. Ельциным. Недоверие к политическим лидерам — распространенное, как водится, и на институты власти — выступило прежде всего как показатель общественного разочарования. А далее этот индикатор (постоянно муссируемый значительной частью интеллигентски-демократической прессы и публики) превратился в своего рода константу, непременную принадлежность всех настроений и оценок общественного мнения. Причем в константу, исполняющую определенные общественно-значимые функции.

Одна из них — выражение отстранения массы населения от власти как чужой, далекой, даже мало интересной. Обратная сторона «недоверчивого» самоотстранения народа от власти — сохранение властной системы, отстраненной от массового участия и контроля, то есть системы, далекой от демократии участия.

Недоверие и неуважение к властным институтам, особенно же к праву и правовой организации этих институтов — давняя черта всей ментальности отечественного самовластия и бунтарства. Российский «духовный» анархизм и советская традиция небрежения всеобщими правовыми принципами внесли свою лепту в формирование сугубо утилитарных, инструментальных установок по отношению к государству, праву, парламентаризму и пр. Нескончаемые распри между исполнительной (президентской) и представительной властями 1992–1996 гг. первоначально скорее закрепляли довольно рискованное противопоставление «полезных» и «бесполезных» институтов (к последним, естественно, относились представительные и правовые); неизбежным результатом явилось негативное отношение ко всем и всяким властям. Если, скажем, в 1992–1993 гг. уровень недоверия к парламенту (Верховному Совету) значительно отличался от уровня недоверия к президенту, то в последнее время эти показатели разнятся мало.

Политическая мобилизация в период президентской избирательной кампании 1996 г. показывает, что механизм общественного доверия—недоверия по отношению к определенным деятелям может выступать как ресурсный по способу действия: невысокое или недемонстрируемое доверие исполняет функции потенциального ресурса, который актуализируется в процессе политической мобилизации. Это произошло за сравнительно короткий период с мая по июнь 1996 г. с ресурсом доверия к Б. Ельцину.

Недоверие к лидерам и институтам, ставшее универсальным фоном общественной жизни — при всех колебаниях в настроениях и симпатиях отдельных групп — неспособно к исполнению функций «бунтарской» (протестной) мобилизации. Как уже отмечалось, недоверие ближе всего к безразличию и отстраненности. (В этих условиях, если использовать распространенный образный код, смысловое расстояние между слоганами «на фонарь!» и «до фонаря» оказывается коротким.)

При преобладающем универсальном недоверии к политическим институтам и лидерам страны в акциях протеста против их социальной политики (наиболее явно затрагивающей интересы большинства населения) готовы принять участие не более четверти опрошенных. В реальных же забастовочных акциях принимали участие, по опросным данным, 5,5% респондентов на начало 1995 г. и 4,4% в соответствующий период 1996 г. Вряд ли противоречит по смыслу этому типу индикаторов небывалое за последние годы единодушие большинства населения, одобрившего в декабре 1996 г. забастовку, организованную профсоюзом угольщиков. 63% опрошенных заявили, что полностью поддерживают эту акцию, еще 17% — что в целом разделяют позиции шахтеров, хотя считают их выступление несвоевременным (исследование типа «Экспресс», = 1600 человек). Декларативная поддержка оказалась не стимулом к более широкому протесту, но скорее средством «выпустить пар» протестного настроения, разогретого ситуацией повсеместных невыплат заработной платы.

Как видим, «всеобщее» состояние социального недоверия не имеет прямой связи даже с декларативным протестом («готовность участвовать...»), тем паче — с реальным участием в акциях протеста. Более того, продолжая высказанное выше соображение о функциях отстраненности, можно утверждать, что хроническое недоверие не столько аккумулирует, сколько гасит, демпфирует энергию социального и политического протеста, создавая некую постоянную отдушину для нее, — а тем самым противостоит тенденциям и настроениям «катастрофизма». Постоянный «псевдо-бунт» подавляет в зародыше потенциал вспышки «бунта» реального. В этом, как представляется, и состоит основная функция массового недоверия по отношению к лидерам, глашатаям, институтам, обещаниям, декларациям. В то же время всеобщее недоверие время от времени создает почву для вспышек персонализованных иллюзий и надежд в отношении фигур, облик которых не укладывается в неодобряемую, но терпимую систему.

Парадигма персонификации

В примитивном политическом сознании, которое переносит на безличные социальные структуры и символы характеристики межличностного общения, все общественно значимое выступает в персонифицированном виде — и корни «зла», и надежды на «добро». Из этой парадигмы примитивизма наше массовое сознание никак не может выбраться.

Наиболее глубокая основа ее устойчивости — в том партикуляризме сознания (выделяющего в качестве главной оси не универсальное, а «свое»), которое отмечалось выше. Если «привязанности» превалируют над обязанностями, закрепляется псевдоличностное отношение — прежде всего по доминирующей вертикальной оси. Предложенный пропагандой «классических» для режима 30-х годов «лирический проект» такой персонификации (штампы типа «родное правительство», «любимый вождь») не оказались работоспособными, и в «сороковые-роковые» его сменил сконструированный на иной лад и более адекватный массовым ожиданиям образ грозного заоблачного владыки.

Начиная с эпохи великих разоблачений персонификация относится преимущественно к силам «зла» (хотя в наследии диссидентской и либеральной мысли тех лет определенное место занимала и надежда на «нового Хрущева»). Решившись разоблачить крайности режима, Н. Хрущев и его сторонники использовали ту же персонифицирующую парадигму (полузабытый сейчас эвфемизм «культа личности», воплощенный в лейтмотиве знаменитого доклада 1956 г.: Сталину доверили, а он злоупотребил). В политическом обиходе подобная фразеология сейчас почти не употребляется, но соответствующие ей рамки массового сознания продолжают работать.

Наблюдается явное предпочтение персонализованного представления о «виновниках» — вполне соответствующего стандартам массового воображения прошлых десятилетий. Так, причины крушения советского строя в 1995 г. 23% респондентов объясняли пороками социалистической системы, а 55% — дурными качествами руководителей (в 1996 г. — соответственно 29 и 53%).

Поиск «виноватого», кстати, не только отводил упреки от содержания общественно-политической системы и политики, но и довольно эффективно служил — и продолжает служить — противоядием от комплекса общей вины и, соответственно, покаяния.

В рамках «перестроечных» и последующих иллюзий ореол благодетельного реформатора последовательно переходил от Горбачева к Ельцину, а летом 1996 г — на время — оказался у генерала Лебедя (точнее, у того образа генерала, который сконструировала и которым увлеклась с середины июня образованная часть российского электората). Эти три фигуры образовали в общественном мнении некую цепь исполнения неисполненных желаний: Ельцин воспринимался как более решительный и искренний Горбачев, и подобным образом (при всем снижении чина и образа) — Лебедь как более рассудительный, искренний и решительный Ельцин. Напомним важное обстоятельство, о котором немало написано ранее: взлетел в общественном воображении тот Лебедь, который был уже привязан к президентской колеснице Ельцина. В данном случае нас интересует не то, насколько подобные иллюзорные конструкции реализуются или могут реализоваться в каком-то будущем, — это другая проблема, — а то, как и почему они строятся вновь и вновь. Пока электоральная процедура воспринимается как «выбор судьбы» — примеры из той же искусственно разогретой политической атмосферы лета 1996 г. — высокопоставленный чиновник воспринимается в ореоле героя (или антигероя).

Между псевдохаризмой и псевдопопулизмом

Сначала — некоторая толика буквоедства, которое иногда способствует точности понятий. Идеи харизмы и харизматической власти, выпущенные некогда М.  Вебером в сферу социального мышления, давно утратили свой изначальный смысл и претензии на строгость. По Веберу, харизмой именуется «определенное качество индивидуальной личности, благодаря которому он отделяется от обычных людей и рассматривается как наделенный сверхъестественными, сверхчеловеческими или, по меньшей мере, особыми и исключительными качествами»9. Типами харизматиков для него были такие фигуры, как Франциск Ассизский, но не политические авторитеты XIX–XX веков при всем их личном влиянии или популярности. Для него харизма — феномен, стоящий вне социальных институтов и предшествующий им; само формирование таких институтов он склонен был рассматривать как «рутинизацию харизмы». Современные комментаторы и пользователи взглядов М. Вебера в разных странах давно нарушили методологическую чистоту понятия и ввели в обиход размытое, даже метафорическое, понимание харизмы как личного влияния, силы личности, своеволия, личной власти, самоуправства и т. д. различных персонажей современной политики, которые могли действовать только в жестких институциональных, государственных, партийных рамках и с их помощью. В результате термин превращается в «модное» методологическое словечко, в ярлычок, лишенный собственного содержания, а значит и способности объяснять социальные явления.

В современной отечественной истории нет пламенных пророков, которые своим голосом и волей были бы способны двигать массами. Все авторитетные политические герои и антигерои, которых мы знаем, опирались на партийные и военно-полицейские организации и только с их помощью могли утвердить собственное влияние. Самоуверенность, личная энергия и прочие качества из стандартного «лидерского» набора, конечно, действовали, но лишь в этих рамках. Это относится и к вождям большевистского типа, и к лидерам постсоветских лет. Никакой особой харизматической силой никто из них не обладал.

Это не снимает, но, как мне представляется, переформулирует проблему личного влияния современных лидеров на события и — что по-своему важно — на массовое восприятие событий. В строго централизованной системе тоталитарного общества привилегию говорить «своим голосом» — давать объяснения и, как принято было говорить, «формулировки» — имел лишь поставленный на вершину пирамиды, другим приходилось повторять или помалкивать. Длительное «одноголосие» завершилось неизбежным всеобщим «безголосием»: политический фон создали деятели, лишенные собственного языка (это, конечно же, одно из проявлений примитивизма самой политической сцены). И на этом фоне уже пародийная фигура В. Жириновского создает образец самостоятельности, на который волей-неволей спешат равняться чуть ли не все, кто хотел бы выдвинуться из общего ряда — независимо от пристрастий и антипатий.

В общественном мнении представления о личности, обладающей «своим голосом», сплетаются и с надеждой на «сильную руку», которая заметно растет по мере того, как забываются невыученные уроки прошлого и усиливаются ощущения нарастающего беспорядка в стране.

Но неординарные личные качества не создают харизмы, а реальных (инструментальных, организационных) оснований мечта о «сильной руке» не находит; потому и остается иллюзией — утешительной для одних и тревожной для других.

Сопоставим ответы на вопрос о единоличной власти, который ставился в исследованиях ВЦИОМ в 1989 г. (программа «Советский человек») и семь лет спустя, в 1996 г.

Таблица 3

«Бывают ли ситуации в жизни страны, когда народу нужен сильный и властный руководитель?»
(в % от числа опрошенных)*

Группы

Варианты ответа

«постоянно»

«иногда»

«нельзя»

1989 г.

1996 г.

1989 г.

1996 г.

1989 г.

1996 г.

Всего

26

37

16

32

45

18

По возрасту

до 25 лет

22

34

16

32

47

16

25–39 лет

20

29

16

35

50

20

40–59 лет

33

45

20

28

42

18

60 лет и старше

31

45

10

28

42

18

По образованию

высшее

13

21

20

42

60

29

среднее

22

34

15

32

49

19

ниже среднего

37

46

15

28

35

13

*Исследование по программе «Советский человек», 1989 г. (N = 1250 человек) и типа «Мониторинг», 1996 г. (N = 2400 человек).

Респондентам были предложены следующие варианты ответа:

  1.  Нашему народу постоянно нужна «сильная рука».
  2.  Бывают такие ситуации, когда нужно сосредоточить всю полноту власти в одних руках.
  3.  Ни в коем случае нельзя допускать, чтобы вся власть была отдана в руки одного человека.

Таким образом, за семь лет заметно (в полтора-два раза) возросла демонстративная готовность признать «сильную руку» единоличного лидера и еще более существенно уменьшилось отторжение такого признания. Причем довольно резко изменились установки всех возрастных и образовательных групп. Синдром отторжения единоличной власти, явно связанный с годами подъема перестройки и характерным для них тоном критики советского прошлого, перестал действовать.

Может показаться, что произошел какой-то крутой поворот всего вектора общественных ожиданий — от демократических к авторитарным и даже личностно-авторитарным. Но при этом не учитывается очень важная особенность структуры общественного мнения, — его двуслойность, бинарность, в данном случае, разделение декларативных и реальных ориентаций. Демократические ориентации, например, остаются декларативными или эмоциональными, если они только противопоставлены рамкам советско-партийного режима, но не опираются на предпочтения демократических институтов («эмоциональная демократия» образца 1988–1989 гг.). И аналогичным же образом апелляции к «сильной руке» остаются чисто декларативным или эмоциональным протестом против очевидного беспорядка и беспредела, если они не имеют реального институционального адреса — режима, организации, структуры власти. (Обращение к историческим параллелям отечественного, немецкого, китайского и т. д. происхождения показывает, что всюду такая адресация была.)

Неплохим подтверждением сказанному может служить расхождение между уровнями авторитарных деклараций и уровнями принятия авторитарного режима: доля сторонников жесткой диктатуры за последние годы почти не меняется, колеблясь в пределах от четверти до трети опрошенных (так, в январе 1996 г. — 34%).

Власть, стремящаяся показать свою силу, — как видно по развитию обстановки в странах нашего общего прошлого от Туркменистана до Беларуси — может использовать инструменты популизма, то есть непосредственной апелляции к массе, минуя политические институты и элитарные структуры. Такая апелляция присуща любым авторитарным и тоталитарным режимам, в том числе и советскому, ее одинаково часто используют как сторонники, так и оппоненты властных структур постсоветских лет. Но она всегда и всюду служит добавочной, скорее даже идеологической, чем реальной опорой власти. Собственно популистский режим столь же невероятен, как «харизматический».

Итак, ориентации почти без доверия, иллюзии без расчетов, недоверие без протеста — таковы вертикальные линии, образующие комплекс зависимости, действующий в нашем общественном мнении.

Ожидание и терпение

Анализ рядов данных, относящихся к массовым ожиданиям (кто — чего — когда — благодаря чему — ожидает и т. д.), обнаруживает некоторые особенности восприятия социального времени в общественном мнении. Притом, времени достаточно специфичного. Это не «будущее» (в смысле того, что видится «там, за поворотом», дальним или ближним), а как бы «продленное настоящее». Изучение ответов на вопросы об ожиданиях или терпении позволяет понять, каковы рамки этого «продления» у различных групп населения.

Возьмем, для примера, следующие данные.

Таблица 4

Отношение к экономической реформе и ожидания от нее
(в % от числа опрошенных по группам отношения к реформе, по столбцу)*

Когда реформа принесет плоды для большинства населения?

Всего

Отношение к экономической реформе

продолжать

прекратить

затруднились ответить

Через 1 год

0

0

0

0

Через 2 года

1

1

1

1

Через 3–5 лет

11

19

7

8

Не ранее 10 лет

18

29

11

14

Не ранее 15 лет

6

6

5

6

Не ранее 25 лет

4

5

3

4

Реформа ничего не изменит

9

5

12

9

...только ухудшит

7

1

17

5

...так и не начнется

4

4

3

4

* Исследование типа «Мониторинг», январь 1996 г. (=2400 человек).

Как видим, лишь около трети населения относит решение проблемы экономической нормализации к обозримому времени (до 10 лет). Это лишь подводит к постановке вопроса о том, как люди располагают во времени свою готовность выносить современные трудности и/или ожидать изменений к лучшему.

Отметим, что все эти параметры восприятия времени (точнее, конечно, изменений ситуации во времени) не относятся ко времени активного, запрограммированного, рассчитанного на успех социального действия.

Наблюдаемое за последние годы колебание оценок собственного положения и ситуации в стране почти у всех групп населения (кроме самых молодых и активно включенных в новую экономику) происходит в жестко негативных рамках. В то же время показатели терпения почти стабильны, а их изменения могут быть поставлены в связь с состоянием социально-политической ситуации в стране.

Представляется, что «за» рассмотренными индикаторами состояния общественного мнения кроется сложный пучок неоднородных ожиданий и установок, которые в разной мере раскрываются в опросах. По-видимому, для одних «терпение» — это ожидание улучшения, для других — надежда на «неухудшение» ситуации (характеризуемой анкетной опцией «...можно терпеть»), для третьих — выражение апатии и безразличия. От сочетания и соотношения таких «компонентов» зависит, в конечном счете, состояние и перспектива общества.

В основе надежды на то, что при всех бедствиях и трудностях, все же «можно терпеть» — расщепление социального времени на «общее» и «свое», обособленное. Значительная часть населения надеется на то, что ее мало заденут пертурбации общеэкономического и «верхушечного» порядка. Так, по исследованию «Советский человек–2» (1994 г., = 2500 человек) почти две трети респондентов (61%) соглашаются с таким вариантом отношений: «пусть "наверху" занимаются своими делами, а я буду заниматься своими».

«Свои» среди «чужих»

Исторический и современный отечественный опыт показывают, как универсальная проблема сопоставления «своих» и «чужих» (людей, стран, ценностей и пр.) превращается в сложный и нередко даже болезненный комплекс — рамку соотнесения, которая в значительной мере определяет национально-государственное сознание «человека российского» (в недавнем прошлом — советского).

Основной фактор, осложняющий всю сеть «нормальных» горизонтальных (то есть одноуровневых) соотношений в общественном мнении этого человека — слабость внутренней организованности. Подобно тому, как государственная общность имперского типа нуждалась в том, чтобы определять себя через отношения с другими, вновь и вновь доказывая свою способность выжить среди других государств, человек, прикованный узами патерналистской зависимости к такому государству, нуждался в том, чтобы утверждаться опять-таки через сопоставления с людьми других стран и культур («чужими»). «Маленький человек», пока он чувствует себя таковым, прячется в тени казенного величия, — одна из вечных тем отечественной литературы и идеологии10. К этой исторически нерешенной проблеме, в основном обусловленной запоздалой модернизацией, добавились неопределенности последних лет, связанные с распадом Союза и изменением положения России в мире.

В этих условиях апелляция к державному величию неизменно оказывалась элементом комплекса неполноценности — своего рода компенсацией за мучительное ощущение собственной униженности.

Данные опросов обнаруживают, что расставание с представлениями о «первой державе», наделенной особой миссией, обязанной переделать мир по своему образу и подобию — существенный элемент переживаемой большинством населения — правда, скорее людьми старших возрастов — утраты «союзной» идентичности; более молодые воспринимают эту утрату несколько в ином плане — как разрыв личных связей. Поскольку самовозвеличение оказывается оборотная стороной переживания собственной отсталости, то неизбежным дополнением возвеличения служат приемы и формулы самоуничижения (самохарактеристика «совка»: мы-де не такие, как все, нам не нужно то, что всем и т. п.).

Примером могут служить варианты оценок отсталости страны. В исследовании 1989 г. почти три четверти — 72% — опрошенных отмечали отставание страны (СССР) как бесспорный факт, пять лет спустя, в 1994 г. отставание отмечали существенно реже — 41%.

Наибольшую гордость в отечественной истории у респондентов 1996 г. вызывает победа в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. (мнение 44%). Концентрация национальной гордости вокруг такого события (на следующем месте по частоте упоминаний — «великое терпение русского народа», 39%) несет явную функцию возвышения самооценки. А это не только мешает трезвой оценке уроков мировой войны и ее последствий, но задает упрощенную оценочную рамку всему историческому сознанию (точнее, мировосприятию). Одно из частных, но крайне актуальных сейчас последствий действия подобной рамки — трудность восприятия таких военно-политических поражений, как чеченское.

Весьма важная черта того же комплекса — установка на поиск «врага», обидчика, некой злой силы, на которую принято сваливать вину за бедствия прошлые и нынешние.

В годы расцвета «перестроечной» самокритики ссылки на внешних врагов утратили популярность: по исследованию «Советский человек»–1 (конец 1989 г.) только 3% опрошенных отмечали, что «страна окружена врагами со всех сторон», большинство же (51%) соглашались с тем, что «зачем искать врагов, когда корень зла — в собственных ошибках». Но веяния начальной перестройки и в этом пункте не оказали устойчивого влияния на массовое сознание. Пять лет спустя 42% (против 38%) готовы были вновь согласиться с тем, что «Россия всегда вызывала у других государств враждебные чувства, нам и сейчас никто не желает добра». Причем в качестве основных «врагов» снова фигурируют западные державы и капиталисты. По более поздним данным (июль 1996 г.), четверть опрошенных выразили мнение, что Россия плохо живет, потому что это «выгодно западным странам».

Не утратила своего значения и ссылка на «внутренних врагов». Притом, если в исследовании 1989 г. (где «внутренних врагов» упомянули 23% опрошенных) этот образ можно было интерпретировать как «врагов перестройки» и т. п., то в последнее время он приобрел вполне определенные черты «чужого», прежде всего — этнически чужого. В 1995–1996 гг. около 30% респондентов поддерживали утверждение о том, что многие социальные беды страны происходят «по вине нерусских, живущих в России».

Понятно, что отсылки к образам врагов и виновников играют исключительно важную роль как в недопущении самого духа рациональной самокритики, так и в вытеснении за пределы массового сознания идеи вины и раскаяния. Многочисленные и слабые попытки преодоления собственного прошлого, предпринимавшиеся за сорок лет, после 1956 г., по всей видимости, способствовали тому, что массовый человек оказался просто неспособен отстраниться от этого наследия. В результате утратили смысл (или превратились в проблемы исторической перспективы) все призывы к покаянию, осуждению виновных и пр.; не получили популярности требования кадровых чисток (люстрации). В то же время ни повседневный опыт, ни исследования не обнаруживают настроений мести, в том числе и по отношению к населению стран, бывших противниками в войнах. Возможно это связано именно с тем, что «враги» и «виновники» в массовом сознании выступают не как конкретные субъекты правовой или нравственной ответственности, а как исполнители некой необходимой «мифологической» функции: «образ врага» нужен для самооправдания, самоутверждения.

Комплексы и фобии

Фобии — устойчивые, навязчивые страхи, присущие общественному мнению. Их, разумеется, не следует смешивать с предметными или ситуативными опасениями, которые постоянно обнаруживаются в исследованиях (скажем, страхи в отношении утраты здоровья, работы, благополучия, опасения конфликтов и пр.) Фобии связаны не с «предметом», а с самой структурой общественного мнения. В отличие от комплексов фобии, как представляется, дисфункциональны: они определяют «утрату», разрыв (возникновение проблемы), комплекс как бы «находит» некий выход, подсказывает готовый вариант решения.

Отметим два, видимо, наиболее общих, типа фобий, связанных с рассмотренными выше комплексами общественного мнения: во-первых, это страх утраты «ресурсов», а во-вторых — страх утраты собственной идентичности. Вокруг этих осей вертятся едва ли не все устойчивые страхи, которые фиксируются в исследованиях.

С опасениями в отношении ресурсов связана значительная часть «личных» страхов (здоровье, работа, благополучие и пр.), но также и угроз, относимых к социальным общностям. Как известно по опросным данным, общественное мнение постоянно опасается распродажи или расхищения национальных богатств России частным бизнесом или иностранцами. Понятно, что «ресурсная» проблема ставится в рамках противопоставления «своего—чужого», а отнюдь не в парадигме эффективного хозяйствования.

Фобия утраты идентичности количественного выражения не имеет и относится к тождественности личного или социального субъекта как такового. Это как бы страх потерять себя, перестать быть собой, утратить идентичность со своей страной, группой и т. д.

Идентификационный кризис российского общества последних лет постоянно акцентирует разные версии фобии идентичности. Опасения количественного ущерба территории или культурному своеобразию воспринимаются как угрозы «качественного» порядка — в отношении целостности страны и тождественности культуры. Сюда можно отнести, вероятно, и страх перед «неожиданным», который играет в последнее время роль фактора общественной стабилизации.

Постоянное опасение утраты идентичности стимулирует такой распространенный жанр демонстративной социальной активности как разоблачения. В отличие от юридических или подобных им ситуаций, где определенные действия соотносятся с нормативными предписаниями, акты разоблачения ориентированы на переоценку идентификации («срывание масок», обнаружение некой потаенной структуры личности или организации). По этому шаблону строились все виды «охоты за ведьмами», независимо от эпохи и характера участников соответствующего действа. Угроза разоблачения закрепляет страх «быть разоблаченным» (синдром «голого короля»), стремление затаиться, укрыться от публики и т. д. Неудивительно, что трансформация публичной политической борьбы в подковерную, увенчавшая избирательные перипетии лета 1996 г., приводит к долгой серии акций такого рода.


 Экономические и социальные перемены: Мониторинг общественного мнения. Информационный бюллетень. 1996. № 1. 1997. № 1.

2 «Частотные распределения при статистической упорядоченности — как они могут свергнуть правительство или нагнать страху на кого-то?» (См.: Ноэль-Нойман Э. Общественное мнение: открытие спирали молчания / Пер. с нем. М.: Прогресс, 1996. С. 285).

3 «Как, собственно, сумма индивидуальных мнений, выявленных эмпирическим социальным исследованием, превращается в мощную политическую силу, называемую "общественным мнением"?» (См.: Ноэль-Нойман Э. Указ. соч. С. 285).

4 Lippman W. Public opinion. 1922 (См.: Ноэль-Нойман Э. Указ. соч. С. 205).

5 Ноэль-Нойман Э. Указ. соч. С. 252.

6 Макиавелли Н. Государь. Гл. XVIII. М.: Республика, 1996. С. 85.

7 Токвиль А. Демократия в Америке. М., 1992. С. 223, 465.

8 Цит.по: Ноэль-Нойман Э. Указ. соч. С. 116.

9 Max Weber on charisma and institutional building. Сhicago, 1968. P. XVII.

10 «Истинно великий народ никогда не может примириться со второстепенною ролью в человечестве или даже с первостепенною, а непременно и исключительно с первою» (Шатов в «Бесах», ч.2, гл.1, VII — см.: Достоевский Ф. М. Полн. Собр. Соч. Т. 10. М., 1974. С. 200).

168


 

А также другие работы, которые могут Вас заинтересовать

73044. Нетрадиционные источники энергии 14.79 KB
  Солнечные устройства служат для отопления и вентиляции зданий опреснения воды производства электроэнергии. В последнее время интерес к проблеме использования солнечной энергии резко возрос. Использование всего лишь 00125 количества энергии Солнца могло бы обеспечить все сегодняшние потребности мировой энергетики.
73045. Особенности конденсационных электростанций 185.27 KB
  В отечественной энергетике на долю КЭС приходится до 60 выработки электроэнергии. Основными особенностями КЭС являются: удаленность от потребителей электроэнергии что определяет в основном выдачу мощности на высоких и сверхвысоких напряжениях и блочный принцип построения электростанции.
73046. Внутренняя миграция, ее направления (вынужденная, трудовая) 17.81 KB
  Внутренняя миграция ее направления вынужденная трудовая. Миграция населения это пространственное перемещение трудоспособного населения вызываемое изменениями в развитии и размещении производства условиях существования населения и др.
73048. Типы классификаций кадастра 18.85 KB
  Типы классификаций кадастра –- земельный недвижимости градостроительный природных ресурсов. Объектом государственного земельного кадастра являются все земли территории независимо от форм собственности целевого назначения и характера их использования.