29506

ЧЕЛОВЕК В ПОИСКАХ ИДЕНТИЧНОСТИ: проблема социальных критериев

Научная статья

Социология, социальная работа и статистика

С мыслью о своем народе опрошенные по программе Советский человек в 1989 и 1994 гг. Место где я родился и вырос 40 41 Наше прошлое наша история 24 37 Территория на которой мы живем 10 25 Язык моего народа 22 19 Родная природа 16 18 Государство в котором я живу 28 17 Исследования по программе Советский человек 1989 г. N = 1325 человек и 1994 г. N = 3000 человек.

Русский

2013-08-21

97 KB

0 чел.

ЧЕЛОВЕК В ПОИСКАХ ИДЕНТИЧНОСТИ: проблема социальных критериев

От парадокса к проблеме

Как известно из ряда опросов, в нынешних условиях люди значительно чаще отмечают свою принадлежность к «малой» родине, чем к «большой», то есть в определенном смысле идентифицируются скорее с локальной, чем с социетальной общностью.

С мыслью о своем народе опрошенные по программе «Советский человек» в 1989 и 1994 гг. в первую очередь связывали:

Таблица1

«Что в первую очередь связывается у Вас с мыслью о своем народе?»
(в % от числа опрошенных)
*

Варианты ответа

1989 г.

1994 г.

Место, где я родился и вырос

40

41

Наше прошлое, наша история

24

37

Территория, на которой мы живем

10

25

Язык моего народа

22

19

Родная природа

16

18

Государство, в котором я живу

28

17

* Исследования по программе «Советский человек», 1989 г. (N = 1325 человек) и 1994 г. (N = 3000 человек).

Эти примеры являются одним из подтверждений тенденции прогрессирующего «разгосударствления» человека в постсоветских условиях.

Но возьмем иной ряд показателей, как будто прямо противоречащий сказанному.

Таблица 2

«Как Вы думаете, сможет ли большинство людей в нашей стране прожить без постоянной заботы, опеки со стороны государства»
(в % от числа опрошенных)*

Варианты ответа

1990 г.

1997 г.

Большинство сможет...

20

17

Большинство не сможет...

63

72

Затруднились ответить

17

11

* Исследование «Бюрократия», 1990 г. (N = 1650 человек по России) и исследование типа «Экспресс», июль 1997 г. (N = 1600 человек).

Получается, что человек не только не избавляется от государственной опеки, но нуждается в ней больше, чем раньше! Выход из видимого парадокса — в различении социальных значений апелляции к государственной общности. В первом случае речь идет об обращении к символу «большой» родины, утратившему свою былую или привычную определенность после размежеваний 1991 г.; ему противопоставлен устойчивый и даже как будто крепнущий — с поиском «корневых» структур — символ, однозначно локализованный в пространстве и времени («место, где родился и вырос»). Если второй упоминается чаще, это отнюдь не значит, что он «заменяет» первый: можно быть, как иногда выражаются, «родом из детства», но нельзя оставаться обитателем или гражданином ушедшей юности.

Что же касается совершенно иной по своей природе и функции апелляции к государству как высшей инстанции социальной заботы, то она усилилась по вполне понятным причинам: надежды «романтического» периода нашей демократии на быстрое становление свободного и самостоятельного человека не оправдались. Накопленные человеком ресурсы (имущество, статус, знания) в значительной мере обесценены, уверенность в завтрашнем дне утрачена, негосударственные институты социальной защиты неразвиты или дискредитированы, и человек снова вынужден обращаться за помощью к ослабевшему и обедневшему государству. Правда, он теперь может не только ждать, но и требовать такой помощи: это несомненный результат «разгосударствления» если не практики, то сферы ценностей человека. И кроме того, вспоминая об опекунских возможностях прошлого государства (и переоценивая их, — так уж устроена массовая память), человек сегодня ищет защиты у нынешних государственных институтов, которым пока далеко до современных образцов.

Разные смыслы идентификации

Ранее приходилось отмечать, что навязчивый общественно значимый страх (фобия) утраты социальной, национальной, личностной идентичности — характерный показатель нынешнего общественного кризиса. (В какой-то мере, он присутствует в любой ситуации общественного перелома, когда происходит изменение самих критериев такой идентичности.)

В эмпирических исследованиях последнего времени зафиксированы многообразные сдвиги в соответствующих показателях. Отыскать собственно социологические параметры в этом множестве, как представляется, можно через определение специфических  функций. разнородных индикаторов идентификации, а в связи ними — и различных их  уровней  и  значений. Это, в свою очередь, позволит подойти и к анализу характера современных социальных фобий.

Вернемся к уже упомянутому и как будто самому простому «географическому» распределению привязанностей к месту рождения, региону, государственной общности (или гражданству). Если использовать известную поэтическую формулу (Д. Самойлова), эти позиции «понятны лишь сперва, потом значенье их туманно, /их протирают как стекло, /и в этом наше ремесло», — то есть в данном случае — «ремесло» социолога.

Функция «места рождения» — первичная социализация человека, определяемая взаимодействием генетических, семейных, школьных, «уличных» ее программ. Обращение к ней во взрослом состоянии — элемент индивидуального, сугубо внутреннего самоутверждения, демонстративная (то есть демонстрируемая самому себе) идентификация с родительской традицией, а в то же время и с собственной «детской» моделью интегрального мира, которая сохраняет свое значение в многоэтажной структуре личности.

«Родной регион» — преимущественно носитель локальной культурной традиции, поэтому апелляция к этому уровню общности означает что-то вроде напоминания о непреходящей оппозиции локальных и универсальных регулятивных механизмов.

Наибольшую функциональную нагрузку имеет, естественно, такой семантический узел, как «родная страна», связывающий — на «высшем» реальном уровне, поскольку европейские, общецивилизационные, всемирные структуры для массового сознания остаются абстракциями — государственно-правовые и политические структуры с эмоционально окрашенными историческими символами. На этом уровне принадлежность (гражданская), подчинение регулятивной системе (правовой или заменяющей ее), державное самоопределение (по отношению к остальному миру) и «просто» символическая идентификация (с такими категориями, как история, земля, народ) непосредственно выступают факторами предельной интеграции общества.

Другой тип идентификации дает принадлежность к статусной позиции (сюда отчасти относятся и профессиональные «статус-роли», как они именовались у Т. Парсонса). Принадлежность к определенному статусу в современных (то есть не-цеховых, не предполагающих членства в некоторой корпорации) условиях означает прежде всего обладание определенным эксклюзивным ресурсом — например, знанием, властью, привилегиями или льготами. Наблюдаемая картина статусной деградации (распад социальной иерархии и механизмов ее формирования, деградация профессионализма на различных уровнях и пр.) обнажает внутренний механизм статусной иерархической интеграции общества.

Специфическую функциональную нагрузку имеет принадлежность к аскриптивным социальным общностям, например, традиционно-религиозным, которые не выбираются, а наследуются человеком. Это преимущественно функции санкционирования (сакрализованного, предельного) моральных и поведенческих структур, — причем заявляемых как универсально-значимые (категорический императив, представленный у И. Канта).

Избираемая человеком принадлежность к политической или иной специфически-ориентированной ассоциации (в том числе к нетрадиционной — то есть ненаследуемой — конфессии) имеет принципиально иное социальное значение. Во-первых, в таких структурах идентификация означает соучастие в направленных системах действия, подчинение соответствующим личным или институционализированным авторитетам, которое воспринимается как акт сознательного выбора. Знаменитый поэт, пытавшийся идентифицировать себя с эпохой торжествующего и возведенного на культовый пьедестал массового насилия, был, как он уверял сам себя, счастлив, что он «этой силы частица, /что общие даже слезы из глаз», стремился «причаститься/ к великому чувству по имени класс» (В. Маяковский). Во-вторых, специфические системы действия по природе своей являются не универсально-значимыми, а партикуляристскими: они интегрируют лишь «своих» и противопоставляют их «чужим». Отсюда утилитарные этические системы («нравственно то, что полезно своим») и неистребимый дух воинствующего сектанства (партийно-политического, религиозного или, допустим, эстетического и пр.), направленного скорее на раскол общества, чем на его интеграцию. (Противопоставление социальных функций «церкви» и «секты» обстоятельно разработано у М. Вебера.)

Если наследуемая принадлежность в обычных условиях (оставив в стороне ситуации различных ограничений и преследований) не требует психологического напряжения и личностного усилия, то приобретаемая часто только с помощью такого усилия и достигается.

Представляется правомерным различать типы социальной (или социально-значимой) и психологической идентификации. Первая интегрирует общество, вторая обеспечивает интеграцию личности, создавая определенный баланс напряжений и разрядки и т д. Особый тип составляет номинальная (логическая) идентификация, которая классифицирует характеристики действий или состояний, конструируя тем самым множества, известные в социологии как номинальные группы. Отнесение к числу селян или горожан, обладателей определенного дохода или имущества, лиц такого-то возраста и т д. не создает ни реальных групп, ни факторов идентификации.

Интегративная идентификация может рассматриваться как определение положения личности, действия, института в «трехмерном» социокультурном пространстве. В качестве «осей» в такой модели выступают подчинение (нормативная вертикаль), взаимодействие (горизонталь социального обмена), традиция (связь времен, поколений, историческая глубина). Социальный человек принадлежит не только к определенной группе (а точнее, лишь в последнюю очередь он идентифицируется с группой или, шире, с социальным окружением), но к определенной нормативно-ценностной системе и определенной «линии» социального времени. Имеющиеся данные опросов позволяют представить соотношение некоторых из упомянутых параметров.

Иерархия интегративных ценностей в общественном мнении

Обратимся к старому примеру — списку «горделивых» идентификаций, полученных в первой волне исследования «Советский человек» (1989 г., N = 1325 человек). В анкете задавался вопрос «Кем Вы ощущаете себя с гордостью?»прибавляют самоуважения позиции (в % от числа опрошенных):

Отцом (матерью) своих детей

42

Советским человеком

30

Специалистом в своем деле

22

Сыном (дочерью) своих родителей

17

Хозяином в своем доме

14

Человеком своего поколения

12

Хозяином на своей земле

12

Жителем своего города, села, района

11

Работником своего предприятия, учреждения

10

Представителем рода человеческого

9

Сыном (дочерью) своего народа

7

Верующим

4

Членом своего кружка, компании

3

Человеком, занимающим видное положение

1

На первых по значимости местах оказываются временные (поколенческие) связи родителей и детей, причем ориентированные вперед, то есть к молодым. Далее следуют нормативно-ценностные, институционализированные и символические позиции («советский человек», «представитель рода человеческого» и др.), а чисто групповая принадлежность представляется наименее важной. Отметим, что видимая групповая принадлежность на деле и неоднородна, и неоднозначна: здесь ведь задействованы не только горизонтальные связи взаимообмена, но и нормативные оси коллективных ценностей (групповая солидарность).

Недавний опрос, касавшийся иерархии социальных ценностей, фиксирует порядки важности интегрирующих факторов — как они воспринимаются населением. (Всемирный опрос «Roper Starch Worldwide», в России проведен ВЦИОМ в мае 1997 г., N = 1200 человек.) Из общего числа ответов на вопрос«В какой мере для Вас важно...?» отобраны относящиеся к «интегративным» ценностям (индикаторы построены на основе шестибалльной шкалы).

Безопасность семьи

5,3

Почитание родителей и старших

4,4

Порядок в обществе

4,3

Поддержка друзей, коллектива

4,2

Обязанности перед семьей, обществом

4,1

Социальная справедливость

4,0

Жизнь в ладу с самим собой

4,0

Помощь ближнему

3,9

Безупречная репутация

3,6

Равенство

3,5

Терпимость

3,3

Традиции

3,2

Ответственность перед обществом

3,1

Высокое положение в обществе

3,1

Послушание

2,9

Вера в бога

2,8

Честолюбие

2,7

Власть

2,3

На первых позициях в списке — показатели социальной защищенности (подразумевается, гарантированной государством), на средних позициях — ценности гражданского общества (свобода, демократия, равенство), на последних — все, относящееся к вертикали подчинения и властным амбициям. Государство как фактор социальной защищенности занимает предельно высокое место (это связано, конечно, и с тем, что исполнение этой функции сейчас воспринимается населением наиболее остро — «что у кого болит...»); участие в государственных делах ценится менее всего. Заметим, что апелляция к традициям располагается в нижней части списка: это значит, что традиционные механизмы социальной интеграции не получают высоких баллов в общественном мнении.

Кстати, в аналогичном — более коротком и основанном на четырехбалльной шкале — списке ценностей, полученном в одном из опросов 1994 г.(«Мониторинг» за ноябрь, N = 2400 человек), иерархия позиций была принципиально такой же: здоровье, семья, социальная обеспеченность и защита на первых позициях, патриотизм, равенство — на средних, успех, религия, бизнес — в конце списка.

Как можно полагать, частота упоминаний традиционных категорий — в том числе, этнических, религиозных, семейных — в контексте иначе построенных анкетных вопросов имеет другой смысл: скорее психологически-компенсаторный, чем социально-интегративный. Возьмем самое очевидное: семья играет в сегодняшнем обществе в общем такую же роль, что играла десять или тридцать лет назад, социально-демографические и социально-нравственные параметры изменений в этой сфере действовали в том же направлении (нуклеаризация, либерализация и пр.). Шансов на возвращение к традиционной семейной экономике или к порядкам домостроя не прибавилось и не прибавится (если оставить в стороне возможность некоего фундаменталистского ренессанса исламского образца). Поэтому, когда мы чаще встречаем ссылки на семейную принадлежность, чем, допустим, на гражданскую, то это скорее всего означает изменения в способе достижения психологического, внутриличностного баланса. К вопросу об интегрирующем потенциале социально-этнических факторов мы вернемся несколько позже.

Многозначность «советской» идентификации

Как видно по недавним опросам, заметная часть населения России относит себя к «советским людям».

Таблица 3

«Кем Вы себя чувствуете?» (в % от числа опрошенных)*

Варианты ответа

Постоянно

Иногда

«...русским человеком»

63

17

«...советским человеком»

35

23

* Исследование по программе «Советский человек»-2, 1994 г. (N = 3000 человек).

Что означает сегодня, в 1997 г. такая идентификация? В какой мере она близка или далека «советской» идентификации в «свое», то есть советское время? Сначала, очевидно, нужно представить эту исходную позицию.

Самая простая ее компонента — официальная, «паспортная» принадлежность со всеми вытекающими отсюда последствиями в виде льгот, запретов, прописки, трудовой книжки и пр. В конце 20-х годов М. Горький, перешедший к тому времени на активно-советские позиции, язвительно критиковал «механических граждан» Союза — тех россиян, которых N политические перемены без их согласия в одночасье превратили в подданных нового государства. Но за последующие десятилетия «механическая», формальная принадлежность приобрела целый набор вполне реальных, значимых атрибутов — массовых привычек, фобий, комплексов. Более половины опрошенных в 1994 г. были согласны (20% «полностью», 34% — «скорее согласны») с тем, что за 75 лет советской власти «наши люди стали другими...». В итоге значительная часть населения привыкла воспринимать себя — не обязательно с гордостью — не просто гражданами, но «советскими людьми».

В содержание этого понятия входило противопоставление всему прочему, «чужому» и враждебному человеческому миру, извечный страх перед ним. Сюда относились также социально-психологические механизмы групповой деиндивидуализации и коллективного заложничества, лукавой покорности («не высовываться», «а если что не так, не наше дело» и т п.) Универсальным же средством сохранения психологического баланса, компенсации униженности и ущербности служило обращение к символике державного величия и всемирного устрашения («зато мы делаем ракеты...»).

К сказанному следует добавить еще одно соображение. Чрезвычайно важную функцию в сохранении «советской» модели идентификации исполняла сплоченность социально-политической элиты, которая поддерживалась механизмом кадрового отбора и продвижения, жестким контролем сверху донизу и постоянным страхом утраты статуса.

Разрушение этого механизма в ходе перемен последних лет оказалось весьма болезненным для значительной части населения. Согласно опросу, проведенному в июле 1996 г., две трети (66%) сожалели о распаде СССР. Из них 41% респондентов объясняли это экономическими причинами (разрушена единая система хозяйства, транспорта, связи), 25% — разрушением «внутригосударственной» идентификации («утрачено чувство, что ты всюду как дома»), и только 17% — утратой «внешней» идентификации («потеряли чувство принадлежности к великой державе»), 17% затруднились ответить.

Но дело не только в декларируемых настроениях ностальгии. Модель «вражеского окружения» и всего связанного с ней комплекса страха и противопоставления по отношению к внешнему миру с удивительной легкостью воспроизводится сегодняшним общественным мнением — как бы активизируется его глубоко укорененный «советский» слой. По данным исследования 1994 г., 42% «совершенно» или «скорее» согласны с тем, что «Россия всегда вызывала у других государств враждебные чувства, нам и сейчас никто не желает добра». Угрозу военного нападения на Россию в 1996 г. считали безусловно существующей 8% опрошенных, вполне возможной — 29. А в одном из опросов типа «Экспресс» в апреле 1997 г. четверть респондентов выразили мнение, что после начала перестройки военная угроза России из-за рубежа даже возросла.

Поэтому сегодняшняя готовность доброй трети населения заявить о своей идентификации с «советским» гражданством не может объясняться только инерцией утративших свой предмет символов или только демонстрацией оппозиционности по отношению к политическому режиму. Верность советской «модели самооправдания» в неодинаковой мере обнаруживается у разных возрастных групп и даже на противоположных концах политического спектра. Однако осевая конструкция этой модели — образ устрашающей мир державы — основательно разрушена, намерения вернуться к ней остаются декларативными. Постоянно встревоженное происками внешних враждебных сил российское общественное мнение наиболее реальной перспективой считает все же налаживание сотрудничества с этими силами (например, с НАТО). Даже среди полагающих, что внешняя военная угроза стране возросла после 1985 г., главной задачей считается все же развитие экономики, а не восстановление военного могущества.

Таблица 4

«Что сейчас более важно для России» (в % от числа опрошенных)*

Варианты ответа

Военная мощь**

Экономика**

Всего

20

70

Считают, что военная угроза

…возросла

35

57

…уменьшилась

12

82

…на прежнем уровне

17

77

* Исследование типа «Экспресс», август 1997 г. (N = 1600 человек).

** Формулировки вариантов ответа:

1. Восстановить свою военную мощь, чтобы вернуть себе статус сверхдержавы.

2. Сосредоточиться на поднятии экономики.

Социально-этнические параметры идентификации: смыслы и функции

Различные стороны современных этнических проблем широко представлены в исследованиях и обстоятельно анализируются2. В контексте данной статьи заслуживает специального внимания только вопрос о значении этнически маркируемых связей и разграничений социальных общностей разного типа. (Этнически маркируемыми — как извне, так и изнутри — могут, как известно из исторического опыта, в том числе новейшего, оказаться генетические, культурные, конфессиональные, региональные, языковые, расовые, регистрируемые и другие групповые признаки.) Такая маркировка не только определяет «своих» по отношению к «чужим», но и задает (в явной форме — в традиционных обществах, а в неявной — и поныне) иерархию ролевых и престижных позиций, социальных барьеров и дистанций.

Самые мрачные и кровавые страницы уходящего века связаны с противостоянием тенденций демократии и этнократии, размыванию и утверждению межнационального обособления.

Все национальные размежевания ХХ века — может быть, за самым малым исключением — лишь по форме, по внешним признакам подобны возвратам к традиционным структурам обособленного существования территориальных или кастовых групп. Практически это всегда были попытки использовать результаты современных (в принципе, универсальных модернизационных) процессов и технологий — в том числе технологий массового насилия и идеологизации — в целях национального самоутверждения.

Долго вызревавшие в рамках бывших союзных и российских административно-политических образований эти тенденции вышли на политическую поверхность в последние годы и вынудили переоценить социальное содержание практически всех существующих в этом пространстве этнических сообществ.

В самом трудном и неопределенном положении в этой ситуации оказываются русские. По данным исследования «Русский национализм», проведенном в июле 1996 г. (N = 2400 человек), 55% опрошенных относили к русским всех людей, «которые живут в России и считают себя русскими», 36% полагали, что этого недостаточно. В последней группе респондентов указывались следующие необходимые признаки:

чтобы человек хранил традиции русского народа 

54

чтобы русский язык был для человека родным 

53

чтобы в человеке были живы нравственные идеалы России 

40

чтобы предки человека были русскими

37

чтобы человек исповедовал православие

19

чтобы человек был русским по паспорту

12

Примечательно, что названные параметры «русскости» — это преимущественно социокультурные позиции.

При такой неопределенности «позитивных» критериев этнического самоопределения доминирующее значение — на первый взгляд — приобретают «негативные» критерии, например показатели этнически маркированных комплексов и фобий. Вполне или в основном согласны:

что «России угрожает сейчас распродажа национальных богатств зарубежным странам»

60

что центральное телевидение «целенаправленно разрушает русские традиции»

50

что руководство страны «предает национальные интересы России и русских»

46

что «люди нерусских национальностей пользуются сейчас в России слишком большим влиянием»

40

Таким образом, примерно половина населения обнаруживает фобию утраты национальных ресурсов и национальной идентичности России и русских. Этот процент «рассеянного», то есть лишенного конкретного национального адреса, негативного самоопределения русских значительно превышает распространенность «направленных» фобий — негативных установок по отношению к почти любой эталонно-«чужой» этнической группе. (По данным того же исследования, суммарные негативные установки — раздражение/неприязнь и недоверие/страх — разделяли 10% опрошенных по отношению к евреям, 12 — к эстонцам, 28 — к азербайджанцам, 41 — к цыганам и 47% — к чеченцам; последняя цифра, впрочем, относится не столько к народу, сколько к воюющей стороне в конфликте.)

Распространенность этнически-маркированных фобий создает реальный, хотя в основном пассивный и «рассеянный», потенциал межнациональной отчужденности. Но отнюдь не потенциал внутринациональной сплоченности. «Негативная идентификация» по отношению к чужим может, как показывает опыт, сплачивать «своих» в тех случаях, если она достигает уровня страха за собственное существование, например, в ситуации национального самоопределения или самосохранения относительно малой социально-этнической группы в противостоянии с имперскими и т п. властными структурами. Идея независимости Ичкерии может — и то не во всем — сплотить, превратить в народ чеченское население, но никак не население России (независимо от признания или непризнания позиций другой стороны).

Этому утверждению не противоречит и межвоенный опыт Германии: разжигание этнических фобий в стране против слабого меньшинства (еврейского населения) оказалось эффективным средством национального сплочения, поскольку воспринималось в плане борьбы с внешними противниками. Подобной ситуации в России и вокруг нее не существует.

Подобно другим полиэтническим образованиям Россия в постсоветский период как будто оказывается испытательным полигоном для самых разных тенденций этносоциального самоутверждения — от попыток закрепить его государственным суверенитетом до формирования суперэтнических сообществ. Идея создания «новой социальной общности» — суперэтноса, заимствованная в позднесоветские годы из американской, индийской и пр. практики, не была реализована в рамках Союза, и досталась его правопреемнику; от ее осуществимости в решающей мере зависит перспектива российской государственности.

Факторы перспективной интеграции

Как показывает опыт, в том числе отечественный, массовый страх может в некоторых критических ситуациях (например военных) становиться фактором «мобилизационной» социальной интеграции — однако лишь на определенное время и на определенных условиях. Мобилизационная ситуация концентрирует общественные ресурсы — материальные, человеческие, моральные — на решение узкой и кратковременной задачи; поддержание и воспроизводство таких ресурсов в этой ситуации невозможно. Такой ситуации сейчас в российском обществе нет, как нет и такого страха. При всех его противоречиях реальное развитие обстановки и отношений с внешним миром размывает предпосылки изоляции и противопоставления страны. Но это значит, что фрустрированное сознание лишается привычного балансирующего механизма и вынуждено искать иные способы преодоления собственного кризиса.

Простое признание новой реальности положения страны и человека оказывается самым сложным и трудным — из-за нестабильности и непривычности положения. Переход от статуса мировых держав к статусу «просто держав» мирового или регионального значения — кстати, пройденный за последние полвека такими странами, как Германия, Франция, Англия, Япония — для правопреемника бывшего Союза все еще представляется трагической перспективой. Фантомы величия старого образца (ракетно-ядерного) пока довлеют в сознании значительной части населения. Одна из причин этого состоит в том, что уроки поражений и потрясений минувших десятилетий, в том числе и последних лет, не выучены и не поняты обществом, даже его элитой.

Пусть с опозданием, но нашему общественному мнению придется усвоить, что если ресурсно-богатая Россия в определенной перспективе займет какое-то место среди других современных достаточно развитых стран (допустим, место региональной, межрегиональной, европейской державы в сложной сети взаимных влияний и зависимостей) — то это никак не будет место ушедшего Союза. Соответственно, должна будет существенно измениться структура самоопределения человека в трехмерном общественном пространстве.

Особенность нынешнего расколотого, разобщенного состояния российского общества, как уже отмечалось, в отсутствии общезначимых критериев оценки человеческих действий. Безусловно доминируют прагматические, утилитарные, то есть партикуляристские ценностные ориентации — считается оправданным то, что полезно конкретному субъекту действия в хаотическом столкновении интересов. Нормативные (правовые, в том числе и государственно-правовые, конституционные) рамки рассматриваются с точки зрения той же «полезности», — и это многократно подтверждается зондажами общественного мнения. Возможный — по крайней мере, теоретически — конституционный кризис, опять, как и в 1993 г., оценивается и политическим, и массовым сознанием под углом зрения целесообразности экстремальных акций.

Распространенное в свое время приписывание советскому обществу такого атрибута, как «морально-политическое единство», было глубоко фальшивым, поскольку связывало моральность с политическим единомыслием и придавало установкам правящей элиты видимость универсальных ценностей. Политический плюрализм и многообразие субъектов социального действия в современных обществах предполагают определенный уровень согласия в отношении моральных рамок допустимых и осуждаемых действий — чем и задается моральная идентичность общества. Только при наличии таких рамок становится возможным нравственно ориентированное внимание населения (значительной его части) к определенным акциям. Малозначительная сама по себе афера «Уотергейта» стала общенациональным моральным событием в американском обществе, а всевозможные большие и малые «компроматы», связанные с высокими чиновниками и дельцами из нынешней российской элиты, не волнуют и не интересуют большинство нашего населения. Можно взять и более «тяжелый» пример: американское общество долго и весьма болезненно переживало неудачу во Вьетнаме («вьетнамский синдром»); между тем общество российское, никогда не одобрявшее чеченскую кампанию, не способно пока оценить ее как моральную катастрофу, а значит и извлечь уроки на будущее.

В метафорической форме принцип универсалистской моральной идентификации человека с обществом выражен в известной формуле, кажется, английского происхождения: «права или не права, но это моя страна». Здесь, как видим, заданы два несводимых друг к другу критерия: «правоты—неправоты» и «своего—чужого». Партикуляристский же подход сводится к иной формуле: «свое всегда правильно».

Косвенное признание моральной неполноценности общества — дискуссии вокруг проблемы «национальной идеи», в которой иногда видят недостающее звено в механизме самоопределения и сплочения общества. Напомним данные опросов последних лет.

Таблица 5

«Какая идея могла бы сейчас скорее всего объединить российское общество?» (в % от числа опрошенных)

Варианты ответа

А*

Б*

В*

Г*

Богатство, процветание

6

6

4

13

Стабильность

18

16

9

39

Свобода

1

2

1

7

Достойная жизнь

9

10

7

22

Сильная держава

7

7

10

23

Вхождение в современный мир

2

1

2

6

Равенство и справедливость

5

5

5

12

Возрождение России

9

7

10

15

Законность и порядок

19

20

20

48

Крепкая семья

1

2

3

11

Социальная защищенность

5

4

5

26

Православие

1

1

1

5

Коммунизм

1

1

2

2

Спасение отечества

2

2

6

3

* А. Исследование типа «Мониторинг», апрель 1994 г. (N = 2400 человек).

Б. Исследование типа «Мониторинг», ноябрь 1994 г. (N = 2400 человек).

В. Исследование типа «Мониторинг», сентябрь 1995 г. (N = 2400 человек).

Г. Опрос населения г.  Москвы, май 1997 г. (N = 2000 человек).

Главная примечательность этих списков в том, что на первых местах в них неизменно оказываются идеи (лозунги, ценности), обладающие отрицательным содержанием (отрицание беспорядка, нестабильности) и не предполагающие никакого позитивного варианта реализации; конкретные же программы не имеют значительной поддержки. Это подтверждает нереальность реставрации того «идеологического» общества, каким в нашей истории выглядело советское (насколько это удачный термин — другой вопрос). Нельзя удивляться демонстративно-идеологической ангажированности москвичей.

Принципиальная проблема в данном случае — невозможность вернуть общество в его первобытно-политическое состояние единовластия и единомыслия (и соответственно — единства целеполагания и послушания). Только в таких состояниях обретал определенный символический и мобилизующий смысл высший уровень социального целеполагания.


 Экономические и социальные перемены: Мониторинг общественного мнения. Информационный бюллетень. 1997. № 4.

2 См.: Гудков Л. Русский неотрадиционализм // Экономические и социальные перемены: Мониторинг общественного мнения. 1997. № 2.

215


 

А также другие работы, которые могут Вас заинтересовать

81072. Внутренний антикризисный менеджмент: содержание, функции и организация на примере ТФ ОАО «ВымпелКом» 4.97 MB
  Таким образом антикризисное управление это: анализ состояния макро- и микросреды и выбор предпочтительной миссии компании; познание экономического механизма возникновения кризисной ситуации и создание системы сканирования внешней и внутренней сред организации с целью...
81073. Система воспитания и образования в Свято-Алексиевской Пустыни как важная составляющая православного образования в постатеистической России 589 KB
  Современное поколение людей, живущих на огромных просторах постатеистического общества, переживает все трудности и нестроения сложной эпохи глубокого социально-экономического, политического и духовного кризиса, охватившего практически все сферы жизни нашего социума.
81074. Повседневные бытовые практики энергопотребления в современном российском обществе 537.5 KB
  В последнее десятилетие в странах Западной Европы и в Америке обсуждается вопрос о влиянии повседневной жизнедеятельности людей на природу и их ответственности за состояние природной среды. Подвергается сомнению привычный образ жизни, при котором природе постоянно наносится ущерб.
81075. Способы графического оформления интернет-видеоэфира средствами технологии Flash и Symfony Framework 3.62 MB
  С помощью технологии Flash и веб-плеера JW player, разработать средства для наложения графического контента на потоковое видео, и разработать модули управления графическим оформлением для их последующей интеграции в систему прямого вещания и систему организации видеоархива.
81076. Разработка комплексных методов обеспечения информационной безопасности в организации, занимающейся разработкой программного обеспечения для банковских терминалов 388.1 KB
  Цели моей выпускной квалификационной работы: Исследование информационной системы коммерческой организации по разработке программного обеспечения для мобильных банковских терминалов Анализ степени защищённости данных, обрабатываемых на исследуемом объекте...
81077. Социальная адаптация детей-сирот в России: история и современность (на примере деятельности КРОМО «Равновесие») 685 KB
  Для человеческого общества проблемы социальной адаптации сопряжены с проблемами социальной безопасности, стабильности и развития. Таким образом, насколько российское общество приблизилось к ответу «как лучше и каким образом» разрешить проблемы детей, оставшихся без попечения родителей...
81078. ПРОЕКТИРОВАНИЕ УЧЕБНЫХ СИТУАЦИЙ НА УРОКАХ ФИЗИКИ КАК СРЕДСТВА ФОРМИРОВАНИЯ МОТИВАЦИИ ДОСТИЖЕНИЯ У СТАРШЕКЛАССНИКОВ 414 KB
  Современное состояние школьного физического образования характеризуется заметным снижением интереса к изучению физики, неумением объяснять сущность физических законов и явлений и их проявление в повседневной жизни.
81079. Экспертиза качества и сертификация услуг и работ в сервисе 2.79 MB
  Теоретическая значимость исследования заключается в сборе и анализе информации по теме дипломной работы, в выявлении основных аспектов изучаемой темы как уже исследованных полностью, так и ещё недостаточно раскрытых. Кроме того, теоретические исследования способствуют развитию профессиональной компетенции автора.
81080. ОБЛАКА ТЕГОВ ДЛЯ ПАРАЛЛЕЛЬНОЙ ФИЛЬТРАЦИИ ДАННЫХ 503.5 KB
  Целью данной работы является постановка и демонстрация решения задачи построения контекстного облака тегов для результатов поиска информации на больших объемах данных. Эта задача была выбрана, поскольку она удовлетворяет двум критериям, которые обозначены ниже.