29500

ИНДИКАТОРЫ И ПАРАДИГМЫ КУЛЬТУРЫ В ОБЩЕСТВЕННОМ МНЕНИИ

Научная статья

Социология, социальная работа и статистика

Нужен какойто переход к теоретическому уровню анализа построению работоспособных гипотез и моделей культуры или как было предложено Т. Исходное предположение состоит в том что получаемые исследователями в массовых опросах глубоких интервью статистике данные относятся к состоянию видимых терминалов скрытого от невооруженного глаза сложного и в определенном смысле целостного механизма культуры. Перемены социальные и культурные: разные шкалы времени Понятно что все феномены и процессы культуры могут существовать реально только в...

Русский

2013-08-21

109 KB

1 чел.

ИНДИКАТОРЫ И ПАРАДИГМЫ КУЛЬТУРЫ В ОБЩЕСТВЕННОМ МНЕНИИ

Механизм и «терминалы» культурных процессов

Регулярные опросы дают огромное количество данных, относящихся к массовому потреблению (в том числе, к массовому пониманию и применению) этических, эстетических, когнитивных ценностей, норм, знаний, умений, интересов, привычек, рамок деятельности человека в определенных социальных ситуациях и процессах. Сравнительный анализ таких данных весьма важен для понимания общественных перемен. Понятно, однако, что на уровне эмпирических данных (в том числе и сравнительных, например, временных рядов) нельзя получить ни целостной картины, ни объяснения наблюдаемых явлений. Нужен какой-то переход к теоретическому уровню анализа, построению работоспособных гипотез и моделей культуры (или, как было предложено Т. Парсонсом, культурной подсистемы общества). Притом, не просто переход, совершаемый в творческом воображении исследователя, а переход эмпирический, то есть такой, который исходил бы от накопленных данных и давал бы ключ к их пониманию.

Попытка обозначить некоторые возможности такого перехода составляет содержание настоящей статьи.

Исходное предположение состоит в том, что получаемые исследователями (в массовых опросах, глубоких интервью, статистике) данные относятся к состоянию видимых «терминалов» скрытого от невооруженного глаза сложного и в определенном смысле целостного «механизма» культуры. В известной когда-то книге А. Эйнштейна и Л. Инфельда «Эволюция физики» использовался такой образ: мы наблюдаем стрелки часов, не зная их механизма, но зная, что такой механизм существует и действует. Причем, правомерность допущения о существовании единого «механизма» вселенского масштаба подтверждается реконструкцией его генезиса (общеизвестная модель большого взрыва и т. д.).

Имеющиеся данные истории и теоретически реконструируемого генезиса социальных институтов позволяют представить некоторые фазы и закономерности развития культурной подсистемы общества как «структурной дифференциации» (термин Парсонса), в ходе которой обособляются и приобретают свое значение компоненты ранее единого нормо- и целе-полагающего «механизма» общества. И именно в таком процессе — в том числе в тех его фазах, которые развертываются на глазах исследователей в нашем веке, — обретают определенный смысл и определенное единство сдвиги, принадлежащие как будто совершенно разным культурным феноменам.

Перемены социальные и культурные: разные шкалы времени

Понятно, что все феномены и процессы культуры могут существовать реально только в социальном «теле» общества, то есть в социальных структурах, институтах, группах, действиях. Если социальные структуры могут изменяться сравнительно быстро, «на глазах» (за годы или десятки лет), то для закрепления глубоких культурных перемен нередко требуются столетия. Быстрые — «революционные» или «скачкообразные», как говорили раньше — перемены в культурных параметрах обществах весьма редки. (За два последних тысячелетия в европейском мире они несомненно связаны с христианством и его протестантской реформацией, другие точки перелома, по меньшей мере, дискуссионны. Те акции, которые именовались «культурной революцией» в СССР в 30-е годы или в Китае в 60-е относились скорее к социально-политическим условиям существования культуры.)

Поэтому в большинстве стран и регионов очевидны многообразные феномены социокультурного симбиоза — сочетания и сращивания относительно новых социальных структур и норм со «старой» культурной, в том числе и человеческой, социально-антропологической, матрицей. (В остальных обществах такие феномены не так очевидны, но могут быть обнаружены.) Так, универсальный процесс модернизации социально-технических, социально-экономических, социально-правовых инфраструктур в разных обществах приводит к разным последствиям, поскольку реализуется в различных культурно заданных структурах, при различии человеческого «материала», групповых привычек и национальными установок2. С этим в значительной мере связаны едва ли не все катаклизмы модернизационных процессов ХХ века в России, Германии, Иране и т. д.

Стоило обратить внимание на эти, достаточно известные, понятия, поскольку они служат предпосылками для дальнейшего рассмотрения интересующей нас проблемы.

Два «кризиса» культуры

Написание слова кризис в кавычках использовано в данном случае для того, чтобы отделить исконный смыл термина — кризис как перелом, переход к иной фазе, иной структуре процесса — от популярно-газетного словоупотребления, где кризис отождествляется с катастрофой, гибелью.

Фиксируемые в наших исследованиях сдвиги в сфере культуры являются результатом совместного действия двух различных по своей природе кризисов: во-первых, общемирового, связанного с утверждением механизмов массовой культуры и соответствующей переоценкой механизмов культуры элитарной (точнее, иерархической), во-вторых, специфически «нашего», постсоветского, то есть связанного с переходом от директивной культуры к открытой и массовой. Переломная — и прежде всего в этом смысле кризисная — культура ХХ века лишь в последнее его десятилетие начала вторгаться в наше социокультурное пространство, где ни социальные институты, ни человек не были готовы ее должным образом воспринять и освоить. К этому, разумеется, добавляются еще такие факторы, как развал старых и отсутствие новых экономических механизмов, идейное и политическое замешательство культурной элиты.

Подошедший к концу век можно считать первым веком господства «массовой» культуры на всем пространстве европейской цивилизации, — если понимать этот термин в широком и серьезном (не оценивающем, но аналитическом) смысле термина. Чисто технические признаки — культура, транслируемая через системы массовой коммуникации — принципиально важны, но не достаточны для объяснения происшедших перемен в культурной ситуации. Они касаются положения «держателей» культуры и ее «потребителей», способов трансляции и закрепления нормативно-ценностных структур.

«Держателем» культуры выступает не элитарная группа творцов или жрецов, а обезличенные и дегероизированные социальные институты (образования и масс-медиа в первую очередь). Культурная элита удерживает за собой монополию лишь на определенный (верхний) уровень культурных образцов; вне его рамок элита обслуживает массовую культуру.

Десакрализация культуры, начатая в просветительскую эпоху, доводится до своего логического завершения: ценностным ориентиром становится не предельный (священный) авторитет, не просвещенный авангард, сочинявший идеальный образ Человека, а среднемассовый человек — в частности, тот, что представлен в массовых опросах3. Работая на своего массового потребителя, масс-культура во всех своих видах формирует этого потребителя (получателя, пользователя).

Ценности массовой культуры — любого свойства, от этических до когнитивных — по природе своей не могут быть навязаны потребителю так же авторитарно, как это происходило с ценностями предшествующих, авторитарных и авторитетных культур. Подобно продуктам иных массовых производств, они навязываются потребителю через системы «необязательного» понуждения типа рекламы или пропаганды, подкрепляемых массовым вкусом. С этим связаны, в частности, широкие и как будто расширяющиеся рамки терпимости к различным вкусам и взглядам.

Неизбежный итог таких перемен — явное, даже демонстративное отстранение массовой культуры от социально-воспитательных функций, обособление культуры и социальной педагогики. (На деле происходит переход от прямого поучительства к латентному и косвенному, то есть к ситуации, когда, например, поведенческие образцы задаются в той же «ненавязчивой» форме.)

В начале ХХ века взрывное — по тогдашним критериям — распространение масс-культуры (кино и печать, массовая реклама и пропаганда) многим представлялось катастрофой, гибелью культуры и цивилизации. Сейчас подобные представления чаще всего можно встретить на нашем постсоветском пространстве или в странах бывшего третьего мира, недавно вовлеченных в потоки модернизации.

Культурные структуры советского общества предельно жестки (дихотомия позитива—негатива, то есть «правильного» и «неправильного» или «своего» и чужого» и т. п. в этических, эстетических, когнитивных стандартах), предельно авторитарны (обязательны к исполнению под угрозой суровых санкций, отклонение от стандарта расценивается как антиобщественная акция — «извращение», «лженаука», «антинародная музыка» и пр.) и предельно санкционированы (на уровне абсолютного авторитета непогрешимого квазисакрального учения и его держателей). Конечно, такова лишь идеальная модель, декларативный, но никогда полностью не реализуемый образец. Да и в таком качестве он мог действовать только в условиях строго контролируемой и закрытой от внешних воздействий социальной системы, предполагавшей, помимо прочего, строгое разделение обязанностей между «наставниками» и «послушниками». Простота, жесткость и покорность составили главные опоры всей советской модели культуры — они же определили и рамки «советской» модернизации.

Долго назревавший и быстро свершившийся распад этих рамок порождает культурный кризис, куда более сложный и, скорее всего, более длительный, чем кризисы экономические или политические. Советско-российское общество оказалось неготовым к «вторжению» ценностей, допускающих сомнение, к влиянию среднемассовых вкусов, необязательных норм и неавторитарных механизмов их распространения. Причем наименее подготовленной к такому повороту обстоятельств оказалась именно культурная элита общества, привыкшая к роли монопольного держателя культуры под недремлющим оком абсолютного государственного авторитета.

Культура «зрелищная» и «зрительская»

С утверждением массовой культуры сформировалось то универсально-значимое распределение общественных ролей, в котором среднемассовому человеку отведена роль зрителя, точнее — «зрительского участия». Это в равной мере относится к массовой политике, массовому спорту, массовому искусству и пр. Мелькнувшая где-то на прошлом переломе столетий иллюзия относительно возможности замены элитарной, сословной и прочей закрытости публичных сфер деятельности (государства, политики, искусства, спорта) массовой самодеятельностью, «творчеством масс» давно развеяна. Во всех сферах действуют вполне профессиональные исполнители и группы, но при непременном «зрительском участии». Последний термин, как мне представляется, означает особый, характерный именно для массового века, тип человеческой активности. Зритель в театре, на стадионе, как и участник толпы, слушающей оратора на площади, исполнял определенную роль в соответствующем действии в разные далекие времена; зритель, читатель слушатель масс-медиа, воспринимающий через них подобные действия, — исключительный феномен ХХ века. Это новый тип социальной активности (и соответственно — интересов), занимающий довольно важное место в жизни людей и общества.

Зрители — отнесем к их числу, для простоты, также слушателей, фанатов, последователей, сторонников и пр. не только соучаствуют в зрелищном действе, поддерживая, осуждая, переживая поступки актеров, но образуют некое собственное «игровое поле» со своими правилами игры. В обычных условиях массовые зрители влияют на актеров, в исключительных ситуациях они могут и сорвать игру. (В условиях нашего политического поля не всегда, правда, можно отделить рутинные ситуации от чрезвычайных, но это предмет особого разговора.)

Наиболее универсальной и относительно простой структурой «зрительской игры» можно, наверное, считать ту, которую дает массовый (то есть массово-зрительский, а точнее даже — массово-телевизионный) спорт. Здесь предельно наглядны, упрощены, часто поддаются подсчету параметры — а также и функции — зрительского участия («боления» за своих — против «чужих»). С определенным приближением «зрительский спорт» может служить образцом любого типа зрительской игры.

Воспользуемся для иллюстрации этого положения результатами всемирного сравнительного исследования, осуществленного в 1997 г.

Таблица 1

«Спортивное участие» в течение года (в % от числа опрошенных)*

Виды участия

США

Россия

Чехия

Венгрия

Польша

Принимали участие**

67

42

75

57

67

Посещали соревнования

55

21

45

34

30

Смотрели по ТВ

82

74

80

78

78

* Исследование 1997 г «Roper Starch Worldwide» в 40 странах мира, в России проведено ВЦИОМ (N = 1000 человек в каждой стране).

** Хотя бы в одном из 54 перечисленных в анкете видов спорта и физкультуры.

Таким образом, зрительское участие доминирует повсеместно, в России — даже более всего. Лишь в отдельных видах спорта массовое занятие им сопоставимо по размерам со зрительским участием.

Таблица 2

Типы участия в спортивной активности (в % от числа опрошенных по России)*

Вид спорта

Участие

Посещение

Просмотр ТВ

Баскетбол

8

4

17

Футбол

10

11

34

Теннис

5

2

9

Волейбол

7

3

6

Бег/ бег трусцой

5

0

1

Лыжи (на равнине)

7

2

13

Шахматы

4

1

2

* Исследование 1997 г. «Roper Starch Worldwide» в России проведено ВЦИОМ (N = 1000 человек).

Общий знаменатель — телевидение?

В конце века телесмотрение — абсолютно преобладающий, самый универсальный канал приобщения человека к политике, культуре, информации. Данные упомянутого международного исследования позволяют судить о распространенности различных форм массового участия в различных видах так называемых досуговых занятий:

Таблица 3

Распространенность занятий в свободное время (% ответивших, что «часто» заняты...)*

Виды досуга

США

Россия

Казахстан

Чехия

Венгрия

Польша

Просмотр телевидения

51

57

51

43

49

47

Просмотр видеозаписей

23

14

15

8

15

11

Прослушивание музыки по радио

45

25

35

46

50

46

Прослушивание записей

38

23

27

28

34

33

Чтение

39

33

32

41

46

38

Видео-игры

8

3

3

3

4

6

Посещение концертов

4

2

1

4

5

3

Посещение театров

5

1

1

7

4

3

* Исследование 1997 г. «Roper Starch Worldwide» в 40 странах мира, в России проведено ВЦИОМ (N = 1000 человек в каждой стране).

Как видим, приобщенность населения к телеэкрану у нас примерно такая же, как в других странах. Однако заметна существенная разница в «культурном контексте» ТВ-потребления в разных обществах.

Телевизор вводит в рамки семейно-домашней жизни самые разнообразные и удаленные от дома типы деятельности, как бы «одомашнивает» их — так, как это не под силу газете или радио. Телевизор же создает и наиболее эффективную иллюзию приобщения к «реальной», «большой» жизни (к тому самому «наслажденью битвой жизни», которое недоступно не только гагарам, но и массовому зрителю). В России вообще масс-медиа, особенно телевидению («в целом», как некоему единому источнику) доверяют больше, чем политикам, партиям, государственным институтам. В общественном мнении обозреватели газет, радио и телевидения занимают сейчас четвертую позицию в списке 11 структур, влияющих на жизнь России (после преступников, банкиров и чиновников), а «должны занимать» вторую позицию, уступая лишь образованным специалистам (Всероссийский опрос ВЦИОМ, март 1998 г., N = 1500 человек).

Можно полагать, что доверие к эффектам и глашатаям масс-медиа обратно пропорционально действительному пониманию общественных явлений и реальным возможностям влияния на них. Гипервлияние массовой телекультуры в нынешнем российском обществе — показатель социальной неразвитости общества. Практически-политическая эффективность массового телевизионного влияния (которое оказалось, естественно, весьма поверхностным и краткосрочным) была опробована в предвыборной гонке 1996 г.

Телевизионное (или аудиовизуальное) участие человека в политике, спорте, искусстве, жизни своей страны и всего мира — особый вид социальной игры — одно из главных достижений ХХ века, вероятно, сопоставимое по значению с открытиями рисунка и письменности, не говоря уже о театре, спорте и пр. Его результат — человек-зритель, который стремится «видеть все» в заданных ему рамках телеэкрана, и... довольствуется этим.

«Реальность» и «фантазия»

В принципе, любой вид социальной игры создает определенные рамки (или новое поле) человеческого воображения, фантазии, которое является непременным конструктивным элементом любого действия. Всякое зрительское переживание, перевоплощение, смена ролей и масок и пр. — независимо от значимости процедур подражания или отражения по отношению к каким-то внешним для данной игры феноменам — это работа направленного, социально- и личностно-организованного воображения. Включение человека в некую игру теней на громадном (кинотеатр) или маленьком (ТВ) экране требует длительного онто- и филогенетического формирования такого воображения в игровых полях литературы и пр.4 В этом смысле масс-медиа ничего нового не создали — они «лишь» дали новые средства и стимулы.

Поэтому различение «реальности» и «фантазии» применительно к массово-зрительской игре — весьма условно; сугубо информационные или просветительские функции медиа в данном случае мы оставляем в стороне.

Массовые игры на спортивных и политических «полях» — это преимущественно участие в борьбе «своих» против «чужих», где действуют факторы идентификации, противостояния, напряжения, происходит мобилизация сил, проекция своих пороков на противника, самоутверждение и преодоление собственного комплекса неполноценности и т. д. (Напомню, что в данном случае нас интересует только сопоставительный анализ механизмов, а не социального значения соответствующих игровых структур.)

Другие виды (или другие «поля») массово-зрительской игры предоставляют ее участникам более разнообразный — и не столь определенный — набор возможностей погружения в игровые ситуации. В соответствии с собственными (впрочем, стандартизованными) интересами и вкусами зрители находят в них образцы рационализации или генерализации индивидуального опыта, снятия или сублимации эмоциональной напряженности и т. д. Можно допустить, что для большой части таких игр основной узел действия — трансформация ролей своего/чужого: чужой опыт переживается как «свой», а свое переживание выносится вовне, экстериоризуется в соответствии с заданными общими образцами. Такие перевоплощения могут по-разному восприниматься или осознаваться, оцениваться зрителем.

Относящиеся к такому игровому полю данные исследований общественного мнения позволяют рассмотреть лишь некоторые моменты отмеченных трансформаций.

Таблица 4

Интерес к «вымышленному» и «реальному» (в % от числа опрошенных)*

С каким из суждений Вы более согласны?**

США

Россия

Казахстан

Чехия

Венгрия

Польша

А-1

72

67

71

74

79

63

Б-1

27

33

29

26

21

37

А-2

48

36

36

43

36

21

Б-2

52

64

64

57

64

79

* Исследование 1997 г. «Roper Starch Worldwide» в 40 странах мира, в России проведено ВЦИОМ (N = 1000 человек в каждой стране).

** Респондентам были предложены следующие варианты ответа:

А-1. Меня более всего интересует то, что связано с моей повседневной жизнью, что помогает мне принимать решения и справляться со своими проблемами.

А-2. Меня больше интересует то, что не связано с моей повседневной жизнью, что позволяет мне просто расслабиться и уйти от решений.

Б-1. Мне больше нравится вымысел — такие книги, кинофильмы, телепрограммы, которые основаны на фантазии.

Б-2. Мне больше нравятся такие книги, кинофильмы, телепрограммы, в которых нет вымысла, которые основаны на реальных фактах...

Вряд ли можно заключить на основании таких данных, что в нашей стране больше «реалистов», чем в прагматичном американском обществе. Скорее всего, у нас больше готовы верить фантазиям, похожим на желанную реальность.

Вероятно, поэтому при разной постановке вопросов грани между «реалистами» и «фантазерами» оказываются подвижными. Согласно имеющимся данным (только по России), связи между ответами на две приведенные выше группы вопросов не слишком жестки. Так, из интересующихся повседневными проблемами художественный вымысел предпочитают 30%, а из любителей «просто расслабиться» — 70%. Первая группа в большей мере предпочитает «семейные», «познавательные», «реалистические», «лишенные насилия» телепрограммы, вторые — «стимулирующие», «фантастические», «забавные». Различие между группами преимущественно возрастное.

Использованная в сравнительной анкете терминология представляется заведомо упрощенной: ведь всякий художественный (тем паче — фольклорный, мифологический) «вымысел» как-то связан с фактами. Нельзя сравнить, где «больше» или «меньше» вымысла — в «Кубанских казаках» или в «Солярисе», но может быть удастся обнаружить различия в рамке массового зрительского восприятия такого вымысла.

Суммируя ряды показателей, относящихся к излюбленному досугу респондентов из разных стран, организаторы указанного международного исследования сгруппировали их следующим образом.

Таблица 5

Группировка «досуговых занятий» (в % от числа опрошенных)*

Функция досуга

США

Россия

Казахстан

Чехия

Венгрия

Польша

Культурное развитие

23

22

13

23

34

26

Приключения/ возбуждение

25

12

8

15

24

9

* Исследование 1997 г. «Roper Starch Worldwide» в 40 странах мира, в России проведено ВЦИОМ (N = 1000 человек в каждой стране).

Доминанта «среднего» вкуса

В восприятии массовой культуры доминируют, естественно, стандарты «среднего» вкуса. Вопрос лишь в том, какими элитарными, традиционными, просветительскими рамками такое влияние ограничивается.

Воспользуемся шкалой статусов, построенной на основе самоценок респондентов (см. с. 000 наст. изд.).

Таблица 6а

Любимые книги (в % от числа опрошенных)*

Варианты ответа

Всего

Укрупненные статусные группы

верхние

средние

нижние

Не читаю, редко читаю

35

36

39

45

Фантастика

15

17

17

11

Детективы

32

34

34

26

О любви

27

28

29

21

Классика

14

12

15

14

Религиозные

4

3

5

2

По домашнему хозяйству

16

15

18

15

* Исследование типа «Мониторинг», ноябрь 1997 г. (N = 2400 человек).

Таблица 6б

Любимые фильмы (в % от числа опрошенных)*

Варианты ответа

Всего

Укрупненные статусные группы

верхние

средние

нижние

Не смотрю, редко смотрю

8

9

8

8

О любви, мелодрамы

42

41

42

43

Детективы, боевики

47

51

47

42

Комедии

62

68

61

60

Ужасы, мистика

22

33

23

15

Эротика

17

24

19

9

Фантастика

24

33

25

19

Исторические

38

40

38

36

О современной жизни

24

27

24

23

Музыкальные

15

14

17

11

Старые советские и зарубежные

59

52

58

63

Мультфильмы

25

24

26

25

* Исследование типа «Мониторинг», ноябрь 1997 г. (N = 2400 человек).

Таблица 6в

Любимая музыка (в % от числа опрошенных)*

Варианты ответа

Всего

Укрупненные статусные группы

верхние

средние

нижние

Симфоническая

7

8

8

4

Джаз

7

16

7

4

Рок

13

18

14

6

Романсы

30

24

31

31

Народные песни

49

34

48

59

Эстрада

66

70

67

62

Песни бардов

23

21

24

19

«Блатные» песни

13

17

13

10

* Исследование типа «Мониторинг», ноябрь 1997 г. (N = 2400 человек).

Дело не в том, что этой «середины» много, а том, что она оказывается практически монопольной — при размытости, разложении, деформации социокультурной структуры общества. Как видно из приведенных выше данных, культурные вкусы и запросы доступной исследованию, относительно многочисленной «социальной элиты» практически почти не отличаются от средних. Не видно позиций держателей «высокого» уровня. Показательно, что в сфере музыкальных интересов главным носителем массовой моды (эстрада, рок) оказываются «верхние» статусные группы.

Кризис культурных элит

Это кризис не только идейный, но в первую очередь институциональный: обрушилась система социальных связей, поддерживавших, контролировавших, ограждавших «элиту» — и обеспечивавших ее монопольное влияние на массы. Это относится ко всей «советской» элите — в том числе к той ее части, которая считалась не вполне официальной или почти независимой (реальной независимой или оппозиционной практически, как социально влиятельного фактора, просто не было). Но еще раз стоит напомнить, что кризис нельзя отождествлять с катастрофой. Определенные пределы господству среднемассовых стандартов все же существуют, хотя и более слабые, чем в странах с устоявшейся и дифференцированной социокультурной структурой.

На всяком массовом рынке — в том числе и на рынке масс-культурного потребления — «тон» задает именно средний потребитель (при всей ограниченности его интересов и вкусов). Нет ничего удивительного, что этот рынок оказался заполненным аудиовизуальной и книжной продукцией, рассчитанной преимущественно на невысокий вкус (детективы, триллеры, любовные романы и т. п.). Соблазн обличения такого вкуса по-прежнему доминирует в литературной публицистике и критике, утратившей свои социально цензурные возможности.

Наблюдаемое сейчас у нас «вторжение» массового человека в сферу формирования культурных стандартов (а значит и в сферу соответствующего производства) сродни тому «восстанию масс» против элитарной культуры, которое в начале века тревожило Х. Ортегу-и-Гассета и многих других мыслителей. Следует при этом учесть, что точка отсчета нашего культурного кризиса не совпадает с «европейской». Там это был кризис элитарно-иерархической культуры, у нас — разрушение госкультуры с ее принудительными образцами и табу. (В качестве образцов в этой госкультуре выступали довольно примитивные трактовки просветительского наследия.) Нынешнее «восстание массового человека» выводит на культурную сцену того самого «обывателя», которого долго — и безуспешно — пытались отгородить от чуждых влияний и заставить стыдиться самого себя. Избавление от навязанных стандартов придает этому человеку ореол победителя, впервые в нашей истории дает ему легальное право утверждать свой уровень вкусов, наслаждаться ранее запретными для него плодами вроде примитивных ужастиков или эротического допинга.

Если «средний» уровень культуры в итоге (тут вряд ли возможны строгие измерения) снижается, — то не потому, что массовый уровень понизился, а потому что ослабло влияние держателей «высокой» культуры и массовый уровень стал определяющим. Надо принять во внимание, что сегодняшние читатели массовой литературы среднего уровня — это преимущественно люди, которые ранее просто ничего не читали «на ходу», в метро или в электричках.

Около ста лет назад Г. К. Честертон отстаивал законность детектива и его право на популярность, утверждая, что романтика детектива — человечна5. В его трактовке примитивные образцы литературы представали назидательными и оптимистичными. Переносить такие мнения на современную ситуацию можно лишь с большими оговорками — происходит уже упомянутый бунт против назидательности, но схемы наказания злодеев и удачного замужества по-прежнему работают в качестве универсального хеппи-энда, самого примитивного и желанного образца. (Это, наверное, можно представить как возвращение к простейшим назидательным образцам, только не социально-утопическим, а обывательским: массовый читатель не принимает «советского» или «постсоветского» декаданса переходных лет.)

«Необязательность» нормативных предписаний как универсальный феномен

Основная проблема культурного кризиса постсоветского периода — все же не в разрушении или размывании определенных образцов, а в коренном изменении механизма их воздействия. Культурная реальность советского времени как бы стояла на «трех китах»: прямой назидательности предлагаемых образцов (культура как школа образцового поведения), категоричности предписаний (ни шага влево или вправо) и незыблемости авторитета, от имени которого такие предписания делались (абсолютная власть, непогрешимый лидер, всесильное учение). В каких-то формах все эти конструкции европейцы проходили лет двести назад, но одновременно с формированием социального типа индивидуально активного и ответственного человека, — от чего мы были счастливо избавлены. Поэтому распад жестких внешних рамок и строгих санкций многим представляется чем-то вроде апокалиптической катастрофы. («Если Бога нет, то какой же я капитан?» — в этом вопросе персонажа Достоевского вся картина статусного и ценностного порядка, который невозможен без предельно высокой санкции.)

В первые годы либеральных веяний перестройки приобрело значение некоего жупела понятие «вседозволенность» — явный продукт того типа социального мировоззрения, которое делит человеческие акции на «дозволенные» и «недозволенные». Сейчас эти термины вспоминаются редко, видимо, потому что сам «поезд» (возможность позволять/запрещать) ушел. Место жестких предписаний занимают менее определенные и подверженные сомнениям рамки «допустимого», «терпимого», «желаемого» и т. п.

Повторяющиеся исследования как будто показывают устойчивый рост общественной толерантности по отношению к преступникам и девиантам, к чужим мнениям, другим культурам и этническим группам. По крайней мере отчасти такие сдвиги в общественном мнении можно связать с утверждением гуманистических и демократических ценностей; подтверждением этому служит тот факт, что носителями более толерантных взглядов чаще выступают более молодые и более образованные слои.

Очевидно, что проблемы гуманной терпимости здесь не при чем, если вынести за скобки то, что относится к личным делам. На первом плане оказывается самая распространенная установка (более четверти опрошенных) на то, что человек вправе — или даже вынужден обстоятельствами — обманывать государство, которое всегда обманывало его самого.

Наряду с этим, видимо, действует и третий фактор: заметно выросшая отчужденность людей друг от друга. Это наглядно показано в ряде исследований. Люди реже ходят в гости, пишут, звонят друг другу и т. д., и это нельзя объяснить только удорожанием жизни. Можно предположить, что происходит (точнее, продолжается, поскольку это давний процесс) распад принудительных коллективностей, которые были связаны со сложными семьями, коммунальными квартирами, с коллективным заложничеством («один за всех» и т. д.).

В результате происходит утверждение более индивидуалистических привычек и ценностей. Но, как видно по многим показателям и наблюдениям, это — как и все остальное у нас — индивидуализм особого рода. Главная его особенность в том, что он ориентирован на изоляцию и замкнутость человека («закрытый», пассивный индивидуализм). Принудительная коллективность (вынуждены «выживать сообща») сменяется замкнутостью (каждый «выживает в одиночку», все меньше интересуясь делами, доходами, проблемами другого). Если такое наблюдение верно, это значит, что важной составной частью возросшей общественной терпимости является растущее общественное безразличие.

В заключение вновь обратимся к данным уже приводившегося в данной статье международного сравнительного исследования 1997 г. Из обширного списка наиболее важных ценностей представлена лишь часть позиций. Прямые вопросы о предпочтениях — не самый лучший инструмент анализа ценностной структуры общества, но некоторые ее моменты он все-таки позволяет выделить. Только по двум позициям наша страна оказывается «лидирующей»: ценности здоровья и социального порядка упоминаются чаще, чем в других странах. Скорее всего это указание на то, чего явным образом не хватает. Если же взять весь набор позиций, то видно, что ценности, связанные с открытостью и развитием распространены значительно меньше, чем ценности самосохранения.

Таблица 8

Наиболее важные ценности (в % от числа опрошенных)*

Ценности

США

Россия

Казахстан

Чехия

Венгрия

Польша

Власть

3

2

1

1

1

1

Богатство

6

11

6

3

22

5

Статус

5

5

3

4

6

4

Обеспеченность

22

24

21

21

45

22

Открытость мышления

16

3

3

8

14

12

Честность

45

22

12

13

36

31

Самоуважение

39

14

11

19

24

29

Творчество

14

5

5

9

12

7

Независимость

29

15

14

14

21

15

Свобода

36

17

18

25

24

25

Индивидуальность

13

6

7

3

9

5

Любознательность

27

18

18

23

16

18

Социальная справедливость

27

18

18

23

16

18

Социальная ответственность

11

2

4

2

3

3

Социальная терпимость

23

5

7

6

7

12

Социальный порядок

11

26

19

7

7

5

* Исследование 1997 г «Roper Starch Worldwide» в 40 странах мира, в России проведено ВЦИОМ (N = 1000 человек в каждой стране).

Таблица 8 может быть объектом специального обстоятельного анализа. Пока отмечу лишь бросающиеся в глаза особенности нашей системы ценностей: выше ценится то, чего не хватает (социальный порядок, богатство, обеспеченность), ниже — все, связанное с активностью человека как личности (индивидуальность, ответственность, терпимость, любознательность, творчество, открытость мышления).


Мониторинг общественного мнения: экономические и социальные перемены. 1998. № 3.

2 Лет 40 назад Ч. П. Сноу писал о наличии «двух культур» в каждом обществе — однообразной для всех «культуры аэропортов» (то есть того, что можно назвать социально-технической инфраструктурой) и национально-своеобразной культурой (см.: Сноу Ч. Две культуры. М.: «Прогресс», 1973). Вероятно, в любом обществе можно найти и более двух разнозначных «этажей» культуры.

3 «Масса — это "средний человек" ...это человек в той мере, в какой он не отличается от остальных и повторяет общий тип» (Ортега-и-Гассет Х. Восстание масс // Избранные труды. М.: «Весь Мир», 1997. С. 45.

4 «Чем вызвано желание читателя участвовать в приключениях литературы? Наверное, это вопрос не столько к литературоведу, сколько к антропологу», — пишет один из современных теоретиков фикциональности В. Изер (см.: Новое литературное обозрение. 1997. № 27. С. 42).

5 Честертон Г.К. Эссе. В защиту детективной литературы // Судьба искусства и культуры в западноевропейской мысли ХХ в. Вып.2. М.: ИНИОН, 1980. С. 100.

302


 

А также другие работы, которые могут Вас заинтересовать

35680. Моя професійна кар’єра. Творчий проект 1.75 MB
  План роботи над проектом: Моє професійне самовизначення Додаток : Топ 20 найперспективніших Загальні відомості про дану професію: Завдання та обов’язки; Вимоги до робітника; Особистості якості робітника. І найголовніше: людина повинна отримувати задоволення від своєї роботи Серед усіх п’яти основних типів професій найбільше мені підходять людинатехніка до цього типу належать професії: водій машиністи потягів оператори верстатів з програмованим управлінням інженери слюсарі тощо. Умови роботи: Повна...
35682. Інформаційно-пошуковий проект «Олександр Матросов. 70 років подвигу» 36.14 KB
  Обґрунтування актуальності проекту Сучасна школа спрямована на забезпечення всебічного розвитку особистості шляхом навчання та виховання які ґрунтуються на загальнолюдських цінностях та принципах науковості інтегрованості єдності навчання і виховання на засадах гуманізму демократії громадянської свідомості взаємоповаги в інтересах людини родини суспільства держави. І саме тому я запропонувала своїм учням залучитися до реалізації цільового творчого проекту з громадянськопатріотичного виховання Олександр Матросов – 70 років подвигу ....
35683. Квіткова фантазія. Творчий проект на виготовлення композиції з бісеру 1.75 MB
  ОРГАНІЗАЦІЙНО-ПІДГОТОВЧИЙ ТЕХНІЧНЕ ЗАВДАННЯ Призначення виробу що проектується. Аналіз конкурентної спроможності виробу на ринку. Робочий ескіз виробу з описом. Моделювання виробу.
35684. Теплообменное оборудование второго контура реактора ВВЭР-1000 1.38 MB
  3 Принципиальная тепловая схема 3 Принципиальна тепловая второго контура схема установки К50060 1500 4 Принципиальная тепловая схема второго контура установки К100060 15001 4 Принципиальная тепловая схема второго контура установки К100060 15002 5 Принципиальная тепловая схема второго контура установки К100060 3000 5 Теплообменное оборудование второго контура реактора ВВЭР1000 6 Парогенератор 6 Паровая турбина 7 Система сепарации и промежуточного перегрева пара 8 Конденсационная установка паровой турбины 9 Деаэратор 10 Подогреватели...
35685. Проектуваня та виготовлення полиці з ДСП 4.65 MB
  Нашою дизайнерською групою було вирішено розробити проект полиці. Віками на полиці клали найрізноманітніші предмети. В українській традиції існує термін для позначення особливої полиці для посуду – мисник.
35686. ПОДГОТОВКА ТВОРЧЕСКОГО ПРОЕКТА 107 KB
  Подготовка творческого проекта по дисциплине Этика и культура межнациональных отношений. Рекомендации помогают студентам организовать собственную самостоятельную работу по подготовке творческого проекта являющимся итоговой работой по дисциплине Этика и культура межнациональных отношений. Методические рекомендации разъясняют сущность творческого проекта содержат примерные темы для него описывают этапы работы над проектом.
35687. Создание творческого проекта 51 KB
  Кто предложил Метод фокальных объектов МФО Ч. К каким методам относится МФО ассоциативный эмпирический когнитивный 10. На чем базируется МФО рассмотрение задач других методов анализ случайных объектов и случайных признаков этих объектов анализ типовых объектов 11. В чем состоит принцип МФО перенесение ярких неожиданных свойств случайных объектов на совершенствуемый объект интерпретация свойств совершенствуемого объекта рассмотрение свойств объекта в разных ситуациях 12.