29505

ВОЗВРАЩАЯСЬ К ФЕНОМЕНУ «ЧЕЛОВЕКА СОВЕТСКОГО»: проблемы методологии анализа

Научная статья

Социология, социальная работа и статистика

Все это совершенно новые типы ориентаций не имеющие аналогов и корней в советской реальности или в традиционных характеристиках человека советского. В условиях продолжающегося кризиса государственно-политических институтов общества не только важнейшими показателями его состояния но в значительной мере и условием социального выживания являются именно те нормативные и ценностные структуры которые действуют на уровне социального человека то есть те которые интериоризированы в структуре усвоенных им ориентаций и рамок восприятия...

Русский

2013-08-21

89 KB

1 чел.

ВОЗВРАЩАЯСЬ К ФЕНОМЕНУ «ЧЕЛОВЕКА СОВЕТСКОГО»:

проблемы методологии анализа

Первые результаты сопоставления данных двух исследований по программе «Советский человек» (1989 и 1994 гг.) уже представлены (см. с. 000 наст. изд.). В настоящей статье обсуждаются проблемы разработки понятийного аппарата, который необходим для эффективного анализа обширного материала.

Накопленный за пятилетний период опыт — как социальный, так и исследовательский — вынуждает уточнить или даже пересмотреть некоторые исходные предположения. Реальные процессы, происходившие в обществе и в общественном мнении в этот период, оказались более сложными, чем казались в конце 80-х годов. Прежде это относится к самому предмету периодического наблюдения, то есть к природе тех многообразных данных, которые фиксируют разновременные замеры состояния общественного мнения. Наблюдаемые колебания в оценках определенных процессов, лозунгов, деятелей могут интерпретироваться в различных рамках: как колебания в настроениях, как смена установок, как реакции на внешние факторы и др. Характерная политическая (а также и исследовательская) иллюзия «начального» периода — преувеличение роли переменчивых настроений и недооценка консервативности стереотипов сознания; как всякая иллюзия, она стимулирует разочарования и ламентации разного рода.

Сейчас не подлежит сомнению, что за пять лет нельзя было ожидать фундаментальной трансформации общественного сознания, в том числе — и даже тем более — на уровне социальной личности, антропологического «материала» общества. Ситуация глубокого общественного перелома, которую уже десять лет переживает общество, ранее именовавшееся советским, не столько формирует новые, не существовавшие ранее ориентиры и рамки общественного сознания, сколько обнаруживает, выводит на поверхность его скрытые структуры и механизмы.

Очевидно, например, что открытая, демонстративная готовность заняться предпринимательством, уехать за границу, видеть своих детей политиками и т. п. — все это совершенно новые типы ориентаций, не имеющие аналогов и корней в «советской» реальности или в традиционных характеристиках «человека советского». Но очевидное, как это часто бывает, при более пристальном рассмотрении оказывается противоречивым и даже парадоксальным. Ни один из параметров видимых как будто «простым глазом» перемен не является бесспорным, однозначно принимаемым. Это относится не только к темам, которые в последнее время получают явно противоречивые оценки в общественном мнении (например, период перестройки, экономическая реформа, частная собственность на землю и т. д.), — но и к оценкам, поддерживаемым преобладающим большинством (политические свободы, открытость по отношению к остальному миру).

В условиях продолжающегося кризиса государственно-политических институтов общества не только важнейшими показателями его состояния, но в значительной мере и условием социального выживания являются именно те нормативные и ценностные структуры, которые действуют на уровне социального человека, то есть те, которые интериоризированы в структуре усвоенных им ориентаций и рамок восприятия действительности.

Сопоставляя данные исследований, разделенных пятью годами потрясений и сдвигов «в верхах», на поверхности общества мы не видим никакого «нового» человека, который был бы свободен от своих советских корней и рамок. Но мы можем лучше понимать, каким был — и каким остается и может быть — этот сложный социально-антропологический феномен, способный к приспособлению и сохранению собственной стабильности в довольно широком диапазоне условий.

Для исследования массовых процессов, в том числе общественного мнения, характеристиками социального человека выступают распределения статистических данных, относящихся к реальному поведению, взглядам и настроениям определенных множеств (социальных групп, поколенческих когорт и др.). В этом — но только в этом — плане массовые феномены рассматриваются как бесструктурные, лишенные внутренней организованности. Традиция социологического анализа требует рассматривать данные любой описательной статистики в рамках определенных структур, прежде всего функциональных. На нынешней стадии разработки интересующей нас социально-»антропологической» проблемы правомерно выделить такие тематические узлы как:

  •  двуслойная (бинарная) структура массового сознания;
  •  элитарные структуры организации общества;
  •  поколенческие механизмы трансляции культурных образцов.

Двойственная структура сознания

Важность феномена двоемыслия для понимания монолитного тоталитарного общества признана давно, подтверждается она и данными, полученными в исследованиях, выполненных по программе «Советский человек».

Наиболее очевидное проявление двоемыслия — всеобщее и доминирующее лицемерие, которое рассматривается большинством как необходимость: нельзя жить, не нарушая закона, не выражая показной лояльности властям, не поступая вопреки совести. Иногда предполагается, что во всех подобных случаях люди знают истину и сознательно отступают от нее. Такая трактовка проблемы представляется сейчас, в свете всего полученного опыта, недостаточной. Феномен «двойного» мышления не сводится к лицемерию, он значительно более сложен — и более универсален, присущ разным общественным системам. Просто эта структура была прежде всего обнаружена и описана в одном из своих экстремальных вариантов и в экстремальной «лабораторной» общественной ситуации. В условиях тотального принудительного единомыслия выпячиваются — а потому и становятся доступными для наблюдения — те стороны организации массового сознания, которые в «обычных» условиях представляются маргинальными и потому малозаметными.

Ситуация «лицемерия» предполагает наличие некоторой нормативной одномерности: существует одна универсальная система ценностей, которая в «правильном» варианте поведения соблюдается, в «неправильном» нарушается. Но это и есть экстремальная, вырожденная ситуация, в которой как действующему субъекту, так и наблюдателю «все ясно». В гораздо более распространенных ситуациях действуют одновременно две или более нормативные системы или, скажем, разные системы отсчета нормативных оценок (например, «правильное для своих» и «для чужих»). Здесь нет единой точки отсчета, а потому и различения «правильного» и «неправильного» («честного» и «нечестного» и т. п.); в терминологии структурного функционализма такие нормативные системы относятся к партикуляристским. В игровой модели социального действия это может быть представлено как многообразие ролевых предписаний и масок. В ней не бывает проблемы истинного, но существуют проблемы требуемого и допустимого («как надо») в рамках данной ролевой модели. Причем взаимодействие и взаимодополнение различных нормативных систем исполняют определенные значимые функции для субъекта, обеспечивая приспособление, самосохранение, приватность и т. д.

Практически любое действующее множество нормативных систем обычно выступает как парное или двоичное, поскольку определяющим является грань, переход между каждыми двумя системами отсчета. Так образуются сопряжения «официальных—неофициальных», «внутренних—внешних», «праздничных—будничных» и т. д. нормативных структур. В каждом из них различные зоны допустимого и недопустимого не просто сосуществуют, но подкрепляют друг друга, не могут работать друг без друга. Широко понимаемая двойственность, бинарность нормативно-ценностных регуляторов может считаться свойством любых социокультурных систем и эпох. В любом известном типе человеческого общества люди одновременно пользовались разными языками и поведенческими кодами культуры (то есть разными мерками разрешенного и запретного) в официальной и домашней обстановке, в общении с чужими и своими. И это, в частности, позволяло поддерживать разграничения между этими сферами жизни. Нормативный универсализм обычно определяет принципиально важные рамки — но только рамки — многообразия партикуляристских норм.

Тем самым, естественно, порождается функция интерпретации сферы действия определенной нормы, способов и «цены» каждого нормативного перехода. Способ ее реализации, вероятно, можно считать существенным признаком различения общественных систем и цивилизаций. Если в традиционных, как иногда говорят, обществах нормативные разграничения жестко заданы («что дозволено Юпитеру, то...»), то в современных общественных системах такие жесткие разделители вытеснены на обочину, в специфически маргинальные сферы деятельности, явно ориентированные на «чужих» (разведка, дипломатия и т. п.). В советском обществе, которое возвело на пьедестал принцип вседозволенности ради высшей цели (а практически — ради сохранения позиций постреволюционной элиты), разграничение разных систем «должного» стало таким же универсальным и обязательным, как дифференциация привилегий, в том числе на информацию. И столь же подкрепленным механизмами принуждения и принудительно формируемого единомыслия (единодушные одобрения—осуждения...). В этих условиях диктатура двоемыслия превращается в тотальную и ничем не ограниченную: закрепляется всеобщая уверенность в том, что единственно возможным является разграничение сферы официально предписанного (поступать, говорить, думать «как надо») и сферы допустимого или терпимого, которую весьма условно можно назвать «приватной». Это разграничение воспроизводится на разных уровнях  — от семьи и школы до художественной литературы, прессы и «большой» политики. Везде противопоставляются и дополняют друг друга «малая» и «большая» правда.

Важно учитывать, что это положение держалось не только на страхе или иллюзиях; в определенном смысле оно устраивало и официальную и «приватную» стороны. Видимость всеобщей поддержки сохранялась, в значительной мере, благодаря сохранению некоторой зоны официального безразличия, —с не очень определенными, неустойчивыми, но все же реальными границами. И в то же время — нравственно разлагало обе. Кризис советского общества выступил — еще в 60–70-х годов как кризис элитарных слоев и структур, а уже потом перекинулся на их массовые опоры.

Наследие «двоемыслия»

В исследовании 1989 г. только 17% опрошенных ответили, что им никогда не приходилось «поступать вопреки тому, что они считали правильным, справедливым», но только 6% утверждали, что «так приходится жить постоянно». Остальные оправдываются ссылками на давление начальства, на давление семьи, на «пользу дела», на собственную слабость, на страх за близких. Причем «давление начальства» чаще упоминают опрошенные из числа руководителей и специалистов (21% при 16% среди прочих категорий), высокообразованные чаще, чем малообразованные (соответственно, 24 и 13%). Элитарные слои прежде всего проходили «школу двоемыслия» и прежде других начали — или попытались — ее осуждать.

Согласно тому же опросу, 61% опрошенных с высшим образованием (и 30% с образованием ниже среднего) относили к самым неприятным занятиям «убеждать других в том, во что сам не верю». Следует подчеркнуть, что это пример самокритики задним числом, столь характерной для ранней поры перестройки, к которой относится первое исследование «человека советского» образца 1989 г. Модель классического советского двоемыслия казалась в эти годы опрокинутой и сравнительно легко ушедшей в прошлое. Как сейчас видно, трансформации оказались более сложными. Модель держалась на страхе, привычке, отчасти — на иллюзиях. Когда развеялся страх, остались и привычка жить по «двойному стандарту», и иллюзии относительно его полезности; правда, претерпели изменения предметные компоненты.

Ожидания и разочарования

Возьмем уже описанные ранее вкратце соотношения ответов о предпочтениях населения в 1989–1994 гг.

Таблица 1

«Что бы Вы предпочли...?»
(в % от числа опрошенных по группам)*

Группы

Небольшой заработок, но больше свободного времени

Небольшой, но твердый заработок

Много работать и хорошо зарабатывать

Иметь собственное дело

1989 г.

1994 г.

1989 г.

1994 г.

1989 г.

1994 г.

1989 г.

1994 г.

По возрасту

до 25 лет

10

35

35

38

29

29

15

16

25–39 лет

10

34

40

50

30

30

13

7

40–54 года

10

3

49

63

26

25

6

3

55 лет и старше

8

4

56

61

18

10

1

1

По образованию

высшее

18

33

39

46

31

32

15

11

среднее

10

34

48

54

25

26

8

7

ниже среднего

11

34

46

58

24

17

2

3

* Исследования по программе «Советский человек», 1989 г. (=1250 человек) и 1994 г. (= 3000 человек).

Получается, что ни одна из возрастных или образовательных групп не обнаруживает роста предпринимательских и даже просто либерально-трудовых склонностей, для всех преобладающей остается типично советская ориентация на «небольшой, но твердый заработок». Но ведь данные 1989 и 1994 гг. относятся к разным предметам: в первом случае это оценка предпринимательства воображаемого (и широко расхваливаемого), которое многим представляется панацеей от всех бед, во втором — отношение к реально переживаемой ситуации распространения малоцивилизованного (и к тому же повсеместно критикуемого в СМИ) предпринимательства. В более широком плане здесь перед нами проблема соотношения различных структур или уровней сегодняшнего массового сознания — и сегодняшней модели его бинарной структуры.

Характер нынешних разочарований, по-разному охвативших буквально все слои общества, нельзя объяснить никакими объективными обстоятельствами, не учитывая характером ожиданий, которые в этих слоях формировались.

Сравнение ответов на вопрос «Чего, в первую очередь, не хватает сегодня человеку...?»2 выявляет некоторые парадоксальные, на первый взгляд, зависимости между показателями. Более половины голосов опрошенных собирает только одна позиция — «материальный достаток», причем за пять лет она стала несколько более распространенной (с 51 до 54% опрошенных). Как и ранее, нуждаются в достатке прежде всего не бедные и слабые, а наоборот, наиболее активные и зажиточные слои или группы населения: мужчины заявляют об этом чаще, чем женщины, жители больших городов, молодые, высокообразованные чаще, чем жители сел и малых городов. Здесь перед нами — хрестоматийный пример давно известного в социологии феномена «относительной депривации»: люди оценивают достаточность или недостаточность некоторых благ не просто в соответствии с количеством таковых, но с оглядкой на других людей, которые задают уровень запросов3. Понятно, что у более активных социальных групп этот фактор наиболее силен. (Другое дело, когда на проблему материального достатка ссылаются социально слабые, например, пожилые, — тут налицо прямая, абсолютная нуждаемость.)

Если же обратиться к показателям перемен изучаемого пятилетия, то самым поразительным кажется то, что значительно чаще стали упоминать проблему достатка наиболее зажиточные.

Таблица 2

«Чего не хватает человеку»(в %  от числа опрошенных)

Группы по уровню дохода

Не хватает «материального достатка»

1989 г.

1994 г.

Низкий душевой доход

57

60

Средний

51

52

Высокий

45

56 (!!)

* Исследования по программе «Советский человек», 1989 г. (= 1250 человек) и 1994 г. (= 3000 человек).

Итак, самые богатые стали самыми обделенными материальным достатком (звучит почти как в известном тексте песни-молитвы: «...богатому дай денег»). Объяснить это можно известным в социологии «правилом Матфея»: запросы растут прежде всего у зажиточных.

«Человек неуверенный»

Другой парадокс из того же ряда сопоставлений двух опросов касается проблемы «недостатка уверенности в себе». На первый взгляд кажется понятным, что за пять лет люди стали чаще упоминать такую позицию (соответственно, 14 и 25%), поскольку это легко связать с дестабилизацией общества. Но дело в том, что наименее уверенными выступают опять-таки не социально слабые, а социально наиболее сильные — молодые, высокообразованные, городские. Более того, сторонники продолжения экономической реформы и развития предпринимательства оказываются менее уверенными в себе, чем сторонники прекращения реформ и возврата к положению «до 1985 года». Например, из числа одобряющих такой возврат не уверены в себе 20%, из не одобряющих — 30%. Из тех, кто не может приспособиться к новым условиям, отмечают недостаток уверенности 24%, а из нашедших новые возможности для самореализации — 30% и т. д. Получается, что неуверенность в себе в большей мере присуща носителям новых (для данного общества) ценностей, тогда как традиционный тип человека, не знающего сомнений и альтернатив, предстает более уверенным в себе.

В рассмотренных случаях парадокс разрешается или снимается при обращении от очевидного к закономерному.

Жупел «коллективности»

Нетрудно показать, что реакцией на «лобовой» вопрос у большинства массовых респондентов служит декларация лояльности коллективу — этой первичной ячейке принудительного и двусмысленного единомыслия. 59% опрошенных целиком или в основном согласны с тем, что «в России люди привыкли относиться друг к другу по-свойски, не думая о выгоде» (против — ровно вдвое меньше, 30%). Почти столько же (58% против 22) соглашается с тем, что «у нас привыкли делать все сообща, а потому не терпят тех, кто ставит себя выше коллектива». Это — уровень общих деклараций.

Несколько иной поворот в постановке вопроса позволяет подойти к более конкретным суждениям на ту же, в принципе, тему. Только 20% полагает, что человек «должен поступать так, как решило большинство» даже вопреки собственному мнению; для 56% более близка другая точка зрения — «человек волен думать и действовать, как он сам считает правильным». Демонстративный коллективизм уступает место декларативному индивидуализму. Последний безусловно, хотя и в разной степени, преобладает во всех без исключения возрастных и социальных группах.

Таблица 3

«Как нужно поступать?» (в % от числа опрошенных)

Группы

Как решило большинство

Как сам считает…

Затруднились ответить

По возрасту

до 25 лет

14

65

22

25–39 лет

15

60

25

40–54 года

21

55

24

55 лет и старше

28

44

27

По образованию

высшее

22

58

20

среднее

18

60

22

ниже среднего

22

48

30

По месту жительства

Москва и Санкт-Петербург

17

61

22

большие города

21

54

24

малые города

21

55

27

села

18

55

27

По общественному положению

руководители

24

59

17

специалисты

20

59

21

квалифицированные рабочие

18

56

27

учащиеся

14

68

19

пенсионеры

29

42

29

По политическому предпочтению

«Выбор России»

20

58

21

«Яблоко»

22

60

18

ЛДПР

31

49

20

КПРФ

38

44

18

* Исследование по программе «Советский человек», 1994 г. (= 3000 человек). Предложенные варианты ответа:

  •  «Даже если это кому-то не нравится, нужно поступать так, как решило большинство».
  •  «Каждый человек волен думать и действовать, как он сам считает правильным, не обращая внимания на действия других».

Из таблицы 3 следует, что наиболее заметными являются два разделяющих признака: возраст и политические пристрастия. Очевидно, коллективизм — явление преимущественно политическое и возрастное, то есть наследие известной традиции (и по большей части декларативное). В данном случае сопряжение «коллективистских» деклараций с ориентациями вполне индивидуалистического порядка можно считать данью «советскому» прошлому. Это значит, что проблема отношения к коллективности в значительной мере превращается в проблему поколений.

Установки «отцов» и «детей» в узле противоречий

Расхождение ценностных ориентаций старших и младших возрастных групп хорошо прослеживается во всех сериях социально-экономических и социально-политических исследований последних лет. Различение чисто возрастных (циклически повторяемых) и поколенческих (в принципе необратимых) сдвигов определяется действующими установками в отношении тех норм и ценностей, носителями которых выступают более молодые группы населения.

Сначала обратимся к уровню декларативных установок. В 1994 г. 37% опрошенных (против 53%) были готовы оценить свое отношение к современной молодежи с помощью такого термина как «возмущение» (то есть тех, кто полностью или скорее разделяли суждение «Современная молодежь меня возмущает»). Примерно столько же (39% против 40) были готовы завидовать нынешней молодежи, поскольку у нее больше возможностей. Понятно, что первая из указанных позиций свойственна в большей степени пожилым и консервативно ориентированным людям, вторая — более молодым и прогрессистски ориентированным. Но при этом примерно треть сторонников каждой из этих позиций одновременно соглашалась с противоположной (32% «завидующих» молодежи выражали свое возмущение ею, и 34% «возмущенных» молодежью ей завидовали)!

Вероятно, такая амбивалентность установок — проявление комплекса «ненавидящей зависти» (или «черной зависти» в фольклорной терминологии), характерной для отношения «советского» сознания к чуждому «Западу» с его привлекательно опасными достижениями и ценностями.

Это отнюдь не обособленный пример амбивалентности установок, обнаруживаемой массовым опросом. Немало недовольных перестройкой готовы пользоваться ее плодами, многие принципиальные противники частной собственности склонны заняться бизнесом и т. д. Если из общего числа опрошенных 20% утверждали, что могли бы открыть собственное дело, то из тех, кто ни за что не согласился бы работать на частного предпринимателя, 14% готовы стать бизнесменами. Налицо сочетание отторжения на декларативном, идеологическом уровне и практической привлекательности. Притом «идеологичности» подвержены преимущественно люди старших поколений.

Вот некоторые результаты анализа ответов на вопрос о пожеланиях респондентов разных возрастных групп относительно занятий их детей и внуков.

Таблица 2

«Кем бы Вы хотели видеть Вашего сына (внука)?»
(в % от числа опрошенных)

Варианты ответа

Группы по возрасту

до 25 лет

25–39 лет

40–54 лет

55 лет и старше

Ученым

8

8

9

12

Артистом, писателем

14

10

5

5

Директором банка

23

13

12

7

Владельцем магазина 

10

9

8

2

Врачом, учителем, инженером

17

32

32

34

Офицером

19

10

13

13

Спортсменом

20

13

11

6

Бизнесменом

20

20

17

7

Рабочим

19

14

25

24

* Исследование по программе «Советский человек», 1994 г. (= 3000 человек).

Легко заметить, что здесь представлены два различных типа возрастных изменений в установках. Один из них — назовем его «солидным» — связан с установками, которые с возрастом укрепляются. Таково, например, отношение к карьере массовых интеллигентных профессий (врач—учитель—инженер), к карьере ученого, офицера, рабочего. Все это традиционно «советские» престижные занятия. Другой комплекс ожиданий (специфически «молодежный») связан с карьерными установками, которые характерны для нынешних молодых и слабеют с возрастом: в их списке наряду с типичными увлечениями юности (спортсмен, артист) отчетливо видны установки на карьеру в бизнесе (банкир, бизнесмен, торговец).

Добавим, что распространенность уважения к традиционно интеллигентским профессиям как будто бы обратно пропорциональна распространению самих профессий — стремление видеть детей специалистами сильнее там, где таких специалистов меньше: в Москве и Петербурге 22%, в больших городах 28%, в малых городах 34%, в селах 29%.

Кстати, о связи партийных симпатий с карьерными ожиданиями относительно детей. Хотели бы видеть своих наследников бизнесменами 4% сторонников компартии, 19% сторонников Жириновского, 20% сторонников Явлинского и 23% избирателей «Выбора России». На этом распределении сказывается влияние не столько идеологических лозунгов, сколько возрастного состава соответствующих электоратов.

«Поколенческая» неоднородность человеческого материала — чрезвычайно важная черта всякого переломного, переходного общества. Одним из аспектов такой неоднородности можно считать характер распространения удовлетворенности и неудовлетворенности в соответствии с возрастом. Концентрация недовольства любого рода на «старшей» половине населения служит признаком нестабильности, неустойчивости всей структуры нынешнего российского общества, но также и предпосылкой доминирования преимущественно пассивных, вялых форм протеста.

Элита и «остальные»

Внутренний кризис советского общества проявился прежде всего как кризис его «элитарной» структуры. Современное продолжение этого кризиса опять-таки связано с неопределенностью и нестабильностью этой структуры, с утратой ее организованности и ее символических ориентиров. Тем не менее никакое общество, тем более переломное, не может существовать без слоев и групп, способных поддерживать символические и поведенческие образцы. Поэтому нельзя представить нынешнее распределение человеческого материала без этой стороны его структуризации.

Как известно, функции элиты советского общества исполняла иерархически организованная властвующая пирамида, претендовавшая на тотальное господство во всех сферах жизни. Распад этой пирамиды привел к обособлению разных типов и функций элитарных структур. В последние годы особую значимость приобрели два параллельно идущих процесса трансформации в этих структурах.

Во-первых, прагматизация образца. «Социальная элита» современного постсоветского общества, к которой можно отнести руководителей и специалистов различного ранга и профиля, задает тон сдержанной поддержки реформ и модернизации, ориентируется на «западные» компоненты образа жизни и потребления и т. д. Распространенная в этой среде патриотическая или «духовная» риторика играет главным образом компенсаторную роль, но в то же время подчеркивает неидеологичность самих доминирующих практических ориентаций. Нет ничего удивительного в том, что носителями действующих прагматических образцов нередко выступают представители разных уровней старой советской иерархии (или их наследники). Если, как уже отмечено, в среднем 20% опрошенных «могли бы сейчас открыть свое собственное дело», то среди учащейся молодежи этот процент поднимается до 34, а среди руководителей достигает 45%. Независимо от вариантов индивидуальной мотивации или источников «первоначального накопления» превращение номенклатурной (то есть назначенной) элиты в деловую (а значит, достижительную) служит показателем серьезности происшедшего перелома.

Во-вторых, вторичная символизация ценностей. С начала 90-х годов либеральная интеллигенция утратила функции символического «властителя дум», произошло разложение и распад того демократического «фронта», который сыграл важную мобилизующую роль в первые годы перестройки. «Модной», то есть задающей тон в СМИ и общественном мнении, стала демонстративная критика ценностей демократии как не соответствующих национальным традициям и интересам. При том, что определенная доза этих ценностей (плюрализм, открытость) практически действует. И если в этих условиях массовое сознание помещает имена А. Сахарова и А. Солженицына (диссидентов) на высшие ступени почета — как людей, оказавших наибольшее положительное влияние на события этого столетия, — то это не ориентир действия и не объединяющий символ, но скорее символ компенсирующий, в этом смысле — вторичный. Данные исследований показывают, что подобную метаморфозу претерпевают многие либеральные и демократические ценности.

***

«Человек советский» как социально-антропологический феномен во все периоды своего существования был сложным и противоречивым. Его судьба, если сравнивать данные ряда исследований и наблюдений за последние годы, оказывается значительно более драматической, чем это представлялось пять лет тому назад. Тем большую значимость приобретает многосторонний социологический анализ этого феномена, опирающийся на надежную эмпирическую базу и продуктивную теоретическую мысль.


 Экономические и социальные перемены: Мониторинг общественного мнения. Информационный бюллетень. 1996. № 6.

2 В 1989 г. — «советскому человеку», в 1994 г. — «человеку в России».

3 См.: Merton R. On theoretical sociology. N.Y.: The Free Press, 1967. P. 40–41.

70


 

А также другие работы, которые могут Вас заинтересовать

67647. Русский язык. 7 класс. (Ответы с комментариями к итоговым контрольным работам) 17.77 MB
  Итоговая контрольная работа проводиться в письменной форме чтобы приобрести устойчивый навык, постарайтесь выполнить как можно больше вариантов контрольной работы из вышеназванного сборника и проверить себя по данному пособию-репетитору
67648. ГДЗ Русский язык. 10-11кл 871.88 KB
  Русский язык в современном мире. Стили и типы речи. Понятие о норме литературного языка. Типы норм. Слово и его лексическое значение. Многозначные слова и их употребление. Заимствование стилистически ограниченной лексики. Орфоэпические нормы русского языка. Принципы русской орфографии.
67649. ГДЗ по алгебре за 7 класс. Домашняя работа по алгебре за 7 класс 1.37 MB
  Домашняя работа по алгебре за 7 класс к учебнику «Алгебра: Учеб. для 7 кл. общеобразоват. учреждений / Ю.Н. Макарычев, Н.Г. Миндюк, К.И. Нешков, С.Б. Суворова; Под ред. С.А. Теляковского — 12-е изд. — М.: Просвещение, 2003 г.»