30960

ГЕРМАНСКИЙ ФАШИЗМ

Книга

История и СИД

События периода фашистского господства в Германии как и опыт прошедших с того времени лет позволили накопить большой материал для обоснованного и полного ответа на вопрос о действительной роли фашизма в системе политических социальных и экономических отношений современного капиталистического общества и соответственно о классовом содержании политики НСДАП. Главные источники финансирования фашистской партии Политические противники националсоциалистов в том числе и из буржуазного лагеря с самого начала отмечали что НСДАП справлялась с...

Русский

2013-08-25

2.25 MB

4 чел.

АКАДЕМИЯ НАУК СССР

А.А.ГАЛКИН

ГЕРМАНСКИЙ ФАШИЗМ

Издание 2-е

дополненное и переработанное

Ответственный редактор доктор исторических наук Б. И. КОВАЛЬ

МОСКВА «НАУКА» 1989


ББК 63.3(0)6 Г 16

Галкин А. А.

Г 16    Германский фашизм.  Изд. 2-е, доп.      М-.:  Наука, 1989. — 352 с, ил. ISBN 5-02-008986-9

Книга известного историка и социолога А. А Галкина одно из самых значительных исследований германского фашизма. Автор рассматривает широкий круг проблем, связанных с генезисом, социологией, экономикой, политикой и идеологией фашизма. Анализируется государственно-политическая практика и созданный фашизмом специфический механизм власти. Особое внимание уделено социальной базе фашизма. Вышедшая впервые в 1967 г., книга выдержала испытание временем и остается главным пособием по истории германского фашизма. Новое издание существенно доработано, в него включены новые материалы, а также отражены результаты исследований последних лет.

Александр Абрамович ГАЛКИН ГЕРМАНСКИЙ ФАШИЗМ

Издание 2-е дополненное и  переработанное

Редактор издательства Р. 3. Мазо. Художник А. А. Кущенко. Художественный редактор И. Н. Власик. Технические редакторы И. В. Бочарова, М. Ю. Соловьева. Корректоры Т. М. Ефимова, Л. И. Кириллова

И Б № 39083

Сдано в набор 16.05.88. Подписано к печати 23.11.88.

А-14120. Формат 60Х90'/<б. Бумага офсетная.

Гарнитура обыкновенная новая. Печать офсетная. Фотонабор.

Усл. печ. л. 22. Усл. кр.-отт. 22,38. Уч.-изд. л. 26,9.

Тираж 20000 экз. Тин. зак. 421.

Цена  1  р. 90 коп.

Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Наука» 117864, ГСП-7, Москва, В-485, Профсоюзная ул., 90.

Ордена Трудового Красного Знамени Первая типография издательства  «Наука* 199034, Ленинград, В-34, 9 линия, д.  12

ISBN 5-02-008986-9 ©Издательство «Наука», 1989

 


ВВЕДЕНИЕ

Вопрос о социальных функциях, в том числе о массовой базе фашизма, вызывает по сей день ожесточенные споры. Причина этого двоякая. Важную роль, безусловно, играет политическая сторона дела. Установление социальной сути фашизма равнозначно выявлению исторической ответственности тех или иных общественных групп за его возникновение и приход к власти. Не меньшее значение имеет, однако, научная сторона проблемы. Ведь фашизм — детище сложного и противоречивого кризисного развития капиталистического общества в XX в. Поэтому и сам он, отражая специфику этого развития, далеко не однороден, однослоен и одноцветен, а его влияние подвержено как подъемам, так и спадам. Отсюда — настоятельная необходимость всестороннего и тщательного рассмотрения исследуемого феномена.

Сказанное в полной мере относится к германскому фашизму. Многим современникам передача высшей исполнительной власти в Германии Гитлеру и его приспешникам, происшедшая 30 января 1933 г., как и последовавшие за этим нацистская унификация и установление террористического режима, казались результатом стечения случайных обстоятельств, мимолетным капризом истории. До сих пор примерно так же рассуждают и некоторые маститые историки фашизма праволиберального и консервативного толка. В подтверждение своей позиции они ссылаются на ряд действительно бесспорных фактов. Германия того времени (или, иначе Веймарская республика) была в конституционном отношении самым демократическим государством в капиталистическом мире. Среди общественности были очень сильны левые настроения, что неоднократно находило выражение в результатах выборов. Рабочий класс Германии располагал имевшими прочные традиции массовыми организациями в виде влиятельных политических партий (КПГ и СДПГ) и профессиональных союзов. В руках социал-демократов, пребывавших долгие годы у власти, находились немаловажные административные рычаги.

Но значит ли это, что фашизм в стране возник и пришел к власти случайно, по недомыслию или недосмотру некоторых недостаточно серьезных политиков? Поверить в это еще труднее, чем в то, что наполеоновская завоевательная политика в Европе провалилась в конечном счете потому, что накануне битвы при Ватерлоо французский император подхватил насморк.

Нет! Действительный анализ феномена фашизма, подмявшего под себя в 20—30-е годы многие цивилизованные народы Европы,развязавшего вторую мировую воину, приведшего страны, в которых он пришел к власти, к национальной катастрофе и представляющего собой поныне серьезную угрозу, требует более серьезного разговора. И неотъемлемой предпосылкой такого разговора является, в первую очередь, осмысление места фашизма в общественном развитии в условиях капитализма XX в.

*    *    *

Фашизм появился на политической арене вскоре после победы в России Октябрьской революции, когда капиталистический мир переживал острый кризис. Впервые в истории человечества была не только продемонстрирована несостоятельность капиталистической системы, но и показан реальный выход из острейших социальных и политических противоречий на путях коренного, революционного преобразования устаревших общественных структур. В полном объеме значение этого обстоятельства было оценено далеко не всеми современниками. Однако в наиболее чутко реагировавших на события фракциях буржуазии, ощутивших всю серьезность угрозы своим позициям власти, стала пробивать себе дорогу идея необходимости новых средств сохранения господства. В частности, возникли сомнения в эффективности парламентского механизма, который достаточно успешно обслуживал капиталистическое общество в условиях капитализма свободной конкуренции.

Для таких сомнений имелись серьезные основания. Буржуазная парламентская система возникла и сложилась в условиях, когда капитализм в своей домонополистической стадии еще выражал и отражал потребности общественного прогресса, а тем самым в какой-то форме — и интересы значительных масс населения. Это обеспечивало партиям, стоявшим на позициях сохранения буржуазного строя, более или менее устойчивую социальную базу. Дополнительное, но в то же время существенное значение имело то обстоятельство, что политическая активность значительной части населения оставалась в большинстве стран сравнительно низкой. В результате в основе пирамиды, которую образовывала тогдашняя политическая система капиталистического общества, находилась не основная масса взрослого населения, а лишь его (иногда даже не очень значительная) часть.

Переход к империалистической стадии развития, обострив старые и создав новые противоречия, во многом свел на нет маскировку асоциальной роли капиталистического государства и его аппарата. В условиях обострения классовой борьбы и широкого «вторжения» масс в политику традиционный буржуазный парламентаризм стал терять прежнюю эффективность. Усиление коррупции как результат роста влияния монополий на политическую систему, расширение объема влияния центров экономической власти на политические решения, свойственное монополистическому капитализму, еще более углубили ров между верхушечными звеньями политической системы и широкими народными массами. Соответственно


возросла и неустойчивость положения, в котором оказались эти звенья.

Все это, разумеется, проявлялось лишь в тенденции, усиливаясь по мере перехода капитализма свободной конкуренции к монополистическому капитализму. Однако в отдельных наиболее развитых капиталистических странах эта тенденция выявилась настолько четко, что превратилась в серьезнейшую политическую проблему.

В сложившихся условиях правящий класс стал — пусть непоследовательно и робко — осуществлять переход от политики чисто «верхушечного либерализма», опирающегося на узкие слои общества, к политике, ориентированной на «консенсус» с массами. В зависимости от конкретной ситуации этот поворот приобретал форму опоры либо на буржуазно-реформистские партии, либо, при особо острой ситуации,— на массовые правые движения, спекулирующие на политической неопытности и предрассудках определенной части населения, затронутой структурными сдвигами. Иными словами, господствующий класс почувствовал потребность в политической силе, достаточно влиятельной, чтобы компенсировать слабости традиционного политического механизма и погасить революционные выступления трудящихся, и в то же время достаточно популярной, чтобы обеспечить хотя бы временную политическую стабильность.

Если бы не это обстоятельство, то уделом небольших праворадикалистских групп, из которых потом сложилось фашистское движение в Италии, Германии и ряде других капиталистических стран, как и их многочисленных предшественников, стало бы политическое забвение. В каком-то смысле фашизму повезло, поскольку он оказался самым подходящим претендентом на роль, в которой так нуждались власть имущие в то время.

С самого начала ему была отведена роль жандарма по отношению к революционной части народа. Уже в первые годы своего существования он потопил в крови выступления пролетариата в Италии и в ряде других государств Европы. В странах, где фашистам не удалось пробиться к власти, их вооруженные отряды играли роль неофициальной ударной силы, терроризировавшей рабочие партии и их приверженцев и создававшей атмосферу гражданской войны. Захват власти нацистами в Германии положил начало массовым расправам, которые стали неотъемлемой частью фашистской политической системы.

Но ролью жандарма не исчерпывалась социально-политическая функция фашизма. Для спасения капиталистической системы было недостаточно контрреволюции в традиционном смысле этого слова: т. е. реакции на революционные выступления путем кровавого насилия. Необходимо было, кроме того, предотвратить революционные выступления в будущем, решив наиболее неотложные проблемы, но так, чтобы это отвечало интересам существующего строя.

В обстановке острого кризиса капитализма фашизм призван был сделать то, с чем не смогли справиться традиционные буржуазные партии: по возможности приспособить старую систему власти к новой экономической и социальной реальности. Иными словами, речь шла о том, чтобы реализовать при помощи крайних средств программу перехода к государственно-монополистическому капитализму со всеми свойственными ему чертами — от всестороннего государственного вмешательства в экономику до тотального манипулирования духовной жизнью народа.

Сказанное, разумеется, не означает, что развитие от монополистического к государственно-монополистическому капитализму должно было неизбежно пройти через фазу фашизма. Впоследствии правящий класс ряда стран, кстати, не без учета опыта фашизма, нашел другие, менее болезненные для него самого и более эффективные пути перехода к государственно-монополистическому капитализму, сохраняя традиционные формы буржуазной демократии. Фашизм, следовательно, не фатальная неизбежность, а один из вариантов пути в этом направлении. Однако в сложившихся тогда условиях правящие классы в некоторых развитых капиталистических странах, не уверенные в прочности своих позиций, не нашли и не захотели искать другого выхода.

Немалую роль в выборе, который был сделан, сыграло и то, что фашизм не без оснований казался им наиболее удобным орудием осуществления внешнеполитических амбиций. Стремление к тотальной регламентации жизни общества и реорганизации его на военизированной основе, апелляция к национальным чувствам и шовинистическим инстинктам делали его эффективным инструментом подготовки к проведению территориальной экспансии. Не случайно наиболее прочные позиции фашистские силы завоевали в тех странах, в которых правящие классы чуствовали себя обойденными при дележе добычи (Италия) или ущемленными в результате понесенного поражения  (Германия).

Разумеется, правящий класс осознал это не полностью и не сразу. Отдельные его фракции приходили к такому пониманию в различное время и в разной степени. Не всех устраивало подобное развитие, не всем пришлись по душе методы его реализации.

Объяснялось это многими причинами. Важную роль играло то, что осуществление государственно-монополистических мероприятий, отвечая интересам правящего класса и его верхушки в целом, неизбежно связано с ущемлением интересов его отдельных представителей и целых фракций. Кроме того, вера монополистической буржуазии в способность фашистских партий реализовать поставленные перед ними задачи созревала лишь постепенно. На первом этапе фашистские партии носили на себе глубокий отпечаток своего «плебейского» происхождения. Это находило выражение не только во внешнем виде и стиле поведения руководящих кадров, плохо вписывавшихся в традиционные рамки. Характер массовой базы фашистских партий, как и специфика отношений между ею и партийным руководством, сказывались на требованиях и лозунгах этих партий.

В руководящих кругах господствующего класса отдавали себе отчет в том, что передача власти такому массовому движению, как фашистское, не может быть осуществлена без «издержек», т е. без уступок разнородной, преимущественно мелкобуржуазной массе, составлявшей политическую пехоту фашизма. Некоторые представители монополий, принимая демагогические обещания за действительные цели, отвергали сотрудничество с фашистами. Другие выражали сомнения в способности фашистских лидеров справиться с идущими за ними массами, третьи требовали от фашистских партий определенных гарантий.

Опасения были связаны и с переменами в политической машине. Поскольку передача политического руководства фашистам означала смену формы власти, она неизбежно вела к коренной перестройке, а в ряде случаев - к слому старого партийного политического механизма.. Это требовало от буржуазии отказа от устоявшихся политических симпатий и связей. В ходе перестройки терпели неудобства, а иногда несли ощутимые потери отдельные представители правящего класса, специализировавшиеся в области политики и административной деятельности. Это вызывало не только личные, но и групповые коллизии.

Связанное со всем этим недовольство групп буржуазии иногда приводило их к конфликтам с политическими органами фашистской власти. На более позднем этапе, когда несостоятельность фашистских режимов как в экономической, так и в политической области стала особенно очевидной, эти конфликты начали принимать острый характер.

При всем этом классовая роль фашизма во всех странах, в которых ему удалось прийти к власти, была вполне определенной. Установленная фашистами специфическая форма государственно-монополистического капитализма обеспечивала сохранение социальных, политических и экономических позиций господствующего класса. То обстоятельство, что определенные крути буржуазии, в том числе и монополистической, на различных этапах проявляли большее или меньшее недовольство функционированием этой экономической системы, свидетельствовало лишь о том, что даже в условиях всеобъемлющего государственно-монополистического регулирования противоречия между различными группами буржуазии   и   внутри  монополистического  капитала   не   исчезают.

Поддержка большинства правящего класса сыграла решающую роль в превращении фашизма во влиятельную политическую силу, в захвате им власти и в относительной стабильности созданных им режимов. При этом наряду с денежной помощью огромное значение имел благожелательный по отношению к фашистам «нейтралитет» традиционного буржуазного государственного аппарата. Причины его нежелания оказывать сопротивление нацистам могли быть различными. Среди сотрудников госаппарата было немало людей крайне правых взглядов, которые либо были фашистами, либо сочувствовали им, другие, не одобряя многого в теории и практике фашистов, видели в них не очень удобного, но   необходимого   союзника   в   борьбе   против   партий   рабочего класса..Многие из них вообще не отдавали себе отчета в том, что несет с собой фашизм. К бесчинствам фашистов они относились безразлично и во всяком случае не делали ничего такого, что могло быть воспринято как сопротивление.

При всех этих различиях в основе позиции, занятой по отношению к фашизму буржуазным административным аппаратом, лежали классовые причины. Задачей этого аппарата была защита существующей системы. Благожелательное отношение к фашизму верхушки правящего класса вело к тому, что фашистские партии, при всей «экстравагантности» их действий, воспринимались как составная часть системы. В любом случае это были «свои люди». И когда речь шла о борьбе против левых, верх неизбежно брало то, что объединяло, а не разъединяло эти силы.

*    *    *

Общие черты, позволяющие рассматривать фашизм как нечто единое, не снимают вопроса о специфических национальных формах этого явления. В своем «каноническом» виде фашизм, утвердившийся в Германии, заметно отличался от итальянского. Степень поглощения гражданского общества фашистским государством в «третьей империи» была выше, чем в Италии. Значительнее была концентрация власти, а террор осуществлялся в больших масштабах. Существовали определенные различия и в социальной базе. Еще большей была специфика испанского фашизма.

Однако проблема не исчерпывается национальной спецификой. Наряду с фашистскими системами, выступающими в более или менее чистом виде, существовали различные переходные формы. Для них характерно сочетание традиционно автократических и парламентских методов осуществления власти с определенными элементами фашистской политики. Иногда движения фашистского типа завоевавшие определенные позиции в массах, допускались к власти в качестве младшего партнера. Когда правящий класс ощущал особую необходимость в применении крайних методов террора, фашистов даже допускали в правительство. При исчезновении надобности их удаляли в оппозицию. До полной реорганизации системы управления и унификации общества дело не доходило.

Были случаи, когда формы и методы фашистской диктатуры навязывались стране в борьбе против конкурирующих фашистских партий. Так произошло, например, в Австрии, где фашист-ско-клерикальная диктатура выступила в роли соперника национал-социализма. Наконец, существовали государства —сателлиты главных фашистских держав. В этих государствах режимы фашистского типа чаще всего не имели внутренних корней и представляли собой копию режимов, существующих в странах-покровителях. Число государств-сателлитов возрастало по мере расширения экспансии фашистских держав в Европе и достигло максимума в разгар второй мировой войны.

В каждой из промежуточных форм проявлялись свои закономерности. Режимы первого типа, несмотря на фашистский антураж, оставались традиционалистскими. И диктатура, которую они осуществляли, могла в зависимости от конкретной обстановки выражать интересы различных групп промышленной или торговой буржуазии, монополий или немонополизированного капитала, полуфеодальных землевладельцев  или сельской буржуазии.

В какой-то степени это относится к промежуточным формам второго типа. Отличие состояло в том, что в этом случае правящему классу приходилось в большей степени считаться с позициями и интересами пришедшей в движение мелкобуржуазной массы.

О закономерностях режимов третьего типа можно говорить только в том смысле, что их навязывание неизбежно приводило к изоляции небольшой группы коллаборационистов и сплочению основной массы народа не только на антифашистской, но и на широкой национальной основе.

Многообразие классовых связей, свойственных промежуточным формам, утверждение этих форм в странах со слаборазвитым не только монополистическим, но и домонополистическим капитализмом, использование методов массового воздействия, заимствованных у левых сил, часто затемняло истинную картину.

И тем не менее исследование фашизма в его наиболее «чистом» виде неопровержимо свидетельствует:

Фашизм — это выражение острого социального и политического кризиса капитализма. Он представляет собой кризисную форму перехода от монополистического (а иногда и домонополистического) капитализма к капитализму государственно-монополистическому. Эта форма власти используется тогда, когда традиционная для капиталистических стран система господства по тем или иным причинам оказывается несостоятельной.

Важную особенность фашизма составляет специфика его отношений с массами. Она заключается в его способности устанавливать широкие связи с многочисленными группами, не относящимися к правящим классам, в умении мобилизовать и политически активизировать эту часть населения в интересах эксплуататорского строя.

Олицетворяя стремление капиталистического класса, отбросив буржуазную законность, имитировать социальный и политический ответ на потребности развития общества, фашистская политика чревата трагическими последствиями как для народа, от имени которого выступает фашизм, так и для других, прежде всего сосед-них народов-:-

Известно, что фашизму вообще и германскому фашизму в частности посвящена многочисленная, в том числе марксистская литература. Проблемы фашизма неоднократно рассматривались и обсуждались на международных форумах. Ряд серьезных работ, исследующих этот феномен, вышел в послевоенные годы в Советском Союзе . Все это верно. И тем не менее было бы глубоко ошибочным считать, что на изучении фашизма можно поставить точку, что все проблемы, связанные с фашизмом, уже изучены, что задачей исследователя в этой области остается, повторяя сказанное, лишь уточнять некоторые детали.

Против такой точки зрения говорит целый ряд обстоятельств. Прежде всего не остается неизменным сам объект изучения — фашизм. Как и всякое общественное явление, фашизм постоянно развивался и трансформировался, причем на определенных этапах этот процесс происходил довольно быстро. Очевидно, что по мере трансформации фашизма требуют уточнения и наши представления о нем.

Значительно расширился со временем и объем материалов о фашизме, имеющихся в распоряжении исследователя. До прихода фашизма к власти о многих особенностях его социальной и экономической политики, о его последующей стратегии и тактике можно было только догадываться. Практика фашистских режимов продемонстрировала эти особенности с большой силой и рельефностью. Разгром держав фашистской «оси» открыл доступ к целому ряду важнейших документов, хранившихся до этого в глубочайшей тайне. Вся эта огромная масса ставших известными материалов о фашизме потребовала глубокого изучения и осмысления.

В то же время многие вопросы, привлекавшие в прошлом главное внимание исследователей фашизма, приобрели полную ясность. Стало, например, излишним доказывать, что приход фашизма к власти знаменует собой форсированную подготовку к войне. Последующее развитие событий — милитаризация Германии, проведение нацистским режимом агрессивной внешней политики, нападение фашистской «третьей империи» на соседние государства, развязывание ею второй мировой войны достаточно убедительно продемонстрировали это обстоятельство. Вряд ли необходимы сейчас дополнительные научные изыскания и для доказательства варварской, бесчеловечной сути фашизма, мобилизующего в своих интересах все низменные инстинкты человека. Самой яркой иллюстрацией этой сути были и остаются политика геноцида, лагеря смерти, миллионы трупов, устлавшие путь фашизма.

Зато на первый план выдвинулись другие вопросы, требующие ответа. Практика показала, что, как уже отмечалось, при определенных обстоятельствах фашистским партиям удается привлечь на свою сторону массы. Это ставит перед современным исследователем задачу, не ограничиваясь констатацией данного факта, выяснить все причины  этого явления,  определить объективные условия, способствующие успеху деятельности фашистов, наметить пути обезвреживания фашистской активности среди народных масс.

Практика показала также, что в ряде случаев фашистские режимы, несмотря на свою авантюристическую, антинародную политику, в течение продолжительного времени сохраняют социальную базу, что обеспечивает им относительную стабильность. Задача современного исследователя — выявить причину этой относительной стабильности и тем самым определить наиболее эффективные пути борьбы против фашистских режимов и т. д.

Следует также иметь в виду, что буржуазно-либеральная и особенно консервативная историография при подходе к проблемам фашизма пытается истолковать его определенные особенности в угоду классовым интересам буржуазии, превратив тем самым изучение фашизма в орудие пропаганды. Очень важно противопоставить этому современную марксистскую трактовку проблемы.

Отсюда следует, что изучение фашизма является для марксистов задачей первостепенной важности не только с научной, но и с идеологической точки зрения.

Все это, определив выбор автором темы, наложило свой отпечаток на структуру работы. Стремясь придать исследованию более широкий характер, автор включил в него наряду с историческим материалом отдельные главы, представляющие собой попытку социологического и экономического анализа отдельных сторон политики германского фашизма. Стараясь максимально соблюдать хронологическую последовательность изложения, автор в то же время построил всю работу по проблемному принципу.

Структура монографии определяется тремя основными задачами исследования. Во-первых, необходимостью изучения всех аспектов взаимоотношений между фашизмом и правящими классами Германии, и прежде всего немецкой монополистической буржуазией. Этому посвящена первая часть работы: «Фашизм и правящие классы». Во-вторых, необходимостью анализа сложных и противоречивых отношений между фашистским движением и остальными классами и социальными группами буржуазного, в данном случае германского общества. Этому посвящена вторая часть работы: «Фашизм и народные массы». И, в-третьих, необходимостью выявления специфических особенностей фашизма как формы политического господства. Этому посвящена третья часть работы:  «Фашистская система манипулирования».

В своей работе автор опирался на накопленное марксистской наукой огромное теоретическое богатство в области изучения капиталистического общества.

Впервые данная книга вышла в свет в 1967 г. и вызвала позитивную оценку читательской общественности. Нынешний ее вариант не является точным воспроизведением прежнего. В него включен ряд материалов, вошедших в научный оборот уже после 1967 г., а также значительно расширена часть, в которой рассматриваются взаимоотношения между фашизмом и массовыми слоями населения. В частности, в книгу дополнительно включена глава, посвященная перестройке политической структуры электората в годы Веймарской республики.

Широкая постановка проблемы, характерная для книги, сделала невозможным детальное рассмотрение в ней частных вопросов истории фашизма до и после его прихода к власти. Тем не менее представляется, что такая постановка имеет и свои преимущества, ибо дает возможность всесторонне оценить исследуемый феномен ч целом, в его связи с общим развитием, а следовательно, определить его истинную роль в современном историческом процессе.

ФАШИЗМ

И ПРАВЯЩИЕ КЛАССЫ

ГЛАВА 1

ФАШИЗМ И МОНОПОЛИСТИЧЕСКАЯ БУРЖУАЗИЯ

Точное определение социального содержания политики партий и движений современного капиталистического общества — важнейшее условие правильной оценки расстановки классовых сил и направления общественного развития. Решение этой задачи сопряжено, однако, с большими трудностями. Меньше всего можно полагаться при этом на оценки, которые дают себе сами партии.

Для партий, отражающих интересы эксплуататорских классов, признание действительного содержания, классовой обусловленности своей политики было бы равнозначно самоубийству, ибо предполагало заведомый отказ от массовой поддержки, необходимой в современном обществе как для прихода к власти, так и для ее удержания. Маскировка классовой сущности политики особенно важна для таких партий в условиях кризиса защищаемого ими строя, когда им приходится не время от времени, а постоянно прибегать к чужому флагу и краденым лозунгам.

Немалое значение имеет и то, что классовая раздробленность, мозаичность капиталистического общества вынуждает многие политические партии, стоящие на позициях сохранения капиталистического строя, искать опору не в одном, а в нескольких классах, что также исключает открытое признание классового характера проводимой политической линии.

Но на субъективную оценку социального содержания своей политики партией или ее руководством нельзя полагаться и в том случае, когда речь идет об организации, в большей или меньшей степени отражающей взгляды и интересы трудящихся масс. Во-первых, далеко не всегда сами массы достаточно четко сознают социальное содержание политической линии, которая, как им кажется, отвечает их интересам, и тем более — ее отдаленные социально-экономические последствия. Во-вторых, в случае, если речь идет не о марксистской партии, такой ясности, как правило, нет и у ее политического руководства. В-третьих, иногда, особенно в недостаточно развитом в социальном и экономическом отношении обществе, даже политика, на первый взгляд отвечающая интересам трудящихся классов, может при определенных условиях оказаться на руку классам эксплуататорским.

Более достоверным критерием классового содержания, классовой   направленности   политики   той   или   иной   партии   является анализ провозглашенных ею политических целей, методов их достижения, основ ее идеологии, характера ее социальных связей, позиций, занимаемых ею в классовых столкновениях как внутри страны, так и на международной арене.

Естественно, однако, что яснее и ярче всего классовый характер политической партии проявляется в конкретных действиях, осуществляемых ею после прихода к власти. Социально-экономические результаты более или менее длительного правления — самый верный показатель того, во имя каких социальных сил действовало или действует то или иное политическое объединение, та или иная политическая организация.

События периода фашистского господства в Германии, как и опыт прошедших с того времени лет, позволили накопить большой материал для обоснованного и полного ответа на вопрос о действительной роли фашизма в системе политических, социальных и экономических отношений современного капиталистического общества и соответственно о классовом содержании политики НСДАП. Ответ этот должен быть достаточно аргументированным и всесторонним. На протяжении длительного времени вокруг вопроса о роли фашизма ведется ожесточенная идеологическая борьба. С момента возникновения фашизма буржуазные политики и идеологи в подавляющем большинстве категорически отрицают какую бы то ни было зависимость между монополистическим капиталом и фашистским движением. В этом отношении трогательное единство проявляют представители обеих фракций монополистической буржуазии — и умеренной, и крайне правой. Отвергали существование таких связей, как известно, и сами фашисты, старательно придававшие своему движению квазиантикапитали-стический характер.

Стремление монополистической буржуазии и ее идеологов отмежеваться от фашизма с особой силой проявилось после того, как в ходе второй мировой войны были разгромлены державы фашистского агрессивного блока. Связанный с этим политический и идейный крах фашизма сделал его на время непригодным оружием классового господства. Волна антифашистских настроений, поднявшаяся во всем мире, крайне затруднила возможность его идейной реабилитации. Любая форма связи с фашизмом была равнозначна соучастию в его преступлениях, требующих самого сурового возмездия.

В этих условиях единственно эффективной тактикой германской монополистической буржуазии, упорно боровшейся за восстановление своих утраченных позиций, была попытка отмежеваться от фашизма и таким образом замаскировать существовавшую связь с ним. Это стало очевидно уже во время Нюрнбергского процесса над главными фашистскими военными преступниками. На процессах над германскими промышленниками, состоявшихся вскоре после этого в американской оккупационной зоне, подобная тактика была продемонстрирована еще более откровенно.

Во  время  процесса   против   Фридриха   Флика   Ялмар   Шахт,

бывший гитлеровский министр хозяйства и президент Рейхсбанка, который на протяжении ряда лет был самым близким Гитлеру человеком, представлявшим интересы германской монополистической буржуазии, выступая в качестве свидетеля защиты, заявил, что ему ничего не известно о связях между Гитлером и промышленниками. На этом же процессе защитник Флика Рудольф Дике утверждал, что Гитлера привели к власти «массы», в то время как руководители тяжелой промышленности относились к нему отрицательно '.

Аналогичную позицию заняла защита на процессе руководителей химического концерна «И. Г. Фарбениндустри». Бывший член президиума имперского Союза немецкой промышленности Кле-менс Ламмерс, являвшийся в одно время специальным экономическим советником военного губернатора американской зоны генерала Клея, убеждал судей: «Мнение, будто германская промышленность, особенно немецкие крупные промышленники в целом, помогли Гитлеру прийти к власти, основано на легенде» .

В соответствии с политической линией на реабилитацию германского монополистического капитала этот тезис получил широкое распространение и в специальной политической и исторической литературе. В одной из первых книг о гитлеровской «третьей империи», выпущенных после второй мировой войны на Западе, немецкий публицист Курт Штехерт писал: «Широко распространенное мнение, будто крупная немецкая промышленность поддерживала гитлеровскую партию, является объективно неверным» . В получившей большую известность в западных странах политической биографии Гитлера буржуазные историки Вальтер Герлиц и Герберт Квинд неустанно подчеркивали, «насколько неверно было бы утверждать, что немецкая крупная промышленность „сотворила" Гитлера для того, чтобы он осуществлял ее экспансионистские планы» . Защите германских промышленников от обвинения в поддержке фашизма посвящена от первой до последней страницы книга американского журналиста Луиса П. Лохнера, ставшая после ее выхода в свет своеобразной библией адвокатов германского монополистического капитализма .

Подобная точка зрения столь широко утвердилась на Западе, что под ее влияние попали и многие серьезные буржуазные исследователи, как правило, не склонные идти на прямые фальсификации. К их числу можно, например, отнести Вальтера Хофера — автора ряда книг и публикаций, посвященных различным этапам истории фашистской Германии. «Особенно щекотливую главу в немецкой экономической истории с 1933 по 1945 г., — пишет Хофер, — составляют отношения между национал-социалистами и промышленностью, в частности — предпринимателями. В этом вопросе особенно недопустимы и исторически несостоятельны любые обобщения тенденций. Промышленники и предприниматели не выступали по отношению к Гитлеру и его движению как „сплоченная группа"» . В связи с этим, утверждает он, неправильно говорить об отношениях между Гитлером и промышленниками в целом: речь может идти только об   отношениях   между   нацистами   и   отдельными   личностями.

Исключение составляет в данном отношении Георг Хальгартен . Проведенное им исследование отношений между крупным капиталом и фашистской партией, несмотря на некоторую сдержанность в выводах и фрагментарность в изложении фактического материала, до сих пор является важным пособием при изучении социальных функций и социальных связей фашизма.

Стремясь обелить германские монополии, их защитники в политике и науке пытаются спекулировать на сложности и многогранности исторического процесса и неполноте источников, находящихся в научном обороте. Основной упор при этом делается на попытках доказать, во-первых, будто немецкие монополии в целом не финансировали или почти не финансировали фашистское движение, во-вторых, будто верхушка немецкой буржуазии не играла никакой роли в приходе гитлеровской партии к власти, и, в-третьих, будто немецкая буржуазия не получила никаких выгод от 12-летнего фашистского господства. Поскольку эти вопросы продолжают стоять в центре политических и научных споров, им и будет уделено ниже основное внимание.

Главные источники финансирования фашистской партии

Политические противники национал-социалистов, в том числе и из буржуазного лагеря, с самого начала отмечали, что НСДАП справлялась с финансовыми затруднениями гораздо легче многих других партий. Бывший германский канцлер Брюнинг, например, неоднократно жаловался, что, несмотря на огромные материальные затраты, связанные с частыми выборами в последние годы Веймарской республики, гитлеровское движение постоянно располагало необходимыми средствами.

Это тем более бросалось в глаза, что траты, производимые нацистами, были в общем и целом более значительными, чем те, которые осуществлялись другими буржуазными партиями. Нацисты первыми создали частную партийную армию СА. Армия эта была многочисленной, и расходы на ее содержание особенно большими, поскольку  она  в  немалой  степени  держалась  на   материальныхподачках (бесплатная униформа, компенсация за пропущенные рабочие дни, выплата проездных, бесплатное пиво, а иногда и обеды). По некоторым подсчетам, расходы НСДАП на униформу, вооружение и другие связанные с этим выплаты составили от 70 до 90 млн марок . Это приводило к тому, что касса национал-социалистов время от времени пустела, что становилось особенно заметным после политических неудач, когда поток денежных поступлений начинал сокращаться. Один из таких моментов был зафиксирован, например, Геббельсом в его дневниках, изданных впоследствии в виде книги: «Получил отчет о финансовом положении берлинской организации. Положение неутешительное. . .» (запись от 11 ноября 1932 г.). «Нам придется сократить зарплату в областной организации; в противном случае мы не выйдем из положения с финансами»   (запись от 22 декабря 1932 г.) .

Тем не менее в нужный момент деньги находились. Имперский министр Траверанус в письме генералу Шлейхеру от 22 августа 1931 г., рассказывая о состоявшейся у него встрече с Гитлером, с явной завистью констатировал: «Вполне уверен в победе. Опять получил деньги» . Сказанное относилось ко второй половине 1931 г. Но оно в одинаковой степени могло быть распространено и на другие периоды деятельности национал-социалистской партии.

Откуда же поступали столь значительные средства? Этот вопрос встал уже на раннем этапе деятельности национал-социалистов. Поскольку было очевидно, что небольшие взносы, взимаемые с рядовых членов НСДАП, не могли покрыть и малой доли ее расходов, возникла мысль о влиятельных политических силах, взявших партию на содержание.

Ответ на этот вопрос можно было бы найти в приходных книгах имперского казначея национал-социалистской партии Ксавера Шварца, который с типично немецкой пунктуальностью фиксировал все суммы, поступавшие на счета НСДАП на протяжении многих лет. Для изучения политических и социальных корней германского фашизма эти книги могли дать больше, чем все другие трофейные материалы.

Неразбериха и хаос, царившие в последние дни гитлеровской «третьей империи», помешали фашистскому руководству уничтожить важнейшие документы. Сохранилась картотека всех членов НСДАП и примыкавших к ней организаций, а также богатейшие гестаповские архивы, архивы германского министерства иностранных дел, архивы патентов и другие ценные материалы. Однако приходные книги имперского казначейства были сожжены в Мюнхене еще за несколько дней до прихода туда войск союзников. Видимо, сохранение тайны, которую содержали эти книги, было сочтено делом более важным, чем сохранение других государственных секретов.

Поскольку главный источник информации о каналах финансирования НСДАП был уничтожен, особое значение могли иметь личные показания имперского казначея, который, хотя и не мог удержать в памяти все детали, превосходно знал, от кого получали нацисты основные суммы. Ксавер Шварц в 1945 г. был арестован американскими властями и до своей смерти в 1947 г. подвергался непрерывным допросам. В ходе этих допросов американские следователи получили немало сведений. Однако они так и не стали достоянием общественности.

В связи с этим, выявляя источники финансирования гитлеровской партии, приходится оперировать косвенными данными. Эти данные, естественно, не могут воссоздать полной картины. В то же время они достаточно многочисленны и убедительны, чтобы с их помощью обосновать вполне определенные выводы.

На первых порах значительная часть финансовых средств поступала в кассу национал-социалистов от рейхсвера. Именно субсидии рейхсвера наряду с пожертвованиями эмигрантских белогвардейских групп, обосновавшихся в то время в Мюнхене, помогли малоизвестной и политически незначительной партии, во главе которой с начала 20-х годов встал Адольф Гитлер, развернуть активную пропаганду и даже приступить к изданию собственного центрального органа — газеты  «Фелькишер беобахтер».

Но рейхсверовские марки не могли удовлетворить аппетиты нацистского руководства. Уже в начале 20-х годов в германской печати появились сообщения, что партия, возглавляемая Гитлером, не отказывается принимать деньги и из иностранных источников. «Берлинер тагеблат», например, обратилась к национал-социалистам с вопросом, в состоянии ли они опровергнуть информацию о том, что на счет НСДАП в мюнхенском филиале «Немецкого банка» была переведена сумма во франках, эквивалентная 30 — 40 млн марок  .

В связи с подобными сообщениями высказывалось мнение, что резкие выступления нацистской партии против центрального правительства в Берлине и упор, который при этом делался на самобытности Баварии, привлекли к национал-социалистам внимание французских разведывательных органов, поддерживавших сепаратистские движения в Германии. Гитлер возбудил дело о клевете против газеты «Ди нойе вельт», напечатавшей материалы на эту тему.

Однако в последний' момент представители нацистской партии не решились явиться в суд, и дело было прекращено .

Одновременно стало известно о субсидиях, поступавших НСДАП из Соединненых Штатов, в частности от американского промышленного  магната  Генри  Форда.   Как  и  в  первом  случае,

национал-социалисты подняли шум о клевете, обратились в суд, а затем сами прекратили дело

То, что эти сообщения имели под собой определенные основания, признавали впоследствии и некоторые фашистские деятели .

Тем не менее в начале 20-х годов объем финансовых поступлений в кассу НСДАП был таков, что не мог быть объяснен лишь рейхсверовскими и зарубежными подачками. В деловых отчетах партии за 1922 г. ее имущество без текущих финансовых расходов официально оценивалось в 22 млн марок (22 тыс. марок золотом). Для сравнительно небольшой партии, представлявшей собой еще три года назад лишь группу собутыльников, это была значительная сумма, особенно если учесть, что деловые отчеты партии обычно корректировались в сторону занижения действительной стоимости имущества. Но это свидетельствовало о том, что, помимо рейхсвера, у  НСДАП   появились  внутри  страны   новые  богатые  меценаты.

И действительно, к этому времени в Баварии сложилась стабильная группа промышленников, сделавших ставку на гитлеровскую партию. Решающую роль среди них играли крупный мюнхенский промышленник фон Маффей, владелец «Электрохемише верке А. Г.» (Мюнхен) Альберт Питч и богатый мюнхенский издатель Хуго Брукман. Наиболее влиятельной фигурой в этой группе был председатель Баварского союза промышленников X. Ауст. Все они регулярно выделяли для НСДАП средства, причем, как признавал в 1924 г. в своих показаниях прокурору в связи с процессом против Гитлера Ауст, речь шла о крупных суммах . Деньги баварских промышленников сыграли важную роль в проведении нацистами предвыборной кампании в 1924 г.

Даже если бы круг финансовых покровителей был в то время ограничен только упомянутой группой, имелись все основания утверждать, что уже на первом этапе своего существования НСДАП оказалась тесно связанной с промышленниками Баварии, в которой она тогда действовала. Однако связи НСДАП с промышленностью были гораздо шире.

Начиная с 1922 г. руководство гитлеровской партии установило контакт с рядом влиятельных представителей монополистической верхушки всей Германии. Примерно к этому времени относится начало тесных отношений между Гитлером и владельцем всемирно известной берлинской фабрики пианино Карлом Бехштейном, ставшим своеобразным эмиссаром НСДАП в берлинских предпринимательских кругах. Летом 1922 г. список покровителей национал-социалистской партии пополняется председателем Объединения немецких работодателей, крупным берлинским промышленником фон Борзигом . Контакты между Гитлером и фон Борзигом, установленные вскоре после выступления фюрера НСДАП в Национальном клубе в Берлине, перерастают в тесное сотрудничество. Фон Борзиг берет на себя сбор средств среди промышленников для создания организаций НСДАП в Северной Германии и Берлине. Полученная в результате этого сбора крупная сумма была передана уполномоченному Гитлера Пенеру через директора бор-зигских заводов Литца .

Все больший интерес к НСДАП начинает проявлять в это время и один из самых влиятельных магнатов стальной промышленности. Фриц Тиссен. В 1923 г. он передает через генерала Людендорфа, находившегося в тесном контакте с гитлеровской партией, 100 тыс. золотых марок для организации подрывной деятельности против Веймарской республики .

В то же время НСДАП и ее союзникам вручается через банкира Мину крупная сумма денег, ассигнованная Стиннесом . Именно эти деньги и сделали возможной организацию пивного путча 1923 г., имевшего целью замену парламентского режима фашистской диктатурой Людендорфа.

В 1926 г. нацистами был установлен контакт с влиятельной группой рурских промышленников, в конце 1928 г. — с предпринимателями Нюрнберга.

В свете этих факторов вряд ли можно согласиться с Г. Хальгар-теном, который считает, что до 1929 г. национал-социалистская партия существовала только за счет членских взносов и некоторых частных пожертвований . Суммы, которые она получала от промышленников, были достаточно внушительными. Но главное даже не в этом. Главное заключалось в том, что в капиталистических кругах сразу же правильно оценили классовый характер программы национал-социалистов. Ни баварских фабрикантов, ни Тиссена, ни Стиннеса, ни Борзига не испугали ни «антикапиталистическая» направленность национал-социалистской пропаганды, ни название «рабочая» партия, ни угрозы так называемых радикальных национал-социалистов. Классовое чутье подсказало представителям буржуазии, с кем они в действительности имеют дело. И, как известно, они не ошиблись .

Разумеется, на первом этапе поддержка НСДАП, в том числе и финансовая, не была столь широкой и всесторонней, как накануне прихода Гитлера к власти. Для этого были свои причины. Во-первых, нацисты представляли собой в то время лишь одну из многих правых и праворадикальных партий, стоявших на позициях фашистской диктатуры. Естественно, что объем средств, приходившийся на ее долю, соответствовал ее политическим возможностям. Во-вторых, влиятельная часть германской буржуазии длительное время считала невыгодным переход к открытой диктатуре, осуществляемой руками нацистов, и продолжала делать ставку на традиционные буржуазные партии. Это находило свое отражение и в распределении ими субсидий. Львиная доля доставалась политическим силам, находившимся у власти или имевшим реальные шансы добраться до нее. Крайне правые партии и организации, рассматривавшиеся в качестве запасного варианта, получали лишь незначительные суммы.

В некоторых случаях такое распределение продолжалось до начала 30-х годов. Характерен в этом отношении список субсидий, предоставленных концерном Флика в  1932 г.   (тыс. марок):

Сторонникам Брюнинга (ноябрь) 100

Сторонникам Шлейхера  (июль) 120

Сторонникам Гутенберга  (июль) 30

Сторонникам Папена (октябрь) 100

НСДАП около 50

Различным центристским и левым партиям 100

В 1933 г. для проведения предвыборной кампании было предоставлено немецкой национальной народной партии (НННП) — 100 тыс., партии Центра — 30 тыс. и НСДАП — 100 тыс. марок .

Этот список Флик предъявил во время процесса, чтобы доказать свою непричастность к заговору, имевшему целью передачу власти фашистам. Обелить себя Флику, разумеется, не удалось. Слишком вескими были обвинительные материалы, чтобы можно было считаться с тем. что на содержании у Флика, кроме нацистов, находились почти все буржуазные партии Веймарской республики. Зато материал, который он представил, дал очень многое для понимания тактики монополий. Даже в тех случаях, когда они выступают в поддержку парламентского строя, они готовы оказать содействие установлению диктатуры, как только это покажется им нужным.

По мере обострения политической и экономической обстановки круг монополий, вступавших в непосредственный контакт с нацистами, постоянно расширялся. С 1927 г. НСДАП привлекла особое внимание одного из заправил германского монополистического капитала, генерального директора и хозяина крупнейшей угледобывающей фирмы «Гельзенкирхенер бергверкс А. Г.», создателя немецкого угольного синдиката Эмиля Кирдорфа. Поддержка Кирдорфа   открывает   национал-социалистской     партии    доступ в высшие сферы германской тяжелой промышленности . По его рекомендации восстанавливает свои связи с нацистами Фриц Тиссен. Серия докладов для промышленников об экономических и социально-политических взглядах НСДАП, с которой начал выступать с 1926 г. Гитлер, собирает все более представительную аудиторию .

Во второй половине 1930 г. Гитлер неоднократно встречался с промышленниками Рурской области. Результатом этих встреч были новые значительные денежные взносы в кассу нацистской партии. Как следует из относящегося к этому времени отчета местных властей, речь шла о двух субсидиях размером в 700 тыс. и 400 тыс. марок    .

По инициативе Кирдорфа в конце 1930 г. Рейнско-Вестфальским угольным синдикатом было принято решение об отчислении входящими в него фирмами с 1 января 1931 г. в пользу НСДАП по 5 пф. с каждой проданной тонны угля. Некоторые буржуазные исследователи отрицают факт принятия этого решения. При этом они ссылаются на заверения Стиннеса и генерального директора синдиката Альберта Януса, будто такого решения не было, а также на сфабрикованное английской военной администрацией заявление производственного совета Северогерманского управления угольной промышленности, к которому после разгрома гитлеровской Германии перешли функции угольного синдиката . Эти утверждения опровергают около 200 нотариально заверенных заявлений бывших членов производственных советов предприятий концерна «Сименс».

Характерно, однако, что даже самые ярые защитники немецких промышленников не решаются утверждать, что рурская угледобывающая промышленность вообще не выделяла субсидий национал-социалистам. Поэтому спор, который они пытаются навязать по этому вопросу, сводится в конечном счете к размерам выплаченной суммы. Если предприятия Рейнско-Вестфальского угольного синдиката отчисляли НСДАП по 5 пф. с каждой проданной тонны угля, то это составляло примерно около 6 млн марок ежегодно. Те, кто утверждают, что такого решения не было, называют меньшую сумму.

Так, согласно данным Августа Хейнрихсбауэра, игравшего в свое время видную роль в органах по связи рурской промышленности с политическими партиями, начиная с весны 1931 г. предприятия угледобывающей промышленности выделяли ежемесячно НСДАП через Грегора Штрассера по 10 тыс. марок. Кроме того, для поддержки издаваемого нацистским экономическим экспертом (впоследствии имперским министром хозяйства) Вальтером Фун-ком «Вестника политико-экономической информации» ежемесячно выделялось от 2 до 3 тыс. марок . Для проведения выборов в рейхстаг в 1931 г. нацистской партии была выделена единовременная субсидия в размере 100 тыс. марок. Около 60 тыс. марок было передано в 1931—1932 гг. местной эссенской организации национал-социалистской партии и выходившей в Эссене нацистской газете «Национальцайтунг».

Кроме того, из средств Союза предпринимателей Северо-Западной Германии по инициативе его генерального секретаря Людвига Грауерта НСДАП были несколько раз выданы субсидии размером в 200—300 тыс. марок на расширение газеты «Национальцайтунг» и на предвыборную кампанию в 1932 г.30 Примеру Союза предпринимателей Северо-Запада вскоре последовали Объединение стальной промышленности Северо-Западной Германии и Союз по защите совместных экономических интересов в Рейнской области и Вестфалии .

По мнению многих исследователей (в том числе Хальгартена). данные, приводимые Хейнрихсбауэром, значительно преуменьшены, что неудивительно, учитывая ту роль, которую он лично играл в подкармливании нацистской партии. Вероятнее всего, все суммы, о которых он пишет, выделялись не вместо отчислений 5 пф. с каждой проданной тонны, а наряду с ними.

Кроме угольной промышленности, в финансировании НСДАП стали принимать все большее участие и другие промышленные концерны. Осуществлялось оно через созданный этими концернами политический фонд, которым распоряжался Альфред Гутенберг. По оценке Тиссена, на протяжении нескольких лет, предшествовавших 1933 г., в кассы национал-социалистов поступала 1/5 всех средств фонда, что составляло около 2 млн марок в год . Сам Тис-сен взял полностью на себя финансирование строительства «Коричневого дома» в Мюнхене (300 тыс. марок), а также передавал крупные суммы (в общем около 150 тыс. марок) лично Герингу .

Особенно увеличились поступления в нацистскую партийную кассу после организованного Тиссеном выступления Гитлера в Промышленном клубе в Дюссельдорфе 27 января 1932 г. Значение этого выступления было впоследствии сильно раздуто нацистской пропагандой. Тем не менее не вызывает сомнения, что после торжественной встречи, устроенной нацистскому фюреру самыми влиятельными промышленниками Германии, его политический вес в правящих кругах существенно возрос .

Особого упоминания заслуживает роль банков. Их связь с НСДАП была не менее прочной. В числе сторонников нацистов с самого начала фигурировал член правления Немецкого банка фон Штаус. В декабре 1930 г. Штаус свел своего приятеля и коллегу Ялмара Шахта, бывшего президента Рейхсбанка, с Германом Герингом . С этого момента Шахт стал одним из самых ярых приверженцев национал-социализма среди германских банкиров.

Среди лиц, наиболее близких к нацистской партии, видное место занимали кёльнские банкиры Генрих фон Штейн и барон Курт фон Шредер, член правления Имперского кредитного общества Отто Христиан Фишер и Фридрих Рейнгарт из К'оммерческого банка, представители страховых обществ  К.  Шмитт и Хильгарт.

Очевидно, что поддержка ими НСДАП, нуждавшейся в средствах, не была бескорыстной. Действительно, как сообщает Брюнинг, от банкиров в кассу НСДАП поступали весьма существенные суммы: «. . .по крайней мере один из них, как стало известно, оказывал начиная с 1928 г. самую щедрую денежную поддержку нацистам и другим националистическим партиям. . .» . Размеры этой поддержки до сих пор неизвестны.

Еще большее значение, чем непосредственная финансовая помощь, имело удостоверение банками кредитоспособности нацистов. Несмотря на щедрую поддержку, расходы НСДАП превышали доходы. Это вынуждало лидеров национал-социалистов постоянно прибегать к займам. Накануне прихода Гитлера к власти долги НСДАП составляли около 12 млн марок, а по некоторым подсчетам — даже больше . При этом большая часть долгов была просрочена и оплата по ним откладывалась из месяца в месяц. Очевидно, что большие кредиты могли быть предоставлены (особенно когда речь шла о не очень крупных фирмах) лишь в том случае, если займы были гарантированы банками.

Список лиц, финансировавших нацистов, был бы неполным, если бы в нем не было отведено достойное место нефтяному магнату Детердингу. Полновластный хозяин «Ройял датч шелл», он как бы олицетворял наиболее воинственные круги монополистического капитала. Вокруг него группировались международные авантюристы. В его окружении разрабатывались планы контрреволюционных переворотов и интервенций. Из его кассы черпали средства правые партии и организации во всем мире. «Я лично считаю, —говорил Детердинг, излагая свое кредо, — что так называемая демократия в том виде, как она понимается общественным мнением в большинстве стран, — это не что иное, как рай для бездельников. . . Если бы я был всемирным диктатором, я расстрелял бы всех бездельников, которые попались бы мне на глаза» .

Неудивительно, что вскоре после того, как гитлеровская партия получила известность за пределами Баварии, Детердинг проявил к ней особое внимание. К началу 30-х годов пожертвования от «Ройял датч шелл» заняли видное место среди поступлений в нацистскую партийную кассу. В частности, предвыборные кампании нацистской партии в 1932 г., исход которых сыграл значительную роль в приходе Гитлера к власти, велись в большей степени на деньги Детердинга. Всего, по некоторым данным, Детердинг ассигновал нацистской партии до ее прихода к власти около 10 млн марок    .

Таким образом, значительная часть крупных немецких промышленников в той или иной степени участвовала в финансировании НСДАП, создав тем самым условия для ее прихода к власти. Финансирование гитлеровской партии продолжалось и после того, как Гитлер возглавил правительство.

Весьма показательны результаты встречи крупных промышленников с Гитлером, состоявшейся 20 февраля 1933 г. в служебном помещении президента рейхстага Геринга. Германские монополии были представлены на встрече наиболее влиятельными деятелями. Кроме Шахта, на встречу явились Густав Крупп фон Болен, директор «Гельзенкирхенер бергверкс А. Г.» Альберг Феглер, генеральный директор «Эссенер штейнколен-бергверке А. Г.» Эрнст Тен-гельман, Георг фон Шницлер из «И. Г. Фарбениндустри»,.Герман Беренс (представитель буроугольной промышленности), руководящие д-еятели электротехнических компаний «АЭГ» и «Сименс», металлообрабатывающей и текстильной промышленности, а также видные банкиры  (всего 20 — 25 человек) .

Характерно, что среди присутствующих оказались представители и тех монополий, которые до этого делали ставку на другие политические партии и не имели прямой связи с нацистами. В частности, совещание 20 февраля явилось первой встречей Гитлера и Крупна.

В своем выступлении на совещании Гитлер был предельно откровенен. Он провозгласил программу ликвидации остатков парламентского строя и установления неограниченной диктатуры. Слушателям было дано понять, что руководство НСДАП не намерено связывать себе руки соображениями формальной законности и будет проводить свою программу вне зависимости от исхода выборов. На осуществление этой программы Гитлер потребовал от промышленников новых крупных субсидий .

Собравшиеся ответили на этот призыв полной поддержкой. Когда Шахт предложил присутствующим не тратить времени на разговоры, а открыть сейфы, этой рекомендации последовали все без исключения. После краткого обмена мнениями промышленники выразили согласие выделить 3 млн марок, которые должны были быть разделены между партиями гитлеровской коалиции (НСДАП, НННП и ННП — Немецкая народная партия) в соответствии с их представительством в прежнем рейхстаге. Львиную долю этой субсидии получили, естественно, нацисты .

Пытаясь объяснить позицию, занятую 20 февраля промышленниками, Лохнер ссылается на «гипнотическое влияние», которое-де оказывал на своих слушателей Гитлер. Кроме того, утверждает он, промышленников весьма привлекло заявление выступившего после Гитлера Геринга о том. что предстоящие выборы будут последними. Они восприняли его лишь в том смысле, что им не придется больше давать денег на предвыборную кампанию, и «не заметили», что речь идет о перевороте, который ликвидирует парламентскую систему.

Удивительная картина! Руководители германской промышленности в роли недорослей-несмышленышей, способных поддаться дешевым эффектам гитлеровского ораторского «искусства» и не понимающих смысла обращенной к ним речи. Крупп, присутствовавший на совещании 20 февраля, оценивал эту роль иначе. В 1945 г., находясь в заключении, на вопрос допрашивавшего его офицера, почему он и его коллеги поддержали приход Гитлера к власти, он цинично ответил: «Экономика нуждается в спокойном поступательном развитии. В результате борьбы между многими немецкими партиями и беспорядка не существовало возможности для производственной деятельности. Мы. члены семьи Крупна, не идеалисты, а реалисты. . . У нас создалось впечатление, что Гитлер обеспечит нам необходимое здоровое развитие. И он действительно сделал это. . . Жизнь — это борьба за существование, за хлеб, за власть. . . В этой суровой борьбе нам было необходимо суровое и крепкое руководство» .

Аналогичной позиции придерживался Я. Шахт, заявивший в апреле 1933 г.: «Политическое развитие идет в том направлении. которое   было  давно  желательным   для   президиума   Имперского союза немецкой промышленности» .

Нет! Крупп, Шахт и другие промышленные и финансовые магнаты хорошо представляли, о чем идет речь и во имя чего они платят деньги.

Более детального рассмотрения заслуживает другой аргумент, используемый для оправдания фирм, финансировавших нацистов уже после прихода Гитлера к власти. Утверждают, что это финансирование нельзя считать добровольным, поскольку оно осуществлялось в условиях тоталитарного нацистского господства .

Было бы, разумеется, неверным отрицать, что после того, как фашистский режим достаточно укрепился, он получил в свои руки рычаги, позволявшие оказывать нажим даже на крупные монополии, от которых он прежде прямо зависел. Тем более это относится к мелким фирмам, которые в ряде случаев становились объектом беспардонного шантажа и поборов со стороны нацистских должностных лиц самого различного ранга.

Однако к вопросу о финансировании нацистской партии эти соображения имеют косвенное отношение. Об этом свидетельствуют, в частности, следующие обстоятельства.

Во-первых, решающую роль в этом финансировании по-прежнему играли монополии, оказывавшие нацистам активную поддержку еще в то время, когда они выступали лишь в роли просителей. Во-вторых, решения об оказании НСДАП регулярной финансовой поддержки были приняты тогда, когда позиции Гитлера были еще непрочными и он не мог позволить себе открыто ссориться со своими благодетелями.

Было ли финансирование нацистской партии монополиями формой откупа, позволявшего избавиться от назойливого вмешательства нацистов во внутренние дела предприятий? Конечно, в какой-то степени оно преследовало и эти цели. Однако, когда речь шла об откупе, деньги обычно давались непосредственно главарям фашистской клики. Так, Геббельсу в день рождения берлинский магистрат при активном участии берлинских промышленников подарил «загородную виллу», представлявшую собой комплекс роскошных зданий. Геринг в честь своего 50-летия получил от промышленников ряд ценнейших произведений искусства, в том числе уникальный сервиз севрского фарфора из 2400 предметов стоимостью в 500 тыс. марок 7.

Когда же речь шла о субсидиях НСДАП как партии, они выде-лялись прежде всего потому, что ее политика устраивала монополии, шла им на пользу. О том, что это именно так, свидетельствуют и   обстоятельства  решения  о   предоставлении   таких  субсидий  и формы субсидирования.

Одной из таких форм были отчисления «в фонд Адольфа Гитлера», за счет которого финансировались все «благотворительные» и «социальные» мероприятия нацистской партии. Размер отчислений составлял примерно 0,5 % от суммы заработной платы и жалованья, выплаченной соответствующей фирмой.

Показательно, что инициатива создания этого фонда исходила не от нацистских инстанций, а от самих промышленников. Впервые эта идея была выдвинута управляющим делами Центрального объединения немецких предпринимательских союзов Роландом Браувейлером и была поддержана всеми крупными монополиями. Крупп фон Болен, характеризовавший этот фонд в письме Шахту как выражение «благодарности нации фюреру» , взял на себя руководство им в качестве представителя германской промышленности.

Уже в первый год создания фонда (1933) перечисленные в него суммы составили около 30 млн марок. Впоследствии они возрастали в соответствии с ростом оборота крупных монополий, для которых приход нацистов к власти открыл новые возможности промышленного развития.

Это достаточно наглядно можно проследить на примере динамики отчислений, производимых концерном «И. Г. Фарбениндустри»    :

Год

Рейхс-

Год

Рейхс-

Год

Рейхс-

марки

марки

марки

1933

3 584 070

1937

5 467 626

1941

8 057 982

1934

4 020 205

1938

8 156 315

1942

13 436 201

1935

4 515 039

1939

7 539 857

1943

8 588 650

1936

4 960 636

1940

7 471 620

1944

8 402 152

Всего «И. Г. Фарбениндустри» выделила нацистской партии в порядке добровольных отчислений около 84 млн марок .

Своеобразной формой финансирования НСДАП была деятельность группы промышленников и банкиров, первоначально именовавших себя «кружком друзей экономики». Создание этого кружка относится к середине 1932 г., когда экономический советник Гитлера промышленник Кепплер («Браунколе-Бенцин А. Г.») по просьбе фюрера привлек к участию в нем 12 банкиров и промышленников, выразивших готовность в неофициальной форме излагать руководству национал-социалистской партии свои взгляды о мерах по преодолению экономического кризиса и ликвидации безработицы . В частности, Кепплер привлек к сотрудничеству Ялмара Шахта, Курта фон Шредера, Августа Ростберга (концерн «Винтерсхалл»), Готфрида фон Бисмарка  (представитель юнкерства), Отто Штейнбринка («Ферайнигте штальверке»), Хейнриха Шмидта и Эвальда Хеккера (угольная промышленность), Рудольфа Вингеля (концерн Сименса), Эмиля Гельфериха («Дойч-американише петролиум гезельшафт»), Эмиля Майера («Дрез-денер банк») и Фридриха Рейнхарда («Коммерц унд приват-банк»). Иными словами, с самого начала в кружке Кепплера были представлены и крупнейшие фирмы, и аграрии, и самые влиятельные банки.

Впоследствии к работе кружка были привлечены Фридрих Флик, Гейнрих Боттефиш («И. Г. Фарбениндустри»), Карл Лин-деман («Атлас-верке»), Риттер фон Хальт (Немецкий банк), Курт Шмидт (Алианц-Ферзихерунгс-концерн)  и т. д.52

После прихода Гитлера к власти число желающих вступить в кружок Кепплера настолько выросло, что его руководители прибегли к самому тщательному отбору. Тем не менее через несколько лет он объединял уже 40 человек, представлявших всю промышленную и банковскую элиту гитлеровской Германии .

Поскольку после 1933 г. связи промышленников с Гитлером стали осуществляться по другим каналам, участники кружка начали все больше концентрировать внимание на деятельности главной террористической организации фашистского режима — СС. Со временем кружок Кепплера превратился в своеобразного шефа органов СС. В кружок вошли личный адъютант Гиммлера Карл Вольф, начальник экономического управления СС Освальд Поль и один из руководителей Имперского управления безопасности, Отто Олендорф. Время от времени члены кружка встречались с Гиммлером, заслушивали информационные доклады деятелей СС и даже выезжали вместе с Гиммлером для осмотра концентрационного лагеря в Дахау. В связи с этим кружок Кепплера стал широко известен в нацистских кругах как «кружок друзей рейхс-фюрера СС» — название, приобретшее затем официальный характер.

Со своей стороны члены кружка время от времени выделяли в пользу СС различные суммы. Начиная с 1936 г. эти пожертвования приняли регулярный характер. В кёльнском банке Штейна был открыт специальный счет, на который перечислялись соответствующие средства. В среднем ежегодно в фонд СС поступало около 1 млн марок .

О том, как составлялась эта сумма и кто непосредственно принимал участие в субсидировании СС, дает представление приводимая ниже сводка пожертвователей за 1944 год (в тыс. рейхсмарок) :

Д-р Рудольф Вингель («Сименс Шукерт А. Г.») 100

Д-р Генрих Бютсфиш и Герман Шмитц («И. Г. Фар- 100

бениндустри»)

Д-р Фридрих Флик  («Мительдойче штальверке 100

ГмбХ»)

Д-р Карл Виттер фон Хальт (Немецкий банк) 75

Эвальд Хеккер  («Ильзедер хютте») 25

Эмиль Хельферих («Дойч-американише петролеум- 10
гезельшафт»)

Карл Линдеман  (оттуда же) 10

Он же, лично 4

Д-р Рихард Казеловски (фирма «Эткср») 40

Д-р Альфред Ольшер («Рейхс-кредит А. Г.») 30

Проф. Эмиль Майер и д-р Карл Раше («Дрезденер 50
банк»)

Гельмут Ренерт («Райнметалл-Борзиг А. Г.») 50

Он же от «Буш егер люденшейдер металверке» 10

Аугуст Ростерг  («Винтерсхалл А. Г.») 100

Отто Штейнбринк («Ферайнигте штальверкеА. Г.») 100

Барон Куртфон Шредер («Браунколе-Бенцин А. Г.») 100

Он же от «Фельтен унд жулеам газверк А. Г.» 20

Он же от «Микст унд генест А. Г.» 5

Он же от «К. Лоренц А. Г.» 20

Он же от шахты «Пронесен» 50

Он же, лично и проценты 16

Всего, таким образом, в 1944 г. в распоряжение рейхсфюрера СС" Гиммлера было передано 1015 000 рейхсмарок.

Разумеется, в это время СС была достаточно богатой организацией, и миллион марок, полученный ею от «шефов», не мог изменить ее финансового положения. На нее работали миллионы рабов в лагерях смерти, в ее кассы стекались огромные суммы из различных стран порабощенной и истерзанной Европы. Однако ежегодно вручаемый миллион был тоже нелишним. Тем более что он был вещественным доказательством солидарности изысканных господ из «высшего общества» с одной из самых преступных организаций,   которую   когда-либо   знала   история   человечества.

Таким образом, на протяжении всей своей истории НСДАП пользовалась финансовой поддержкой промышленных кругов. Размеры поддержки зависели от общей политической и экономической обстановки, от степени влияния нацистской партии и многих других причин.

Разумеется, сами по себе деньги не «сделали» национал-социалистскую партию. Однако без финансовой поддержки она не сумела бы развернуть эффективной пропаганды, благодаря которой небольшая группа завсегдатаев мюнхенских пивных превратилась в массовую партию, сумевшую повести за собой значительную часть немецкого народа. Без такой поддержки НСДАП не смогла бы с необходимым размахом участвовать в следовавших одна за другой предвыборных кампаниях в 1929—1933 гг. Если бы не деньги монополий, у НСДАП не было бы столь мощной ударной силы, как штурмовые отряды, сыгравшие решающую роль в установлении террористической диктатуры в Германии, особенно в первые месяцы после прихода Гитлера к власти. Наконец, деньги монополий помогли национал-социалистам проводить внутри страны политику социальных подачек, которая в немалой степени способствовала стабилизации нацистского режима и сохранению им массовой базы .

Политическая поддержка национал-социализма

При всей важности финансовой стороны дела она не является единственной. Не меньшее значение имела политическая поддержка национал-социализма, без которой приход фашизма к власти в Германии в конечном счете был бы невозможен.

Такая поддержка была неодинаковой и зависела от тактики, избираемой монополистической верхушкой в связи с обстановкой. В минимальной степени она проявлялась тогда, когда крайне правые силы рассматривались в качестве запасного варианта, в максимальной — когда проблема перехода к чрезвычайным формам господства становилась актуальной.

Особенно активной политическая поддержка нацистской партии стала в конце 20-х —начале 30-х годов, когда идея привлечения ее к власти стала приобретать среди буржуазии все большую популярность.

В чем состояла эта поддержка? Прежде всего в изменении отношения к нацистской партии политических сил, выражавших взгляды крупной буржуазии. Если до этого нацистская партия почти не бралась в расчет как возможный участник даже самых правых коалиций, то с 1930 г. она стала объектом политического ухаживания с различных сторон.

Определенную роль в этом сыграло, конечно, то, что в 1930 г. НСДАП удалось добиться большого успеха на выборах и образовать крупную фракцию в рейхстаге, что соответственно усилило ее вес в происходившей тогда парламентской игре. Однако одно это не может объяснить усиленного заигрывания с нацистами, вошедшего тогда в моду.

Не меньшим политическим весом обладала в это время германская социал-демократия. На протяжении предшествующего десятилетия она была верным партнером буржуазных партий в различных правительственных коалициях. Ее лояльное сотрудничество с буржуазными партиями убедило их в том, что участие социал-демократических лидеров в управлении государством не только не сопряжено с угрозой капиталистическому строю, но, напротив, обеспечивает буржуазии наиболее безболезненное политическое развитие.

К началу 30-х годов политика социал-демократии не изменилась.  В  ней  не наступило какого-либо серьезного сдвига  влево, у руководства СДПГ находились все те же люди. И тем не менее с 1930 г. буржуазные партии отказались от сотрудничества с социал-демократией в общегерманском масштабе. Монополистическая буржуазия была намерена искать выход из кризиса прежде всего в решительном наступлении на социальные и экономические права рабочего класса, завоеванные им в результате ноябрьской революции 1918 г. Для проведения такой политики социал-демократия, сохранявшая свои связи с рабочим движением, была малопригодна. И эту позицию не могли уже изменить никакие соображения парламентской арифметики.

Разумеется, возросший интерес крупной буржуазии к национал-социалистам не мог просто снять политические противоречия и соперничество, существовавшие между центристскими, правыми и крайне правыми политическими силами Веймарской республики. Политические партии добровольно самоубийством не кончают. Традиционные политические партии германской буржуазии с глубоким недоверием наблюдали за новым фаворитом, пытаясь добиться такого положения, чтобы не он диктовал им свою волю, а они поставили его себе на службу.

Соперничество и борьба за решающие позиции в правом блоке, который должен был образовать политическую опору готовящейся реакционной диктатуры, продолжались вплоть до начала 1933 г. и значительно затянули агонию Веймарской республики. Однако давление монополистической буржуазии в пользу объединения всех крайне правых сил под эгидой национал-социалистов оказалось настолько сильным, что в конечном итоге все политические и личные препятствия, стоявшие на этом пути, оказались преодоленными .

Первым убедительным свидетельством того, насколько мощным было давление, явилось возникновение осенью 1931 г. так называемого Гарцбургского фронта. Это было своеобразное объединение вокруг некоторых общих лозунгов крайне правых сил, опирающихся на монополистическую буржуазию. Фронт этот оказался непрочным. Борьба за гегемонию в крайне правом движении еще была не преодолена. Немецкая национальная народная партия, возглавляемая Гугенбергом, опираясь на свои многолетние тесные связи с правящими кругами страны, рассчитывала играть в этом фронте роль патрона, опекающего национал-социалистов, которым отводилась роль «серой скотины». Поскольку эти притязания не отвечали фактическому соотношению сил, сложившемуся в лагере реакции, НСДАП вскоре вышла из этого фронта. Однако, несмотря на свою недолговечность, Гарцбургский фронт сыграл весьма важную роль в процессе консолидации политического авангарда германской монополистической буржуазии,  послужив прообразом будущей коалиции, но уже под руководством национал-социалистов.

Фактически последний год существования Веймарской республики был прежде всего годом закулисной борьбы вокруг условий привлечения нацистов к государственной власти. Уже не стоял вопрос, нужно ли предоставить национал-социалистам возможность участвовать в осуществлении диктатуры. Речь шла о том, на каких условиях будет осуществляться это участие. Политические силы, управлявшие до тех пор Германией, главной опорой которых был престарелый президент Гинденбург, были склонны отвести НСДАП подчиненное место. Гитлер и его окружение требовали всей полноты власти. Покровители нацистов, число которых среди монополистической буржуазии непрерывно увеличивалось, настаивали на объединении всех сил реакции вокруг Гитлера как будущего диктатора.

О том, какую энергичную форму принимал их нажим, свидетельствует один из немногих ставших известными документов, относящихся к этому периоду.

Вскоре после выборов в июле 1932 г., продемонстрировавших падение влияния НСДАП, обеспокоенные сторонники фашистской формы правления приняли решение ускорить приход Гитлера к власти, обратившись непосредственно к президенту. Впервые эта идея была высказана Кепплером и горячо поддержана Шахтом. После обмена мнениями с рядом промышленников Кепплер набросал проект письма, в котором излагалось мнение монополистов о характере правительства, необходимого Германии. Письмо призывало Гинденбурга без промедлений назначить рейхсканцлером Адольфа Гитлера, который, как утверждалось в письме, лишь один может выполнить роль «спасителя страны» в сложившейся критической обстановке.

«Передача ответственного руководства президентским кабинетом, состоящим из избранных в личном и деловом отношениях сил, фюреру сильнейшего национального движения, — успокаивал Гинденбурга автор письма, — поможет устранить извращения и ошибки, неизбежно свойственные любому массовому движению, и побудит к сотрудничеству с ним миллионы людей, стоящих пока в стороне».

Копия этого письма была найдена в 1945 г. в развалинах кёльнского банкирского дома Штейна. К ней был прикреплен написанный карандашом перечень сорока промышленников, которым предполагалось разослать письмо на подпись. В таком виде этот документ был предъявлен Нюрнбергскому трибуналу.

Впоследствии защитники германских монополий приложили немало усилий, чтобы ослабить воздействие данного документа. С этой целью было использовано то обстоятельство, что была найдена лишь копия письма, адресованного Гинденбургу. Кроме того, оставалось неизвестным, кто из промышленников, которым было направлено письмо, в действительности поставил под ним свою подпись.Так, например, Лохнер, не отрицая самого факта подготовки текста письма Кепплером, утверждал, что с уверенностью можно говорить лишь о подписи, которую поставил под ним Шахт. Более того, он вообще выражал сомнение в том, было ли в конечном счете отправлено указанное письмо адресату. Подобную же позицию заняли К. Брахер и некоторые другие .

Сокрушительный удар по этой позиции нанесла публикация Альберта Шрейнера, установившего местонахождение оригинала письма промышленников Гинденбургу. Этот оригинал (или, точнее, оригиналы, ибо президенту было направлено не коллективное письмо за рядом подписей, а несколько идентичных писем) хранится в Центральном архиве ГДР в Потсдаме в деле бюро рейхс-президента. Текст документов, найденных в архиве, полностью идентичен тексту копии, предъявленной Нюрнбергскому трибуналу. В этом же деле имеется копия ответного письма от 19 ноября 1932 г. за подписью начальника канцелярии рейхспрезидента статс-секретаря Майсснера: «С переданным мне Вами сегодня днем обращением представителей немецкой промышленности я ознакомил г-на рейхспрезидента. Г-н рейхспрезидент принял это обращение к сведению и поручил мне с благодарностью подтвердить факт его получения»    .

Эта находка не только документально доказала, что письмо, вокруг судьбы которого велись ожесточенные споры, было доставлено . президенту. Она подтвердила также, что это письмо, как следует из формулировки, примененной Майсснером, рассматривалось президентом как обращение «представителей немецкой промышленности». Еще большее значение имело то, что найденные документы позволили с предельной точностью определить, кто же из германских промышленников требовал немедленной и безоговорочной передачи власти национал-социалистам.

Как следует из материалов дела, обращение к Гинденбургу было с самого начала поддержано Ялмаром Шахтом, бароном Куртом фон Шредером (банкирский дом Штейна), Фрицем Тиссе-ном, председателем «Сельского союза» (Лапдбунда) графом Калькройтом, Фридрихом Рейнгартом («Коммерц унд приват-банк»), владельцами судоходных компаний Куртом Верманом и Фрицем Бейндорфом, Куртом фон Эйхборном (Ландбунд), Эмилем Хельфферихом («Дойч-американише петролеумс-гезель-шафт»), Эвальдом Хеккером («Ильзедер Хютте»), Карлом Крог-манном (правящий бургомистр Гамбурга), Эрвином Люббертом («Феркерсвезен ГмбХ»), Эрвином Мерком («И. Г. Фарбен»), Иохимом фон Оппен-Данненвальде (Ландбунд), Рудольфом Венцки   (Ландбунд), Ф.  X.  Виттхефтом   (судостроительная  промышленность). Августом Ростергом (концерн «Винтергхал»), графом фон Кейзерлинк-Каммерау (Ландбунд), фон Рор-Манце и Энгельбертом Бекманом.

Спустя несколько дней о своем согласии с текстом письма сообщили Альберт Феглер («Ферайнигте штальверке»), Пауль Рейш («Гуте-Хофнунге-хютте») и Фриц Шпрингорум (концерн «Хеша»), подчеркнув, однако, что из политических соображений они не могут афишировать участия в этой инициативе и официально поставить свои подписи    .

Поскольку обращение было подписано лицами, игравшими первостепенную роль в экономической и политической жизни Германии, очевидно, что Гинденбург не мог позволить себе игнорировать его при принятии важнейшего политического решения. Через три дня после поступления петиции, 21 ноября 1932 г., Гинденбург принял Гитлера и предложил ему провести консультации относительно возможности создания под его руководством ]работоспособного правительства, опирающегося на парламентское большинство. На этот раз, однако, сделка еще не состоялась. Не рассчитывая на поддержку парламента, подозревавший ловушку Гитлер потребовал предоставления ему чрезвычайных полномочий для формирования президентского кабинета. Гинденбург отказался сделать это и предложил фюреру подумать. 23 ноября Гитлер ответил Гинденбургу вежливым отказом. 24 ноября Майсснер от имени Гинденбурга сообщил Гитлеру, что двери для переговоров остаются открытыми .

Огромное значение поддержка монополий имела во время заключительного акта закулисной интриги, в результате которой Гитлер стал рейхсканцлером Германии. В последний момент, когда политический торг, казалось, зашел в тупик, ими были приняты самые решительные меры. Нажим оказывался с двух сторон. Опасаясь, как бы Гитлер не пошел на уступки в торге (а это существенно ослабило бы его позиции в руководстве НСДАП и усилило центробежные тенденции в национал-социалистском движении), его покровители всячески укрепляли его в намерении настаивать на передаче власти безо всяких условий.

Особенную активность в этом отношении проявлял Шахт. В своих письмах Гитлеру он всячески ободрял упавшего духом нацистского фюрера, призывал его держаться твердо и неуступчиво. Так, в письме от 29 августа 1932 г. Шахт еще раз подтверждал насущную необходимость того, чтобы НСДАП добилась свободы рук в кабинете, который будет сформирован с ее участием. В письме от 12 ноября он писал Гитлеру, что развитие событий может иметь только один исход — его канцлерство . Очевидно также, что обращение к Гинденбургу, в организации которого Шахт играл весьма важную роль, имело своей задачей не только повлиять на Гинденбурга, но и укрепить решимость самого Гитлера, показав ему, сколь мощные силы оказывают ему поддержку. С другой стороны, велась энергичная обработка Папена, которого убеждали отбросить личные амбиции и согласиться на роль надзирателя при Гитлере, уступив ему первое место.

Переход Папена и стоящей за ним группы промышленников и аристократов из так называемого «Клуба господ» на позиции союза с Гитлером при гегемонии НСДАП послужил важным толчком, побудившим Гинденбурга принять свое злополучное решение. Но, исследуя обстоятельства этого перехода, мы вновь сталкиваемся с той же самой группой монополистов, усиленно покровительствовавшей нацистам.

Прежде всего через них был установлен контакт между Папе-ном и Гитлером. 16 декабря 1932 г. в «Клубе господ» во время торжественного годового собрания Папен имел беседу с банкиром фон Шредером, в ходе которой была подчеркнута желательность доверительной встречи с Гитлером. Фон Шредер передал сообщение об этом Кепплеру. Кепплер, в свою очередь, написал письмо Гитлеру, в котором информировал его о предложении Папена и рекомендовал для проведения встречи дом Шредера в Кёльне .

В этом доме 4 января 1933 г. и состоялась получившая широкую известность встреча Папена с Гитлером, которая с полным основанием считается непосредственной прелюдией к захвату власти фашизмом. Правда, формально во время этой встречи окончательной договоренности достигнуто не было. Папен предложил Гитлеру войти в кабинет Шлейхера в качестве вице-канцлера, т. е. повторил в несколько измененной форме предложение, делавшееся Гитлеру и ранее. В то же время он дал понять, что такое решение могло быть промежуточным. После этого речь зашла о возможности дуумвирата Папен —Гитлер .

В конце встречи Гитлер дал согласие войти в кабинет вместе с Папеном и другими «национальными» политиками. На этой базе была согласована совместная программа, предусматривавшая усиление борьбы против «большевизма», перестройку управления промышленности с учетом необходимости предоставления большего влияния союзам промышленников, оживление экономической конъюнктуры, разрыв с Версалем и укрепление экономической и военной мощи Германии.

Собственно говоря, это и была та программа, на которой можно было объединить всех сторонников правительства «твердой руки».

Весьма характерно в этой связи, что уже несколько дней спустя, 12 января 1933 г., Геббельс смог записать в своем дневнике: «финансовое положение  (партии) внезапно улучшилось» .

В ночь с 10 на 11 января в квартире Риббентропа в Берлине состоялась вторая встреча Папена с Гитлером, посвященная обсуждению уже частных вопросов, а 18 января — третья, на которой со стороны НСДАП, кроме Гитлера, присутствовали также Рем и Гиммлер .

К этому времени взгляды сторон настолько сблизились, что, когда 22 января 1933 г. в квартире того же Риббентропа собрался более широкий форум — Гитлер, Фрик, Геринг и Кернер от национал-социалистов, Папен, Майсснер и Оскар фон Гинденбург как представители президента, — им оставалось лишь уточнить свои позиции. Хотя президент еще колебался, судьба находившегося у власти кабинета фон Шлейхера была предрешена .

Впрочем, Шахт и его друзья-монополисты, сделавшие ставку на Гитлера, знали, как будут развиваться события уже в начале января. Весьма показателен в этом отношении эпизод, приводимый официальным биографом Ялмара Шахта Францем Ройтером.

В первые дни января 1933 г., сообщает он, Шахт предсказал своему другу-американцу, который был глубоко уверен в стабильности правительства Шлейхера, что ровно через три недели вся система будет ликвидирована и уступит место режиму Гитлера. 31 января он получил от этого американца телеграмму: «Вы лучший из известных мне пророков. Тем не менее я хочу упрекнуть Вас в неточности: прошло не три недели, а три недели и три дня» . Действительно, Шахт, вероятно, мог бы предсказать приход Гитлера к власти и поточнее. Ведь он не только стоял у истоков событий, но и обеспечивал всю режиссуру.

Назначение Гитлера канцлером было, однако, лишь первым актом установления фашистской диктатуры. Консолидация фашистского режима и установление тоталитарного господства национал-социалистской партии требовали определенного переходного периода. На его протяжении позиции нацистского руководства были весьма непрочными. Это соответственно определяло особую заинтересованность гитлеровцев в поддержке со стороны промышленников. И эта поддержка вновь была оказана.

Очень многое в переходный период зависело от позиции президента. В то время он обладал не только формальной властью — правом назначать и смещать главу кабинета. В его руках была и реальная власть: в качестве президента он был главнокомандующим рейхсвера, большинство генералитета которого было к тому же предано ему лично. До того, пока Гитлер окончательно не закрепился у власти, вопрос о будущем его режимах в значительной степени зависел от отношения к нему Гинденбурга. Представители монополий сделали в это время все, чтобы убедить президента, что Гитлер и его партия незаменимы, что без них в Германии воцарится хаос. Результатом их действий был так называемый «день Потсдама* — демонстрация единства канцлера и президента под знаком «национальной идеи», приуроченная к открытию в гарнизонной церкви в Потсдаме заседаний нового рейхстага, избранного в обстановке фашистского террора 5 марта 1933 г.

Политической поддержкой гитлеровского режима было более чем лояльное выполнение своих функций членами имперского кабинета, направленными туда монополистической буржуазией для того, чтобы осуществлять контроль над фашистской верхушкой. В первом кабинете Гитлера НСДАП составляла меньшинство. Поэтому, если бы в это время монополистическая буржуазия в лице своих уполномоченных в кабинете отказала бы нацистам в поддержке, правительство оказалось бы недееспособным.

Для легализации диктаторского режима Гитлеру был необходим парламентский вотум. В частности, ему нужны были чрезвычайные полномочия, используя которые можно было без труда осуществить фашистскую унификацию. При сложившемся соотношении сил в рейхстаге Гитлер мог получить этот вотум лишь при поддержке старых буржуазных партий. Разнузданные действия штурмовиков, бесчинствовавших по всей Германии, не оставляли никаких сомнений в том, в каких целях будут использованы полномочия, которые запрашивало правительство. Тем не менее они были даны почти без возражений.

Разумеется, голосуя в то время за чрезвычайные полномочия гитлеровскому кабинету, депутаты рейхстага от буржуазных партий уже не обладали полной свободой действий. Выполняя свои функции в обстановке беззакония и произвола, нарушения парламентского иммунитета и угроз со стороны фашистской фракции парламента, они не могли не опасаться за свое будущее.

В определенной степени их действиями тогда руководила обычная трусость. Трусость не может служить оправданием для политических деятелей, когда речь идет о решении, определившем судьбу страны более чем на десятилетие. Но в данном случае трусость не была главной причиной. Утверждая чрезвычайные полномочия гитлеровскому режиму, депутаты буржуазных партий отражали взгляды большинства германской буржуазии. Это стало особенно очевидно, когда спустя некоторое время те же буржуазные партии беспрекословно выполнили требование нацистов о самороспуске, а их депутаты в рейхстаге присоединились к фракции национал-социалистов в качестве  «сочувствующих»

Только благодаря энергичной поддержке буржуазии нацистам удалось осуществить в самые кратчайшие сроки фашистскую унификацию государственного аппарата, а также всей политической и общественной жизни. Собственно говоря, в ходе этой унификации изгнанию подверглись лишь «марксисты» (точнее, социал-демократы, ибо коммунистическая партия была еще раньше загнана в подполье) и некоторые «паписты» — т. е. представители католической партии Центра, отказавшиеся перейти на сторону нацистов. Остальные представители буржуазных партий — в государственных учреждениях, муниципальных управлениях, в общественных организациях, за небольшим исключением, с развернутыми знаменами переходили в нацистскую веру.

Поддержка, оказанная нацистам, была настолько полной, что было дано согласие даже на унификацию «святая святых» монополий — предпринимательских организаций.

24 марта, после того как Гитлер получил от рейхстага чрезвычайные полномочия, Имперский союз немецкой промышленности публично заверил рейхсканцлера в своей полной солидарности с его политикой. Тогда же на заседании президиума Имперского союза было решено направить к Гитлеру делегацию в составе Сименса и Крупна. Их встреча состоялась 1 апреля. После беседы с Гитлером Крупп в качестве президента Имперского союза санкционировал чистку его организаций от «неарийских элементов» и включение в состав президиума нацистских эмиссаров. Заседание правления Имперского союза, состоявшееся 6 апреля, хотя и не без колебаний, утвердило это решение .

Вслед за этим Крупп имел еще две встречи с Гитлером — 25 апреля и 4 мая. В результате состоявшихся между ними переговоров было достигнуто соглашение, официальный текст которого был опубликован в печати. В соответствии с соглашением Имперский союз   немецких   промышленников   брал   на   себя   обязательства:

«1. В том, что касается организации союзов промышленников, привести экономическую ситуацию в соответствие с политическими потребностями.

2. Добиться соответствия новой организации политическим целям имперского правительства. Построить ее столь эффективно и рационально, чтобы она, соответствуя значению промышленности, могла стать действенным инструментом экономики в рамках национального,  социального и экономического восстановления».

«Эта двойная задача, — отмечалось далее в соглашении, — распространяется не только на реорганизацию Имперского союза немецкой промышленности как такового (в частности, проведение всех ставших в связи с этим необходимыми мероприятий организационного и персонального характера), но и включает в себя большой комплекс вопросов профессионально-сословного построения экономики в целом. В связи с этим первостепенной задачей хозяйства и промышленности является ликвидация чрезмерных организационных надстроек и создание простой и действенной структуры при сохранении преемственности с существующими формами и ценного наследия свободного самоуправления. Для решения отдельных актуальных вопросов, например выработки профессионально-сословной структуры, определения весьма важных для экономической жизни этических принципов, разработки валютной, кредитной и налоговой политики, будут созданы специальные совещательные комитеты.

В соответствии с „фюрерским принципом" г-н фон Болен возьмет на себя председательство в этих комитетах, будет иметь право назначать в них своих заместителей и нести полную ответственность за принятые в них решения. После завершения переговоров с имперскими комиссарами и разработки окончательных планов реорганизации промышленных союзов будет созвана специальная конференция руководящих органов» .

Документ этот весьма важен для понимания специфики отношений между монополиями и НСДАП после установления фашистского режима. Некоторые буржуазные исследователи считают его свидетельством капитуляции перед Гитлером и ломают голову над причинами, вынудившими к ней Круппа . Детальное знакомство с приведенным текстом свидетельствует, что о капитуляции в данном случае не может идти и речи. Крупп как доверенное лицо германских промышленников не только сохранил свои прерогативы, но и добился расширения полномочий. Решение вопроса о реорганизации было передано на усмотрение самих предпринимательских союзов. В документе всячески подчеркивается роль промышленников в дальнейшем развитии государства.

В то же время очевидно, что, подписав этот документ, Крупп пошел на уступки. Сама реорганизация, о которой идет в нем речь, была навязана извне. Из документа следует, что руководству союза предпринимателей в своих решениях придется считаться с позицией назначенных НСДАП имперских комиссаров, которые тем самым получили определенные контрольные функции. В решении фиксируется своеобразный примат политики над экономикой, к которому не привыкли германские монополии, диктовавшие во времена Веймарской республики политические решения в зависимости от своих экономических интересов.

Что же побудило Имперский союз немецкой промышленности пойти на уступки? Понять это можно, лишь ознакомившись с еще двумя документами, один из которых был принят до соглашения Гитлера с Круппом, а другой — после него.

7 апреля 1933 г., т. е. на следующий день после того как президиум Имперского союза немецкой промышленности одобрил линию поведения Круппа на переговорах с Гитлером, заместитель фюрера НСДАП Рудольф Гесс издал приказ, в котором членам национал-социалистских производственных организаций, штурмовикам и эсэсовцам, а также любым другим членам НСДАП категорически запрещалось вмешиваться во внутренние дела хозяйственных предприятий, заводов, банков и т. д., предпринимать самовольные смещения и другие аналогичные действия. «Любого рода вмешательство, — говорилось в приказе Гесса, — может быть осуществлено только на основании прямого разрешения уполномоченного НСДАП по экономическим вопросам, который имеет право делать это лишь по согласованию с центральной политической комиссией» .

Этим распоряжением руководство НСДАП категорически пресекло попытки некоторых низовых организаций партии и отдельных национал-социалистов, принявших всерьез антикапиталистические разделы программы НСДАП и ее политические лозунги, осуществить на практике цели «победившей революции».

Указанное распоряжение было строжайше подтверждено 5 мая, после подписания Круппом документа, о котором шла речь выше. В связи с этим в печати было опубликовано официальное сообщение, в котором заявлялось: «Имперское правительство всемерно заинтересовано в том, чтобы хозяйственная жизнь стабилизировалась. Всякое насильственное вмешательство должно быть прекращено и будет прекращено. . . Нервозность, царящая еще в хозяйственных кругах, необоснованна. После проведения мероприятий, касающихся профсоюзов, в хозяйственной жизни наступила консолидация отношений» .

15 июля 1933 г. Гитлером был издан указ, в соответствии с которым при имперском правительстве создавался специальный совещательный орган «Генеральный совет экономики». В состав совета были включены: Герберт Бекке, представитель сельского хозяйства (Берлин), д-р Карл Бош, «И. Г. Фарбениндустри» (Гайдельберг), Ойген Борингер, директор «Максимиллианхютте» (Розенберг-Пфальц), Аугуст Дим, генеральный директор немецкого калийного синдиката (Берлин), банкир Аугуст фон Финк (Мюнхен), Отто Христиан Фишер, президент Центрального объединения немецких банковских предприятий (Берлин), Альберт Хашельсбергер, фабрикант (Эфлинген-Баден), правящий бургомистр Крогман (Гамбург), Крупп фон Болен унд Хальбах (Эссен), руководитель нацистского Немецкого трудового фронта Роберт Лей (Берлин), Карл Люэр, президент торговой палаты (Франкфурт-на-Майне), Фридрих Рейнхард, директор банка (Берлин), Герман Рейшле, руководитель сельскохозяйственных торговых и промысловых кооперативов, барон фон Шредер, банкир и президент торговой палаты (Кёльн), Карл Ф. фон Сименс  (Берлин), Фриц Тиссен (Мюльгсльм-на-Рейне), Альберт Феглер, «Ферайнигте штальверке»   (Дортмунд) .

Впоследствии совет не играл той роли, которая первоначально ему отводилась. Однако в 1933 г., когда был издан этот указ, предполагалось, что совету будет принадлежать решающее слово в определении экономической политики Германии. В соответствии с этим составу совета было уделено первостепенное внимание, в него вошли представители тех же монополий, которые финансировали Гитлера и привели его к власти.

Сопоставляя приведенные выше документы, нетрудно убедиться, что в данном случае речь идет о разделении ролей между НСДАП и Имперским союзом немецкой промышленности, основанном на компромиссе. Учитывая сложную политическую ситуацию, когда выведенные нацистами на улицы толпы требовали реализации их обещаний, промышленники сочли за благо не возражать против передачи Гитлеру и его партии полной свободы политических решений. Чтобы не подрывать авторитета НСДАП, они даже согласились на проведение в предпринимательских союзах такой же реорганизации, какая осуществлялась повсюду. В свою очередь Гитлер взял на себя обязательство положить конец «эксцессам» в отношении промышленных магнатов и предоставить им свободу рук в экономических вопросах.

На основе этого компромисса и была осуществлена реорганизация Имперского союза. Прежде всего он был очищен от неугодных нацистам элементов— «неарийцев», а также лиц, имевших в прошлом какие-либо столкновения с НСДАП. Чистка ударила главным образом по мелкой сошке. Однако в ряде случаев были затронуты и представители предпринимательской верхушки. Так, по требованию уполномоченных НСДАП из президиума Имперского союза был выведен как «неприемлемый для партии» управляющий его делами тайный советник Людвиг Кастль. Характерно, что Крупп, а за ним все остальные члены президиума, несмотря на дружеские отношения с Кастлем, без колебаний санкционировали этот шаг. Под тем же предлогом был снят со своего поста управляющий делами Северо-Западной группы владельцев железоделательных и сталелитейных предприятий Макс Шленкер. Впоследствии, в 1948 г. в заявлении, зачитанном перед военным трибуналом во французской зоне оккупации Германии, Шленкер показал: «В результате доверительных бесед выяснилось, что руководящие деятели промышленности не имели мужества или же не считали целесообразным противиться воле партии» .

Не вызвало никаких протестов и изгнание со всех постов по «расовым причинам» одного из крупнейших магнатов буро-угольной промышленности Пауля Зильверберга. Немецкие промышленники явно придерживались точки зрения, цинично выскаканной  впоследствии   Крупном   фон   Воленом:   «Когда   покупают хорошую лошадь,  не  обращают  внимания  на  парочку  недостатков»

Вскоре после чистки приказом министра хозяйства Имперский союз был преобразован в Имперское сословие немецкой промышленности. В июне 1933 г. к нему была присоединена другая крупная предпринимательская организация — Объединение немецких предпринимательских союзов. Руководителем Имперского сословия был вновь назначен Крупп.

Но на этом реорганизация не закончилась. В феврале 1934 г. правительством был принят Закон о подготовке к органическому преобразованию немецкой экономики, значительно расширявший права министра хозяйства. В частности, закон предоставлял министру право создавать и распускать предпринимательские союзы, изменять и дополнять их уставы. В соответствии с изданной на основе этого закона инструкцией от 27 ноября 1934 г. были созданы имперские группы промышленности, ремесла, торговли, банков и т. д. Круппу был предоставлен пост руководителя имперской группы промышленности .

Хотя сама реорганизация не вызвала возражений у большинства промышленников, а их представители получили в свои руки решающие рычаги управления — в конечном счете сам министр хозяйства Шмидт, сменивший па этом посту Гутенберга, тоже был крупным предпринимателем, — некоторые ее особенности свидетельствовали, что компромисс, заключенный Крупном и Гитлером, не будет прочным. Тоталитарное государство, создаваемое Гитлером, по самой своей сути исключало возможность дуализма, о котором договорились Крупп и Гитлер. Получив в свои руки политическую власть, фашистский фюрер стремился сделать ее абсолютной и поэтому ликвидировал любые проявления самостоятельности, как только представлялась возможность. Установленный им режим служил монополиям, проводил угодную им, выгодную для них политику. Но он не был и не мог быть простой игрушкой в руках отдельных монополистов. Если бы Гитлер считался только с ними, он не мог бы пользоваться свободой политического и, особенно, социального маневрирования и тем самым выполнять свои классовые функции.

Поэтому передача власти фашистскому режиму означала в то же время для монополий и подчинение этому режиму во имя сохранения и расширения своих позиций. Когда фашистский режим достаточно укрепился, немецкие монополисты оказались перед свершившимся фактом. Не всем из них это было по душе.Но о том, чтобы командовать находящейся у власти группой, представители которой, используя свое положение, к тому же сами мало-помалу становились крупными промышленниками или, по крайней мере, весьма состоятельными людьми, не могло быть и речи. Речь могла идти лишь о том, чтобы еще больше сращиваться с политическим и государственным аппаратом «третьей империи» и лояльно с ним сотрудничать. Именно эта тактика и была избрана германскими монополиями.

Монополии и «третья империя». Фашистский вариант государственно-монополистического регулирования

Если бы германские монополии не сделали выбора в пользу фашизма, Гитлер не пришел бы к власти. В этом нет никаких сомнений. Но почему они сделали этот выбор? Разве Веймарская республика не была классической страной монополистического капитализма? Разве сменявшие друг друга парламентские, а затем президентские кабинеты не выполняли воли промышленных и банковских компаний? Разве недостаточно было в то время недовольства монополий принятым властями решением, чтобы возник очередной правительственный кризис? Вопросы эти заслуживают того, чтобы на них остановиться подробнее.

Выше отмечалось, что еще в первые годы Веймарской республики часть промышленников поддерживала тесные контакты с крайне правыми силами. Это обстоятельство отражало специфику тактики монополистического капитала, постоянно сохраняющего в резерве наиболее крайние формы осуществления своей власти. В то же время эти связи с фашистскими и профашистскими силами выражали и специфическую ситуацию, сложившуюся в то время внутри самой монополистической буржуазии.

Поражение Германии в первой мировой войне, победа ноябрьской буржуазно-демократической революции и образование Веймарской республики углубили расхождения, издавна существовавшие среди буржуазии, и вызвали ее раскол на две группы. Одна из них — наиболее влиятельная и связанная преимущественно с современными и развитыми отраслями промышленности, встала на позиции признания свершившихся фактов — необходимости выполнять условия Версальского договора, считаться с парламентским строем и окрепшим, организованным рабочим классом. Подобная позиция определялась, в частности, особенностями экономического положения этой группы. Представленные в ней отрасли были тесно связаны с мировым рынком и в ряде случаев работали на экспорт. Отсюда заинтересованность в сохранении отношений с иностранными государствами, и прежде всего западными соседями. С другой стороны, более высокая производительность труда на современных промышленных предприятиях открывала перед ними большие возможности социального маневрирования, позволяла быть более либеральными в отношении профсоюзов.

Вторая группа, тесно связанная с рухнувшим кайзеровским режимом, сделала ставку на реставрацию прежних порядков. Ее основу составляли концерны, больше других пострадавшие от потери Германией восточных и особенно западных, богатых железной рудой провинций. К ним примыкали фирмы, связанные в прошлом с колониальными интересами и оказавшиеся теперь не у дел. Значительную роль в этой группе играли и чисто военные концерны, производственные возможности которых были ограничены военными статьями Версальского договора.

В союзе с аграриями, особенно восточноэльбским юнкерством, представители этой группы отвергали политику выполнения Версальского договора и требовали установления «устойчивого» режима.

Разумеется, грань между обеими группами носила условный характер. В зависимости от изменения экономических интересов отдельные монополии и личности по нескольку раз меняли свои позиции или ухитрялись поддерживать обе взаимоисключающие друг друга линии поведения. Тем не менее сам по себе этот раскол был фактом, отложившим глубокий отпечаток на политическую жизнь Веймарской республики.

До тех пор, пока первая, наиболее мощная и влиятельная фракция монополистического капитала продолжала делать ставку на Веймарскую республику, шансы национал-социалистов на приход к власти были незначительны. Иными словами, положительное решение вопроса о приходе нацистов к власти зависело от того, в какой степени они могли рассчитывать на изменение позиции данной группы.

Условия для этого создал мировой экономический кризис 1929 —1933 гг., в частности его политические последствия. Кризис расшатал сложившуюся структуру политического управления страной. Поскольку монополии пытались найти выход из кризиса за счет народных масс, главным образом пролетариата, это, как уже отмечалось, уменьшило возможности эффективного использования социал-демократии. С другой стороны, оказались подорванными политические позиции большинства буржуазных партий веймарской коалиции, с деятельностью которых избиратели с полным основанием связывали обрушившиеся на них беды. В результате создалось такое положение, когда парламентский механизм оказался не в состоянии обеспечить нормальное функционирование государственной власти. Это привело к появлению президентских кабинетов, пытавшихся править с помощью чрезвычайных декретов.

Но президентские кабинеты почти не имели массовой базы. А вопрос об этой базе становился все острее и острее. Бедствия, обрушившиеся на население Германии в связи с экономическим кризисом, привели к повышению политической активности даже той части населения, которая прежде держалась в стороне от политики. В то же время они создали благоприятные условия для распространения недовольства существующим режимом.

Впоследствии германские промышленники и их защитники пытались объяснить поддержку, оказанную национал-социализму, главным образом страхом перед «большевистской революцией» в Германии. Однако подобные утверждения отражали в большей степени атмосферу «холодной войны», в период которой они были сделаны, чем действительные настроения, царившие тогда в руководящих кругах германского монополистического капитала,

Усиление революционных настроений в Германии действительно имело место. Об этом свидетельствовали и обострение классовых боев в промышленных районах страны, и заметный рост голосов, подаваемых за коммунистическую партию на выборах, и усиление левых, оппозиционных настроений в социал-демократической партии. Однако вопреки некоторым утверждениям, встречавшимся в то время и в марксистской литературе, Германия не стояла тогда накануне социалистической революции. Подавляющее большинство организованного рабочего класса еще сохраняло реформистские иллюзии и следовало за лидерами социал-демократической партии. Единства действий рабочего класса не только не существовало, но даже не было сделано более или менее серьезных шагов в этом направлении.

Широкие слои мелкой буржуазии, разочаровавшиеся в капиталистическом строе и искавшие путь к изменению обстановки, оказались вне пределов политического влияния рабочего класса и его политического авангарда и стали разменной монетой фашистского политиканства.

Разумеется, в условиях острого политического кризиса среди промышленников нашлись люди, впавшие в панику и пугавшие себя намалеванным ими же красным жупелом. Однако, насколько можно судить, не он больше всего страшил монополистов. Их волновал обостряющийся кризис верхов, практически исключавший возможность выхода Германии из экономического и политического кризиса.

Монополистическая буржуазия, в том числе и та ее фракция, которая прежде стояла на позиции поддержки парламентаризма, была жизненно заинтересована в сплочении сил, стоящих на охранительных позициях. В существовавших тогда условиях добиться такого сплочения можно было двумя путями, — либо провозгласив открытую военную диктатуру, либо передав власть нацистам. Колебания, наблюдавшиеся в это время в кругах монополистической буржуазии, были связаны с выбором одной из этих возможностей, а создание кабинета Шлейхера являлось попыткой проверить возможность объединения правящих классов вокруг военной власти.

Тем временем, как показали выборы осенью 1932 г., стала расползаться и массовая база национал-социализма. Возникла, как отмечал Герман Раушнинг, угроза перехода национал-социалистских масс к левым . Чтобы избежать этого процесса, который сделал бы кризис верхов еще более острым, основная фракция германской буржуазии окончательно переориентировалась на фашизм. Выбор был сделан.

Разумеется, существовал и ряд обстоятельств, тормозивших такое решение. В кругах монополистической буржуазии не принимали всерьез «антикапиталистической» фразеологии фашизма: в противном случае вопрос о допуске его к власти вообще бы не поднимался. Там хорошо понимали, что Гитлер и его окружение будут проводить не программу из 25 пунктов — официальное изложение целей национал-социалистов, а другую программу, о которой говорил Гитлер в своей речи в Промышленном клубе в Дюссельдорфе.

В то же время в монополистических кругах отдавали себе отчет в том, что передача власти такому массовому движению не может быть осуществлена «без издержек», т. е. уступок мелкобуржуазной массе, составлявшей политическую пехоту национал-социализма. Серьезно беспокоила их и «чрезмерная» радикальность некоторых национал-социалистских лидеров, особенно группы Грегора Штрассера, чересчур буквально понимавших слово «рабочая» в официальном названии НСДАП. Поэтому-то прелюдией к окончательному решению в пользу фашизма стал разрыв Гитлера со Штрассером, и в первый кабинет Гитлера для «страховки» был введен ряд сугубо «буржуазных» министров, которым была поручена роль «гувернеров».

Вместе с тем не следует преувеличивать значение таких опасений. Основываясь на прежнем опыте, в монополистических кругах ошибочно считали, что национал-социалисты будут легко поддаваться руководству. Эту точку зрения достаточно ясно выразил близкий друг Гинденбурга юнкер Ольденбург-Янушау, сыгравший важную роль в решении президента поручить Гитлеру формирование кабинета министров: «Мы, — заявил он, — как-нибудь справимся с этими симпатичными парнями» 83. Во всяком случае, промышленные и банковские магнаты пришли к выводу, что фашистский вариант следует попробовать, даже в том случае если это связано с опасностью неизбежного бурного переходного периода.

Очевидно, что определенную роль в колебаниях, проявленных частью германской буржуазии при решении вопроса о передаче власти фашистам, сыграли соображения сословного аристократизма. Это было то же чувство, которое заставило Гинденбурга после знакомства с «фюрером» возмущенно воскликнуть, что этого «богемского ефрейтора» можно сделать в лучшем случае генеральным почтмейстером.

Для избранного общества промышленных и банковских магнатов Гитлер и его окружение были шайкой грязных политических дельцов, которых можно использовать, но неприлично пригласить к себе на чай в гостиную. Крупп, сыгравший столь большую роль в упрочении фашистского режима, например, ни разу не встречался с Гитлером до того, как тот стал канцлером. Карл Бош из «И. Г. Фарбениндустри» всегда морщился, когда при нем называли имя Гитлера.

Людей такого склада, конечно, шокировала мысль, что подобные парвеню окажутся на вершине власти и получат гграво распоряжаться. Гораздо приятнее им было иметь дело с людьми своего круга, такими, как Папен. Однако, когда речь зашла о судьбе их доходов, сомнения сразу отпали.

При этом кое-кто для собственного удовлетворения позволял себе роскошь играть в фронду. Тот же Карл Бош, будучи председателем совета при Немецком музее, вместо речи в честь фюрера, произнести которую его просили, предварительно напившись, выступил с призывом покончить с государственным вмешательством в дела науки и искусства и вызвал гнев национал-социалистов, покинувших в знак протеста зал заседаний . Это не мешало тому же Карлу Бошу войти в состав Генерального совета экономики, который создал Гитлер, содействовать расширению военного производства в концерне «И. Г. Фарбениндустри» и пользоваться возросшими в результате этого доходами.

Его дядя — владелец крупнейшего концерна по производству запасных частей к автомобилям и электрооборудования Роберт Бош демонстрировал свое отношение к нацистскому режиму тем, что, встречаясь с фюрером, вместо официального приветствия «Хайль Гитлер!» упорно произносил: «С богом, господин Гитлер». Он же позволил себе как-то дерзость спросить нацистского канцлера, не чувствует ли он себя неуютно, занимая кресло Бисмарка . Но тот же Роберт Бош, будучи членом президиума Имперского совета немецкой промышленности, санкционировал соглашение Крупна с Гитлером, о котором шла речь выше. Его фирма сыграла большую роль в военной подготовке Германии и была одним из важнейших поставщиков гитлеровской армии.

Карл Фридрих фон Сименс упорно отказывался, несмотря на приглашения, посещать нюрнбергские съезды НСДАП . Это не помешало ему войти в состав того же Генерального совета экономики, выполнять на протяжении ряда лет функции председателя административного совета имперских железных дорог, финансировать через своих представителей в кружке Кепплера органы СС и пользоваться всеми преимуществами военизированной и военной экономики для укрепления  позиций своего концерна.

Что  же  дал   монополистической   буржуазии   приход   Гитлера к власти? С самого начала она получила ряд прямых выгод, которые утвердили ее в «правильности» сделанного выбора.

Прежде всего была «консолидирована» государственная власть и преодолен кризис верхов. Это, конечно, потребовало некоторого времени. Однако уже к середине 1934 г., после расправы над Немом и другими лидерами штурмовых отрядов, фашистский режим всерьез укрепился. Тем самым была создана власть «твердой руки», о которой так мечтали германские промышленники, особенно в последние годы Веймарской республики.

Важнейшим «достижением» гитлеровского режима монополистическая буржуазия считала разгром политического авангарда рабочего класса. Кровавые преследования коммунистов, запрет социал-демократической партии, унификация и фактический роспуск профессиональных союзов вызвали у нее бурный прилив симпатий к новой власти.

Существенно окрепли позиции промышленника на предприятии. Во времена Веймарской республики ему приходилось считаться с социальными завоеваниями рабочего класса, в том числе с теми, которые ограничивали его положение «хозяина в доме». Теперь необходимость в этом отпала. Ему уже не противостояли классовые профсоюзы и производственные советы, обладавшие большими правами.

Прямым следствием нового положения промышленника было резкое сокращение забастовочной борьбы. Хотя в первые годы нацистского режима в Германии вспыхивали отдельные стачки, в целом о каком бы то ни было широком использовании рабочими этой формы классовой борьбы уже не могло быть и речи. Они были лишены финансовой поддержки профсоюзов, средства которых были присвоены Немецким трудовым фронтом. Самые преданные делу рабочего класса борцы — коммунисты были брошены в тюрьмы и концентрационные лагеря или вынуждены были скрываться. А главное — при забастовке рабочим приходилось иметь дело не просто с предпринимателями или союзом предпринимателей. Им противостояла вся мощь террористического аппарата фашистского государства.

Однако решающую роль в определении отношения монополий к фашистской власти сыграла социально-экономическая политика гитлеровского государства.

После прихода Гитлера к власти собственность на средства производства практически осталась у тех же лиц, что и во времена Веймарской республики. Исключение составляли финансисты -и промышленники-евреи, имущество которых было конфисковано, передано во владение государства или же за бесценок продано «арийским владельцам», а также отдельные промышленники, вступившие на том или ином этапе в конфликт с нацистским государственным аппаратом.

Правда, несколько изменилось соотношение сил внутри самой монополистической верхушки. Курс на милитаризацию помог выдвинуться на первый план монополиям, связанным с военным производством. Напротив, политика автаркии, проводимая в связи с подготовкой к войне, уменьшила роль и влияние промышленных и финансовых корпораций, связанных с экспортной торговлей. В ряде случаев монопольное положение отдельных крупных концернов оказалось подорванным из-за расширения государственного сектора в промышленности. В связи с возраставшей экономической ролью фашистского государства все большее значение стали приобретать не только размеры контролируемого имущества, но и близость той или иной компании к режиму, наличие у нее связей с лицами, находящимися у рычагов управления.

Кроме того, ряды старых промышленных магнатов стали пополняться нуворишами, разбогатевшими благодаря использованию должностных связей, захвату имущества политически или расово «неблагонадежных» конкурентов.

Все это ни на йоту не поколебало устоев социальной структуры немецкого общества, покоившихся на эксплуатации незначительным меньшинством подавляющего большинства народа. В то же время методы осуществления социально-экономической политики были значительно обновлены. Установление фашистского режима ознаменовалось резким возрастанием роли государства и самым широким применением мер по государственно-монополистическому регулированию.

Разумеется, это не означало какого-либо разрыва с предшествовавшим развитием. Государственное вмешательство в экономику имеет в Германии давнюю историю. Степень и уровень такого вмешательства были в Германии издавна гораздо выше, чем в других промышленно развитых странах, даже тех, в которых развитие капитализма зашло гораздо дальше (например, в Англии и Соединенных Штатах).

Это особенно ярко проявилось во время первой мировой войны, когда, опираясь на накопившийся опыт государственного вмешательства в хозяйственные отношения, германским правящим кругам удалось создать превосходно действовавшую машину военно-экономической мобилизации всей нации.

«В Германии, — писал по этому поводу В. И. Ленин, — дошли до руководства хозяйственной жизнью 66 миллионов людей из одного центра, до организации одним центром народного хозяйства 66 миллионов людей, возложили величайшие жертвы на подавляющее большинство народа и все это для того, чтобы „верхние 30 000" могли положить в карман миллиарды военной прибыли и чтобы миллионы погибали на бойне для пользы этих „благороднейших и лучших    представителей нации»    .

Именно на основании германского опыта В. И. Ленин и сделал вывод относительно перерастания монополистического капитализма в государственно-монополистический, вывод, давший ключ к изучению последующего развития капитализма в иромышленно развитых странах.

«Возьмите, — отмечал он, — например, Германию, образец передовой капиталистической страны, которая в смысле организованности капитализма, финансового капитализма, была выше Америки. Она была ниже во многих отношениях, в отношении техники и производства, в политическом отношении, но в отношении организованности финансового капитализма, в отношении превращения монополистического капитализма в государственно-монополистический   капитализм — Германия   была   выше   Америки» 89.

Широкие масштабы государственного вмешательства в экономику на сравнительно раннем этапе развития монополистического капитализма породили и весьма специфическое, сложное отношение германской монополистической буржуазии к хозяйственной роли государства. В военных условиях, в обстановке резкого обострения классовой борьбы, при трудностях, испытываемых на внешних рынках, она не только приветствовала государственное вмешательство, но и энергично настаивала на его расширении. При стабилизации же экономического и политического положения и при благоприятной конъюнктуре на рынках она в ряде случаев выступала против него, воспринимая регулирующие меры государственных органов как излишнюю регламентацию и непрошеное вмешательство. В зависимости от конкретных интересов отдельные монополии на разных этапах то выступали за государственное вмешательство, то фрондировали против него.

После первой мировой войны, особенно после денежной реформы и последовавшей за этим временной стабилизацией капитализма, большинство монополистических групп Германии выступило против дальнейшего расширения государственно-монополистического регулирования, за «свободные рыночные отношения», трактуемые, естественно, в монополистическом духе. Их позиция наложила существенный отпечаток на экономическую политику сменявших друг друга правительств Веймарской республики, стремившихся свести до минимума государственное вмешательство в дела монополий. Это вмешательство проявлялось только тогда, когда возникла необходимость прийти на помощь какой-либо монополии, запутавшейся в финансовых, спекулятивных махинациях.

Экономический кризис 1929—1933 гг. коренным образом изменил ситуацию. «Саморегулирующаяся экономика», превозносимая апологетами «свободного рынка», полностью продемонстрировала свою несостоятельность. Стало очевидно, что без решительных, централизованных мероприятий, проводимых государством, народному хозяйству Германии не выбраться из пучины, в которой оно оказалось. Многие, в том числе и крупные монополии попали в трудное финансовое положение, и выправить его они были в состоянии только при государственной поддержке. Обострение классовой борьбы, вызванное резким падением жизненного уровня трудящихся, с предельной остротой поставило вопрос об осуществлении государством ряда социальных мероприятий, которые могли бы смягчить угрозу, возникшую для самого капиталистического строя.

В этих условиях идея максимального расширения государственного вмешательства в экономику в целях наведения в ней «порядка» и тем самым спасения всевластия монополий стала приобретать в монополистических кругах все большую и большую популярность. В связи с этим уже первое правительство Брюнинга, вопреки практике своих предшественников, было вынуждено принять ряд мер по государственному воздействию на конъюнктуру. Еще в большем масштабе такие меры осуществлялись вторым правительством Брюнинга, а также правительствами Папена и Шлейхера    .

Эффективность этих мер была, правда, незначительной. Объяснялось это, во-первых, тем, что в самих этих правительствах все еще не было единства взглядов относительно целесообразности такого рода мероприятий, а во-вторых, тем, что политическая неустойчивость кабинетов Брюнинга, Папена и Шлейхера, не пользовавшихся популярностью среди населения и державшихся только на авторитете президента и чрезвычайных декретах, лишала их возможности добиться принятия законов, которые бы позволили перейти к государственному регулированию в широких масштабах.

Поэтому одной из целей, которую преследовали группировки монополистической буржуазии, призвавшие нацистскую партию к власти, было наряду с установлением террористического режима, направленного против организованного рабочего класса и других демократических сил трудящихся, самое широкое использование государственно-монополистического регулирования, которое обеспечило бы «оздоровление» германской экономики, укрепило бы экономические позиции монополистического капитала и создало бы предпосылки для проведения им политики внешнеполитической экспансии.

Конкретная экономическая политика, проводившаяся нацистским правительством, полностью отвечала этой цели. И новые методы в области руководства экономикой, к которым оно прибегло, были не чем иным, как формой ее реализации.

а) Косвенное воздействие

Одним из наиболее важных проявлений возрастания роли государственно-монополистического регулирования после прихода нацистов к власти явилось резкое увеличение так называемых «общественных» инвестиций. Львиную долю в этих инвестициях занимали расходы на военные цели. Однако и по другим позициям рост был весьма значительным. Это видно, в частности, из следующих данных об «общественных» инвестициях в Германии (млн рм, брутто):


932 г.

1933 г.

1934 г.

1935 г.

1936 г.

1937 г.

1938 г.

620

720

3300

5150

9000

10 850

15 500

805

1238

1694

1876

2144

2400

3376

800

810

1200

1400

1400

1420

1200

На военные цели На транспорт На общественное управление

В предприятия-постав- 218        200        289        390 500        600        700

щики

150

185

275

220

175

200

250

2593

3153

6758

9036

13 219

15 470

21026

36

44

93

125

183

214

290

47

60

123

166

241

278

377

5,7

6,8

12,8

15,3

20,1

20,1

25,6

В жилищное строительство

Всего

Индексы  (1928=100) Номинальный Реальный

«Общественные» инвестиции (%) к национальному доходу

Как видно из приведенных данных, уже в первый год после прихода нацистов к власти «общественные» инвестиции увеличились по сравнению с 1932 г. на 560 млн марок, или на 22 %. На первых порах это увеличение шло за счет наращивания расходов на транспортные цели (прирост за один год на 433 млн марок). Однако самый значительный прирост наметился с ,1934 г., когда начались крупные расходы на военные цели. В этом году «общественные» инвестиции возросли уже более чем в два раза и превысили по своему объему инвестиции докризисного 1928 г. В дальнейшем «общественные» инвестиции увеличивались еще быстрее, также преимущественно за счет военных расходов.

С 1932 по 1938 г. военные расходы Германии увеличились на 14,8 млрд марок, остальные «общественные» инвестиции — на 3,6 млрд марок. Общий прирост «общественных» инвестиций составил, таким образом, 18,4 млрд марок, что равнялось примерно половине прироста национального дохода.

Впрочем, «общественные» инвестиции, проводившиеся по другим позициям, при ближайшем рассмотрении также оказывались имеющими непосредственное отношение к военному ведомству. Это особенно    хорошо    видно    при    расшифровке    такой    позиции,

как «транспорт». Структура расходов на транспортные цели имела

следующий вид  (млн

рм) 93:

1932 г.

1933 г.

1934 г.

1935 г.

1936 г.

1937 г.

1938 г.

Автострады

3

178

467

692

679

916

Другое дорожное строи-

151

360

431

437

'.72

559

868

тельство

Железные дороги

449

558

652

596

ООП

729

979

Разное

205

517

433

376

37 5

435

613

Итого

805

1238

1 694

1876

2 144

2 400

3 376

Значительная часть расходов на транспортные цели шла на дорожное строительство, и прежде всего на создание стратегических автострад, позволявших осуществлять быструю переброску войск с одного фронта на другой и сыгравших большую роль в ходе военных действий во время второй мировой войны. Капиталовложения в железные дороги также осуществлялись с точки зрения их военной отдачи.

Второе по значению место среди государственных мероприятий по косвенному регулированию экономики занимали фискальные меры, направленные на оживление частной предпринимательской деятельности. Прежде всего были предприняты шаги по увеличению ликвидности промышленных и торговых предприятий. С этой целью государством были выпущены специальные налоговые боны, вручавшиеся предприятиям, погасившим свою налоговую задолженность. Эти боны могли быть использованы для уплаты определенных налогов в последующие годы. Выпуск таких бон представлял собой форму отказа государства от налогообложения капиталистических предприятий в будущем при условии погашения задолженности в настоящем. Непосредственный эффект выпуска налоговых бон заключался в том, что они могли быть зачислены в актив предприятий или заложены, что увеличивало ликвидность соответствующих фирм. В марте 1934 г. в обороте находились боны на 1362,5 млн марок. Это был высший уровень. В период с 1934 по 1938 г. они были погашены.

В 1934 г. в рамках так называемой «программы Рейнхарда» правительственным декретом было выделено 500 млн марок в качестве дотаций на осуществление работ по восстановлению или ремонту жилого фонда. Дотации предоставлялись, однако, лишь в том случае, если частные предприниматели, производя перестройку, вкладывали из собственных средств сумму, равную кредиту, а осуществляя восстановительные работы — сумму, в четыре раза большую, чем размеры дотаций. Кроме того, государство брало на себя уплату процентов по кредитам, полученным частными фирмами на строительство в соответствии с этой программой, что повлекло за собой дополнительные затраты в 360 млн марок.

Одновременно были снижены налоги на предпринимательскую деятельность. Владельцам предприятий, не имевшим по тем или иным причинам возможности воспользоваться субсидиями по «программе Рейнхарда», предоставлялась скидка с подоходного налога и налога на корпорации, составлявшая 10 % от сумм, затраченных на строительные работы. Кроме того, расходы на восстановительные работы были приравнены к расходам на рекламу и тем самым полностью освобождены от налогового обложения.

В 1933 г. были освобождены от налогов закупки, вызванные необходимостью поддержания оборудования в рабочем состоянии. В 1935 г. дополнительно были освобождены от налогового обложения определенные виды инвестиций. Из доходов, подлежащих налоговому обложению, стали вычитаться затраты на приобретение инвестиционных товаров среднесрочного пользования (менее 10 лет).

В целом манипулирование налогами играло в хозяйственной политике нацистского правительства гораздо меньшую роль, чем расширение непосредственных государственных расходов. Тем не менее и этим путем монополиям был выдан из общественного фонда весьма большой куш 94.

Все это, естественно, легло тяжким бременем на государственный бюджет. В поисках средств для покрытия его растущего дефицита нацистское правительство встало на путь форсирования инфляции. В пропагандистских целях эта политика маскировалась с помощью внеэкономических методов (административного замораживания заработной платы и уровня цен). В то же время в оборот пускались все новые и новые платежные средства.

В какой-то степени такими новыми платежными средствами с ограниченной оборачиваемостью были уже налоговые боны, о которых шла речь выше. Однако их выпуск был только началом. В рамках «программы Рейнхарда» были пущены в оборот «векселя по увеличению занятости». Векселя выдавались от имени специальных кредитных учреждений, обеспечивавших финансирование программы по расширению занятости, и в частности Акционерного немецкого общества по проведению общественных работ — Оэффа (отсюда и название — Оэффа-векселя). Срок Оэффа-векселей составлял три месяца, однако они могли быть пролонгированы на срок до трех лет. Имперский банк брал на себя обязательство при первом требовании учитывать векселя, что делало их в высшей степени ликвидными.

В финансовых отчетах государственного банка Оэффа-векселя не принимались во внимание, ибо формально ответственность за них несли специальные учреждения. Это позволяло искусственно занижать действительные размеры государственного долга. В действительности же речь в данном случае шла о чистой государственной задолженности, причем задолженности достаточно большой: с 1933 по 1938 г. в оборот было пущено Оэффа-векселей на сумму около 3 млрд марок.

Еще большую роль в инфляционной политике нацистского правительства сыграли специальные векселя, выпущенные для покрытия дефицита, возникшего в результате военных расходов. Для выпуска этих векселей в 1933 г. была создана специальная фирма — Общество с ограниченной ответственностью для проведения изысканий в области металлургической промышленности (сокращенно — Мэфо) с капиталом в 1 млн марок. Участниками этого общества были объявлены пять крупнейших фирм но производству оружия и военного снаряжения. Значительная часть военных заказов правительства оплачивалась не наличными, а векселями, составленными от имени этого общества, отсюда и их название — Мэфо-векселя. Поскольку формально они считались «торговыми векселями», их также учитывал Имперский банк.

О масштабах использования Мэфо-векселей и о роли, которую они сыграли в финансировании военных расходов Германии, свидетельствуют следующие данные (в млрд рм)    :

1934 г.   1935 г.   1936 г.   1937 г. 1934-1937 гг. (финансовые годы)

4,1

5,5

10,3

11,0

30,9

2,1

2,7

4,5

2,7

12,0

Общие военные расходы

в том числе финансированные за счет Мэфо-векселей

Мэфо-фекселя, % 51 49 44 24 39

к военным расходам

К весне 1938 г. в обращении находилось Мэфо-векселей на 12 млрд марок. В дальнейшем сумма эта не увеличивалась, ибо правительство перешло к новому методу покрытия дефицита — выпуску различного рода краткосрочных ценных бумаг. К этому времени почти все выпущенные Мэфо-векселя сконцентрировались в Имперском банке и его дочернем институте — Золотом учетном банке. Предусмотренное положением о Мэфо-векселях погашение через  пять  лет   после   их  выпуска,   естественно,   не  состоялось.

О других формах текущей задолженности нацистского государства дают представление следующие данные с указанием изменений (±) по сравнению с предыдущим годом (в млн рейхсмарок без Мэфо-векселей)96:

1933 г.     1934 г.     1935 г.     1936 г.     1937 г.     1938 г. (финансовые годы)

Беспроцентные казначейские

+475

+590

+316

-446

-89

+4 255

билеты

Имперские векселя

-6

-120

+85

+2

+32

+5

Промышленный кредит Им-

-52

-35

+ 100

-26

+23

-69

перского банка

Другие займы

-1

+38

-7

-46

-4

I

Итого

+416

+473

+494

-516

-38

+4 190

Некоторое уменьшение текущей государственной задолженности по приведенным выше позициям в 1936 — 1937 гг. объяснялось тем, что, как уже указывалось, в эти годы финансирование военных расходов осуществлялось преимущественно за счет Мэфо-векселей. С 1938 г. главным средством финансирования политики вооружений стали беспроцентные казначейские билеты, чем и объясняется скачкообразный прирост их выпуска.

В целом текущая государственная задолженность фашистской Германии изменялась в довоенные годы следующим образом (млн рм на конец года) :


1933 г.

1934 г.

1935 г.

1936 г.

1937 г.

1938 г.

2 145

4 860

9 312

12 000

11900

1441

1489

1 127

760

375

1514

1987

2 481

1963

1 925

6 115

2 955

5 621

8 468

12 035

14 300

18 015

+ 1858

+ 2 666

+2 847

+3 567

+ 2 265

+3 715

Мэфо-векселя Оэффа-векселя (без налоговых бон)

Прочая текущая задолженность

Итого

Ежегодный прирост задолженности

Параллельно с текущей задолженностью форсировалась среднесрочная и долгосрочная государственная задолженность. Общая задолженность нацистского государства составляла (в млн рейхсмарок к концу каждого финансового года) в 1933 г. — 13 953, в 1934 г.-15 980, в 1935 г. - 20 180, в 1936 г. - 25 887, в 1937 г. - 31 280, в 1938 г. — 41 783. С 1933 г. эта задолженность возросла на 29 397 млн марок, в том числе краткосрочная задолженность — на 16 918 млн марок, а средне- и долгосрочная — на 12 479 млн марок. Индекс общей задолженности составил (конец 1932 г.=100) в 1933 г. - 113, в 1934 г. - 129, в 1935 г. - 163, в 1936 г. - 209, в 1937 г. - 253 и в 1938 г. - 337 .

Подобный рост задолженности, особенно краткосрочной, неизбежно приводил к увеличению денежной массы, находившейся в обращении (млн рм на конец года) .

1932 г. 1933 г. 1934 г. 1935 г. 1936 г. 1937 г. 1938 г.

Имперские банкноты 3 545 3 633 3 888 4 282 4 980 5 493 8 223

Билеты рентного банка 413 392 385 398 374 391 382

Банкноты частных банков 183 174 175 150 9 —

Разменная монета 1 501 1 516 1 525 1 544 1 602 1 615 1 799

Всего 5642 5715 5973 6374 6965 7499 10404

Индекс (1932 г.=100) - 100 101 106 113 123 133 184

Картина, которую рисуют эти данные, не является полной. Как   уже   указывалось   выше,   роль   платежных   средств   в   той или иной степени играли различные векселя, выпускаемые полугосударственными и номинально частными кредитными учреждениями. Наряду с упоминавшимися Оэффа- и Мэфо-векселями большое значение имели Сола-векселя, выпускавшиеся дочерней организацией Имперского банка — Золотым учетным банком и представлявшие собой нечто среднее между векселем и краткосрочной государственной процентной облигацией. Тем не .менее главную тенденцию приводимые цифры указывают верно. Масса платежных средств, находившихся в обращении, постоянно возрастала, причем гораздо быстрее, чем рос национальный доход, число занятых в производстве и увеличивались территория и население фашистской Германии.

Особенно безудержный характер инфляционистская политика приобрела в военные годы. Более или менее полных данных о росте государственной задолженности и объема платежных средств, находившихся в обращении, в нашем распоряжении не имеется. Однако даже те отрывочные сведения, которые все же время от времени публиковались, дают достаточное представление о том, как проходило развитие в этой области.

По данным директора народнохозяйственного отдела Имперского банка О. Эйнзиделя, опубликованным в 1942 г., общая государственная задолженность Германии составила к концу 1940 г. 79,4 млрд марок, а концу 1941 г. уже 128,5 млрд марок . Поскольку он же утверждал, что задолженность государства в апреле 1939 г. составляла 31,9 млрд марок , это означало, что за полтора года, из которых год и четыре месяца уже приходились на войну, государственная задолженность страны выросла более чем в два с половиной раза, а за последующие два с половиной года — более чем в четыре раза.

Соответственно возрастала масса платежных средств, находившихся в обращении. Если в 1938 г., как уже отмечалось, в обращении находились платежные средства на сумму 10,4 млрд, то к концу 1939 г. эта сумма равнялась 14,5 млрд, к концу 1940 г. — 16,8 млрд и к концу 1941 г. — 22,3 млрд марок . Иными словами, за три года, из которых два года и четыре месяца приходились на вторую мировую войну, масса платежных средств возросла более чем в два раза. Количество одних лишь находившихся в обращении имперских банкнот увеличилось с конца августа 1939 г. (т. е. с начала войны до конца января 1942 г.) с 10,9 млрд до 19,9 млрд марок . Учитывая, что на подавляющем большинстве оккупированных фашистами территорий в обращении находились либо местная валюта, либо оккупационные марки, не считавшиеся имперскими платежными средствами, указанный прирост денежной массы свидетельствовал, что инфляция, явившаяся результатом политики дефицитного финансирования, приобрела в Германии уже в начале войны гигантские масштабы.

б) Административные методы регулирования

Добиваясь всеобъемлющего, тотального государственно-монополистического регулирования экономики, нацистское правительство установило и непосредственный административный контроль над хозяйственным развитием.

Одним из первых мероприятий в этой области было введение жесткого контроля над расходованием иностранной валюты. Мероприятия такого рода осуществлялись еще предшественниками Гитлера как рейхсканцлера, однако широкого масштаба тогда не приобрели. Во всяком случае, до середины 1933 г. перевод в иностранную валюту процентов и амортизационных отчислений с иностранного капитала осуществлялся без каких бы то ни было ограничений. Практически свободным было также выделение иностранной валюты для оплаты импорта. При сравнительно благополучном положении с платежным балансом это не вызывало каких-либо дополнительных затруднений.

Внутриэкономическая политика нацистского правительства, переход от дефляционистского к инфляционистскому курсу сразу же резко ухудшили внешнеторговый, а следовательно, и платежный баланс страны. Если в 1932 г. внешнеторговое сальдо Германии было положительным и составляло 1072 млн марок, то в 1933 г. оно уменьшилось до 667 млн марок, а в 1934 г., впервые с 1928 г., торговый баланс был сведен с дефицитом размером в 284 млн марок . Это вынудило хозяйственных руководителей «третьей империи» поставить вопрос об усилении административного вмешательства во внешнюю торговлю и систему обмена валюты. Летом 1933 г. правительством был введен мораторий на обмен денежных сумм, связанных с иностранной задолженностью. Одновременно были усилены меры но ограничению импорта . Однако все это было лишь преддверием коренных преобразований во внешнеторговой и валютной политике.

В сентябре 1934 г. нацистскими властями был принят так называемый «новый план», предусматривавший введение всестороннего регламентирования внешнеторговых и валютных отношений. В основу плана были положены три основные идеи: 1) переход от многосторонней к двусторонней внешней торговле и соответственно от многосторонней к двусторонней системе взаимных расчетов, построенных на принципах клиринга; 2) количественное ограничение ввоза и определение централизованным путем общего объема импорта, соответствующего   «народнохозяйственным  интересам»;

3) форсирование экспорта путем осуществления компенсационных сделок, введения дифференцированного обменного курса, предоставления экспортным отраслям промышленности определенных привилегий, в частности при снабжении сырьем, и т. д.106

В то же время государственными органами были предприняты энергичные меры, направленные на уменьшение зависимости Германии от наиболее важных для экономики страны видов импорта. Прежде всего была поставлена задача обеспечить удовлетворение всей потребности в горючем за счет производства синтетического бензина из угля, максимально расширить производство заменителей сырья для текстильной промышленности, полностью ликвидировать зависимость от иностранных поставок каучука путем расширения производства синтетического каучука (буна), резко улучшить снабжение промышленности продуктами черной металлургии в результате использования бедных железом немецких руд.

Масштабы мероприятий, осуществлявшихся в соответствии с «новым планом», свидетельствовали о том, что цели, которые он преследовал, определялись далеко не одной лишь необходимостью восстановить равновесие торгового и платежного баланса, нарушенного экспериментами в области финансовой политики. Если на самых первых порах это соображение и играло значительную роль, то вскоре оно отступило на второй план перед совершенно явно выраженным стремлением властителей «третьей империи» преобразовать структуру внешней торговли Германии в соответствии с потребностями милитаризации ее экономики. Основной упор делался при этом на возможно большее сокращение роли внешней торговли в экономической жизни страны (политика автаркии).

Крупная монополистическая буржуазия в целом благоприятно восприняла введение регламентации в области внешней торговли, хотя до установления фашистского режима именно из монополистических кругов и исходило самое упорное сопротивление любым робким попыткам государственного вмешательства в эту область. Недовольство проявили только те монополистические круги, которые были связаны преимущественно с работой на иностранный рынок. Компании, частично работавшие на экспорт, сумели быстро компенсировать потери, вызванные спадом во внешней торговле. Прямую выгоду получили фирмы, не связанные с иностранными рынками. Во-первых, резко улучшились возможности сбыта их товаров внутри страны, поскольку иностранная конкуренция, особенно в том, что касалось готовых изделий, была сведена до минимума. Во-вторых, открылись новые весьма благоприятные возможности в области производства и сбыта заменителей, которые должны были обеспечить независимость немецкой экономики от ввоза. В-третьих, усилились их позиции в борьбе с экспортной промышленностью,   обладавшей   большим   не   только   экономическим,  но  и политическим  влиянием  в Веймарской  республике.

Главное же обстоятельство, обеспечившее активную поддержку этих мероприятий монополистической буржуазией, заключалось в том, что для большинства ее представителей государственное регулирование в области внешней торговли было прежде всего составной частью политики милитаризации хозяйства, политики, которая их полностью устраивала.

Административные формы государственно-монополистического регулирования экономики были использованы и при решении проблемы цен и заработной платы. Пытаясь предотвратить неконтролируемую инфляцию, угроза которой приобрела реальный характер в связи с авантюристической политикой в области капиталовложений, кредитов и денежного обращения, фашистское правительство прибрало к рукам главные рычаги воздействия на цену как рабочей силы, так и услуг и товаров.

Ликвидировав организации рабочего класса, способные отстаивать его жизненные интересы, нацистские правители односторонним актом запретили любое повышение тарифных ставок.

К регулированию цен они подходили более осторожно, опасаясь затронуть интересы влиятельных групп, в поддержке которых крайне нуждались, особенно в первый период пребывания у власти. Когда в 1933 г. рост цен стал настолько заметным, что вызвал недовольство рядовых членов нацистской партии, правительство, несмотря на обещания положить конец спекуляции, ограничилось абстрактным предупреждением. Только в начале 1934 г., когда стало очевидно, что без вмешательства властей вся система цен в Германии может пойти под откос, власти решились на более энергичные меры. Распоряжением правительства цены на текстильное сырье и текстильные изделия, а также на некоторые изделия из кожи были заморожены на уровне марта 1934 г. Несколько позже было запрещено заключение соглашений об установлении минимальных цен и о минимальной торговой наценке на жизненно важные товары, а также на товары ежедневного потребления. В том же году специальным распоряжением было запрещено делать какие-либо наценки на импортируемые товары, в первую очередь на сырье и полуфабрикаты.

Поскольку все эти мероприятия не дали сколько-нибудь серьезного эффекта, осенью 1934 г. был учрежден специальный пост комиссара по контролю над ценами, которому были предоставлены широкие полномочия.

Конечным и логическим результатом серии мер, осуществленных комиссаром по контролю над ценами, явилось введение в ноябре 1936 г. всеобщего запрета на повышение цен, который в той или иной форме сохранялся до 1945 г.

Подобное решение еще более ускорило исчезновение с рынка

ряда дефицитных товаров. Наряду с официальным рынком возник и стал процветать неофициальный, черный рынок, цены на котором, естественно, не контролировались. Это вызвало необходимость введения карточной системы. На первых порах она носила полускрытый характер (продажа определенных товаров по спискам). В начале войны карточная система была введена официально.

Хотя мероприятия по регулированию цен были провозглашены нацистскими пропагандистами выражением заботы фашистского государства о народе, они прежде всего ударили по массовому потребителю, которому приходилось либо мириться с отсутствием необходимых ему вещей, либо платить за них втридорога на черном рынке. Их антинародный, асоциальный характер очевиден. Несколько сложнее обстоит дело с тем, в какой степени эти мероприятия затрагивали интересы крупной промышленности и торговли. На первый взгляд регламентация цен, а затем генеральный запрет какого-либо их повышения должны были бы натолкнуться на самое решительное сопротивление со стороны монополистической буржуазии, ибо речь шла вроде бы о «святая святых» капиталистических отношений — праве производителя свободно распоряжаться изготовленной им продукцией.

Определенное недовольство у части крупной буржуазии вмешательство государства в процесс ценообразования действительно вызвало. Однако в целом монополистическая буржуазия охотно поддержала и это мероприятие. Получив значительные выгоды от оживления экономики, она вовсе не желала, чтобы открывшиеся для нее благоприятные перспективы были ликвидированы неконтролируемой инфляцией, связанной с быстрым обесценением денег и т. д. Поэтому она была крайне заинтересована в проведении определенных антиинфляциоиистских мероприятий, даже если это было сопряжено с некоторыми материальными потерями.

Немалую роль играло и то, что монополистическая буржуазия была вполне удовлетворена результатами своеобразного «умиротворения», которое при помощи террора и демагогии обеспечили на первых порах нацисты. Потеря контроля над инфляционистским развитием грозила опрокинуть неустойчивое «социальное равновесие» и привести к резкому обострению классовой борьбы в стране. Чтобы избежать такого развития, монополистическая буржуазия была готова поступиться частью своей прибыли.

Кроме того, оживление в промышленности, расширение государственных заказов, улучшившиеся возможности сбыта в результате уменьшения иностранной конкуренции открывали большие возможности увеличения прибыли в результате роста производства даже при неизменном уровне цен.

Наконец, последнее по месту, но не по значению: тесные связи с государственным аппаратом, ведавшим ценами, переплетение государственных и монополистических органов, их сращивание, обеспечивали широкую возможность, с одной стороны, воздействовать на решения этого аппарата в пользу заинтересованных монополий, а с другой — безнаказанно обходить особенно неприятные решения.

Как «новый план» в области внешней торговли, так и мероприятия по контролю над зарплатой и ценами представляли собой лишь один из первых этапов организации прямого регулирования экономикой в фашистской Германии. Начиная с 1934 г. гитлеровское правительство перешло к новому этапу, начав практиковать административное вмешательство непосредственно в производственную сферу.

Проявлением такого вмешательства явилось прежде всего форсированное принудительное синдицирование (или картелирование) промышленности, которое, по словам В. И. Ленина, есть не что иное, как «своего рода подталкивание государством капиталистического развития» .

Наряду со всеохватывающей системой картелей и параллельно с ней была создана другая система государственно-монополистического регулирования — так называемая Организация промыслового хозяйства. В отличие от картелей, имевших формально частнопредпринимательский характер, Организация промыслового хозяйства считалась полугосударственным, «общественным» органом. Она представляла собой видоизмененную форму предпринимательских союзов, наделенных административными и контрольными функциями.

Преобразование предпринимательских союзов прошло через ряд этапов. В середине 1933 г. нацистским правительством был издан декрет о создании Имперского сословия германской промышленности, в которое были включены, в частности, Имперский союз германской промышленности и Объединение германских союзов работодателей .

Вскоре Имперское сословие германской промышленности было вновь реорганизовано. В феврале 1934 г. был издан Закон о подготовке органического строительства германской экономики. На основе этого закона, а также изданных в его развитие распоряжений предпринимательским организациям была придана новая форма. В промышленности было образовано 13 главных и большое количество отраслевых групп, возглавлявшихся «фюрером промышленности», наделенным неограниченными полномочиями. Практически функции «фюрера промышленности» перекрещивались с функциями имперского министра хозяйства, что приводило к постоянному столкновению компетенций. Поэтому по настоянию Шахта была осуществлена еще одна реорганизация, в результате которой и была создана та система, которая в общих чертах сохранилась вплоть до конца фашистской  «третьей империи» . В ходе этой реорганизации все полугосударственные, «общественные» органы, действовавшие в экономической области, были объединены в Организацию промыслового хозяйства. Эта организация делилась на шесть (затем семь) имперских групп: промышленности, торговли, ремесла, банков, страхового дела и энергетического хозяйства. В свою очередь имперские группы состояли из экономических групп, отраслевых групп и более мелких подразделений. В имперской группе промышленности существовало еще одно промежуточное звено: главная группа.

Система подчинения, например, в имперской группе промышленности выглядела так: Имперская группа промышленности — первая главная группа тяжелой промышленности — экономическая группа горной промышленности — отраслевая группа каменноугольной промышленности — окружная группа Рура.

Руководители имперских групп назначались имперским министром хозяйства и несли перед ним полную ответственность. Руководители главных и экономических групп назначались тем же министром по представлению руководителя имперской группы. Остальные назначения входили в компетенцию руководителя имперской группы.

Наряду с центральным аппаратом Организации промыслового хозяйства была создана и региональная структура государственно-монополистического регулирования. Окружные группы различных имперских групп объединялись на местах в так называемые хозяйственные палаты, в которые наряду с ними входили представители городских и районных промышленных и торговых палат. Окружные хозяйственные палаты объединялись в Имперскую хозяйственную палату, также непосредственно подчиненную министерству хозяйства .

Поскольку членство в Организации промыслового хозяйства носило обязательный характер, она имела возможность контролировать все без исключения стороны экономического развития страны, навязывать всем отраслям хозяйства, всем предприятиям волю небольшой группы возглавлявших ее людей.

Полномочия организации были достаточно велики. Хотя формально она считалась всего лишь органом, призванным осуществлять связь между промышленниками и правительственными учреждениями , фактически в сферу ее компетенции входило решение вопросов общего объема производства, направления его развития, распределения заказов и сырья, предварительное решение об уровне цен на продукцию и ведение переговоров по этому вопросу с правительственным комиссаром, разрешение споров между отдельными фирмами, синдикатами, концернами и т. д.

В целом Организация промыслового хозяйства представляла собой своеобразную форму самоуправления магнатов монополистического капитала, единственного действительного, а не мнимого самоуправления, существовавшего в «третьей империи». Самоуправление это было, однако, не абсолютным, ибо руководителям Организации промыслового хозяйства приходилось считаться с позицией высшей инстанции в иерархии управления экономикой — государственной власти, позицией, отвечавшей интересам монополистической буржуазии в целом, но далеко не всегда совпадающей с ними в частностях.

Расширение государственно-монополистического регулирования повлекло за собой реорганизацию не только частнопредпринимательских и «общественных» предпринимательских организаций, но и той части государственного аппарата, которая непосредственно занималась управлением хозяйства. Прежде всего эти изменения сказались на структуре Имперского министерства хозяйства.

Еще в 1931 г. это был сравнительно небольшой орган, занимавшийся общими вопросами экономической политики: надзором за картелями и другими монополистическими организациями, определением себестоимости продукции, установлением тенденций в развитии цен, общими вопросами денежного обращения, таможенными пошлинами, организацией коммерческой информации и т. д. Более конкретные вопросы экономической политики входили в компетенцию министерства хозяйства отдельных земель, которые, однако, также не вмешивались в организацию производства, распределения и т. д.

В 1933 г. имперское министерство было значительно расширено. Число статс-секретарей (заместителей министра) было удвоено. Вместо трех отделов, имевшихся в 1931 г., было создано семь. Значительно расширились и функции министерства. В частности, гораздо большее внимание уделялось внешнеторговым, и прежде всего валютным вопросам, что нашло свое выражение в создании специального имперского центра, которому было поручено непосредственное решение этих вопросов.

В результате реорганизации, произведенной осенью 1936 г., Имперское министерство хозяйства разбухло еще больше. За истекший период им было поглощено министерство хозяйства Пруссии. Количество отделов объединенного министерства увеличилось до 8 плюс генеральная референтура и ряд других самостоятельных подразделений. Само министерство уже не просто определяло общую политику, но и руководило практической и хозяйственной деятельностью через Организацию промыслового хозяйства и имперские группы. В связи с этим крайне разбухли отделы, занимавшиеся непосредственно управлением промышленностью.

Следующая реорганизация, происшедшая летом 1939 г., была проявлением той же самой тенденции. В связи с дальнейшим расширением отделов, занимавшихся государственным регулированием экономического развития, в министерстве были созданы 5 управлений.   Каждое   управление   состояло   из   отделов,   которых стало 17, не считая двух главных референтур. Структуре большинства отделов был придан отраслевой характер. Например, во II управление входили отдел горной промышленности с 17 референту-рами, отдел железоделательной и металлургической промышленности с 9 референтурами, отдел энергетического хозяйства с 7 рефе-рентурами, отдел минеральных масел с 5 референтурами, химический отдел с 4 референтурами, отдел текстильной, целлюлозной и бумажной промышленности с 5 референтурами, отдел остальных отраслей промышленности (строительная, строительных материалов, стекольная, керамическая, деревообрабатывающая, кожевенная, табачная, пищевкусовая) с 5 референтурами .

Новая структура во многом совпадала со структурой Организации промыслового хозяйства. Имперским группам промышленности и энергетического хозяйства соответствовало II управление министерства, имперским группам торговли и ремесла III управление, имперским группам банков и страхового дела -IV управление.

Потребности дальнейшей мобилизации народного хозяйства на выполнение военных заказов и связанная с этим возросшая военно-экономическая регламентация привели к тому, что после начала второй мировой войны часть функций, выполнявшихся министерством хозяйства, была передана вновь созданному Имперскому министерству вооружения и боеприпасов. По мере расширения масштабов войны компетенции этого министерства постоянно возрастали за счет сужения сферы влияния министерства хозяйства. Осенью 1943 г. это нашло свое организационное оформление в преобразовании министерства вооружения и боеприпасов в Имперское министерство вооружений и военной продукции. В ведение этого министерства был передан контроль за большей частью германской промышленности, работавшей на военные нужды, ведение всех строительных работ, имеющих военно-стратегическое значение, контроль над транспортом и т. д.

В соответствии с логикой бюрократического развития министерство вооружений и военной продукции создало параллельно министерству хозяйства свою, самостоятельную структуру вертикального управления и даже свою организацию, идентичную Организации промыслового хозяйства. В частности, была создана система «рингов», соответствовавших имперским группам и их подразделениям. В ряде случаев одни и те же предприятия, фирмы, концерны, синдикаты и картели были представлены в обеих организациях.

Несмотря на то, что сфера влияния министерства хозяйства значительно сократилась, его аппарат не только не уменьшился, но и продолжал возрастать. По штатам министерства, утвержденным в декабре 1943 г., существовали все те же 5 управлений с 17 отделами, генеральной референтурой и множеством других самостоятельных подразделений " .

Еще задолго до выделения министерства вооружения и боеприпасов (а затем — министерства вооружения и военной продукции) министерство хозяйства было далеко не единственным официальным учреждением фашистской Германии, занимавшимся государственно-монополистическим регулированием. С самого начала наряду с ним в качестве органов государственного регулирования экономикой выступали имперское министерство продовольствия и сельского хозяйства, имперское министерство транспорта, имперское министерство финансов, имперское министерство труда, имперское лесное управление и Верховное командование сухопутных сил.

Через министерство продовольствия и сельского хозяйства и контролируемое им Имперское сословие продовольствия осуществлялось государственно-монополистическое регулирование производства сельскохозяйственных продуктов и первичной переработки сельскохозяйственного сырья.

Министерство транспорта не только управляло государственными железными дорогами, но и через имперского уполномоченного по вопросам ближней транспортировки и 6 имперских транспортных групп руководило всей транспортной системой Германии, находившейся в частных руках.

Министерство финансов через имперский монетный двор, имперское управление монополиями и финансовые управления осуществляло надзор за денежным обращением, контролировало правильность налоговых отчислений, предоставляло или отменяло финансовые льготы и т. д.

Подчинявшееся министерству труда имперское управление по делам трудоустройства и страхования от безработицы с его 420 биржами труда и имперское управление по вопросам переселения совместно с Немецким трудовым фронтом регулировали цену рабочей силы, ее миграцию и т. д.

Имперское лесное управление осуществляло контроль над поставками и использованием лесоматериалов.

Действовавшее в составе верховного командования вооруженных сил Управление военной экономикой и вооружений (то самое, которое впоследствии выросло в целое министерство) наряду с Управлением предприятиями, принадлежавшими непосредственно военному ведомству, воздействовало на промышленность при помощи системы распределения военных заказов.

Кроме того, существовали формально подчиненные министерству хозяйства, но фактически самостоятельные органы государственно-монополистического регулирования — такие, как Управление уполномоченного по вопросам машиностроения, Управление имперского комиссара по использованию вторичного сырья, Управление специального уполномоченного по вопросам прядильной промышленности, Имперское управление экономического строительства, Имперское управление по вопросам внешней торговли, Имперский совет по вопросам рационального хозяйствования и экономии.

Множественность государственных органов, претендовавших на решающую роль в регулировании экономики, нечеткое разделение их функций, вспыхнувшая в связи с этим ожесточенная ведомственная борьба привели в первые годы пребывания национал-социалистов у власти к неразберихе, вызвавшей недовольство в монополистических кругах. Это побудило нацистские власти предпринять попытку навести порядок в системе управления хозяйством, тем более что этого же требовали интересы форсированного перевода экономики страны на военные рельсы в соответствии с внешнеполитическими планами фашистского режима.

Такой попыткой явилось провозглашение Гитлером так называемого второго четырехлетнего плана развития германской экономики . Впервые идея этого плана была изложена Гитлером на Нюрнбергском съезде НСДАП в сентябре 1936 г. В октябре уполномоченным по осуществлению плана был назначен ближайший сотрудник Гитлера Геринг. Указом рейхсканцлера ему было предоставлено право издавать распоряжения, имевшие силу закона, а также общие административные предписания. Исходившие от него указания были обязательными для всех государственных и партийных органов. Фактически с момента своего назначения уполномоченным по осуществлению четырехлетнего плана Геринг стал своеобразным хозяйственным диктатором страны .

Герингом был создан специальный аппарат уполномоченного по осуществлению четырехлетнего плана, ядро которого составили руководящие чиновники упраздненного прусского министерства хозяйства.

В подчинении Геринга и его ведомства находилась группа генеральных уполномоченных, у каждого из которых было свое управление. Наибольшее значение среди них имел генеральный уполномоченный по вопросам ценообразования, без санкции которого не могла быть установлена ни одна цена ни на один товар. Диктаторскими полномочиями в своих областях пользовались также генеральный уполномоченный по вопросам черной металлургии, генеральный уполномоченный по особым вопросам химического производства, генеральный уполномоченный по регулированию строительной деятельности, генеральный уполномоченный по вопросам автомобильного транспорта, генеральный уполномоченный по шоссейным дорогам, генеральный уполномоченный по водным и энергетическим ресурсам .

Их распоряжения, отдававшиеся от имени уполномоченного по осуществлению четырехлетнего плана, были обязательны для всех центральных министерств и ведомств, имевших какое-либо отношение к экономике.

Главной задачей генеральных уполномоченных, как видно уже из наименования их ведомств, было решение военно-хозяйственных задач с особым упором на узкие места. Так, генеральный уполномоченный по вопросам черной металлургии занимался преимущественно вопросами расширения сырьевой базы для германской металлургической промышленности, расширением производства сортов стали и типов проката, необходимых для артиллерийской и танковой промышленности, созданием стратегических запасов черных металлов. Главное внимание генерального уполномоченного по особым вопросам химического производства было направлено на создание предприятий по производству синтетического бензина и каучука, которое бы освободило Германию от зависимости от импорта этих стратегических товаров, неизбежно прекратившегося бы в случае мировой войны. Генеральный уполномоченный по вопросам автомобильного транспорта концентрировал усилия своего ведомства на расширении производства таких типов автомашин, которые могли бы быть использованы вооруженными силами. Генеральный уполномоченный по шоссейным дорогам осуществлял надзор над строительством стратегических автострад. Выполнение этих задач предполагало активное вмешательство в производственную деятельность, которое и осуществлялось либо через министерства и имперские группы, либо непосредственно воздействием на концерны и отдельные фирмы.

Механизм, при помощи которого осуществлялось государственно-монополистическое регулирование экономики фашистской Германии, помог фашистскому руководству в сравнительно короткие сроки перевести экономику страны на военные рельсы, создать заново или существенно расширить важные в стратегическом отношении отрасли промышленности, ослабить зависимость Германии от стратегического импорта, создать военные запасы. Однако в целом этот механизм работал крайне непроизводительно, с огромными издержками, был неповоротлив, до предела бюрократичен. Его то и дело парализовывало непримиримое противоречие между закономерностями частнокапиталистического производства и стремлением к не свойственному ему тотальному регламентированию.

О том, насколько бюрократической и неповоротливой была эта машина, можно составить себе представление на основании следующего примера.

55 шой: с 1933 по 1938 г. в оборот было пущено Оэффа-векселей на сумму около 3 млрд марок.

Еще большую роль в инфляционной политике нацистского правительства сыграли специальные векселя, выпущенные для покрытия дефицита, возникшего в результате военных расходов. Для выпуска этих векселей в 1933 г. была создана специальная фирма — Общество с ограниченной ответственностью для проведения изысканий в области металлургической промышленности (сокращенно — Мэфо) с капиталом в 1 млн марок. Участниками этого общества были объявлены пять крупнейших фирм но производству оружия и военного снаряжения. Значительная часть военных заказов правительства оплачивалась не наличными, а векселями, составленными от имени этого общества, отсюда и их название — Мэфо-векселя. Поскольку формально они считались «торговыми векселями», их также учитывал Имперский банк.

О масштабах использования Мэфо-векселей и о роли, которую они сыграли в финансировании военных расходов Германии, свидетельствуют следующие данные (в млрд рм)    :

1934 г.   1935 г.   1936 г.   1937 г. 1934-1937 гг. (финансовые годы)

4,1

5,5

10,3

11,0

30,9

2,1

2,7

4,5

2,7

12,0

Общие военные расходы

в том числе финансированные за счет Мэфо-векселей

Мэфо-фекселя, % 51 49 44 24 39

к военным расходам

К весне 1938 г. в обращении находилось Мэфо-векселей на 12 млрд марок. В дальнейшем сумма эта не увеличивалась, ибо правительство перешло к новому методу покрытия дефицита — выпуску различного рода краткосрочных ценных бумаг. К этому времени почти все выпущенные Мэфо-векселя сконцентрировались в Имперском банке и его дочернем институте — Золотом учетном банке. Предусмотренное положением о Мэфо-векселях погашение через  пять  лет   после   их  выпуска,   естественно,   не  состоялось.

О других формах текущей задолженности нацистского государства дают представление следующие данные с указанием изменений (±) по сравнению с предыдущим годом (в млн рейхсмарок без Мэфо-векселей)96:

1933 г.     1934 г.     1935 г.     1936 г.     1937 г.     1938 г. (финансовые годы)

Беспроцентные казначейские

+475

+590

+316

-446

-89

+4 255

билеты

Имперские векселя

-6

-120

+85

+2

+32

+5

Промышленный кредит Им-

-52

-35

+ 100

-26

+23

-69

перского банка

Другие займы

-1

+38

-7

-46

-4

I

Итого

+416

+473

+494

-516

-38

+4 190

Некоторое уменьшение текущей государственной задолженности по приведенным выше позициям в 1936 — 1937 гг. объяснялось тем, что, как уже указывалось, в эти годы финансирование военных расходов осуществлялось преимущественно за счет Мэфо-векселей. С 1938 г. главным средством финансирования политики вооружений стали беспроцентные казначейские билеты, чем и объясняется скачкообразный прирост их выпуска.

В целом текущая государственная задолженность фашистской Германии изменялась в довоенные годы следующим образом (млн рм на конец года) :


1933 г.

1934 г.

1935 г.

1936 г.

1937 г.

1938 г.

2 145

4 860

9 312

12 000

11900

1441

1489

1 127

760

375

1514

1987

2 481

1963

1 925

6 115

2 955

5 621

8 468

12 035

14 300

18 015

+ 1858

+ 2 666

+2 847

+3 567

+ 2 265

+3 715

Мэфо-векселя Оэффа-векселя (без налоговых бон)

Прочая текущая задолженность

Итого

Ежегодный прирост задолженности

Параллельно с текущей задолженностью форсировалась среднесрочная и долгосрочная государственная задолженность. Общая задолженность нацистского государства составляла (в млн рейхсмарок к концу каждого финансового года) в 1933 г. — 13 953, в 1934 г.-15 980, в 1935 г. - 20 180, в 1936 г. - 25 887, в 1937 г. - 31 280, в 1938 г. — 41 783. С 1933 г. эта задолженность возросла на 29 397 млн марок, в том числе краткосрочная задолженность — на 16 918 млн марок, а средне- и долгосрочная — на 12 479 млн марок. Индекс общей задолженности составил (конец 1932 г.=100) в 1933 г. - 113, в 1934 г. - 129, в 1935 г. - 163, в 1936 г. - 209, в 1937 г. - 253 и в 1938 г. - 337 .

Подобный рост задолженности, особенно краткосрочной, неизбежно приводил к увеличению денежной массы, находившейся в обращении (млн рм на конец года) .

1932 г. 1933 г. 1934 г. 1935 г. 1936 г. 1937 г. 1938 г.

Имперские банкноты 3 545 3 633 3 888 4 282 4 980 5 493 8 223

Билеты рентного банка 413 392 385 398 374 391 382

Банкноты частных банков 183 174 175 150 9 —

Разменная монета 1 501 1 516 1 525 1 544 1 602 1 615 1 799

Всего 5642 5715 5973 6374 6965 7499 10404

Индекс (1932 г.=100) - 100 101 106 113 123 133 184

Картина, которую рисуют эти данные, не является полной. Как   уже   указывалось   выше,   роль   платежных   средств   в   той или иной степени играли различные векселя, выпускаемые полугосударственными и номинально частными кредитными учреждениями. Наряду с упоминавшимися Оэффа- и Мэфо-векселями большое значение имели Сола-векселя, выпускавшиеся дочерней организацией Имперского банка — Золотым учетным банком и представлявшие собой нечто среднее между векселем и краткосрочной государственной процентной облигацией. Тем не .менее главную тенденцию приводимые цифры указывают верно. Масса платежных средств, находившихся в обращении, постоянно возрастала, причем гораздо быстрее, чем рос национальный доход, число занятых в производстве и увеличивались территория и население фашистской Германии.

Особенно безудержный характер инфляционистская политика приобрела в военные годы. Более или менее полных данных о росте государственной задолженности и объема платежных средств, находившихся в обращении, в нашем распоряжении не имеется. Однако даже те отрывочные сведения, которые все же время от времени публиковались, дают достаточное представление о том, как проходило развитие в этой области.

По данным директора народнохозяйственного отдела Имперского банка О. Эйнзиделя, опубликованным в 1942 г., общая государственная задолженность Германии составила к концу 1940 г. 79,4 млрд марок, а концу 1941 г. уже 128,5 млрд марок . Поскольку он же утверждал, что задолженность государства в апреле 1939 г. составляла 31,9 млрд марок , это означало, что за полтора года, из которых год и четыре месяца уже приходились на войну, государственная задолженность страны выросла более чем в два с половиной раза, а за последующие два с половиной года — более чем в четыре раза.

Соответственно возрастала масса платежных средств, находившихся в обращении. Если в 1938 г., как уже отмечалось, в обращении находились платежные средства на сумму 10,4 млрд, то к концу 1939 г. эта сумма равнялась 14,5 млрд, к концу 1940 г. — 16,8 млрд и к концу 1941 г. — 22,3 млрд марок . Иными словами, за три года, из которых два года и четыре месяца приходились на вторую мировую войну, масса платежных средств возросла более чем в два раза. Количество одних лишь находившихся в обращении имперских банкнот увеличилось с конца августа 1939 г. (т. е. с начала войны до конца января 1942 г.) с 10,9 млрд до 19,9 млрд марок . Учитывая, что на подавляющем большинстве оккупированных фашистами территорий в обращении находились либо местная валюта, либо оккупационные марки, не считавшиеся имперскими платежными средствами, указанный прирост денежной массы свидетельствовал, что инфляция, явившаяся результатом политики дефицитного финансирования, приобрела в Германии уже в начале войны гигантские масштабы.

б) Административные методы регулирования

Добиваясь всеобъемлющего, тотального государственно-монополистического регулирования экономики, нацистское правительство установило и непосредственный административный контроль над хозяйственным развитием.

Одним из первых мероприятий в этой области было введение жесткого контроля над расходованием иностранной валюты. Мероприятия такого рода осуществлялись еще предшественниками Гитлера как рейхсканцлера, однако широкого масштаба тогда не приобрели. Во всяком случае, до середины 1933 г. перевод в иностранную валюту процентов и амортизационных отчислений с иностранного капитала осуществлялся без каких бы то ни было ограничений. Практически свободным было также выделение иностранной валюты для оплаты импорта. При сравнительно благополучном положении с платежным балансом это не вызывало каких-либо дополнительных затруднений.

Внутриэкономическая политика нацистского правительства, переход от дефляционистского к инфляционистскому курсу сразу же резко ухудшили внешнеторговый, а следовательно, и платежный баланс страны. Если в 1932 г. внешнеторговое сальдо Германии было положительным и составляло 1072 млн марок, то в 1933 г. оно уменьшилось до 667 млн марок, а в 1934 г., впервые с 1928 г., торговый баланс был сведен с дефицитом размером в 284 млн марок . Это вынудило хозяйственных руководителей «третьей империи» поставить вопрос об усилении административного вмешательства во внешнюю торговлю и систему обмена валюты. Летом 1933 г. правительством был введен мораторий на обмен денежных сумм, связанных с иностранной задолженностью. Одновременно были усилены меры но ограничению импорта . Однако все это было лишь преддверием коренных преобразований во внешнеторговой и валютной политике.

В сентябре 1934 г. нацистскими властями был принят так называемый «новый план», предусматривавший введение всестороннего регламентирования внешнеторговых и валютных отношений. В основу плана были положены три основные идеи: 1) переход от многосторонней к двусторонней внешней торговле и соответственно от многосторонней к двусторонней системе взаимных расчетов, построенных на принципах клиринга; 2) количественное ограничение ввоза и определение централизованным путем общего объема импорта, соответствующего   «народнохозяйственным  интересам»;3) форсирование экспорта путем осуществления компенсационных сделок, введения дифференцированного обменного курса, предоставления экспортным отраслям промышленности определенных привилегий, в частности при снабжении сырьем, и т. д.106

В то же время государственными органами были предприняты энергичные меры, направленные на уменьшение зависимости Германии от наиболее важных для экономики страны видов импорта. Прежде всего была поставлена задача обеспечить удовлетворение всей потребности в горючем за счет производства синтетического бензина из угля, максимально расширить производство заменителей сырья для текстильной промышленности, полностью ликвидировать зависимость от иностранных поставок каучука путем расширения производства синтетического каучука (буна), резко улучшить снабжение промышленности продуктами черной металлургии в результате использования бедных железом немецких руд.

Масштабы мероприятий, осуществлявшихся в соответствии с «новым планом», свидетельствовали о том, что цели, которые он преследовал, определялись далеко не одной лишь необходимостью восстановить равновесие торгового и платежного баланса, нарушенного экспериментами в области финансовой политики. Если на самых первых порах это соображение и играло значительную роль, то вскоре оно отступило на второй план перед совершенно явно выраженным стремлением властителей «третьей империи» преобразовать структуру внешней торговли Германии в соответствии с потребностями милитаризации ее экономики. Основной упор делался при этом на возможно большее сокращение роли внешней торговли в экономической жизни страны (политика автаркии).

Крупная монополистическая буржуазия в целом благоприятно восприняла введение регламентации в области внешней торговли, хотя до установления фашистского режима именно из монополистических кругов и исходило самое упорное сопротивление любым робким попыткам государственного вмешательства в эту область. Недовольство проявили только те монополистические круги, которые были связаны преимущественно с работой на иностранный рынок. Компании, частично работавшие на экспорт, сумели быстро компенсировать потери, вызванные спадом во внешней торговле. Прямую выгоду получили фирмы, не связанные с иностранными рынками. Во-первых, резко улучшились возможности сбыта их товаров внутри страны, поскольку иностранная конкуренция, особенно в том, что касалось готовых изделий, была сведена до минимума. Во-вторых, открылись новые весьма благоприятные возможности в области производства и сбыта заменителей, которые должны были обеспечить независимость немецкой экономики от ввоза. В-третьих, усилились их позиции в борьбе с экспортной промышленностью,   обладавшей   большим   не   только   экономическим,  но  и политическим  влиянием  в Веймарской  республике.

Главное же обстоятельство, обеспечившее активную поддержку этих мероприятий монополистической буржуазией, заключалось в том, что для большинства ее представителей государственное регулирование в области внешней торговли было прежде всего составной частью политики милитаризации хозяйства, политики, которая их полностью устраивала.

Административные формы государственно-монополистического регулирования экономики были использованы и при решении проблемы цен и заработной платы. Пытаясь предотвратить неконтролируемую инфляцию, угроза которой приобрела реальный характер в связи с авантюристической политикой в области капиталовложений, кредитов и денежного обращения, фашистское правительство прибрало к рукам главные рычаги воздействия на цену как рабочей силы, так и услуг и товаров.

Ликвидировав организации рабочего класса, способные отстаивать его жизненные интересы, нацистские правители односторонним актом запретили любое повышение тарифных ставок.

К регулированию цен они подходили более осторожно, опасаясь затронуть интересы влиятельных групп, в поддержке которых крайне нуждались, особенно в первый период пребывания у власти. Когда в 1933 г. рост цен стал настолько заметным, что вызвал недовольство рядовых членов нацистской партии, правительство, несмотря на обещания положить конец спекуляции, ограничилось абстрактным предупреждением. Только в начале 1934 г., когда стало очевидно, что без вмешательства властей вся система цен в Германии может пойти под откос, власти решились на более энергичные меры. Распоряжением правительства цены на текстильное сырье и текстильные изделия, а также на некоторые изделия из кожи были заморожены на уровне марта 1934 г. Несколько позже было запрещено заключение соглашений об установлении минимальных цен и о минимальной торговой наценке на жизненно важные товары, а также на товары ежедневного потребления. В том же году специальным распоряжением было запрещено делать какие-либо наценки на импортируемые товары, в первую очередь на сырье и полуфабрикаты.

Поскольку все эти мероприятия не дали сколько-нибудь серьезного эффекта, осенью 1934 г. был учрежден специальный пост комиссара по контролю над ценами, которому были предоставлены широкие полномочия.

Конечным и логическим результатом серии мер, осуществленных комиссаром по контролю над ценами, явилось введение в ноябре 1936 г. всеобщего запрета на повышение цен, который в той или иной форме сохранялся до 1945 г.

Подобное решение еще более ускорило исчезновение с рынка ряда дефицитных товаров. Наряду с официальным рынком возник и стал процветать неофициальный, черный рынок, цены на котором, естественно, не контролировались. Это вызвало необходимость введения карточной системы. На первых порах она носила полускрытый характер (продажа определенных товаров по спискам). В начале войны карточная система была введена официально.

Хотя мероприятия по регулированию цен были провозглашены нацистскими пропагандистами выражением заботы фашистского государства о народе, они прежде всего ударили по массовому потребителю, которому приходилось либо мириться с отсутствием необходимых ему вещей, либо платить за них втридорога на черном рынке. Их антинародный, асоциальный характер очевиден. Несколько сложнее обстоит дело с тем, в какой степени эти мероприятия затрагивали интересы крупной промышленности и торговли. На первый взгляд регламентация цен, а затем генеральный запрет какого-либо их повышения должны были бы натолкнуться на самое решительное сопротивление со стороны монополистической буржуазии, ибо речь шла вроде бы о «святая святых» капиталистических отношений — праве производителя свободно распоряжаться изготовленной им продукцией.

Определенное недовольство у части крупной буржуазии вмешательство государства в процесс ценообразования действительно вызвало. Однако в целом монополистическая буржуазия охотно поддержала и это мероприятие. Получив значительные выгоды от оживления экономики, она вовсе не желала, чтобы открывшиеся для нее благоприятные перспективы были ликвидированы неконтролируемой инфляцией, связанной с быстрым обесценением денег и т. д. Поэтому она была крайне заинтересована в проведении определенных антиинфляциоиистских мероприятий, даже если это было сопряжено с некоторыми материальными потерями.

Немалую роль играло и то, что монополистическая буржуазия была вполне удовлетворена результатами своеобразного «умиротворения», которое при помощи террора и демагогии обеспечили на первых порах нацисты. Потеря контроля над инфляционистским развитием грозила опрокинуть неустойчивое «социальное равновесие» и привести к резкому обострению классовой борьбы в стране. Чтобы избежать такого развития, монополистическая буржуазия была готова поступиться частью своей прибыли.

Кроме того, оживление в промышленности, расширение государственных заказов, улучшившиеся возможности сбыта в результате уменьшения иностранной конкуренции открывали большие возможности увеличения прибыли в результате роста производства даже при неизменном уровне цен.

Наконец, последнее по месту, но не по значению: тесные связи с государственным аппаратом, ведавшим ценами, переплетение государственных и монополистических органов, их сращивание, обеспечивали широкую возможность, с одной стороны, воздействовать на решения этого аппарата в пользу заинтересованных монополий, а с другой — безнаказанно обходить особенно неприятные решения.

Как «новый план» в области внешней торговли, так и мероприятия по контролю над зарплатой и ценами представляли собой лишь один из первых этапов организации прямого регулирования экономикой в фашистской Германии. Начиная с 1934 г. гитлеровское правительство перешло к новому этапу, начав практиковать административное вмешательство непосредственно в производственную сферу.

Проявлением такого вмешательства явилось прежде всего форсированное принудительное синдицирование (или картелирование) промышленности, которое, по словам В. И. Ленина, есть не что иное, как «своего рода подталкивание государством капиталистического развития» .

Наряду со всеохватывающей системой картелей и параллельно с ней была создана другая система государственно-монополистического регулирования — так называемая Организация промыслового хозяйства. В отличие от картелей, имевших формально частнопредпринимательский характер, Организация промыслового хозяйства считалась полугосударственным, «общественным» органом. Она представляла собой видоизмененную форму предпринимательских союзов, наделенных административными и контрольными функциями.

Преобразование предпринимательских союзов прошло через ряд этапов. В середине 1933 г. нацистским правительством был издан декрет о создании Имперского сословия германской промышленности, в которое были включены, в частности, Имперский союз германской промышленности и Объединение германских союзов работодателей .

Вскоре Имперское сословие германской промышленности было вновь реорганизовано. В феврале 1934 г. был издан Закон о подготовке органического строительства германской экономики. На основе этого закона, а также изданных в его развитие распоряжений предпринимательским организациям была придана новая форма. В промышленности было образовано 13 главных и большое количество отраслевых групп, возглавлявшихся «фюрером промышленности», наделенным неограниченными полномочиями. Практически функции «фюрера промышленности» перекрещивались с функциями имперского министра хозяйства, что приводило к постоянному столкновению компетенций. Поэтому по настоянию Шахта была осуществлена еще одна реорганизация, в результате которой и была создана та система, которая в общих чертах сохранилась вплоть до конца фашистской  «третьей империи» .

В ходе этой реорганизации все полугосударственные, «общественные» органы, действовавшие в экономической области, были объединены в Организацию промыслового хозяйства. Эта организация делилась на шесть (затем семь) имперских групп: промышленности, торговли, ремесла, банков, страхового дела и энергетического хозяйства. В свою очередь имперские группы состояли из экономических групп, отраслевых групп и более мелких подразделений. В имперской группе промышленности существовало еще одно промежуточное звено: главная группа.

Система подчинения, например, в имперской группе промышленности выглядела так: Имперская группа промышленности — первая главная группа тяжелой промышленности — экономическая группа горной промышленности — отраслевая группа каменноугольной промышленности — окружная группа Рура.

Руководители имперских групп назначались имперским министром хозяйства и несли перед ним полную ответственность. Руководители главных и экономических групп назначались тем же министром по представлению руководителя имперской группы. Остальные назначения входили в компетенцию руководителя имперской группы.

Наряду с центральным аппаратом Организации промыслового хозяйства была создана и региональная структура государственно-монополистического регулирования. Окружные группы различных имперских групп объединялись на местах в так называемые хозяйственные палаты, в которые наряду с ними входили представители городских и районных промышленных и торговых палат. Окружные хозяйственные палаты объединялись в Имперскую хозяйственную палату, также непосредственно подчиненную министерству хозяйства .

Поскольку членство в Организации промыслового хозяйства носило обязательный характер, она имела возможность контролировать все без исключения стороны экономического развития страны, навязывать всем отраслям хозяйства, всем предприятиям волю небольшой группы возглавлявших ее людей.

Полномочия организации были достаточно велики. Хотя формально она считалась всего лишь органом, призванным осуществлять связь между промышленниками и правительственными учреждениями , фактически в сферу ее компетенции входило решение вопросов общего объема производства, направления его развития, распределения заказов и сырья, предварительное решение об уровне цен на продукцию и ведение переговоров по этому вопросу с правительственным комиссаром, разрешение споров между отдельными фирмами, синдикатами, концернами и т. д. В целом Организация промыслового хозяйства представляла собой своеобразную форму самоуправления магнатов монополистического капитала, единственного действительного, а не мнимого самоуправления, существовавшего в «третьей империи». Самоуправление это было, однако, не абсолютным, ибо руководителям Организации промыслового хозяйства приходилось считаться с позицией высшей инстанции в иерархии управления экономикой — государственной власти, позицией, отвечавшей интересам монополистической буржуазии в целом, но далеко не всегда совпадающей с ними в частностях.

Расширение государственно-монополистического регулирования повлекло за собой реорганизацию не только частнопредпринимательских и «общественных» предпринимательских организаций, но и той части государственного аппарата, которая непосредственно занималась управлением хозяйства. Прежде всего эти изменения сказались на структуре Имперского министерства хозяйства.

Еще в 1931 г. это был сравнительно небольшой орган, занимавшийся общими вопросами экономической политики: надзором за картелями и другими монополистическими организациями, определением себестоимости продукции, установлением тенденций в развитии цен, общими вопросами денежного обращения, таможенными пошлинами, организацией коммерческой информации и т. д. Более конкретные вопросы экономической политики входили в компетенцию министерства хозяйства отдельных земель, которые, однако, также не вмешивались в организацию производства, распределения и т. д.

В 1933 г. имперское министерство было значительно расширено. Число статс-секретарей (заместителей министра) было удвоено. Вместо трех отделов, имевшихся в 1931 г., было создано семь. Значительно расширились и функции министерства. В частности, гораздо большее внимание уделялось внешнеторговым, и прежде всего валютным вопросам, что нашло свое выражение в создании специального имперского центра, которому было поручено непосредственное решение этих вопросов.

В результате реорганизации, произведенной осенью 1936 г., Имперское министерство хозяйства разбухло еще больше. За истекший период им было поглощено министерство хозяйства Пруссии. Количество отделов объединенного министерства увеличилось до 8 плюс генеральная референтура и ряд других самостоятельных подразделений. Само министерство уже не просто определяло общую политику, но и руководило практической и хозяйственной деятельностью через Организацию промыслового хозяйства и имперские группы. В связи с этим крайне разбухли отделы, занимавшиеся непосредственно управлением промышленностью.

Следующая реорганизация, происшедшая летом 1939 г., была проявлением той же самой тенденции. В связи с дальнейшим расширением отделов, занимавшихся государственным регулированием экономического развития, в министерстве были созданы 5 управлений.   Каждое   управление   состояло   из   отделов,   которых стало 17, не считая двух главных референтур. Структуре большинства отделов был придан отраслевой характер. Например, во II управление входили отдел горной промышленности с 17 референту-рами, отдел железоделательной и металлургической промышленности с 9 референтурами, отдел энергетического хозяйства с 7 рефе-рентурами, отдел минеральных масел с 5 референтурами, химический отдел с 4 референтурами, отдел текстильной, целлюлозной и бумажной промышленности с 5 референтурами, отдел остальных отраслей промышленности (строительная, строительных материалов, стекольная, керамическая, деревообрабатывающая, кожевенная, табачная, пищевкусовая) с 5 референтурами .

Новая структура во многом совпадала со структурой Организации промыслового хозяйства. Имперским группам промышленности и энергетического хозяйства соответствовало II управление министерства, имперским группам торговли и ремесла III управление, имперским группам банков и страхового дела -IV управление.

Потребности дальнейшей мобилизации народного хозяйства на выполнение военных заказов и связанная с этим возросшая военно-экономическая регламентация привели к тому, что после начала второй мировой войны часть функций, выполнявшихся министерством хозяйства, была передана вновь созданному Имперскому министерству вооружения и боеприпасов. По мере расширения масштабов войны компетенции этого министерства постоянно возрастали за счет сужения сферы влияния министерства хозяйства. Осенью 1943 г. это нашло свое организационное оформление в преобразовании министерства вооружения и боеприпасов в Имперское министерство вооружений и военной продукции. В ведение этого министерства был передан контроль за большей частью германской промышленности, работавшей на военные нужды, ведение всех строительных работ, имеющих военно-стратегическое значение, контроль над транспортом и т. д.

В соответствии с логикой бюрократического развития министерство вооружений и военной продукции создало параллельно министерству хозяйства свою, самостоятельную структуру вертикального управления и даже свою организацию, идентичную Организации промыслового хозяйства. В частности, была создана система «рингов», соответствовавших имперским группам и их подразделениям. В ряде случаев одни и те же предприятия, фирмы, концерны, синдикаты и картели были представлены в обеих организациях.

Несмотря на то, что сфера влияния министерства хозяйства значительно сократилась, его аппарат не только не уменьшился, но и продолжал возрастать. По штатам министерства, утвержденным в декабре 1943 г., существовали все те же 5 управлений с 17 от-елами, генеральной референтурой и множеством других самостоятельных подразделений " .

Еще задолго до выделения министерства вооружения и боеприпасов (а затем — министерства вооружения и военной продукции) министерство хозяйства было далеко не единственным официальным учреждением фашистской Германии, занимавшимся государственно-монополистическим регулированием. С самого начала наряду с ним в качестве органов государственного регулирования экономикой выступали имперское министерство продовольствия и сельского хозяйства, имперское министерство транспорта, имперское министерство финансов, имперское министерство труда, имперское лесное управление и Верховное командование сухопутных сил.

Через министерство продовольствия и сельского хозяйства и контролируемое им Имперское сословие продовольствия осуществлялось государственно-монополистическое регулирование производства сельскохозяйственных продуктов и первичной переработки сельскохозяйственного сырья.

Министерство транспорта не только управляло государственными железными дорогами, но и через имперского уполномоченного по вопросам ближней транспортировки и 6 имперских транспортных групп руководило всей транспортной системой Германии, находившейся в частных руках.

Министерство финансов через имперский монетный двор, имперское управление монополиями и финансовые управления осуществляло надзор за денежным обращением, контролировало правильность налоговых отчислений, предоставляло или отменяло финансовые льготы и т. д.

Подчинявшееся министерству труда имперское управление по делам трудоустройства и страхования от безработицы с его 420 биржами труда и имперское управление по вопросам переселения совместно с Немецким трудовым фронтом регулировали цену рабочей силы, ее миграцию и т. д.

Имперское лесное управление осуществляло контроль над поставками и использованием лесоматериалов.

Действовавшее в составе верховного командования вооруженных сил Управление военной экономикой и вооружений (то самое, которое впоследствии выросло в целое министерство) наряду с Управлением предприятиями, принадлежавшими непосредственно военному ведомству, воздействовало на промышленность при помощи системы распределения военных заказов.

Кроме того, существовали формально подчиненные министерству хозяйства, но фактически самостоятельные органы государственно-монополистического регулирования — такие, как Управление уполномоченного по вопросам машиностроения, Управление имперского комиссара по использованию вторичного сырья, Управление специального уполномоченного по вопросам прядильной промышленности, Имперское управление экономического строительства, Имперское управление по вопросам внешней торговли, Имперский совет по вопросам рационального хозяйствования и экономии.

Множественность государственных органов, претендовавших на решающую роль в регулировании экономики, нечеткое разделение их функций, вспыхнувшая в связи с этим ожесточенная ведомственная борьба привели в первые годы пребывания национал-социалистов у власти к неразберихе, вызвавшей недовольство в монополистических кругах. Это побудило нацистские власти предпринять попытку навести порядок в системе управления хозяйством, тем более что этого же требовали интересы форсированного перевода экономики страны на военные рельсы в соответствии с внешнеполитическими планами фашистского режима.

Такой попыткой явилось провозглашение Гитлером так называемого второго четырехлетнего плана развития германской экономики . Впервые идея этого плана была изложена Гитлером на Нюрнбергском съезде НСДАП в сентябре 1936 г. В октябре уполномоченным по осуществлению плана был назначен ближайший сотрудник Гитлера Геринг. Указом рейхсканцлера ему было предоставлено право издавать распоряжения, имевшие силу закона, а также общие административные предписания. Исходившие от него указания были обязательными для всех государственных и партийных органов. Фактически с момента своего назначения уполномоченным по осуществлению четырехлетнего плана Геринг стал своеобразным хозяйственным диктатором страны .

Герингом был создан специальный аппарат уполномоченного по осуществлению четырехлетнего плана, ядро которого составили руководящие чиновники упраздненного прусского министерства хозяйства.

В подчинении Геринга и его ведомства находилась группа генеральных уполномоченных, у каждого из которых было свое управление. Наибольшее значение среди них имел генеральный уполномоченный по вопросам ценообразования, без санкции которого не могла быть установлена ни одна цена ни на один товар. Диктаторскими полномочиями в своих областях пользовались также генеральный уполномоченный по вопросам черной металлургии, генеральный уполномоченный по особым вопросам химического производства, генеральный уполномоченный по регулированию строительной деятельности, генеральный уполномоченный по вопросам автомобильного транспорта, генеральный уполномоченный по шоссейным дорогам, генеральный уполномоченный по водным и энергетическим ресурсам .

Их распоряжения, отдававшиеся от имени уполномоченного по осуществлению четырехлетнего плана, были обязательны для всех центральных министерств и ведомств, имевших какое-либо отношение к экономике.

Главной задачей генеральных уполномоченных, как видно уже из наименования их ведомств, было решение военно-хозяйственных задач с особым упором на узкие места. Так, генеральный уполномоченный по вопросам черной металлургии занимался преимущественно вопросами расширения сырьевой базы для германской металлургической промышленности, расширением производства сортов стали и типов проката, необходимых для артиллерийской и танковой промышленности, созданием стратегических запасов черных металлов. Главное внимание генерального уполномоченного по особым вопросам химического производства было направлено на создание предприятий по производству синтетического бензина и каучука, которое бы освободило Германию от зависимости от импорта этих стратегических товаров, неизбежно прекратившегося бы в случае мировой войны. Генеральный уполномоченный по вопросам автомобильного транспорта концентрировал усилия своего ведомства на расширении производства таких типов автомашин, которые могли бы быть использованы вооруженными силами. Генеральный уполномоченный по шоссейным дорогам осуществлял надзор над строительством стратегических автострад. Выполнение этих задач предполагало активное вмешательство в производственную деятельность, которое и осуществлялось либо через министерства и имперские группы, либо непосредственно воздействием на концерны и отдельные фирмы.

Механизм, при помощи которого осуществлялось государственно-монополистическое регулирование экономики фашистской Германии, помог фашистскому руководству в сравнительно короткие сроки перевести экономику страны на военные рельсы, создать заново или существенно расширить важные в стратегическом отношении отрасли промышленности, ослабить зависимость Германии от стратегического импорта, создать военные запасы. Однако в целом этот механизм работал крайне непроизводительно, с огромными издержками, был неповоротлив, до предела бюрократичен. Его то и дело парализовывало непримиримое противоречие между закономерностями частнокапиталистического производства и стремлением к не свойственному ему тотальному регламентированию.

О том, насколько бюрократической и неповоротливой была эта машина, можно составить себе представление на основании следующего примера.

69 Фирма, решившая расширить производство и построить для этого новый цех, должна была прежде всего обратиться за разрешением во II управление министерства хозяйства и к соответствующему генеральному уполномоченному (или, если это строительство не входило в компетенцию генерального уполномоченного, в Имперское управление экономического строительства). Если ни один из этих органов, а также ни одна из привлеченных ими для консультации организаций не пришли к выводу, что подобное расширение производства противоречит главному направлению экономического развития, намеченному четырехлетним планом, фирме выдавалось принципиальное разрешение на расширение производственных мощностей. После этого ей надлежало обратиться к генеральному уполномоченному по вопросам черной металлургии с просьбой о выделении необходимого количества металлических конструкций. Кроме того, необходимо было получить разрешение на строительство у генерального уполномоченного по строительству. В случае, если для финансирования нового строительства фирма намеревалась прибегнуть к выпуску займа или дополнительных акций, ей необходимо было получить согласие IV управления министерства хозяйства.

Чтобы ввести уже построенный цех в строй, требовалось получение согласия биржи труда на обеспечение предприятия рабочей силой (в случае, если речь шла о дефицитных профессиях, требовалась даже санкция земельного экономического отдела). Обеспечение этого цеха сырьем производилось лишь в том случае, если на это давали согласие имперская, экономическая или отраслевая группа, соответствующие торговые и промышленные палаты или картели. При необходимости получения импортного сырья требовалась санкция соответствующего имперского центра министерства хозяйства или, в зависимости от характера сырья, министерства продовольствия и имперского лесного управления. Для получения валюты для оплаты иностранных лицензий или патентов нужно было согласие валютного центра.

Размеры нового производства, его номенклатура, а также требования к качеству определялись соответствующими распоряжениями и инструкциями отделов министерства хозяйства, имперских экономических и отраслевых групп, а также картелей. Эти же органы определяли потребителей продукции, особенно если речь шла о товарах дефицитных и подлежащих рационированию. Кроме того, при сбыте от фирмы требовалось получение разрешений от имперского куратория по вопросам рационального хозяйствования и экономии, имперского комитета по условиям поставок и Совета германского хозяйства по вопросам рекламы, а в случае, если речь шла об экспортных поставках, от имперского управления внешней торговли.

П,ены на поставляемую продукцию определялись концернами и группами и окончательно утверждались Имперским комиссаром по вопросам ценообразования.

Очевидно, что при такой системе, когда любой, даже не очень сложный вопрос должен был пройти долгий и трудный путь утверждений и согласований, все необходимые санкции в срок могли получить лишь те предприятия, фирмы и концерны, которые имели весьма влиятельные позиции в контрольных и регулирующих инстанциях. Такими позициями обладали, естественно, крупные монополии либо те предприятия и фирмы, владельцы которых по тем или иным причинам имели особый доступ к достаточно влиятельным деятелям фашистского государства. Впрочем, очень часто это были одни и те же лица. Свои позиции они использовали для обеспечения своим предприятиям наиболее выгодных заказов, условий производства и сбыта и для удушения и поглощения своих конкурентов.

Неудивительно, что среди владельцев менее крупных предприятий бюрократическая машина регулирования экономики не пользовалась особыми симпатиями. В адрес министерства хозяйства и других ведущих экономических органов постоянно поступали жалобы на бюрократическую волокиту, на необъективность регулирующих и контролирующих органов. Определенное недо-вольство выражали в некоторых случаях и отдельные монополии, не сумевшие обеспечить себе необходимых позиций в соответствующих органах. Были случаи острых столкновений между руководителями отдельных концернов, недовольных чрезмерной опекой со стороны государственных органов, и представителями аппарата государственно-монополистического регулирования, не желавшими допускать  «самовольничания».

Чрезмерно забюрократизированная система государственно-монополистического регулирования, созданная фашистским режимом, вовсе не казалась монополистической буржуазии идеальной: она была для нее и громоздкой, и неповоротливой, и достаточно дорогой. Но все это отступало на второй план по сравнению с главным: эта система обеспечивала монополиям сохранение власти, политическую стабильность, относительную покорность рабочего класса, высокие прибыли и подготовку к проведению политики внешнеполитической экспансии со всеми вытекавшими из нее выгодами для магнатов крупной промышленности      .

Государственное предпринимательство при фашизме

Особенностью развития государственно-монополистических отношений в Германии всегда был высокий удельный вес в экономике государственной собственности. Эта собственность в условиях высокоразвитого капитализма, как известно, имеет двойственный характер.

Оценивая роль государственной собственности при капитализме, Ф. Энгельс писал: «Современное государство, какова бы ни была его форма, есть по самой своей сути капиталистическая машина, государство капиталистов, идеальный совокупный капиталист. Чем больше производительных сил возьмет оно в свою собственность, тем полнее будет его превращение в совокупного капиталиста и тем большее число граждан будет оно эксплуатировать. Рабочие останутся наемными рабочими, пролетариями. Капита-листические отношения не уничтожаются, а, наоборот, доводятся до крайности, до высшей точки» .

Поскольку превращение государства в совокупного капиталиста не уничтожает капиталистических отношений, а, напротив, доводит их до высшей точки, монополии не имеют причин выступать против этого процесса. У них есть все основания оказывать ему всемерную поддержку, ибо предпринимательская деятельность государства открывает дополнительную возможность перераспределения общественного богатства в пользу монополий при помощи рычагов политической власти. Но существует и другая сторона дела. Наличие совокупного капиталиста, позиции которого постоянно расширяются, убедительно демонстрируя ненужность частнокапиталистического сектора, подрывает тем самым позиции монополий. В ряде случаев этот совокупный капиталист выступает в роли их конкурента. Пока рычаги государственной власти прочно находятся в руках монополий, эта угроза в значительной мере нейтрализуется политическими средствами. Однако при эффективно действующей демократии и наличии в стране достаточно мощных и организованных демократических сил государственная собственность может оказаться повернутой против тех или иных монополий, а при определенной обстановке — и против всей монополистической буржуазии в целом.

Поэтому отношение монополий, в том числе и германских, к государственной собственности было всегда еще более двойственным, чем отношение к государственному регулированию вообще. С одной стороны, при определенной ситуации они. полностью поддерживали расширение государственных владений в отдельных отраслях хозяйства, особенно если речь шла об отраслях жизненно важных для развития экономики в целом, но в то же время малоприбыльных или убыточных. С другой — их представители то и дело резко возражали против «гипертрофирования» государственной собственности, настаивая на ее реприватизации.

Это противоречивое отношение к государственной собственности выступило особенно очевидно тогда, когда ее размеры стали достаточно велики, чтобы она могла оказывать заметное влияние на экономическое развитие.

Государственный сектор занимал значительное место в экономике Германии уже после первой мировой войны. В послевоенные годы его позиции укрепились еще больше.

Вскоре после окончания войны были образованы крупные государственные промышленные объединения: акционерные общества «Преаг», «Фиаг», «Пройсаг», «Зексише верке» и др. С приходом фашистов к власти удельный вес государственной собственности продолжал быстро возрастать. В 1932 г. государственный акционерный капитал составлял 13,2 млрд рейхсмарок, а в 1939 г. - 17,0 млрд.

В марте 1936 г., согласно данным Имперского статистического управления, в стране насчитывалось 1085 общественных предприятий. Из них 61 было собственностью империи, 57 — собственностью земель, 25 — собственностью ганзейских городов, 291 — собственностью общин и союзов общин, 142 представляли собой совместное владение империи и земель (ганзейских городов) и 509 — совместное владение империи и общин. 30 % этих предприятий составляли акционерные общества, 64,4 — общества с ограниченной ответственностью, 4,2 — другие общества частного права и 1,4 % — общества публичного права .

Расширение государственного сектора в экономике, и прежде всего в промышленности, было связано в фашистский период с массовой «ариизацией» промышленных предприятий, принадлежавших еврейскому капиталу, с конфискацией имущества промышленников, не поладивших на том или ином этапе с нацистскими правителями, и с крупными государственными капиталовложениями в нерентабельные отрасли, важные с военно-стратегической точки зрения.

Весьма характерна в этой связи история возникновения и подъема крупнейшего государственного монополистического объединения   фашистской   Германии — концерна    «Герман   Геринг».

Концерн этот был создан в июле 1937 г. как акционерное общество по добыче железной руды и производству чугуна («Рейхсверке А. Г. фюр Эрцбергбау унд Эйзенхюттен Герман Геринг») с капиталом в 5 млн марок. Толчком к его созданию был отказ ведущих металлургических монополий приступить в соответствии с наметками второго четырехлетнего плана к разработке и использованию бедных железом руд в Зальцгиттёре. Сразу же после своего конституирования концерн приступил к форсированной добыче забракованной частными концернами руды и строительству огромного металлургического комбината, рассчитанного на ее переработку. Уже в 1938 г. капитал концерна был увеличен в 80 раз и составил 400 млн марок.Первым реальным вкладом в новый государственный концерн был капитал, принадлежавший прежде еврейским финансистам, а также имущество Восточно-Эльбского буроугольного синдиката, возглавлявшегося до «ариизации» Игнацем Петчеком. Рудные месторождения были приобретены концерном в результате нажима, оказанного на частные металлургические концерны, в частности «Ферайнигте штальверке», которые взамен получили некоторое количество акций государственного концерна. В состав акционерного общества «Герман Геринг» были включены также крупные предприятия, принадлежавшие и раньше государству, в частности одна из крупнейших каменноугольных шахт Рурской области и всей Германии — «Хиберния» (годовая добыча -22 млн тонн каменного угля).

В начале войны, после бегства из Германии промышленного магната Тиссена, бывшего до тех пор ярым сторонником нацистов, концерн «Герман Геринг» наложил руку и на имущество контролировавшегося Тиссеном комплекса предприятий, входивших в «Ферайнигте штальверке».

После захвата Австрии, а затем Чехословакии в концерн были включены крупные металлургические предприятия этих стран. С января 1940 г. к нему были присоединены металлургические предприятия оккупированных французских провинций Эльзаса и Лотарингии, а также Люксембурга.

К началу второй мировой войны на предприятиях концерна «Герман Геринг» было занято 600 тыс. человек. Годовая производственная мощность доменных печей концерна составляла 6,35   млн  тонн,  а  сталеплавильных  агрегатов — 7,29   млн   тонн.

Присваивая в огромном количестве награбленное имущество, концерн усиленно занимался и «грюндерской» деятельностью. В 1940 г. им было основано Общество с ограниченной ответственностью с капиталом в 400 тыс. марок для организации производства горно-металлургического оборудования, в 1941 г. — Общество с ограниченной ответственностью для производства необходимых для металлургической промышленности строительных материалов и керамических изделий, Общество с ограниченной ответственностью по торговле рудой и металлом, Инвестиционное общество для управления горными и подсобными предприятиями концерна.

Неудержимое разбухание концерна вызвало необходимость его реорганизации. В январе 1941 г. все предприятия, входившие в акционерное общество «Рейхсверке А. Г. фюр Эрцбергбау унд Эйзенхюттен Герман Геринг», были разделены натри акционерных общества, подчиненных головной компании. В первое (акционерный капитал 250 млн марок, резервы — 118 млн марок и участие — 586 млн марок) были включены горно-металлургические предприятия. Во второе (акционерный капитал 80 млн марок) вошли машиностроительные и оружейные заводы. В третье (акционерный капитал 12,5 млн марок) — предприятия по внутреннему судоходству.

Сильные  позиции,  захваченные  концерном   «Герман  Геринг»в тяжелой, и прежде всего металлургической, промышленности, ограничивали возможности маневрирования для традиционных частных монополий и усиливали влияние той части монополистов, которая, своевременно сделав ставку на государственный аппарат, сумела к этому времени захватить решающие посты в правительственном механизме по управлению хозяйством, а также видных нацистских деятелей, превратившихся в крупных собственников.

В этом случае особенно проявилось изменение соотношения сил внутри монополистической буржуазии, в результате которого группы и лица, олицетворяющие сращивание государственного аппарата и монополий (вроде самого Германа Геринга или председателя наблюдательного совета концерна Геринга Пауля Кернера, являвшегося одновременно государственным секретарем при уполномоченном по осуществлению четырехлетнего плана), получили возможность, опираясь как на государственный аппарат, так и на сильные экономические позиции находившейся в их распоряжении государственной промышленности, навязывать свои решения владельцам крупнейших частных монополий .

Характерно в этой связи, что деятельность концерна «Герман Геринг» вызывала у рурских монополий гораздо большее недовольство, чем все остальные меры по регулированию экономики, вместе взятые. Уже при создании концерна частные монополии оказали ему такое сопротивление, что Герингу пришлось во всеуслышание угрожающе заявить, что лица и фирмы, мешающие эффективной работе концерна, будут рассматриваться как саботажники. Против концерна неоднократно выступал даже такой ближайший сотрудник Г. Геринга, как генеральный уполномоченный по черной металлургии генерал-майор Ганнекен. Ожесточенная борьба против привилегированных позиций концерна велась на протяжении всех лет его существования в имперской, экономической и отраслевой группах, где частные монополии сохраняли наиболее сильные позиции.

В целом, однако, монополии мирились и с возрастанием удельного веса государственной промышленности как составной части общей системы государственно-монополистического капитализма.

Плоды нечестивого союза

На протяжении всего периода гитлеровского господства монополии пожинали богатые плоды своего союза с фашистской государственной машиной. Деятельность нацистского государства обернулась для них прежде всего огромным возрастанием прибылей. Весьма характерна в этом отношении динамика дохода предприятий Крупна     :

Год

Млн рм

Год    Млн рм

Год

Млн рм

Год    Млн рм

1933

118

1935      232

1937

316

1939    394

1934

147

1936      282

1938

331,4

1940    421

Чистая прибыль концерна составляла: в 1933/34 г. — 6,65 млн, в 1934/35 г. - 10,34, в 1935/36 г. - 14,39, в 1936/37 г. - 17,22, в 1938/39 г. - 21,11 млн рм.

Аналогичным образом росли доходы и прибыли концерна «И. Г. Фарбениндустри»   (млн марок):

Чистая

Амортиза-

Чистая

Амортиза-

Год

прибыль

ционные

отчисления

Всего

Год

прибыль

ционные отчисления

Всего

1935

51,4

61,8

113,2

1938

55,2

135,7

190,9

1936

55,4

73,5

128,9

1939

56,1

171,2

227,3

1937

48,1

105,1

153,2

За семь довоенных лет общая сумма чистой прибыли концерна равнялась 913,6 млн марок.

Валовой доход и прибыль концерна «Ферайнигте штальверке» возрастали следующим образом   (млн марок):

Год

1932/33 1933/34 1934/35 1935/36 1936/37 1937/38 1938/39

Валовой доход

215,6 335,6 *

  1.  *
  2.  * 746,2 *

не показан 662,2 *

Чистая прибыль

6,28 17,45 ** 21,20** 22,86 ** 27,02 ** 27,60 ** 27,60 **

Дивидендская Размер

прибыль        дивиденда  (%) не выдавалась

3,5 4,5

5 6 Г)

19,60 20,69 23,00 27,60 27,60


* только  по  13 основным  компаниям   «Ферайнигте  штальверке». ** только по холдинг-компании.

Примерно в такой же степени росли доходы и прибыли других крупных концернов. Концерн Маннесмана в 1933 г. сообщил, что его чистая прибыль составила 2,1 млн марок, а в 1940 г. оценил ее уже в 10,7 млн марок. Амортизационные отчисления увеличились за это же время с 8,1 до 24 млн марок  . Чистая прибыль концерна «АЭГ» составила в 1933/34 г. 41,2 млн марок, в 1934/35 г. - 34,6, в 1935/36 г. - 64,9, в 1936/37 г. - 83,3, в 1937/38 г. - 97,6, в 1938/39 г. - 106,7, а в 1939/40 г. -115,6 млн марок .

Концерн «Клёкнер» умножил свою прибыль (брутто) со 107 млн марок в 1936/37 г. до 164 млн в 1940/41 г.; концерн «Хеш» — с 120 млн до 164 млн; концерн «Гутехофнунсхютте» — со 123 млн до 156 млн марок .

Возросли и прибыли германских банков. Например, по официальным   данным,    прибыли    «Дрезденер   банк»    увеличились с 1,6 млн марок в 1933 г. до 9 млн в 1940 г.

Официальные результаты деловой активности германских акционерных обществ в первые годы фашистского режима выглядели следующим образом  (млн марок) .

Число учтенных      Номинальный      Чистая      Выплаченные
Годы акционерных капитал прибыль       дивиденды

обществ

1932/33

2627

17 597,1

-536,4

468,1

1933/34

2865

17 067,5

36,3

487,6

1934/35

3157

17 777,7

696,9

601,0

1935/36

3145

17 882,0

854,5

701,0

1936/37

3036

17 426,7

953,5

772,0

1937/38

2893

17 297,8

1 129,9

840,3

1938/39

2850

17 181,0

1 342,1

892,2

1939/40

2937

18 290,0

1 342,3

893,1

В декабре 1934 г. гитлеровское правительство из демагогических соображений установило, что акционерные общества имеют право выплачивать на акции не более 6 % дивидендов . Практически, однако, это распоряжение не ограничило роста доходов крупных промышленников. Оно не могло сделать этого, во-первых, потому, что львиная доля доходов концернов с самого начала маскировалась под видом амортизационных отчислений. Оно не могло сделать этого, во-вторых, потому, что содержало оговорки, открывающие пути его же обхода. Так, например, прибыль, подлежащая выплате, не превышающая установленные 6 %, фактически уплачивалась, но в облигациях Золотоучетного банка, который вкладывал соответствующие суммы в государственные бумаги. При этом проценты от государственных бумаг выдавались также в виде облигаций. В 1937 г. государство выкупило свои обязательства у акционерных обществ и выдало вместо них налоговые боны .

Этими бонами акционерные общества покрывали свои налого
вые обязательства, а эквивалентные суммы в денежном выражении
передавали акционерам. ,

Применялся и более простой способ игнорирования 6 %-ного ограничения — так называемое разводнение акционерного капитала. Например, путем выпуска дополнительных акций акционерный капитал общества утраивался. Соответственно, на каждую акцию приходился в три раза меньший дивиденд. В результате владельцу акции формально выплачивалось 6 %, а фактически на одну прежнюю акцию дивиденд составлял 18 %. В 1941 г. гитлеровским правительством был издан новый закон, смягчивший ограничения. В соответствии с этим законом акционерные общества, выплачивавшие дивиденды меньше 6 %, получали право увеличить   их   до   6 %.   Обществам   же,   имевшим   возможность выплачивать более 8 %, разрешалось увеличить выплату до 8 %. На сумму, образующуюся из разницы между прибылью и выплатами, должны были приобретаться государственные бумаги, проценты от которых шли акционерам.

Естественно, что в этих условиях процесс накопления богатства происходил еще быстрее, чем во времена Веймарской республики. На 1 января 1932 г., по данным немецкой статистики, в Германии насчитывалось 2324 миллионера, имущество которых оценивалось, согласно их же финансовым отчетам, примерно в 5,4 млрд марок. Через два года после прихода Гитлера к власти, в 1935 г., число людей, обладавших имуществом, оцениваемым свыше миллиона марок, достигло 3563, т. е. выросло в полтора раза. Соответственно

 

увеличилась и общая стоимость принадлежащего им имущества В 1932 г. число лиц, годовой доход которых превышал 100 тыс. марок, составляло 2 тыс. человек, в 1936 г. — 6 тыс.

Фашистский режим устраивал монополистическую буржуазию и тем, что его политика создала условия для возрождения могущества империалистической Германии и наступления нового этапа борьбы за экономический и политический передел мира.

Некоторые буржуазные историки, особенно правого направления, утверждают, будто политика подготовки и развязывания войны, проводимая гитлеровским режимом, не отвечала интересам германской промышленности. Промышленники, уверяют они, принимали участие в проведении этой политики лишь в той степени, в какой их вынуждали власти и долг патриотов. В подтверждение ими выдвигаются следующие соображения. Подготовка нацистского режима к войне происходила уже в то время, когда существовали современные средства ведения войны, и прежде всего авиация. В этих условиях было очевидно, что военные действия не ограничатся одним фронтом, а неизбежно распространятся на глубокий тыл. Определяя свое отношение к войне, германские промышленники не могли не понимать, что такая война приведет к разрушению основы их могущества — принадлежащих им фабрик и заводов.

Подобный аргумент представляет собой экстраполяцию опыта, приобретенного в результате второй мировой войны, на оценку ее последствий до того, как она началась. Известно, однако, что если бы последствия всех действий, совершаемых людьми, можно было бы предвидеть заранее, история человечества выглядела бы совсем по-иному.

В фашистской Германии весьма немногие и меньше всего промышленники предполагали, что война обернется для нее именно таким образом. Внешнеполитическое и военное планирование гитлеровского руководства предусматривало осуществление политики экспансии поэтапно, путем постепенного наращивания требований,   разъединения   своих   противников   и   разгрома   их поодиночке. Первая фаза второй мировой войны, казалось, полностью подтвердила безнаказанность такой тактики. И только после вступления в войну Советского Союза она стала приобретать для гитлеровской Германии тот сверхразрушительный характер, который отличал ее от первой мировой войны.

Разумеется, при решении вопроса об отношении к войне германским промышленникам приходилось учитывать не только плюсы, но и минусы. Однако в атмосфере ослепления, вызванного в правящих кругах Германии первыми внешнеполитическими успехами фашистского режима, эти минусы казались им минимальными.

Утверждают также, что германские промышленники не могли желать войны хотя бы потому, что были заинтересованы в развитых торговых отношениях с зарубежными странами и имели за рубежом значительное имущество. В этих условиях война была связана для них с особыми неудобствами и потерями. Пытаясь подкрепить это утверждение, Лохнер приводит, например, следующие данные, касающиеся «И. Г. Фарбениндустри».       

В конце 20-х годов концерн экспортировал 57 % своей продукции. В деловом отчете за 1928 г. сумма всех продаж определялась в 1420 млн марок, в том числе на экспорт — 810 млн марок. Одновременно «И. Г. Фарбениндустри» имела крупные участия во многих странах. Ряд зарубежных фирм находился в ее полном владении. Среди них были такие крупные предприятия, как «Уинтроп кемикл К0 Инк», «Дженерал энилин уоркс инк», «Агфа-Энско К0» и «Эмерикэн И. Г. кемикл корпорейшн» в Соединенных Штатах. «И. Г. Фарбениндустри» получала огромные доходы от лицензий, которыми пользовалась американская «Стандарт ойл девелопмент компани». У «И. Г. Фарбениндустри» имелись картельные соглашения с французскими и английскими концернами. Война означала бы для «И. Г. Фарбениндустри», пишет Лохнер, что ее владения за рубежом были бы конфискованы, а поступления от лицензий прекратились.

Рассматривая этот аргумент, следует прежде всего иметь в виду, что далеко не все германские концерны имели такие широко разветвленные международные связи. Экспортная промышленность тогдашней Германии играла немаловажную роль. Однако в целом она существенно уступала по значению той, которая работала на внутренний рынок. Кроме того, политика автаркии, проводимая нацистским правительством, привела к заметному свертыванию внешнеторговых связей. Поэтому к началу войны одни внещнеторговые соображения уже не могли иметь сколько-нибудь решающего значения.

Список главных участий филиалов «И. Г. Фарбениндустри» свидетельствует о том, что размещались они главным образом в Соединенных Штатах и Швейцарии. Швейцария — нейтральная страна.   С  Соединенными   Штатами  же  гитлеровская   Германия на первых порах не собиралась воевать: в военные действия с ними она оказалась втянутой уже в разгар второй мировой войны.

Следует иметь в виду и то, что, как показывает практика международных монополистических связей, военные действия между государствами далеко не всегда ведут к разрыву деловых отношений между монополиями. В частности, уже после второй мировой войны было установлено, что выплаты по лицензиям той же «И. Г. Фарбениндустри» осуществлялись ее американскими контрагентами не только после того, как гитлеровская Германия развязала вторую мировую войну, но и после того, как в войну оказались втянутыми и . сами Соединенные Штаты. Известно также, что при помощи различных махинаций, в частности маскировки действительных имущественных отношений, «И. Г. Фарбениндустри» в течение длительного времени удавалось уберечь от конфискации многие свои филиалы в США.

Кроме того, поддерживая политику подготовки к войне, проводимую фашистским режимом, многие промышленники твердо рассчитывали, что эта война будет вестись только (или главным образом) на Востоке. В промышленных кругах Германии существовало твердое убеждение, что по крайней мере Англия окажется на этот раз если не на стороне Германии, то, во всяком случае, в числе нейтральных стран. В связи с этим провал расчетов на договоренность с западными державами о полюбовном переделе Европы и всего мира, толкнувший гитлеровское руководство на заключение пакта о ненападении с Советским Союзом и положивший начало военным действиям в Западной Европе, вызвал недовольство среди части крупных промышленников.

Но самым лучшим доказательством истинного отношения промышленников к агрессивной политике фашистского правительства была занятая ими практическая позиция . Монополии-усердно работали на войну и не менее усердно собирали богатую военную жатву.

Полная картина, отражающая военные барыши германских монополий, еще не нарисована. Имеются лишь ориентировочные данные, позволяющие примерно судить об их масштабах. Но даже эти данные весьма показательны. Одним из главных источников монополистических барышей в период войны были государственные заказы. Сумма государственных заказов в гитлеровской Германии колебалась в период войны в пределах от 100 до 150 млрд марок в год (около 700 млрд марок за всю войну). Если считать, что монополистический капитал присваивал себе при выполнении этих заказов 10—12 % их стоимости, то в этом случае одни только государственные заказы обеспечили ему прибыль в 70 — 80 млрд марок .


Еще большую, хотя и не поддающуюся точному учету прибыль принесло монополиям ограбление оккупированных территорий. Грабежом порабощенных в гитлеровской Германии занимались все, кто только мог: и представители государственной власти, и уполномоченные национал-социалистской партии, и вооруженные силы, и организации, и отдельные люди. Масштабы этого грабежа были огромны. По явно преуменьшенным данным Банка международных расчетов, охватывающим только Францию, Бельгию, Голландию, Венгрию, Румынию, Болгарию и Словакию, суммы, выплаченные этими странами на погашение «оккупационных расходов», составили по сентябрь 1944 г. 84 млрд марок, а задолженность Германии по клирингу — 40 млрд. марок. Таким образом, только из этих стран было выкачено 124 млрд марок .

При оценке этой цифры следует учитывать, что в нее не входит стоимость так называемой военной добычи и трофеев, ценностей, конфискованных как участия иностранного капитала, прибавочная стоимость, полученная в результате труда рабочих этих стран на секвестированных оккупантами предприятиях, а также стоимость «неорганизованных» конфискаций и реквизиций. Но самое главное — это то, что приведенный подсчет не охватывает страны, больше всего пострадавшие от фашистского грабежа, — Советский Союз и Польшу, лишь частично учитывает потери от грабежа, которые понесла Чехословакия, и т. д.

Сами монополии участвовали в этом грабеже трояким путем. Во-первых, они непосредственно присваивали либо приобретали за бесценок у государства так называемые трофейные предприятия. Этим особенно занимались концерны «Фридрих Флик», «И. Г. Фарбениндустри» и «Ферайнигте штальверке». Таким путем они за несколько лет войны существенно увеличили свой основной капитал. Кроме того, «приобретение» предприятий в оккупированных странах позволяло значительно расширить поступление прибавочной стоимости, ибо в разоренных оккупированных странах рабочая сила была гораздо дешевле, чем в самой Германии.

Во-вторых, большую роль играл вывоз из оккупированных стран сырья, которое приобреталось либо за бесценок, либо вообще бесплатно.

В-третьих, весьма выгодную для монополий операцию представляло широкое использование рабского труда насильно угнанных иностранных рабочих и заключенных концентрационных лагерей. О масштабах использования этой почти бесплатной рабочей силы свидетельствует хотя бы тот факт, что только с 1 апреля по 1 декабря 1942 г. одним Управлением генерального уполномоченного по использованию рабочей силы было доставлено в Германию 2 749 652 рабочих из оккупированных областей . Всего же только из одного Советского Союза в Германию было угнано на принудительные работы около о млн граждан     .

На некоторых предприятиях концерна Флика угнанные составляли более 50 % всех рабочих . На заводах «И. Г. Фарбенин-дустри» было занято в 1942 г. 22 тыс. угнанных рабочих, военнопленных и заключенных, в 1943 г. — 58 тыс., в 1944 г. — 86 тыс., в 1945 г. — 102 тыс. В угольной промышленности Рура в середине 1944 г. работало. 121,5 тыс. угнанных и военнопленных     .

Естественно, что монополии имели все основания быть довольными. Поэтому большая часть 12-летнего периода существования гитлеровской «третьей империи» характеризовалась самым тесным сотрудничеством между НСДАП и государством, с одной стороны, и монополиями — с другой, тем более что разграничительная линия между ними все больше стиралась.

Большинство возникавших недоразумений имело, как правило, эпизодический характер.

Первым из таких более или менее крупных недоразумений явились события, предшествовавшие расправе с руководителями штурмовых отрядов 30 июля 1934 г. Рост недовольства среди рядовых членов НСДАП откровенно прокапиталистическим курсом руководства нацистской партии, разочарование в надеждах на коренные преобразования в структуре общества привели к растущей популярности среди них лозунга «второй революции». Оппозиционные настроения заразили и часть аппарата национал-социалистской партии. Это серьезно поколебало уверенность монополий в стабильности политической обстановки и побудило их принять чрезвычайные меры.

В этих условиях представители крупной промышленности пошли на то, на что они не шли и не собирались идти, когда бесчинства штурмовиков были направлены против рабочего класса, против политических партий, в том числе и буржуазных, когда нацистские эмиссары проводили чистку в самих предпринимательских организациях. По официальным и неофициальным каналам нацистскому руководству было дано понять, что терпимость по отношению к требованиям «второй революции» может иметь далеко идущие последствия.

Дело дошло до того, что один из прямых уполномоченных монополистического капитала в гитлеровском кабинете, фон Па-пен, тот самый Папен, который сыграл решающую роль в приходе Гитлера к власти, позволил себе без согласования со своим шефом выступить в Марбурге с речью, которая повсеместно была воспринята как прямое предупреждение в адрес национал-социалистов.

«Мы осуществили антимарксистскую революцию, — заявил он, — не для того, чтобы проводить в жизнь программу марксизма. . .» И  далее:   «Тот,   кто  угрожает   гильотиной,   первым   попадет  под

ее нож»

Было бы, разумеется, упрощением предполагать, что только нажим со стороны крупных промышленников побудил Гитлера расправиться со штурмовиками, в том числе со своим ближайшим соратником Ремом. Однако роль, которую сыграл этот нажим, была одной из самых решающих.

Массовые убийства 30 июля 1934 г. затронули не только тот круг лиц, против которого они были направлены в первую очередь. Террор в условиях фашистской диктатуры имеет свои закономерности. В ходе массовых репрессий Гитлером и его приближенными были сведены старые политические и личные счеты. Среди жертв оказались люди, в течение многих лет связанные с теми самыми монополиями, которые громче всех требовали кровавой чистки. Под ударом оказался и сам Папен. Гитлер не простил ему угрозы, которая косвенно была обращена и к «фюреру». Квартира вице-канцлера была подвергнута разгрому, его ближайший сотрудник, писатель Юнг, подготовивший текст мар-бургской речи, был растерзан. И только позиция Гинденбурга, решительно вступившегося за своего любимца, избавила Папена от судьбы, которая постигла в те дни бывшего рейхсканцлера фон Шлейхера, бывшего государственного комиссара Баварии Кара и многих других известных деятелей.

Поскольку главная цель была достигнута и силы, проповедовавшие идею «второй революции», практически уничтожены, монополии легко смирились с издержками «чистки». О судьбе фон Шлейхера, Кара и Юнга постарались позабыть как можно быстрее. Впрочем, и сам Папен, оправившись от первого испуга, продолжал верой и правдой служить гитлеровскому режиму, правда, уже не как вице-канцлер, а как нацистский посол сначала в Вене, а затем в Анкаре.

После этих событий отношения между нацистской кликой и монополиями развивались вполне гармонично, если не считать мелких стычек, вызванных дотошностью отдельных бюрократов из нацистского государственного аппарата, пытавшихся чрезмерно, но мнению монополий, регламентировать хозяйственную деятельность. Только через пять лет эти отношения несколько омрачились. И связано это было с первым серьезным внешнеполитическим просчетом гитлеровского правительства.

Выше уже говорилось, что внешнеполитическое и военное планирование нацистского руководства предусматривало осуществление экспансионистских планов германского империализма по возможности поэтапно. Это породило у определенной части крупных промышленников иллюзию, что передела Европы можно будет добиться в результате полюбовной сделки с английским и французским империализмом. Поэтому втягивание Германии в войну с Англией и Францией было воспринято ими как крупная ошибка. Особенно сильны такие настроения были среди промышленников Западной Германии, и в первую очередь Рура, т. е. районов, которые могли бы прежде всего стать ареной военных действий.

Дело не ограничилось глухим недовольством. Когда 1 сентября 1939 г. Гитлер собрал послушный ему рейхстаг, чтобы он одобрил начало военных действий, среди примерно 600 коричневых марионеток, послушно сказавших «да», нашелся человек, осмелившийся выступить с протестом. По иронии судьбы этим человеком оказался Фриц Тиссен, финансировавший НСДАП еще в те годы, когда Гитлер был малоизвестным баварским политиком, давший деньги на строительство нацистской цитадели — Коричневого дома, один из главных протеже нацистов среди промышленных магнатов и ключевая фигура гитлеровской системы руководства хозяйством .

Предусмотрительно покинув территорию Германии, Тиссен направил председателю рейхстага телеграмму протеста, а затем в письме Гитлеру изложил причины, толкнувшие его на этот шаг.

Письмо это весьма любопытно. Написано оно с откровенно фашистских позиций. В то же время оно в значительной степени предвосхищает критику Гитлера частью правых экстремистов в современной Западной Германии.

Прежде всего Тиссен обвинил фюрера в измене «принципам национал-социализма», в том числе собственной программе, изложенной в его книге. «Я напоминаю Вам, — язвительно писал Тиссен, — что Вы, конечно, не послали Вашего Геринга в Рим к святому отцу или в Доорн к кайзеру, чтобы подготовить обоих к предстоящему союзу с коммунизмом. Тем не менее Вы все же внезапно вступили в такой союз с Россией, т. е. совершили шаг, который Вы сами сильнее, чем кто-либо другой, осуждали в своей книге   „Майн   кампф" — старое   издание,   страницы   740—750».

«Ваша новая политика, господин Гитлер, — продолжал далее Тиссен, — толкает Германию в пропасть и приведет немецкий народ к катастрофе. Вернитесь обратно, пока это еще возможно. . . Вспомните о Вашей клятве, данной^в Потсдаме» .

И хотя в письме содержались глухие призывы к Гитлеру вернуть немецкому народу свободу совести, мысли и слова, восстановить в своих правах законность, весь строй письма показывал, что Тиссена вполне устраивал фашистский режим до 1939 г. и что мысли о демократии и свободе стали приходить ему на ум только тогда, когда действия нацистского режима вступили в противоречие с его, Тиссена, личными интересами.

В ряде работ, появившихся на Западе, содержится утверждение, что взгляды и действия Тиссена пользовались в промышленных кругах определенной поддержкой. Учитывая сугубо реакционный характер критики, с которой выступил Тиссен, это вполне вероятно. В то же время как только германские войска стали одерживать одну за другой победы — сначала в Польше, а затем на Западном фронте, от этих настроений ничего не осталось. Их мгновенно смела волна шовинистического угара и грабительского ажиотажа.

Эта волна схлынула только после того, как фашистской армии были нанесены серьезные поражения на Восточном фронте. Разгром гитлеровских войск иод Сталинградом, поражение на Курской дуге, участившиеся удары англо-американской бомбардировочной авиации по промышленным центрам Германии вызвали отрезвление, которое не минуло и промышленные круги. Только после этого между германскими монополиями и фашистским режимом стали возникать уже действительно серьезные разногласия.

Корень этих разногласий состоял отнюдь не в том, что одни — промышленники — понимали безысходность положения, в котором оказалась Германия, и требовали сделать из этого политические выводы, а другие — представители партии и государства — неправильно оценивали обстановку. Различия в оценке обстановки, разумеется, имели место. Но это была не причина, а следствие. Причина же состояла в том, что в сложившейся обстановке монополии еще могли рассчитывать на приемлемый для них выход, сопряженный со сравнительно небольшим ущербом, в то время как для чиновников государственного и партийного аппарата возможность благоприятного исхода в случае признания поражения была минимальной. Если крупные промышленники еще рассчитывали на то, что при поражении, особенно признанном «своевременно», т. е. до того, как на территории Германии окажется Советская Армия, им удастся сохранить свои богатства, то для представителей нацистского аппарата, социальное положение которых зависело от места в чиновничьей пирамиде, поражение означало и личную катастрофу. Промышленники могли надеяться, что им удастся избежать кары за преступления нацистского режима; ведь они не марали рук сами, а только наживались на том, что творили другие. Чиновники аппарата несли непосредственную ответственность за все содеянное ими и не рассчитывали на снисхождение. В интересах промышленников было закончить проигранную войну — чем раньше, тем лучше. Представители нацистского аппарата хотели бы оттянуть неизбежный конец, надеясь на мудрость фюрера, случайность, чудо или на что угодно.

Такова социальная подоплека наметившегося примерно с начала 1943 г. отхода все большего числа промышленников от поддержки фашистского режима. Гитлер был хорош, когда он разрушил парламентскую систему, когда топил в крови рабочее движение, когда создал военную экономику и развязал войну. Он стал плох, когда стало очевидно, что те, кто за ним следуют, движутся к катастрофе. Прыгать вместе с Гитлером в могилу монополии не хотели.

Но даже в этих условиях сопротивление крупных промышленников гитлеровской политике было поразительно слабым. В частности, в заговоре 20 июля 1944 г. крупная промышленность была представлена гораздо слабее, чем генералитет и офицерство.

Основная группа недовольных фашистским режимом промышленников концентрировалась вокруг генерала Томаса, о котором уже шла речь выше. В основном ее деятельность ограничивалась, однако, составлением документов, которые должны были убедить руководство в необходимости принять своевременные меры для политического урегулирования, т. е. попыток заключить сепаратное соглашение с западными странами, продолжая вести войну против Советского Союза. Так, в подготовке меморандума Томаса «Предупреждение германской промышленности», в котором доказывалась бесперспективность дальнейшего ведения войны, участвовал ряд крупных предпринимателей из Имперской группы промышленности. Наряду с Томасом этот меморандум подписал заместитель  председателя  Имперской  группы  банкир  Шталь .

Аналогичные документы направлялись правительству и позже — с одинаковым отрицательным результатом.

Отдельные промышленники были прямо или косвенно связаны непосредственно с заговорщиками. Отношения с ними поддерживал, например, Шахт, не поладивший с Гитлером и ушедший в отставку сначала с поста министра хозяйства, а затем — и президента Рейхсбанка. Среди крупных промышленников, бывших в курсе заговора, можно назвать также Германа Рейша из «Гуте-хофнунгс — Хютте», Роберта Боша, о котором уже шла речь выше, генерального директора «Заксенверке А. Г.» Виттке, зятя Крупна фон Вильмовски, короля буроугольной промышленности и крупного помещика Венцель-Тойченталя, банкира Швиндта, Николауса фон Голема из Верхнесилезского металлургического концерна и главного советника «Люфтганзы» Клауса Бонхеффера     .

Однако большинство монополистов держалось в стороне от заговора, предпочитая не рисковать и не связывать себе руки. Это вынужден констатировать и генерал Томас, в целом всячески выгораживавший немецких промышленников. «Если сегодня, — пишет он в своем меморандуме, — немецкий народ с полным основанием требует отчета у своих военных руководителей, то он должен потребовать его и от многих капитанов промышленности, которые не имели мужества действовать в соответствии со своими убеждениями и вместе со мной откровенно признать, что они считают эту войну бессмысленной и бесперспективной» .

Показательно, что среди лиц, арестованных, осужденных и казненных по делу 20 июля, почти не было промышленников. Определенную роль в этом, конечно, сыграло и то, что в обстановке, сложившейся в то время в фашистской Германии, Гитлер не хотел ставить все точки над «i» и признавать, сколь разветвленным оказался направленный против него заговор. Бесспорно также, что арестовать и осудить таких крупнейших промышленных магнатов, как Рейш или Бош, было не просто даже такому абсолютному диктатору, как Гитлер. Тем не менее, если бы в его руках были бы данные о прямом участии в покушении на него тех или иных промышленников, он бы, не колеблясь, посадил их за решетку. Ведь ничто не удержало его от того, чтобы вопреки традициям повесить на крюке фельдмаршала фон Вицлебена или отправить в концентрационный лагерь захваченного во Франции после ее разгрома своего бывшего благодетеля и покровителя Фрица Тиссена.

С гораздо более энергичным сопротивлением промышленников Гитлеру мы встречаемся на несколько более позднем этапе, за несколько месяцев до краха фашистской Германии. Толчком для этого сопротивления явился приказ Гитлера от марта 1945 г. о применении тактики «выжженной земли» также и по отношению к германским территориям, оставляемым противнику. Поскольку войска антигитлеровской коалиции к тому времени неудержимо двигались к центру нацистской «третьей империи», пунктуальное выполнение приказа означало бы, что все промышленные предприятия Германии должны были взлететь на воздух. Приказ этот свидетельствовал, что Гитлер всерьез намерен выполнить свою угрозу — оставить после себя одни лишь развалины .

Этого германские монополии уже не могли вынести. Они вовсе не были намерены безучастно наблюдать за уничтожением принадлежащего им имущества, особенно в Западной Германии, оккупируемой войсками Соединенных Штатов, Англии и Франции, которые, как это хорошо понимали германские монополисты, не намерены были допускать изменения отношений собственности в контролируемых ими районах. Немедленно были отброшены прочь соображения долга, традиций, подчинения власти, которые так часто использовались для оправдания тесного сотрудничества с фашистским режимом. Были приведены в ход все рычаги, чтобы этот приказ был отменен или, по крайней мере, не претворен в жизнь.

Прежде всего было оказано давление на самого Гитлера. Для этого был использован министр вооружений Шпеер. На протяжении многих лет он был верным паладином фюрера . В то же время он поддерживал тесные связи с промышленными монополиями, выступая в качестве их главного заказчика во всем, что касалось поставки вооружений. До тех пор, пока отношения между Гитлером и монополиями носили лояльный характер, Шпеер прекрасно ладил с тем и другими. Когда дело дошло до конфликта, ему пришлось сделать выбор. И министр вооружений выбрал монополии.

18 марта 1945 г. Шпеер направил Гитлеру меморандум, в котором, указывая на неизбежность военного поражения, рекомендовал ему осуществить следующие предложения: во-первых, прекратить разрушение заводов, шахт, транспортных средств и т. д.; во-вторых, сократить до минимума взрыв мостов; в-третьих, приготовиться к передаче «частным лицам» (т. е. монополиям) государственных материальных ценностей: складов с одеждой, промышленными товарами, а также с продовольствием.

Гитлер, не читая, спрятал меморандум в сейф. Шпеер добился личной аудиенции. Однако на его просьбу прекратить действие приказа о «выжженной земле» фюрер ответил: «Если война будет проиграна, погибнет и народ. Эта судьба неотвратима... Наша нация оказалась более слабой. Поэтому будущее принадлежит более сильному восточному народу. После войны все равно останутся одни лишь неполноценные, ибо лучшие погибли» .

После этого Шпеер прибег к чрезвычайным мерам. Опираясь на начальника генерального штаба Гудериана, он установил контакт с командующими группами армии и пытался побудить их не допустить выполнения мартовского приказа хотя бы в пределах территорий, на которые распространялись их полномочия. В апреле 1945 г., обосновавшись в Западной Германии, он несколько раз летал в полуокруженный Берлин, вновь пытаясь уговорить Гитлера изменить свою точку зрения.

Еще находясь в ближайшем окружении Гитлера, Шпеер записал на пленку и переслал своему ближайшему подручному гау-ляйтеру Гамбурга Кауфману текст речи, в которой осуждал тех, кто выполнял приказ Гитлера о разрушении германской промышленности. На случай отказа Гитлера действовать в соответствии с рекомендациями Шпеера текст этой речи по особому сигналу должен был быть передан в эфир. Осуществлению этого плана помешало лишь быстрое продвижение войск антигитлеровской коалиции.

Борьба против мартовского приказа Гитлера не ограничивалась деятельностью Шпеера. К ней были подключены все связанные с монополиями большие и малые чиновники нацистского режима. Так, исполнение приказа об уничтожении угольных шахт в Рурском районе было сорвано благодаря вмешательству пользовавшегося в нацистских кругах большим влиянием генерального директора государственных предприятий «Герман Геринг-верке» Пауля Плейгера. Под воздействием управляющего делами Имперской группы угля Зогемайера Плейгер, для которого до тех пор любой приказ Гитлера был законом, отправился в Рурскую область, собрал представителей угольной промышленности, сообщил им о поступившем в адрес гауляйтера приказе Гитлера взорвать шахты и распорядился: «Это не должно произойти ни при каких условиях. Я запрещаю Вам выдавать взрывчатые вещества кому-либо из политических функционеров»      .

Подобные сцены разыгрывались повсеместно.

В результате, несмотря на неоднократные напоминания Гитлера, приказ о перенесении тактики «выжженной земли» на немецкую территорию в большинстве случаев так и не был выполнен. И это, быть может, ярче, чем что-либо другое, показало, каким огромным было влияние монополий и в тех случаях, когда они выступали не вместе с поставленным ими у власти аппаратом, но и против него. В свете этого вина германских монополий за действия фашистского режима выглядит еще большей.

*    *    *

Созданная национал-социалистами экономическая система была не чем иным, как специфической формой государственно-монополистического капитализма, на которую наложили глубокий отпечаток своеобразие германского империализма и особая острота классовой борьбы в дофашистской Германии. То обстоятельство, что определенные круги буржуазии, в том числе и монополистической, на различных этапах проявляли большее или меньшее недовольство функционированием этой экономической системы, свидетельствовало лишь о том, что даже в условиях тоталитарного государственно-монополистического регулирования противоречия между различными группами монополистического капитала не исчезают, а находят свое проявление в новых формах: в виде борьбы за ключевые рычаги в государственном аппарате или же борьбы против тех, кто уже овладел этими рычагами.

В целом, однако, эти столкновения не выходили за те рамки, о которых говорил В. И. Ленин, отмечавший, что «банковские тузы как бы боятся, не подкрадывается ли к ним государственная монополия с неожиданной стороны. Но, разумеется, эта боязнь не выходит за пределы  конкуренции,  так сказать,  двух  столоначальников в одной канцелярии»      .

Многие частные проявления созданной фашистами экономической системы не полностью удовлетворяли крупную буржуазию. В целом, однако, это была система, которая ее устраивала, по крайней мере до тех пор, пока не стало ясно, что нацистский корабль идет ко дну.


ГЛАВА 2

СОЮЗ ФАШИЗМА И МИЛИТАРИЗМА

В «чистом виде», без переплетения с милитаризмом, фашизм вообще не существует. Ни зарождение фашизма, ни установление фашистской диктатуры невозможно, если в этом не принимают участия милитаристские силы. Все известные формы фашизма представляют собой сочетание фашистских и милитаристских элементов. И различия между этими формами очень часто определяются степенью преобладания в них либо одних, либо других. В случае если в союзе задают тон милитаристы, возникают военно-фашистские режимы. Если же определяющую роль играют политические фашистские силы, режимы носят «классический» фашистский характер.

Преобладание тех или иных элементов определяется многочисленными политическими и экономическими факторами и, как правило, возникает в ходе борьбы, которая, несмотря на близость политических платформ фашизма и реакционной военщины, в ряде случаев принимает острую форму. В ход пускаются политические интриги, а иногда и неприкрытое насилие. При этом, однако, не нарушается главное — единство политических целей, предусматривающих создание агрессивного, диктаторского государства с террористическим режимом, направленным против организованного рабочего класса, демократических и социалистических сил.

Сказанное относится к любой национальной форме фашизма. Но особенно применимо оно к германской разновидности фашизма — нацизму. Это объясняется тем, что благодаря ряду обстоятельств милитаризм на протяжении многих десятилетий играл в Германии особенно заметную роль.

Германия как национальное государство сложилась вокруг Прусского королевства. Это, естественно, наложило своеобразный прусский отпечаток и на ее внутреннюю жизнь и на ее внешнюю политику. Пруссия же вошла в историю как одно из самых милитаристских государств Европы. Ее дворянство, особенно так называемое восточноэльбское юнкерство, воспитанное на традициях восточной колонизации в духе тевтонского и ливонского орденов, всегда отличалось склонностью к культивированию «солдатского духа». Незаконченность буржуазных преобразований, обусловленная поражением революции 1848 г., объединение Германии усилиями Бисмарка «сверху», «железом и кровью» привели к тому, что в возникшем в последней трети XIX в. германском государстве на экспансионистский дух, свойственный империализму вообще, напластовались воинственность и фанфаронство прусского юнкера.

Высокомерие германского предпринимателя, мнившего себя самым талантливым, самым предприимчивым, самым ловким, а потому достойным иметь самое лучшее «место под солнцем», помноженное  на  самодовольство  прусского  юнкера,   считавшего порядки в своем имении непревзойденным образцом для всего мира, и образовали тот специфический облик германского милитариста, с которым миру пришлось столкнуться еще в мировой войне 1914-1918 гг.

Этим же определялась особая роль армии в германском государстве. На протяжении столетий солдатское ремесло было овеяно романтическим ореолом. Военная профессия считалась самой почетной. Младший офицер котировался выше любого высокопоставленного чиновника. На армию не жалели ни средств, ни усилий. Вооруженные силы не воспринимались как инструмент гражданского общества. Напротив, гражданское общество, как и во времена средневековья, продолжало считаться своеобразным придатком армии.

В качестве наиболее «благородной» деятельности военная служба была прерогативой дворянства, сохранившего значительные сословные привилегии. В кайзеровской Германии, несмотря на то, что она была промышленно высокоразвитым государством с сильной, влиятельной буржуазией, на офицерских постах, особенно высших, почти не встречались выходцы из буржуазной среды. Максимум на что мог рассчитывать отпрыск даже самого богатого буржуазного семейства — это на звание офицера резерва или ополчения, что котировалось гораздо ниже звания кадрового офицера.

Первая мировая война, вызвавшая огромную убыль в офицерском составе, несколько изменила эту картину. Вынужденное быстро пополнять потери, германское командование оказалось перед необходимостью поступиться сословными соображениями и в более широких масштабах выдвигать на командные должности бюргеров «неблагородного» происхождения. После ноябрьской революции 1918 г., существенно ослабившей позиции дворянства, эта тенденция продолжалась. В созданном Веймарской республикой рейхсвере сословные привилегии дворянства соблюдались не столь строго. Но даже в этих условиях влияние дворянства, и прежде всего прусского юнкерства, в армии оставалось непропорционально большим по сравнению с его политическими и экономическими позициями. Так, в 1932 г. представители дворянства составили 52 % генералов, 29 полковников, 23 подполковников, 16 майоров, 17 капитанов и ротмистров, 23 % старших лейтенантов и лейтенантов . В 1938 г. из 13 командующих военными округами и 4 командующих армейскими группами к высшему дворянству принадлежало 10 человек.

Преимущественно дворянский характер германской армии определял ее особо тесные отношения с кайзеровским режимом, представлявшим собой специфическую форму классового союза дворянства  и  буржуазии   при  политической   гегемонии  дворянства. Кайзеровский строй был дорог германской военной элите вдвойне — и как офицерству и как дворянству.

Неудивительно, что крах этого режима в результате ноябрьской революции 1918 г. был воспринят подавляющим большинством представителей военной касты не только как «национальная», но и как личная катастрофа. В отличие от монополистической буржуазии, из среды которой почти сразу же выделилась влиятельная фракция, принявшая решение использовать новую ситуацию не только для сохранения, но и для укрепления своих позиций, рейхсвер с самого начала проявлял к республике более или менее откровенную враждебность.

Правда, именно верховное командование германской армии в первые же дни ноябрьской революции вступило в сговор с руководством социал-демократической партии о совместных действиях по подавлению революционных выступлений авангарда рабочего класса. Благодаря этому союзу германской буржуазии удалось потопить в крови январско-мартовские революционные выступления и не допустить перерастания буржуазно-демократической революции в социалистическую. Однако это же германское командование рассматривало заключенный им союз как сугубо временный способ избежать «большего зла». Поэтому, как только революционная волна начала спадать и стало очевидно, что революция закончится образованием буржуазной республики, военщиной был взят курс на постепенное возвращение к прежним порядкам и в конечном счете на реставрацию монархического режима. Именно на этом пути милитаристские силы собирались решить все остальные интересовавшие их проблемы: восстановление Германией прежнего положения ведущей военной державы, осуществление реванша, лишение народных масс страны завоеванных ими экономических и социальных прав.

Разумеется, не все офицерство и даже не все представители высшего командования были полностью согласны с этой тактикой, авторами которой считались последний генерал-квартирмейстер (начальник штаба) кайзеровской армии генерал Гренер и его ближайший сотрудник капитан, а впоследствии генерал Шлейхер. Имелась группа преимущественно молодых офицеров, которых вполне устраивала буржуазная Веймарская республика, открывшая для них широкие возможности служебного продвижения. Была и другая группа, идейным вдохновителем которой со временем стал фактический главнокомандующий кайзеровской армией в период первой мировой войны генерал Людендорф, считавшая даже временное пактирование с веймарскими политиками «недостойным» и «недопустимым» делом. Но позиция этих групп не отражала главной линии поведения германских военных кругов, а разногласия между ними и главным командованием не имели на первых порах сколько-нибудь острого характера. Во всяком случае, группа Людендорфа считала себя солидарной со стратегической целью главного командования и в этом смысле поддерживала его.

Враждебное отношение военщины к республике, на службе которой она формально находилась, превратилось со временем в один из важнейших факторов внутриполитического развития страны. Это определялось мощными позициями, которые занимали вооруженные силы. Если бы не вмешательство военщины, буржуазная Веймарская республика вообще не смогла бы консолидироваться. Поэтому социал-реформистские и буржуазные политики, задававшие в ней тон, особенно первое время чувствовали себя полностью зависимыми от военного командования. Кроме того, несмотря на торжество контрреволюции, в стране продолжались революционные выступления. То в одном, то в другом районе Германии вспыхивало пламя борьбы. В этих условиях буржуазное правительство оказывалось перед необходимостью вновь и вновь обращаться   к   вооруженным   силам   с   просьбой   о   поддержке .

Существовала, однако, и другая важная сторона дела. Правительство и военное командование были союзниками не только в борьбе против революционного движения. Они были также соратниками по саботажу Версальского договора. Нарушая взятые на себя международные обязательства, военные власти создали многочисленные неофициальные военные соединения. Правительство же постоянно прикрывало их действия.

Эти неофициальные военные соединения активно участвовали в подавлении революционных выступлений рабочего класса и в то же время были формой маскировки действительных размеров вооруженных сил Германии. Для самого же военного командования они служили важным инструментом давления на правительство, которое практически было не в состоянии 'осуществлять даже видимости контроля над неофициальными военными формированиями.

Особенностью такого рода формирований было то, что благодаря своему положению они не могли оставаться чисто военными и быстро превращались в своеобразный гибрид политической и военной организации, создавая новую специфическую форму воздействия военщины на политику. Этот процесс можно хорошо проследить на примере отдельных наиболее крупных неофициальных военных союзов.

Одним из наиболее известных среди них была так называемая «организация К» («Консул»). Возникла она с благословения военных властей после того как в соответствии с положениями Версальского договора им пришлось распустить так называемую добровольческую бригаду капитана Эрхарда, сыгравшую зловещую роль в подавлении революционных выступлений рабочего класса.

На первых порах речь шла только о замене вывески. Основные кадры бригады остались прежними, а во главе союза встал тот же Эрхард. Вскоре, однако, деятельность «Консула» приобрела политическую окраску. Он превратился в крайне правую заговорщическую организацию террористического типа.

Некоторое представление о взглядах, царивших в организации «Консул», могут дать следующие выдержки из ее устава:

а) идейные цели: борьба с антинационалистами и интернационалистами, с еврейством, социал-демократией и крайне левыми партиями, с Веймарской конституцией;

б) материальные цели: собирание решительных людей с целью
воспрепятствовать окончательному революционизированию Германии, а в случае больших внутренних беспорядков — для полного подавления революции; сохранение военной силы и вооруженного
народа .

Одним из методов, которым организация «Консул» собиралась добиться своих целей, были политические убийства. По ее решению были застрелены видные политические деятели Веймарской республики Эрцбергер, которого «Консул» обвинил в участии в подписании Компьенского перемирия, и Ратенау, вызвавший ненависть военщины как сторонник политики «выполнения» договорных обязательств. «Консулом» же было организовано покушение на бывшего первого канцлера Веймарской республики Шей-демана и известного публициста Гардена.

Заметную роль среди неофициальных военных формирований играла организация Россбаха. Как и «Консул», она возникла из так называемого добровольческого формирования — объединения служащих 37-го егерского батальона, в котором сам Россбах был лейтенантом. После роспуска добровольческих отрядов она продолжала свое существование в качестве союза, сначала легального, а затем нелегального.

Свою деятельность организация развертывала преимущественно в восточных районах Германии — поближе к польской границе. Наряду с террором против революционно настроенных рабочих она занималась запугиванием польского населения, стремившегося к воссоединению с Польшей. Построена она была по военному принципу, подразделяясь на округа и отряды, и насчитывала около 8 тыс. хорошо подготовленных активных членов. После того как стала известна причастность организации Россбаха к политическим убийствам, она была формально запрещена, однако почти сразу же возродилась в виде «Объединения друзей туризма», «Национального союза сберегателей» и «Объединения но сельскохозяйственному профессиональному обучению» .

На базе добровольческого отряда был создан и союз «Обер-ланд», сыгравший значительную роль в политической жизни Баварии. Из кадров, составлявших костяк «Оберланда», был затем образован «Блюхербунд», ставший одной из главных опор реакционнейшего деятеля Баварии фон Кара. Силами «Блюхербунда» готовился путч Фукса и Кюлеса  (март 1923 г.), явившийся предшественииком гитлеровского путча. Часть кадров «Оберланда», не вошедших в ряды «Блюхербунда», пополнила ряды национал-социалистской партии .

Названные союзы составляли лишь незначительную часть неофициальных военных и полувоенных соединений. Только в одной Баварии наряду с ними действовала военная организация, возглавляемая лесничим Эшерихом (Оргеш), отряды под командованием крупного баварского чиновника Канцлера («Орка»), организация Хейсса («Оргхейсс»), организация Центра («Орг-центр»), союз «Бавария и империя»   (руководитель Питтингер).

В Восточной Пруссии военной подготовкой и политической обработкой молодежи занимались союзы «Татберайтшафт», «Хай-матбунд», «Бунд Альтпрейссен», «Юнгирейссен», «Гренцпрейс-сен», «Нойпрейссен», «Прейссен», «Союз фон Лютцова», Союз фон Шилля, Союз графа Иорка фон Вартенбурга, Кёнигсбергский союз туристов и стрелков и т. д.

В Тюрингии действовали «Штаммтишлер дер Гляйхен», «Адлер унд Фальке», Союз Гельмута фон Мюкке, в Гамбурге — «Веркрафт Гамбург», Организация Люкке. В Силезии борьбу с рабочим движением и польским населением вели, кроме уже упоминавшихся бригады Эрхарда, организации Россбаха и «Оберланда» вооруженные отряды Аулока, Губертуса, Штрахвитца, Несселя, Ритхофена, Винклера, Гейнца и др. И так в каждой земле, в каждой провинции .

В общегерманском масштабе наибольшим влиянием пользовались такие военизированные формирования, как «Стальной шлем» (с примыкавшими к нему «Штальгельмфрауэнбундом», «Национале беамтеншутцбундом», «Штальгельм — Штудентен-ринг лангемарк»), численность которого, по данным его руководителя Зелдте, составляла в середине 1930 г. 80 тыс. человек; «Таненнбергбунд» (с входившими в его состав соединениями «Дер фронтринг Остпрейссен», «Фронтбан», «Ди альте рейхе-флаге», «Дер фронткригербунд», «Дер бунд дойчер Аар», «Дер Дойчфелькише югендбунд»); союз «Вервольф», принявший впоследствии название «Бунд дойчер меннер унд фронткригер»; «Фербанд националь-гезиннтер зольдатен», «Кифхойзербунд» и т. д.8

Связи между этими организациями и рейхсвером, как стала именоваться переформированная в соответствии с положениями Версальского договора бывшая кайзеровская армия, были тесными и многосторонними. Часть из них представляла собой прямое продолжение официальных воинских соединений — так называемый черный (т. е. нелегальный) рейхсвер. Отряды «черного рейхсвера» пользовались материальной поддержкой через военные округа; их офицерский состав получал там необходимый инструктаж. Через военное ведомство шло снабжение отрядов «черного рейхсвера» оружием. Другие военизированные организации рассматривались рейхсвером как органы допризывной подготовки молодежи. Третьи — служили формой выражения политических амбиций военного ведомства.

К началу 1920 г. командование рейхсвера вместе с примыкавшими к нему военными и военно-политическими праворадикальными союзами почувствовало себя достаточно сильным, чтобы сбросить правительство, которое, как оно считало, держалось у власти лишь его милостью. В этом-то и состояло основное содержание путча Каппа—Лютвица, происшедшего в мае 1920 г.

Ход и исход этого путча показали, однако, как расходятся политические амбиции командования рейхсвера с реальной ситуацией. Опиравшийся лишь на взбунтовавшиеся части рейхсвера режим Каппа как бы повис в воздухе. Перед лицом угрозы военно-монархического переворота начало зреть единство действий глубоко расколотого до тех пор рабочего класса. Против путчистов поднялись и революционный авангард, руководимый коммунистами, и широкие массы классово сознательных рабочих, шедших тогда за Независимой социал-демократической партией, и реформистски настроенные рабочие—сторонники правой социал-демократии. Не нашли путчисты поддержки и среди широких слоев крестьянства. Даже влиятельные круги буржуазии сочли этот путч несвоевременным и опасным. Главным политическим результатом путча было то, что он привел к заметному сдвигу влево. В этих условиях даже в кругах, близких к путчистам, сочли за благо поскорее ликвидировать аферу .

Провал путча Каппа—Лютвица не просто ослабил позиции руководства рейхсвера, которому пришлось пожертвовать некоторыми наиболее скомпрометированными генералами. Он привел к усилению разногласий в кругах германской военщины. Генералы и офицеры, вынужденные в результате путча покинуть рейхсвер, озлобленные столь бесславным концом своей военной карьеры, выступили с нападками на коллег, оставшихся в вооруженных силах, обвиняя их в нерешительности, проявленной во время путча, и недостаточной настойчивости в защите интересов «подвергшихся чистке» офицеров. Эта критика нашла активную поддержку у части старого кайзеровского офицерства, которая с самого начала отвергала тактику временного союза с республиканским правительством. Возникли признаки раскола милитаристских сил на «республиканскую» и «антиреспубликанскую» группы. Однако единство целей — восстановление, старого кайзеровского режима было еще сильнее, чем тактические расхождения.

Имелось, однако, еще одно очень важное последствие провалившегося путча. На опыте этой неудачи руководство рейхсвера, хотя и с опозданием, уяснило, что чисто военный путч, не опирающийся на массовое политическое движение, не имеет реальных шансов на победу. С этого момента в политическом планировании руководства рейхсвера все большее место занимает идея создания массовой правой политической партии, которая могла бы подвести прочную политическую базу иод военную диктатуру.

Такова была общая ситуация к моменту, когда рейхсвер впервые вступил в тесный контакт с национал-социалистской партией.

На службе у рейхсвера

Когда политический агент и осведомитель рейхсвера Адольф Гитлер сообщил о результатах своих контактов с небольшой группой лиц крайне правого толка, именующих себя национал-социалистами, это сообщение не вызвало у его начальства особо острого интереса. Хотя Гитлеру и было дано поручение по возможности использовать группу для популяризации идей рейхсвера, никто из офицеров разведывательного отдела штаба баварского рейхсвера, разумеется, и не представлял себе, какую роль в их судьбе суждено сыграть и этому агенту, и этой политической группе. Щупальца рейхсвера протягивались в то время к десяткам политических партий и организаций. И каждая из них по своему влиянию намного превосходила немногочисленную команду, которую взял под свою опеку Гитлер. В тех условиях НСДАП, как стала называться эта группа несколько позже, была для мюнхенского рейхсвера лишь одной из ширм, используемых для создания тайных военных организаций.

Только так и воспринималась НСДАП в то время. Э. Гумбель, расследовавший в начале 20-х годов заговорщическую деятельность неофициальных военных союзов, прямо относил национал-социалистскую партию к «черному рейхсверу». В приводимом им списке составлявших «черный рейхсвер» союзов боевые силы НСДАП фигурируют наряду с егерским полком «Верхняя Франкония», союзом «Оберланд», баварской вспомогательной полицией и боевыми отрядами германско-народной партии свободы в Пруссии, причем далеко не на первом месте .

Это и определяло в то время характер отношений между НСДАП и рейхсвером. Рейхсвер обеспечивал НСДАП лояльное отношение баварских властей. Он откомандировывал в партию своих уполномоченных, направлявших ее развитие в «правиль ном» направлении. Как следует из списка личного состава НСДАП, осенью 1919 г. из 193 ее членов по крайней мере 20 % имели более или менее тесные отношения с рейхсвером ".

С момента создания штурмовых отрядов, ради которых, собственно говоря, и нужна была рейхсверу НСДАП, все командные посты в них были заняты бывшими офицерами. Один из первых руководителей СА, Клинч, вообще был офицером действительной службы и считался откомандированным в НСДАП из 2-й морской бригады

Дальнейший сравнительно быстрый рост НСДАП вообще и штурмовых отрядов в частности также был связан с политикой, проводимой рейхсвером. После того как решением правительства по настоянию держав-победительниц были распущены многие добровольческие корпуса и военные союзы, их личный состав, размещавшийся в Баварии, получил распоряжение влиться в нацистские штурмовые отряды. Так, НСДАП получила пополнение из бывшей бригады Эрхарда, из отрядов «балтийской обороны», из числа стрелков фон Хайдебрека, добровольческих корпусов Пффефера, Россбаха, Левенфельда, Лютцова, Лихтшлага, Химгау, Эппа и др.13 Кроме того, почуяв особую роль, которая отводится национал-социалистам в планах рейхсвера, в штурмовые отряды хлынули имевшиеся в избытке демобилизованные унтер-офицеры и солдаты, так и не нашедшие себе места в гражданской жизни. Многие из них рассматривали пребывание в НСДАП не столько как форму политической деятельности, сколько как обходный путь возвращения на военную службу после того, как будут отменены военные положения Версальского договора.

В результате к 1921 —1922 гг. национал-социалистская партия превратилась в одного из «фаворитов», на которых делал ставку рейхсвер.

Однако еще раньше, в 1920 г., у военного командования возникла мысль о возможности использования НСДАП не только как формы «черного рейхсвера». Появление этой идеи было связано с поисками политической массовой опоры для рейхсверовской диктатуры, принявшими, как уже говорилось раньше, особенно энергичный характер после провала капповского путча. Популярность НСДАП среди части деклассированных элементов, успешный дебют Гитлера в качестве политического оратора, установление им связей во влиятельных кругах мюнхенской буржуазии побудили рейхсвер отнестись к НСДАП и как к политической силе.

Внешним проявлением этого поворота явился повышенный интерес, проявленный рейхсвером к расширению пропагандистских возможностей нацистов. В середине 1920 г. командир 7-й (баварской) дивизии генерал фон Эпп передал ближайшему сотруднику Гитлера несостоявшемуся поэту Дитриху Эккарту 60 тыс. марок на приобретение печатного органа . Вместе с пожертвованиями, полученными из других, достаточно темных источников, этого оказалось достаточно для приобретения газеты «Фелькишер беобахтер», которая вскоре превратилась в ежедневный орган, распространявшийся уже не только в Баварии, но и за ее пределами. Впоследствии, когда сообщение об этом попало на страницы левой печати, Эпп попытался его опровергнуть. Он заявил, что в данном случае речь не шла о субсидиях рейхсвера. Просто он, Эпп, как частное лицо предоставил из личных средств поэту Эккарту заем, который-де был потом погашен . Поскольку Эпп не решился обвинить газеты, опубликовавшие сообщение, в клевете, вопрос этот так и не стал объектом тщательного судебного разбирательства.

Усиление роли НСДАП как политической партии, бесспорно, отвечало интересам рейхсвера. И он продолжал поддерживать эту сторону ее деятельности и в последующее время. Однако оно таило в себе и определенные опасности для рейхсвера. Чем шире становились политические связи нацистов, чем большей была поддержка, которую оказывали ей в кругах буржуазии, тем менее охотно руководство НСДАП соглашалось выполнять роль простого исполнителя генеральской воли.

Немалую роль в эволюции отношения нацистского руководства к рейхсверу сыграл и наметившийся раскол в лагере германского милитаризма. НСДАП, ставшая сборным пунктом для оказавшихся не у дел унтер-офицеров и офицеров, в какой-то, пусть смягченной, форме отражала их недовольство поведением коллег из рейхсвера, не спешащих покончить с ненавистной веймарской системой и получающих от нее чины, ордена и деньги. Поэтому созданная рейхсвером партия национал-социалистов стала видеть своего кумира не в официальном командующем рейхсвером генерале Секте, а в находящемся в отставке и подозрительно относящемся к Секту генерале Людендорфе. Руководство НСДАП, и прежде всего Гитлер, всячески превозносили «великого полководца», клялись быть верными его знамени, выдвигали его в качестве наиболее приемлемого кандидата в будущие диктаторы Германии.

Это, разумеется, еще не означало разрыва между НСДАП и рейхсвером. Насколько были тесными в это время связи между ними можно судить хотя бы по тому, что до ноября 1923 г. капитан Рем — человек, положивший начало тесному сотрудничеству НСДАП и рейхсвера, став виднейшим нацистом, совмещал свою политическую деятельность с постом офицера штаба генерала Эппа. Да и сам Эпп продолжал постоянно высказывать свои симпатии к национал-социалистам. Однако НСДАП уже далеко не всегда так реагировала на рейхсверовские команды. Следует также иметь в виду, что тесные отношения с баварскими офицерами не обязательно означали в то время хорошие отношения с рейхсвером. 7-я дивизия находилась почти в открытой оппозиции к командованию в Берлине и оценивала Людендорфа на порядок выше, чем Секта.

Эта  специфическая  обстановка  в  милитаристских   и   крайне правых политических кругах приобрела в тот момент особенное значение в связи с резким обострением внешнеполитического и внутриполитического положения Германии. Политика инфляции, сознательно форсируемой монополиями, привела к своему логическому завершению в виде всеобщего экономического хаоса. Среди широких масс населения, причем не только рабочих, но и служащих, городской мелкой буржуазии, интеллигенции, пенсионеров, заработная плата, жалованье и доходы которых в течение нескольких часов превращались в фикцию, зрело глубокое возмущение. Резкое полевение масс находило свое выражение в многочисленных демонстрациях и других активных политических действиях, в новом подъеме забастовочной борьбы, в дальнейшем росте политического влияния коммунистов. В некоторых германских землях появилась возможность образования правительственных коалиций, опирающихся на союз коммунистов и левых социалистов.

С другой стороны, националистическая политика правительства Франции, пытавшегося решить проблему безопасности своих восточных границ путем оккупации все новых и новых германских территорий, привела к небывалому подъему в Германии не просто национальных, но и откровенно шовинистических настроений. Пассивное сопротивление французским властям, объявленное, но непоследовательно проводимое имперским правительством, в ряде мест перерастало в сопротивление активное. При этом во главе такого сопротивления сплошь и рядом оказывались крайне националистические элементы вроде Шлягетера, расстрелянного французами и ставшего впоследствии наряду с Хорстом Весселем официальным   «мучеником»   национал-социалистского движения.

Пассивное сопротивление французским властям, вся тяжесть которого легла на народные массы, и прежде всего рабочий класс Рурской области, ускорило разруху, царившую в Германии, и увеличило массу страданий и бедствий, обрушившихся на немецкое население. В то же время оно еще больше обострило отношения с Францией. Насколько серьезной была обстановка, видно хотя бы из того, что в одной из бесед с Сектом Эберт, бывший тогда президентом Германии, справлялся у генерала, как он намерен организовать оборону Берлина, если дело дойдет до объявления войны .

В этих условиях роль рейхсвера, несколько ослабевшая после провала путча Каппа—Лютвица, вновь усиливается. «Рейхсвер, — отмечает в это время в своих записках адъютант Секта, — снова становится носителем внутриполитической ответственности. Его вновь касаются все вопросы, имеющие отношение к национальным интересам. По всем этим делам постоянно запрашивается мнение Секта, которое он высказывает через Шлейхера». .

Командование рейхсвера сразу же использует эту ситуацию для подготовки к осуществлению своих старых планов — замены парламентской республики подновленной монархией. В качестве переходного этапа по-прежнему имеется в виду установление той или иной формы военной диктатуры.

Идею военной диктатуры активно поддерживают и милитаристские силы, находящиеся за пределами рейхсвера. За диктатуру, при которой основная власть находилась бы в руках военных, выступает в это время и Гитлер. Однако трения между этими силами и командованием рейхсвера, приобретающие постепенно все более острые формы, побуждает его выступить против планов Секта. В противовес рейхсверу НСДАП, опираясь на поддерживающие ее нерейхсверовские милитаристские силы, требует, чтобы в результате военного переворота к власти пришли «новые люди», не «скомпрометировавшие» себя сотрудничеством с парламентским режимом.

Относительно того, кто конкретно эти «новые люди», тоже не существовало единства. Называлась кандидатура Гитлера, который, как предполагали его сторонники, должен был сразу же после захвата власти рейхсвером провозгласить себя «фюрером», опирающимся на все крайне правые силы «Немецкого боевого союза». Речь шла и о Густаве фон Каре, любимце баварских аристократов и стороннике династии Виттельсбахов, который в эти дни был провозглашен государственным генеральным комиссаром Баварии. Котировалась кандидатура майора Брукнера, одного из руководителей «черного рейхсвера», поднявшего в октябре 1923 г. неудачное восстание в Кюстрине .

Однако наиболее серьезной кандидатурой, которую выдвигал крайне правый лагерь, был генерал Людендорф, о котором шла речь выше. Несмотря на выпады, которые он время от времени допускал в адрес «республиканских генералов», у него сохранилось немало сторонников среди командного состава рейхсвера. В то же время он оставался кумиром остальных милитаристов, которые видели в нем человека, способного вернуть им чины и открыть путь в «возрожденную» германскую армию. Поэтому вокруг Людендорфа с большей степенью вероятности можно было бы объединить всех реакционеров, вне зависимости от оттенков их взглядов.

В качестве диктаторов от рейхсвера выдвигались военный министр Гесслер, Сект и посол Германии в США фон Фитфельд.

Чем ближе подходил срок решения, тем более острые формы приобретали споры по поводу формы диктатуры и личности диктатора.

27 сентября 1923 г. центральный орган НСДАП газета «Фель-кишер беобахтер» открыла кампанию против «еврейской диктатуры Штреземана —Секта». В статье, напечатанной в газете, в типично нацистском стиле содержались недвусмысленные намеки на недостаточно арийское происхождение супруги командующего рейхсвером . Сект ответил на удар ударом. Командиру дивизии рейхсвера, расположенной в Баварии, генералу фон Лос-сову был дан приказ запретить «Фелькишер беобахтер».

Фон Лоссов, как и его предшественник фон Эпп, находившийся в оппозиции к командованию в Берлине, отказался выполнить распоряжение. Фон Кар, у которого он нашел поддержку, вообще оспорил право Берлина вмешиваться во внутренние дела Баварии. По приказу баварского правительства части рейхсвера, расположенные в Баварии, были выведены из подчинения главного командования и приведены к присяге фон Кару .

Это означало не только обострение противоречий между центральной властью и мюнхенским правительством, но и углубление раскола в крайне правом лагере.

Правда, отношения между обеими фракциями реакционеров и милитаристов еще не были окончательно испорчены. Обе стороны старательно воздерживались от всего, что могло привести к полному разрыву. Полицейский комиссар Баварии Зейссер, один из организаторов баварского «отпора» Берлину, и в частности Секту, совершает в это время поездку в Берлин, где ведет переговоры именно с Сектом. С другой стороны, жена Секта — Доротея фон Сект, происхождение которой послужило предлогом для столкновения между обеими фракциями милитаристов, в разгар перебранки между командованием рейхсвера и баварскими правыми кругами находилась в Мюнхене, где от имени своего мужа вела секретные политические переговоры. Не случайно Фриц фон Тиссен, хорошо знавший политические амбиции этой дамы и роль советника, которую она играла при муже, встретив ее в эти дни в Мюнхене, задался вопросом: «Не играет ли Сект двойную игру? Не пытается ли он осуществить государственный переворот с помощью Баварии? Присутствие в Мюнхене г-жи фон Сект, по-видимому, подтверждает эту точку зрения» .

Эту точку зрения подтверждали и другие факты. В течение всего этого времени Сект тщательно воздерживался от того, чтобы предпринять дисциплинарные меры против нарушивших дисциплину офицеров. Объявивший о своем неподчинении фон Лоссов не только не был предан суду, но даже не освобожден от должности. Командование рейхсвера настояло на введении воинских сил в Саксонию, где у власти находилось левое — социалисти-ческо-коммунистическое правительство, хотя оно ни в чем не нарушило конституции. В то же время Сект и пальцем не шевельнул, чтобы привести в чувство правительство Баварии, открыто противопоставившее себя центральной власти.

Более того: как следует из материалов архива Секта, именно в это время им был написан вариант письма к фон Кару, в котором баварским крайне правым предлагались далеко идущие уступки. Сложившиеся обстоятельства, писал Сект,  не дают ему возможности открыто высказать свои истинные взгляды. В действительности же он, Сект, ненавидит и социал-демократию и Веймарскую республику. В этом отношении между ним и Каром не существует никаких разногласий. Возникшие между ними расхождения имеют второстепенный, чисто технический характер. Он, Сект, уже выдвинул требование, чтобы канцлер Штреземан ушел в отставку и уступил место единому фронту всех национально настроенных сил, который мог бы с твердостью встретить «неизбежную» гражданскую войну. Самого Кара Сект пытался улестить предоставлением поста члена Директории, которой, как он утверждал, будет

передана вся полнота власти    .

Впоследствии, в связи с изменением обстановки, Сект внес в свое письмо коррективы, и в частности существенно смягчил выпады против существовавшего режима. Кару был отправлен уже смягченный вариант письма. Однако для выяснения действительных взглядов руководителя рейхсвера гораздо больший интерес представляет черновой вариант, написанный в порыве откровенности, без учета дипломатических соображений. Есть основания считать, что Сект делился своими взглядами о пути восстановления политического союза с баварскими крайне правыми и с кое-кем в правительстве. Вряд ли можно, например, считать случайным, что именно в это время, 5 ноября, Штреземан на заседании кабинета называет в числе кандидатов в члены планируемой Директории наряду с Видфельдом и генеральным директором концерна Стиннеса Мину, также и фон Кара .

К началу ноября, по мнению Секта, наступило время решительных действий. Действительно, на первый взгляд все как будто способствует планам рейхсвера. Закулисные переговоры с чересчур нетерпеливыми баварцами развиваются благополучно. Войска, вступившие в Саксонию, свергают конституционное правительство. Тем самым создается прецедент, облегчающий повторение подобных действий в масштабах республики. 2 ноября обостряется правительственный кризис. Под давлением рядовых социал-демократов, возмущенных действиями рейхсвера в Саксонии и поддержкой их правительством, подают в отставку министры от социал-демократии. Части баварской 7-й дивизии, поддержанные военизированными отрядами, вторгаются в Тюрингию, где у власти находится левое правительство.

Сект решает открыть карты. 3 ноября он вызывает в Берлин командиров дивизий рейхсвера, расположенных в Северной Германии, — фон Беренда, фон Хорна и фон Чишвитца. В ожидании решающих событий они остаются в помещении военного министерства   на   Бендлерштрассе.   Сам   же   фон   Сект   отправляется к президенту, чтобы получить его согласие на объявление военной диктатуры.

Пять часов продолжается их беседа. Эберт обращается к Секту с просьбой использовать части рейхсвера против перешедших в наступление баварских путчистов. Командующий категорически отказывается. В свою очередь Сект предлагает Эберту дать отставку Штреземану и назначить его, Секта, канцлером. Но Эберт, опасающийся бурной реакции в своей партии, не соглашается. После длительных и изнурительных споров президент идет на большие уступки. Он выражает готовность сменить кабинет Штре-земана. Его место должна занять Директория во главе с Вид-фельдом. Эберт скрепляет подписью приказ рейхсверу вступить в Тюрингию, чтобы свергнуть левое правительство. С ведома президента Сект посылает фон Шлейхера к Штреземану с предложением уйти в отставку, ибо его действия больше не одобряются

рейхсвером .

Однако самых решительных действий, которых ждут генералы, Сект не предпринимает. Когда Эберт отказался назначить командующего рейхсвером канцлером, он не объявил, как это предполагалось, президента смещенным. Сделать это — означало бы решиться на путч, на откровенное противопоставление армии гражданской власти, вступить в прямой конфликт с большинством политических партий. Но главное — объявить военную диктатуру, не придав этому акту видимость законности, значит оказаться лицом к лицу с возмущенными массами. А что это такое, Сект хорошо помнит. Еще не был забыт урок, полученный в марте 1920 г. Как и режим Каппа —Лютвица, военная диктатура повисла бы в воздухе. Как и в то время, страна оказалась бы парализованной всеобщей забастовкой. Как и в марте 1920 г., стихийно возникло бы единство действий рабочего класса. В обстановке назревавшей революционной ситуации, склоки в лагере реакции открытая военная диктатура, установленная в борьбе против буржуазно-парламентской системы, могла только подбросить топливо в пламя революции и серьезно затруднить положение правящих классов. И Сект в последний момент отступил.

Не «нерешительность», свойственная Секту, а трезвая оценка обстановки удержала командующего рейхсвером. Именно поэтому и генералы, ожидавшие на Бендлерштрассе, не дезавуировали своего шефа, а, согласившись с ним, разъехались по своим дивизиям.

После переговоров с Эбертом Сект все еще рассчитывал, что планы, которые он лелеял, будут осуществлены в ближайшее время. Вызванный им из Вашингтона Видфельд уже находился на пути в Германию. Операции рейхсвера против законного правительства Тюрингии проходили «успешно». Солдаты рейхсвера по приказу своих  командиров  устроили облаву на  Штреземана, которому  пришлось искать  убежища в резиденции  президента.

Однако правые союзники—соперники рейхсвера оценивали обстановку иначе. Они не понимали медлительности генералов, которые, как им казалось, лишь упускают драгоценное время. Кроме того, их все время мучило опасение оказаться обойденными при дележе власти после ликвидации Веймарской республики.

Честолюбивые устремления баварских политиков, и прежде всего Гитлера, тайное недоброжелательство милитаристов из военных союзов, не входящих в рейхсвер, к своим более удачливым коллегам, помноженные на провинциальное непонимание реальной обстановки, сделали свое дело. 8 ноября НСДАП и примыкающие к ней военные формирования, возглавляемые Гитлером и Людендорфом, решили положить начало восстанию против «веймарского режима» . Уверенные в успешности этого предприятия фактические правители Баварии государственный комиссар Кар, командующий 7-й дивизией рейхсвера фон Лоссов и начальник баварской полиции Зейссер присоединились к путчу.

Дальнейшие события показали, однако, что Сект не напрасно медлил с введением военной диктатуры. Гитлеровская партия, не имевшая в то время достаточной массовой базы, внезапно оказалась примерно в том же положении, в какое три года до этого попали путчисты Каппа. «Национальная инициатива» Гитлера и Людендорфа не нашла поддержки даже в Мюнхене. На улицы, кроме членов военизированных отрядов, никто не вышел. Враждебно относившийся к путчистам баварский рабочий класс готовился к отпору. Но даже среди баварской буржуазии, за исключением старых покровителей нацистов, лишь очень немногие положительно отнеслись к их действиям.

Еще более отрицательной была реакция за пределами Баварии. Разгромив к тому времени выступления революционного авангарда рабочего класса, немецкая монополистическая буржуазия, за исключением, быть может, группы Стиннеса, не хотела больше правых экспериментов. Нацистски]") путч в Баварии лишь способствовал консолидации буржуазных партий в парламенте вокруг правительства   Штреземана,   существенно  укрепив   его  позиции.

Не могло не сделать выводов из этого и командование рейхсвера. Вооруженное выступление нацистской партии и баварских правителей, направленное на этот раз прямо против центрального правительства, поставило рейхсвер перед выбором: он должен был либо поддержать путчистов, либо выступить в защиту «закон ной власти», которую он ненавидел. Встать на сторону нацистов было для рейхсвера невозможно. Это означало бы пойти на авантюру, от осуществления которой Сект незадолго до этого откатился,   но   при   еще   менее   выгодных    условиях.   Специфически баварский характер, который имело выступление нацистов, затруднил бы присоединение к нему соединений рейхсвера из северогерманских провинций. Немалую роль сыграло и то, что ни Сект, ни другие генералы рейхсвера при всем своем сочувствии лозунгам, выдвигавшимся в Мюнхене, не могли в то время допустить, чтобы ими командовал мелкий политикан Гитлер, деятельность которого они недавно оплачивали.

Все это и обусловило парадоксальную ситуацию: рейхсвер в роли защитника ненавистных    ему Эберта и Штреземана.

8 ноября вечером, связавшись по телефону с Берлином, примкнувшие к путчу баварские правители с ужасом узнали, что казавшаяся им немыслимой ситуация стала реальным фактом: поднявшие руку на Веймарскую республику должны будут иметь дело с рейхсвером. В Берлине это было сказано тоном, не вызывающим сомнений. Были сняты лайковые перчатки и в обращении со строптивым командиром 7-й дивизии рейхсвера. Фон Лоссову было дано понять, что, если он и на этот раз не исполнит приказа и немедленно не ликвидирует путча, ему уготованы разжалование и приговор военного суда.

Все это мгновенно изменило обстановку. Кар и Лоссов без промедлений дистанцировались от организаторов путча. Было объявлено, что их согласие принять участие в организованном Гитлером и Людендорфом мятеже против центрального правительства было лишь уловкой, необходимой для того, чтобы своевременно обезвредить путчистов. Всем участникам путча было предложено немедленно сдать оружие и разойтись по домам.

Для Гитлера и его сторонников это прозвучало как гром с ясного неба. Еще за день до этого они чувствовали себя победителями. В их руках практически находилась вся Бавария. С минуты на минуту они ждали сообщений о присоединении к созданному ими национальному правительству других земель и провинций. В своем ослеплении они даже не смогли по достоинству оценить весь смысл происшедших событий. Они восприняли их лишь как личную измену Кара, которая, по их мнению, еще ничего не меняла.

Привыкшие к благожелательному отношению мюнхенской полиции, важную роль в которой все это время играл нацистский ставленник Пенер, и к поддержке рейхсвера, они даже не придали значения грозным обращениям к участникам путча немедленно слать оружие, которые были расклеены в ночь на 9 ноября на всех мюнхенских улицах.

На 9 ноября руководителями путча была назначена демонстра-

I, которая должна была двигаться к резиденции правительства. Эта демонстрация должна была показать населению Мюнхена и всей Баварии, кто в действительности является хозяином положения. Уже в начале демонстрации ее руководители Гитлер и Лю-дендорф были предупреждены, что полиция, подкрепленная частями рейхсвера, получила указание не пропускать путчистов в центр. Но оба они игнорировали предупреждение. Впереди демонстрации вышагивал Людендорф, а на Людендорфа, по мнению  нацистов,  не  мог  поднять  руку  ни   один   немецкий   солдат.

Так на пути к центру — у здания «Фельдхерренхалле» встретились две силы. На протяжении почти пяти лет они выступали совместно, бок о бок. Одна из них была порождением другой и долгое время играла роль ее сателлита. Их объединяла ненависть к социализму, к демократии, к организованному рабочему классу и его авангарду. Обе мечтали о реакционной диктатуре, независимой от народа. Обе были связаны с правящими классами страны и отражали их взгляды. Но политическое развитие событий поставило их друг против друга. Одна сила рвалась к власти, другая должна была помешать этому.

Когда колонна нацистских путчистов приблизилась к шеренгам, преградившим ей путь дальше, ее встретили ружейным залпом. Через несколько минут площадь и подходы к ней опустели. Расположенные в других местах города отряды нацистов немедленно сложили оружие. Натолкнувшись на первый же серьезный отпор вооруженных сил, гитлеровский мятеж закончился быстрее,чем начался    .

Примирение враждующих братьев

События 1923 г. не могли пройти бесследно ни для НСДАП, ни для рейхсвера. Нанеся удар по крайне правым, рейхсвер нанес удар и по самому себе. Прежде всего он серьезно ослабил своего важнейшего союзника, который, правда, не всегда был достаточно послушным, но мог в нужный момент быть использован в качестве резерва при проведении «решительных» действий. Политическая стабилизация, наступившая в Германии после ноября 1923 г., основными предпосылками которой были введение твердой валюты и оздоровление хозяйства, а также урегулирование отношений с Францией, нашедшее свое выражение, в частности, в подписании Локарнских соглашений, уменьшили заинтересованность правящих классов Германии в использований рейхсвера в качестве инструмента внутренней политики. Политический процесс против организаторов мюнхенского путча  привел к опубликованию ряда материалов, вскрывших двусмысленную роль, которую играло во всех этих событиях руководство рейхсвера. В этой обстановке командованию не удалось принести в жертву одного лишь Лоссова. Серьезно замаранным оказался и Сект. В 1926 г. ему пришлось без большого шума уйти в отставку. Отправившись в Китай в качестве военного советника Чан Кайши, он на время исчез с немецкой политической ареныi.

Разумеется, уход Секта не означал конца проводимой им политики. На командных постах в рейхсвере остались его люди. Все большую роль в качестве главного выразителя политических амбиций рейхсвера стал играть ближайший сотрудник Секта фон Шлейхер. Командование рейхсвера по-прежнему ставило своей основной задачей отмену военных положений Версальского договора, осуществление легального или нелегального перевооружения Германии, возрождение ее в качестве первоклассной военной силы и в конечном итоге возвращение к прежней политике экспансии и захватов. Однако методы борьбы за эти цели пришлось применять другие.

Провал попыток Секта создать Директорию как переходный этап к монархии и последовавшая за этим стабилизация пока зали, сколь нереально строить политику только на этих планах. Поэтому, не отказываясь от монархистских симпатий, рейхсве-ровские генералы решили на время примириться с республикой. Это не означало, однако, капитуляции рейхсвера перед «демократией» и «законом». Речь шла лишь о том, чтобы найти более эффективные средства для достижения прежней цели. Отныне перевооружение Германии и восстановление прежних военных и политических позиций должно было, по мнению руководства рейхсвера, осуществляться руками парламентских правительств. Задача же военных состояла в том, чтобы толкать правительства на этот путь, добиваться от них все более энергичных и решительных действий.

В НСДАП провал путча 1923 г. вызвал острый кризис. Явные просчеты руководства, его несостоятельность вызвали разложение партии. Ее ряды покидали не только отдельные лица, но и целые организации. Начался разброд и в верхушке: каждый из лидеров пытался свалить вину на другого. Отсутствие фюрера, находившегося в тюрьме, привело к тому, что вскоре НСДАП распалась на несколько враждующих группировок.

Существовали, однако, и более важные, объективные причины кризиса, поразившего национал-социалистскую партию. Временная экономическая и политическая стабилизация примирила значительную часть традиционно правых избирателей с прежде столь ненавистной им «системой». Этот процесс примирения нашел выражение в определенном «сдвиге влево» этой группы населения. Кое-кто из тех, кто голосовал за Немецкую национальную народную партию, стал отдавать свои голоса за партии «веймарской коалиции». Те, кто шли за национал-социалистами, стали голосовать за НННП. В результате передравшиеся нацистские руководители оказались в положении генералов без армии.

Все это, естественно, наложило глубокий отпечаток на характер отношений НСДАП и рейхсвера. Руководители НСДАП не могли простить рейхсверовским генералам «измены» 1923 г., которая, по мнению национал-социалистов, лишила их плодов победы, в возможности которой они не сомневались. Обманутые в своих надеждах на скорое развертывание массовой армии, в которой им будет уготовано теплое местечко, милитаристы, оказавшиеся  за  пределами   100-тысячного рейхсвера,  упражняли свое остроумие в выпадах по адресу «парламентских генералов», процветающих  на   «нечистые»   деньги   «еврейской   республики».

В свою очередь, рейхсверовские генералы не скрывали своего пренебрежительного отношения к бывшим коллегам и союзникам. Они негласно обвиняли фюрера национал-социалистов в том, что своими поспешными действиями он сорвал хорошо продуманный и подготовленный план создания правой директории. Они издевались над жалким поведением руководства НСДАП во время мюнхенского путча. Сделав ставку на достижение своих целей в результате сотрудничества с республиканским правительством, они проявляли все меньше интереса к национал-социалистам как возможной политической базе и опоре. И это пренебрежение было тем большим, чем слабее были политические позиции национал-социалистов.

При всем этом и рейхсвер и НСДАП оставались глубоко родственными друг другу по духу. Неудивительно, что в этих условиях отношения между рейхсвером и национал-социалистами носили противоречивый характер. Они одновременно и любили и ненавидели друг друга.

Весьма показательны в этом отношении мемуары Рема. Уволенный после провала путча 1923 г. из рейхсвера, Рем, естественно, изливал крайнее негодование по поводу поведения некоторых генералов и офицеров. Не жалел он и язвительных слов, чтобы заклеймить дух «торгашества», поразивший рейхсвер. И в то же время именно в рейхсвере Рем видел единственный инструмент достижения национал-социалистских целей. «Рейхсвер, — писал он, — должен и будет видеть свою задачу в том, чтобы нести охрану на границах и гордо, в скромном величии истинного героизма хранить честь славного немецкого войска до того дня, когда будет брошен клич всем немецким борцам — развернуть вновь знамена и начать марш к Рейну. Постоянная мысль об этом вновь объединит рейхсвер и националистов: только таким образом может быть открыт путь к новому Таурогену и Лейпцигу»    .

В подобном же духе была выдержана и получившая широкую известность речь Гитлера «Мы и рейхсвер», произнесенная им 15 марта 1929 г. В этой речи нацистский фюрер всячески превозносил высокие качества рейхсвера. Он призывал армию встать во главе «национального движения» и обещал ей при этом полную поддержку. При этом, однако, он всячески ругал командование рейхсвера за пактирование с «марксизмом» и сотрудничество с левыми силами, за «превращение генералов в политических комиссаров правительства»     .

Это двойственное отношение к рейхсверу находило свое выражение и в практических Действиях. Так, в декабре 1928 г. Гитлер отдал приказ, запрещавший членам партии принимать участие в любых мероприятиях рейхсвера. В мае 1929 г. нацистский денутат Кубе хвастался в прусском ландтаге, что его партия дала «достойный отпор» военному министру Тренеру, который предпринял «жалкие попытки» добиться сближения НСДАП с рейхсвером. С другой стороны, печать национал-социалистов всячески рекламировала военные издания рейхсвера, а также проводимую им кампанию по вербовке добровольцев. В выходившем с 1926 года военном приложении к газете «Фелькишер беобахтер» «Дер дойче фроитзольдат» постоянно печатались рейхсверовские вербовочные материалы. В этом же официальном нацистском органе была помещена весьма дружественная рейхсверу статья в связи с 60-летием со дня рождения Секта .

Генералы рейхсвера платили нацистам примерно той же монетой. Когда Гитлер выступил со своей речью, содержавшей нападки на генералов, военное министерство распорядилось запретить распространение в военных частях специального номера «Фелькишер беобахтер», в котором был напечатан текст речи. Одновременно был отдан приказ об увольнении всех национал-социалистов, работавших в вооруженных силах по вольному найму .

В то же время и военное министерство, и командование рейхсвера постоянно подчеркивали, что они высоко ценят ревностное отношение национал-социалистов к «военной идее» и всячески пытались привлечь их к сотрудничеству в деле организации военной подготовки молодежи, создания так называемых добровольческих пограничных отрядов и т. д. Еще в 1929 г. были зарегистрированы многочисленные случаи финансирования рейхсвером военных учений, организуемых штурмовыми отрядами, а также передачи им крупных партий оружия . Даже при самых острых стычках с вождями национал-социализма затаенной и постоянной мечтой рейхсвера было «создание такого положения, когда его собственные стремления нашли бы поддержку со стороны положительно относящегося к государству и готового сотрудничать правого крыла» 34.

Таким образом, даже при раздоре рейхсвер и НСДАП тщательно сохраняли мосты на случай сближения. И эти мосты были сразу же использованы, как только в политической обстановке произошли серьезные перемены.

В 1930 г. отношения между национал-социалистами и командованием рейхсвера начали быстро улучшаться. Это было вызвано следующими обстоятельствами.

Во-первых, экономический кризис 1929—1933 гг., как уже говорилось, существенно ослабил эффективность системы политического управления страной.  Буржуазно-парламентский механизм стал давать осечку за осечкой, что сразу же возродило в рейхсвере старые антиреспубликанские настроения .

Во-вторых, в поисках выхода из кризиса правящие круги страны совершили заметный сдвиг вправо. Это, в свою очередь, оживило надежды рейхсвера на возможность возвращения к прежним, кайзеровским порядкам.

В-третьих, экономические трудности привели к росту оппозиции в стране не только слева, но и справа. Это заметно укрепило положение НСДАП. Выборы, состоявшиеся в сентябре 1930 г., убедительно подтвердили это: национал-социалисты неожиданно даже для самих себя получили 6,4 млн голосов (18,3 % всех признанных действительными бюллетеней). В результате они стали одной из наиболее влиятельных политических партий Германии.

В этой обстановке многое из того, что прежде разделяло НСДАП и рейхсвер, отошло на второй план. Для командования вооруженных сил национал-социалисты перестали быть группой крикливых неудачников, с которыми не стоило всерьез считаться. Для национал-социалистов, перед которыми впервые после 1923 г. замаячили перспективы успеха, рейхсвер был решающим союзником в борьбе за достижение цели. О том, чтобы добиться ее помимо рейхсвера или вопреки ему, не могло быть и речи. Слишком свежи были в памяти вождей национал-социалистов памятные события у Фельдхерренхалле.

Поворотным пунктом в отношениях между рейхсвером и НСДАП стал так называемый ульмский инцидент. В 1930 г. в казармах ульмского уланского полка военной полицией были арестованы три молодых офицера: Шерингер, Вендт и Людин. Все они обвинялись в том, что вопреки закону, запрещающему военнослужащим заниматься политической деятельностью, вели среди своих товарищей национал-социалистскую пропаганду .

Если бы арест состоялся после выборов 1930 г., военное начальство, разумеется, замяло бы дело. Но произошло это несколько раньше. Возросшее влияние НСДАП еще не было так заметно. Кроме того, командование рейхсвера вовсе не хотело, чтобы в его частях пользовался влиянием кто-либо, кроме военного начальства. Как бы то ни было военный министр Тренер распорядился передать дело офицеров в суд. возносились как мученики за «национальную идею». Ход процесса оказался в центре внимания всей правой печати. В качестве свидетеля защиты на процесс явился  «сам»   Гитлер.

Вскоре, однако, выяснилось, что судьба трех лейтенантов, которые находились на скамье подсудимых, никого всерьез не интересует. Выявились гораздо более важные вещи, касающиеся отношений между НСДАП и рейхсвером, а также между НСДАП и веймарским государством. Прежде всего в ходе процесса стало ясно, что влияние НСДАП в рейхсвере гораздо сильнее, чем это предполагало рейхсверовское начальство. Молодое офицерство не было в курсе наслоений и тактических разногласий, обусловивших охлаждение отношений между рейхсвером и НСДАП после 1923 г. Оно видело главное — единство взглядов и целей национал-социалистского движения и рейхсвера. Национал-социализм был для него политическим выражением рейхсверовского духа. И оно шло навстречу национал-социализму, даже если на это еще не было прямой санкции сверху.

Но дело было не только в молодых офицерах. Симпатии к нацизму глубоко укоренились и среди значительной части командных кадров. На ульмском процессе это ярче всего проявилось в выступлении непосредственного начальника обвиняемых офицеров, командира ульмского полка полковника Людвига Бека . Бек вступился за своих офицеров, утверждая, что не видит ничего предосудительного в том, что они придерживаются национал-социалистских взглядов. Выступление Бека вызвало одобрительные отклики среди значительной части офицерского состава.

Открытое проявление пронацистских настроений среди офицеров показало командованию рейхсвера, что идея сближения с НСДАП, необходимость которого уже обсуждалась руководством, требует быстрого осуществления. Это форсировало развитие событий. Однако не меньшее значение имело еще одно обстоятельство, тесно связанное с событиями в Ульме.

Обвинение на процессе, представленное, в частности, статс-секретарем министерства внутренних дел Цвсйгертом, основывало свою позицию на том, что НСДАП — антиконституционная партия, ибо стремится добиться власти путем насильственного переворота. Возражая Цвейгерту, Гитлер, выступив в качестве свидетеля защиты, отверг это обвинение, заявив, что руководимая им НСДАП намерена прийти к власти при помощи легальных методов.

Это заявление было явно рассчитано на то, чтобы привлечь к себе всеобщее внимание. И оно действительно привлекло его. С момента возникновения национал-социалистской партии требование насильственной ликвидации Веймарской республики как незаконного порождения «ноябрьского предательства» (как именовали   революцию   1918   г.   фашисты)   считалось   «альфой   и омегой» ее политики. Отрицание этого требования считалось изменой идеям партии. И вдруг сам всемогущий хозяин НСДАП во всеуслышание отказался от него.

Особенно большое впечатление это заявление Гитлера произвело на руководство рейхсвера. Дело было, разумеется, не в том, что там всерьез приняли превращение нацистского Савла в Павла, как ныне утверждают защитники рейхсвера . Как известно, само командование рейхсвера не было поборником законности и парламентаризма и, когда считало нужным, безо всяких церемоний попирало и то и другое. Дело было в том, что сделанное на ульмском процессе заявление Гитлера имело более глубокий смысл, понятный только посвященным. В сложившихся условиях главным хранителем легальности в Веймарской республике считался рейхсвер. Нарушение легальности и использование насильственных методов завоевания власти было равнозначно объявлению войны рейхсверу. И напротив, заявление о признании мирных путей прихода к власти звучало в той обстановке как предложение дружбы рейхсверу, как обещание добиваться власти — не против него, а вместе с ним. Но это было как раз то, чего так желали и к чему так стремились заправилы рейхсвера.

«С того времени как прекрасный Адольф встал на позиции легальности, он не вызывает у нас пока головной боли», — писал примерно в это время своему другу генерал-майору в отставке Глейху военный министр Тренер .

На большое значение для рейхсвера заявления Гитлера в Лейпциге обращал внимание своих подчиненных и главнокомандующий рейхсвером генерал фон Хаммерштейн-Экворд. Говоря о причинах, побудивших Гитлера «придерживаться легальной почвы», он утверждал в своей речи перед офицерами в Касселе, что решение фюрера НСДАП «не только видимость». «Он хочет этого действительно» .

Как следует из переписки генерала фон Шлейхера, занимавшего тогда пост начальника «военного отдела» военного министерства, с кронпринцем Вильгельмом, уже летом 1931 г. фон Шлейхер и его окружение твердо взяли курс на то, чтобы в необходимый момент осуществить сближение с НСДАП. В тех условиях предполагалось, что такое сближение будет происходить под эгидой бывшего тогда канцлером  Брюнинга .

10 сентября 1931 г. по инициативе Гитлера на квартире майора в отставке фон Эберхардта состоялась первая встреча между фюрером НСДАП и фон Хаммерштейн-Эквордом. Эта встреча ознаменовала окончательный разрыв с периодом  «недоразумений и размолвок» между обеими реакционными силами. Стороны имели все основания быть довольными друг другом. Расставаясь с Гитлером, фон Хаммерштейн-Экворд заявил: «Если не считать вопроса о  темпах,  то  Гитлер  стремится   к  тому  же,  что  и  рейхсвер» .

Это высказывание, конечно, нельзя понимать слишком буквально. Кроме темпов, имелся по крайней мере еще один важный вопрос, который разделял нацистов и генералов рейхсвера. Вступая в союз, они вновь должны были определить, кто из них будет всадником, а кто лошадью. А сделать это было не так-то просто. В свое время на этом распалась первая коалиция НСДАП и рейхсвера. И в новых условиях ни один из партнеров не хотел уступать первого места другому.

Со своей стороны генералы рейхсвера рисовали себе примерно такую картину: НСДАП войдет в правую коалицию и образует массовую базу для президентского кабинета, состоящего из ставленников президента Гинденбурга, преимущественно монархистов. Опираясь на поддержку рейхсвера, кабинет ликвидирует социальные завоевания ноябрьской революции. НСДАП в это время обеспечит внутренний порядок, терроризируя рабочий класс. Одновременно правительство объявит о разрыве с Версальским договором и начнет открыто перевооружаться. Рейхсвер развернется в массовую армию, используя в качестве пополнения военизированные организации национал-социалистской партии .

В сущности, это была бы специфическая форма установления фашистского режима. Но если бы события развивались так, как это планировал рейхсвер, нацистская партия не могла бы играть сколько-нибудь самостоятельной роли. Она превратилась бы в служанку рейхсвера и президентской клики и, быстро растеряв своих приверженцев, перестала бы быть политической силой. Все это не устраивало Гитлера и его сторонников. Упоенные своим успехом на выборах в рейхстаг, они сами претендовали на первое место. Спор но этому вопросу длился еще почти полтора года и отложил заметный отпечаток на дальнейшие отношения между Гитлером и генералами.

Однако при всех этих спорах, и в этом фон Хаммерштейн-Экворд был совершенно прав, и Гитлер, и рейхсвер стремились к одной и той же цели. В этом мог еще раз убедиться и сам фон Шлейхер, установивший примерно в это же время непосредственный контакт с Ремом, действовавшим по поручению Гитлера. Связи между фон Шлейхером и Ремом осуществлялись в различных формах. Время от времени Рем наносил генералу визиты. Кроме того, между ними велась оживленная переписка. Как при личных встречах, так и в письмах обсуждался широкий круг вопросов.    Среди    них отношение    различных    представителей рейхсвера   к   национал-социалистам,    освещение    интересующих обе. стороны вопросов в печати и т. д.

О том, насколько тесными стали отношения между рейхсвером и НСДАП, свидетельствует хотя бы такая деталь. 10 октября 1931 г. Гинденбург принял Гитлера и Геринга как представителей национал-социалистской партии, чтобы обсудить с ними вопрос о составе очередного правительства. Но прежде чем явиться к Гин-денбургу, Гитлер нанес визит фон Шлейхеру. По некоторым данным, уже во время этой встречи с Гитлером фон Шлейхер в принципе согласился с необходимостью широкого представительства НСДАП в правительстве. Со своей стороны Гитлер заверил генерала, что штурмовые отряды не будут составлять конкуренции рейхсверу  и  что в  случае  прихода  нацистов  к  власти  функции рейхсвера останутся прежними

После беседы между Шлейхером и Гитлером улучшение отношений между рейхсвером и национал-социалистами нашло свое выражение в прекращении публичной полемики. Национал-социалистская печать перестала поносить Тренера. Нападки на военное министерство сменились вежливыми советами по поводу того, как «улучшить его деятельность». Соответствующую сдержанность стал проявлять и Тренер. Как раз в это время штурмовые отряды особенно усилили свои бесчинства. Резко возросло число политических убийств. Нацисты громили помещения рабочих клубов, избивали профсоюзных активистов, нападали на рабочие демонстрации и митинги . Тем не менее в своем интервью о политическом насилии, данном как раз в это время, Тренер всячески избегал даже намека на нацистов. Все его атаки были направлены против коммунистов, ставших жертвами нацистского террора .

22 октября Гитлер вновь посетил Шлейхера. На этот раз между ними была достигнута договоренность о том, что НСДАП не будет посягать на особую «надпартийную позицию» рейхсвера и что военная политика, устраивающая рейхсвер, не будет изменена и в случае прихода НСДАП к власти. Гитлер вновь заверил руководство рейхсвера в том, что НСДАП намерена прийти к власти «легально», т. е. с согласия рейхсвера.

Примерно в это же время один из ближайших друзей фон Шлейхера, генерал-лейтенант в отставке граф Фридрих фон Шуленбург, вступил в НСДАП и вскоре прочно занял там место среди высших руководителей СА. По некоторым данным, это произошло по прямому указанию военного ведомства, которое, с одной стороны, хотело, чтобы фон Шуленбург, став военным советником Рема, воздействовал бы на него в духе рейхсвера, а с другой — стремилось закрепить тесные узы, связывающие НСДАП и рейхсвер.

Эти узы демонстрировались при каждом удобном случае. Когда правые силы Германии объединились в так называемый Гарцбургский фронт, рейхсвер отнесся к этому весьма благожелательно. На конференцию правых в Бад-Тарцбурге, происходившую в октябре 1931 г., явилось, кроме представителей НСДАП, НННП и «Стального шлема», входивших в коалицию, множество генералов рейхсвера, уже не находившихся на активной службе, однако пользующихся влиянием в военном ведомстве. Среди них был и «сам» Сект.

Выражением политики сближения с НСДАП явился приказ военного министра Тренера от 29 января 1932 г., в соответствии с которым, вопреки существовавшему законодательству и традициям, активным членам НСДАП практически разрешалось вступление в рейхсвер. Этот приказ рассматривался в рейхсве-ровских кругах как подготовка к предстоящему расширению вооруженных сил, которого, как считали в военном ведомстве, канцлеру Брюнингу вскоре удастся добиться от держав-победительниц. В этой связи предполагалось использовать в качестве пополнения «ценные кадры», сконцентрированные в штурмовых отрядах и в других военизированных организациях национал-социалистской партии .

Даже консервативный и симпатизирующий рейхсверу Фо-гельзанг, исследуя эту сторону деятельности военного командования, вынужден писать о «политике умиротворения, которую руководство рейхсвера проводило но отношению к усилившемуся и рвущемуся к власти в государстве младшему партнеру национальной оппозиции» . НСДАП пытались сделать «пригодной для пребывания у власти», — отмечает он в другом месте

В результате этой политики позиции национал-социалистов в коалиции настолько усилились, что руководство рейхсвера, сознательно пошедшее на союз, начало терять свободу действий. Первым признаком этого явилось падение Тренера.

На протяжении многих лет генерал Тренер наряду с Сектом считался бесспорным лидером той части германской военщины, которая сразу же после ноябрьской революции взяла курс на то. чтобы реставрировать старые порядки руками так называемых республиканских партий. Тренер, как уже упоминалось, был ближайшим союзником Эберта в борьбе против революционного авангарда германского рабочего класса во время январско-мартов-ских боев 1919 г. После событий 1923 г. и краха планов создания Директории он стал главным проводником тактики нового компромисса в «веймарской коалиции». Влияние Шлейхера в значительной степени определялось неограниченным доверием, которое питал к нему Тренер, считавший  его своим   «приемным сыном».

Тренер нес полную ответственность за политику примирения «враждующих братьев» — НСДАП и рейхсвера. Он санкционировал переговоры, которые вели с нацистскими лидерами фон Шлейхер и фон Хаммерштейн-Экворд. Сам он также неоднократно делал и неофициальные и публичные авансы в адрес нацистов .

В то же время Гренер ревностно заботился о том, чтобы в союзе рейхсвер—нацисты последнее слово оставалось за рейхсвером. С этой целью он внимательно следил, чтобы обещание сохранять «легальность», т. е. не прибегать к путчу против существующего государственного аппарата, в том числе рейхсвера, данное нацистским руководством, тщательно соблюдалось.

Тем временем в Германии, в частности в Пруссии, произошли события, в который раз показавшие, что слово, данное нацистским фюрером, ничего не стоит. Весной 1932 г. заговорщическая деятельность НСДАП приобрела такие масштабы, что прусский министр внутренних дел Зеверинг решил принять меры. 17 марта по его распоряжению во многих городах Пруссии были произведены обыски в нацистских организациях. 3, 5 и 8 апреля в социал-демократической и левобуржуазной печати начали публиковаться найденные во время обысков материалы. Из них было видно, что НСДАП не только не отказалась от насильственных методов захвата власти, но и весьма активно готовилась к организации путча. В нацистских организациях были разработаны планы захвата правительственных учреждений. Были составлены списки лиц, подлежащих немедленному аресту, причем в них фигурировали не только коммунисты и социал-демократы. Главная роль в осуществлении захвата власти и проведении арестов, как  следовало   из  документов,   отводилась   штурмовым   отрядам.

Известия о нацистском заговоре вызвали взрыв возмущения в стране. Решительных действий по пресечению заговора потребовали не только организованный рабочий класс, но и некоторые буржуазные политики. Серьезное беспокойство проявили католические организации — партия Центра и баварская народная партия, у которых с НСДАП были свои счеты.

5 апреля 1932 г. была созвана конференция министров внутренних дел немецких земель, на которой был поставлен вопрос о мерах по предотвращению путча. По иронии судьбы возглавлял эту конференцию Гренер, совмещавший в то время пост военного министра с постом министра внутренних дел. Министры земель один за другим потребовали от имперского правительства реальных действий. Гренер долго колебался. Принять решительные меры означало для него нанести удар по своему союзнику — нацистам. В то же время он считал, что Гитлер и его компания заслуживают серьезного щелчка за попытку нарушить свое слово и стать над своим союзником — рейхсвером. В конечном итоге последнее соображение взяло верх. 8 апреля 1932 г. Тренер разработал проект указа президента о роспуске штурмовых отрядов. 10 апреля этот проект был представлен на утверждение совета министров и одобрен канцлером Брюнингом. Осталось получить подпись президента. И тут произошло нечто, казавшееся невероятным. Рейхсвер поднялся против своего руководителя. Это выразилось прежде всего в «стратегическом» повороте, который немедленно совершил любимец и протеже Тренера фон Шлейхер.

Еще 8 апреля фон Шлейхер поддержал проект Тренера и даже участвовал в его окончательной доработке. Однако уже 9 апреля он высказался против проекта. Явившись к Тренеру, он предложил вместо декрета о роспуске выдвинуть СА ультиматум: реорганизовать свои ряды таким образом, чтобы перестать быть угрозой государству. Это, по мнению фон Шлейхера, принесло бы рейхсверу двойную выгоду. С одной стороны, ему бы удалось, взяв на себя руководство реорганизацией, преобразовать СА в вспомогательную организацию рейхсвера. С другой — это избавляло рейхсвер от «нежелательной» ссоры с национал-социалистами. Тренер отверг предложение Шлейхера, ибо оно, по его мнению, привело бы лишь к тому, что указ не был бы принят и все дело свелось бы к разговорам. Тогда фон Шлейхер впервые за все время сотрудничества с Тренером выступил против него на заседании совета министров.

После того как Брюнинг поддержал Тренера, «приемный сын» последнего усилил свои интриги. На этот раз он решил действовать через президента. Обработка Гинденбурга велась через начальника президентской канцелярии статс-секретаря Майснера и сына президента Оскара фон Гинденбурга. К моменту аудиенции, предоставленной Брюнингу и Тренеру, явившимся за президентской подписью, Гинденбург был уже настроен против указа. Брюнинг и Тренер с трудом выжали из него согласие подписать указ. Однако отношения между ними и президентом оказались серьезно подпорченными.

Но на этом бунт фон Шлейхера против своего патрона не закончился. Вопреки мнению министра шлейхеровский «военный отдел» разослал по частям обзор положения, в котором сообщал, что он «категорически дистанцируется от указа о запрете». После того как стало известно об утверждении указа, в министерство начали звонить один за другим начальники штабов округов, выражавшие в связи с этим свое «глубокое беспокойство» .

По свидетельству самого Тренера, новую атаку на него возглавили, кроме фон Шлейхера, генерал фон Хаммерштейн-Экворд, бывший командир 3-й дивизии генерал фон Штюлышагель, руководитель союза «Кифхойзер» генерал фон Хорн и командир 2-й дивизии фон Бок. От имени этих и других генералов фон Шлейхер заявил  Тренеру,  что  рейхсвер  не  воспримет  равнодушно запрет штурмовых отрядов и что единственным результатом указа будет ослабление позиций самого Тренера. Это была уже недвусмысленная угроза в адрес военного министра . Но угрозами дело не ограничилось. В нарушение существовавших порядков фон Шлейхер и фон Хаммерштейн-Экворд составили из секретных материалов военного министерства досье об ((антигосударственных» действиях «рейхсбаннера»  и подсунули его, в обход министра, Гинденбургу. Это досье должно было продемонстрировать президенту «необъективность» Тренера: недозволенными дейст-виями-де занимаются все полувоенные организации, в том числе и социал-демократы, а Тренер, мол, обрушивает удар только против «националистов». Разъяренный Тинденбург, ненавидевший социал-демократов как «красных», ознакомившись с досье, написал резкое письмо Тренеру, требуя от него «равного отношения ко всем союзам» .

Тренер был уже не рад, что связался с указом. Но отступление ни для него, ни для Брюнинга уже было невозможным. Они заставили президента скрепить указ своей подписью и должны были либо отстаивать свои действия, либо уйти в отставку.

Тем временем на Тренера начали концентрированную атаку и национал-социалисты, и немецкие националисты, и все остальные правые. Эта кампания еще больше ослабила его позиции. Однако решающий удар по нему нанес опять же фон Шлейхер и стоявшие за ним генералы.

11 мая 1932 г. фон Шлейхер заявил, что он и многие генералы уйдут в отставку, «если Тренер не удалится». После длительных переговоров было принято компромиссное решение, что Тренер уйдет в отставку с поста военного министра, но оставит за собой министерство внутренних дел. Однако уже тогда было очевидно, что это лишь небольшая оттяжка окончательного решения. Судьба Тренера, а вместе с ним и всего кабинета Брюнинга была решена.

Бюро имперского президента в своем обзоре излагало ход событий следующим образом: во время приема у Гинденбурга фон Шлейхер и фон Хаммерштейн-Экворд официально заверили президента, что офицерский корпус и солдаты потеряли доверие к Тренеру. После этого Тинденбург принял решение о необходимости для Тренера подать в отставку    .

На протяжении всего этого времени фон Шлейхер и его окружение поддерживали постоянную связь с нацистами. Через Рема, который прибыл 14 апреля в Берлин и имел краткую встречу с фон Шлейхером, последний дал знать нацистскому руководству о своем недовольстве указом о запрете СА.  28 апреля  Шлейхер принял Гитлера. Беседа между ними, как отмечал в своих записках Геббельс, прошла успешно. Обсуждался вопрос, об условиях привлечения НСДАП к власти .

7 мая состоялась еще одна беседа. Она была организована с ведома канцелярии президента и должна была послужить своеобразной подготовкой к встрече Гитлера с Гинденбургом. Фон Шлейхер интересовался, при каких условиях НСДАП проявит терпимое отношение к новому президентскому кабинету. Гитлер поставил такое отношение в зависимость от роспуска рейхстага, предоставления НСДАП полной свободы на выборах и отмены указа о роспуске штурмовых отрядов.

Но и помимо этих встреч, как свидетельствует Геббельс, посланники фон Шлейхера постоянно держали нацистское руководство в курсе всех деталей развития кризиса, приведшего к падению второго кабинета Брюнинга. В свою очередь нацисты всячески демонстрировали свое уважение к фон Шлейхеру. В то время как Тренер подвергался всяческим оскорблениям, на критику фон Шлейхера было наложено своеобразное табу. Когда гамбургская нацистская газета допустила недружественные выпады в адрес генерала, ее главный редактор был исключен из НСДАП, о чем немедленно было сообщено Шлейхеру.

Вся эта история свидетельствовала уже не только о далеко зашедшем сближении рейхсвера с нацистами. Она отражала начавшее меняться соотношение сил в этом союзе. Если в 1930 г. НСДАП была больше, чем рейхсвер, заинтересована в союзе с ним и поэтому готова была идти ему на уступки во имя создания фа-шистско-милитаристского блока, то в 1932 г. ситуация была уже иной. Во имя сохранения союза рейхсвер не только был готов на уступки, но даже жертвовал своими людьми, если они были неприемлемы для нацистов. В этом-то и состояла главная причина краха политической карьеры Тренера. В официальном бюллетене, выпускаемом шлейхеровским военным отделом, на нее намекалось достаточно откровенно. Падение кабинета Брюнинга (вызванное отставкой Тренера. — А. Г.), говорилось в нем, явилось результатом длительного развития событий, в частности его неспособностью «ослабить напряженность в стране» и «шаг за шагом привлечь НСДАП к сотрудничеству с  государством» .

Впоследствии судьба Тренера была уготована многим генералам. И первым, кого она постигла, был сам фон Шлейхер. Однако в тот момент ему казалось, что он выиграл решающую битву. В кабинете Папена, сформированном 2 июня 1932 г.. фон Шлейхер стал не только преемником Тренера на посту военного министра, но и наиболее «сильным человеком», от позиции которого в решающей степени зависела позиция всего кабинета . На освободившуюся должность начальника военного отдела он назначил своего ближайшего сотрудника генерал-майора фон Бредова. Вместе с фон Бредовым и фон Хаммерштейном-Эквордом, поддерживавшим фон Шлейхера, он, казалось, осуществлял абсолютный контроль над вооруженными силами и тем самым держал в своих руках ключевые позиции в государстве. И в этом качестве он начал новый поход за привлечение нацистов к управлению государством.

Западногерманский историк Фогельзанг, о котором уже шла речь выше, оценивает первые шаги правительства Папена, и в частности фон Шлейхера как военного министра, следующим образом: «Став лояльным партнером НСДАП, стремящимся к выполнению взятых на себя обязательств, он (Шлейхер. — А. Г.) взял курс   на   осуществление   предварительных   уступок   НСДАП» .

14 июня 1932 г. был отменен президентский указ о запрещении СА и СС. 22 июня 1932 г. на конференции министров внутренних дел земель новый имперский министр внутренних дел Гайль -по поручению Папена (за спиной которого стоял фон Шлейхер) категорически заявил, что национал-социалисты, чувствовавшие себя прежде гражданами второго сорта, не должны впредь рассматриваться как враги государства, и потребовал, чтобы мероприятия, проводимые землями, были приспособлены к требованиям имперской политики. Это означало, что новое правительство намерено добиться отмены ограничений для НСДАП, введенных в отдельных землях .

Прямое отношение к политике приобщения нацистов к государственной власти имел и осуществленный Папном 20 июля 1932 г. разгон прусского правительства. Национал-социалисты и все крайне правые давно точили зубы на прусскую полицию, возглавляемую Зеверингом. Эта полиция не раз наносила удары по революционным силам Германии. Но крайне правых она тоже не устраивала, ибо, при всей своей терпимости к их бесчинствам, все же в ряде случаев связывала им руки. Особенно стали неистовствовать нацисты после мартовской полицейской акции, разоблачившей путчистские планы НСДАП. С этого момента захват ключевых позиций в прусской полиции стал рассматриваться крайне правыми в качестве одного из важнейших условий овладения властью в государстве.

Распустив в нарушение конституции прусское правительство, Папен тем самым открыл путь к осуществлению этой цели. Но сделать это он сумел только благодаря энергичной поддержке рейхсвера. Опасаясь сопротивления со стороны Зеверинга, Папендобился у президента указа об объявлении чрезвычайного положения в Большом Берлине и в Бранденбурге. Опираясь на этот указ, фон Шлейхер передал функции исполнительной власти командующему войсками III и IV военных округов генерал-лейтенанту фон Рундштедту. Тем самым ему автоматически стала подчиняться полиция безопасности. Все смещения, произведенные в связи с разгоном правительства, были произведены при содействии войск рейхсвера.

Правда, эти меры предосторожности оказались излишними. Социал-демократические министры и не помышляли о сопротивлении. Не встала на защиту своего создателя и многотысячная прусская полиция. Но в данном случае важно не это, а роль в перевороте рейхсвера.

Под эгидой Шлейхера осуществлялось и непосредственное сближение отрядов СА и частей рейхсвера. Правда, командование рейхсвера, опасаясь чрезмерного усердия нацистов, отвергнуло выдвинутое руководством СА предложение о передаче штурмовым отрядам рейхсверовского оружия и о координации действий по подавлению левых. В инструктивном письме высшим военным руководителям от 5 августа 1932 г. фон Бредов писал: «Передавать СА оружие и оснащение не следует. Не предполагается устанавливать сотрудничество между войсками и СА для подавления внутренних волнений. Армия не нуждается в какой-либо поддержке союзов. Средства, которыми обладает государство, вполне достаточны, чтобы положить конец беззаконным действиям, с чьей бы стороны они ни исходили. Однако следует приветствовать контакты, которые способствуют укреплению патриотических и воинственных настроений в национал-социалистском движении» .

Это письмо вновь отражает ту дилемму, с которой столкнулось при проведении своей милитаристской реакционной политики руководство рейхсвера, — дилемму, при решении которой сломал себе шею Тренер: как, используя нацистов в качестве ударной силы, не дать им укрепиться за счет рейхсвера.

Несмотря на то, что эта дилемма встала еще острее и перед новым хозяином рейхсвера, фон Шлейхер был первым министром, который после выборов в рейхстаг 31 июля 1932 г. вступил в переговоры с Гитлером. 5 августа между ними состоялась очередная встреча. Ободренный новым успехом, Гитлер выдвинул следующие условия участия национал-социалистов в правительстве: а) предоставление лично ему поста канцлера; б) передача национал-социалистам портфелей министров внутренних дел, народного просвещения, сельского хозяйства, авиации и юстиции. Фон Шлейхер в принципе согласился с требованиями нацистского фюрера. Им были сняты даже возражения против канцлерства Гитлера, с которыми он выступал прежде. Более того, после этойвстречи фон Шлейхер посетил Гинденбурга и усиленно уговаривал его назначить Гитлера канцлером. 10 августа, явно под влиянием беседы фон Шлейхера с Гитлером, Папен в беседе с Гинден-бургом выразил готовность в случае, если президент этого пожелает, уступить место Гитлеру.

После предварительных переговоров на 13 августа 1932 г. была назначена встреча Гинденбурга и Гитлера, которой в нацистских кругах придавали большое значение. Предполагалось, что в результате обработки со стороны фон Шлейхера Гинден-бург предложит Гитлеру сформировать кабинет на его условиях. Фон Шлейхер займет в этом кабинете пост военного министра, закрепив тем самым тесный союз, установившийся между рейхсвером и НСДАП.

Однако визиты, нанесенные утром 13 августа Гитлером и Ре-мом сначала фон Шлейхеру, а затем Папену, глубоко разочаровали нацистских лидеров. Фон Шлейхер предупредил Гитлера, что дела идут не так гладко, как предполагалось, и что у Гинденбурга имеются сомнения. Папен высказался еще более ясно, предложив Гитлеру занять пост вице-канцлера в возглавляемом им кабинете. Было очевидно, что в правящей верхушке еще не преодолены разногласия о степени и формах допуска национал-социалистов к власти. Беседа с президентом подтвердила это впечатление. Гинденбург, правда, не исключил возможности возвратиться к вопросу о канцлерстве Гитлера позже, однако так и не произнес решающего слова  .

Провал надежд на быстрый приход к власти усилил кризисные явления в национал-социалистской партии. Часть нацистских руководителей стала критиковать самого Гитлера за то, что, «увлекшись парламентскими комбинациями», он «ослабил боевую силу» партии. Гнев разочарованных национал-социалистов был обрушен и на фон Шлейхера. Его обвиняли в нечестной игре, в попытке использовать влияние НСДАП в своих корыстных целях. Утверждали, что фон Шлейхер обвел вокруг пальца Рема, выступавшего в качестве главного посредника между рейхсвером и Гитлером. Ухудшились и личные отношения между фон Шлей-хером и Гитлером.

В этих условиях, пытаясь найти выход, который бы устроил и его лично и рейхсвер, фон Шлейхер начинает играть на разногласиях между национал-социалистами. С одной стороны, он стремится привлечь к сотрудничеству «радикальное» крыло в НСДАП, возглавляемое Грегором Штрассером. С другой — он не порывает окончательно с Гитлером. После переговоров Гинденбурга с фюрером 21 ноября 1932 г. с разрешения президента фон Шлейхер вновь встречается с нацистским главарем  и  пытается наладить с  ним  отношения.  Но  Гитлер ведетсебя очень резко. В частности, он заявляет, что запретит любому члену НСДАП участвовать в правительстве, руководимом другим человеком. Фон Шлейхер, напротив, проявляет максимальную уступчивость. Он подтверждает данное им согласие поддержать кандидатуру Гитлера на пост канцлера, а самому войти в его кабинет в качестве военного министра. Эту позицию он занимает и на заседании совета министров 25 ноября 1932 г. «Такой человек, как Гитлер, — заявляет он своим коллегам, — может представлять собой огромный выигрыш для президентского кабинета» .

Тем не менее вариант с Грегором Штрассером начинает приобретать в политической игре фон Шлейхера все большее значение. Когда не без участия того же фон Шлейхера кабинет Паиена терпит крушение и генералу предлагают стать канцлером, он в первую очередь вспоминает о Штрассере. На следующий же день после своего назначения он предлагает ему занять в кабинете ноет вице-канцлера . Штрассер, подчиняясь приказу Гитлера, отклоняет это предложение. Однако на совещании нацистских руководителей, состоявшемся 5 декабря в отеле Кайзерсхоф, он призывает своих коллег проявить выдержку и терпимо отнестись к фон Шлейхеру.

Ставка на Штрассера оказалась, однако, ошибкой, стоившей фон Шлейхеру и поста канцлера и в конечном итоге — жизни. Штрассер оказался не той фигурой, опираясь на которую можно было расколоть национал-социалистскую партию. Занимая пост руководителя НСДАП по организационным вопросам, он формально был одним из главных заправил партии. Однако вся реальная власть в НСДАП находилась в руках Гитлера. Как только Штрассер пошел на прямой конфликт с Гитлером, он оказался изолированным. Не помогли ему ни слава «старого борца», ни популярность некоторых из его «радикальных», «антикапиталистических» лозунгов.

Имелось, однако, еще одно весьма важное обстоятельство. Грегор Штрассер был неприемлем для наиболее влиятельных фракций монополистической буржуазии. В нем она видела олицетворение тех черт, от которых хотела «очистить» НСДАП. Разрыв со Штрассером, как уже указывалось в другой связи, явился одним из условий допуска Гитлера к власти, выдвигавшимся монополистической буржуазией. И вот этого-то самого Штрассера фон Шлейхер хотел видеть вице-канцлером.

В то же время, сделав ставку на Штрассера и тем самым на раскол НСДАП, фон Шлейхер навлек на себя ненависть национал-социалистского руководства. Поскольку оно полностью сохраняло   контроль   над   партией,   создалась   такая   ситуация,   когдаШлейхер превратился в препятствие для дальнейшего «гармоничного» сотрудничества между НСДАП и рейхсвером. Но рейх-сверовские генералы хотели этого сотрудничества во что бы то ни стало. И поскольку на этом пути стоял фон Шлейхер, они решили отдать и его на съедение. Таким образом, ему была уготована судьба Тренера.

К середине января 1933 г. в промышленных кругах было достигнуто окончательное решение о безоговорочной передаче власти Гитлеру. Однако фон Шлейхер на посту канцлера олицетворял власть рейхсвера, представлявшего в тех условиях важнейшую внутриполитическую силу. Если бы рейхсвер решительно поддержал своего руководителя, то вариант с канцлерством Гитлера осуществить было бы не так-то просто. Процесс фашизации Германии мог бы принять форму военной диктатуры, в которой нацистам была бы отведена примерно такая же роль, как, например, фалангистам в Испании.

Но рейхсвер нанес удар фон Шлейхеру в спину. В последнюю неделю января Гинденбурга, тайком от канцлера, посетил командующий I военным округом (Восточная Пруссия) генерал-лейтенант фон Бломберг. От имени рейхсвера Бломберг высказался за национальный фронт под эгидой Гитлера и против взглядов фон Шлейхера . Это в значительной степени и предопределило решение Гинденбурга. Когда фон Шлейхер явился к президенту за полномочиями на роспуск парламента, который, как это было очевидно, не поддержит его правительство, Гинденбург отказал в этом своему недавнему любимцу. Рейхсканцлеру было открыто сказано, что после того, как ему не удалось достигнуть взаимопонимания с НСДАП, его пребывание на прежнем посту нежелательно . После этого фон Шлейхеру не оставалось ничего иного, как подать в отставку.

Не знавшие всей подоплеки событий, фон Шлейхер и его окружение полагали, что речь пойдет лишь о новой перетасовке карт в рамках коалиции рейхсвер—нацисты. Фон Шлейхер все еще считал себя полномочным представителем рейхсвера и единственно возможным кандидатом на пост военного министра, какой бы канцлер ни был назначен. Вручая 28 января президенту свое прошение об отставке, он, не имея представления о том, что все уже предрешено, советовал Гинденбургу не создавать нового правительства Папена — Гутенберга, ибо это вызовет «государственный кризис». Гораздо лучше, утверждал фон Шлейхер, назначить канцлером Гитлера. Генерал просил лишь о том, чтобы гитлеровской партии не передавали военного министерства, ибо это создало бы  «огромную опасность для рейхсвера» .

За два дня до этого об этом же с Гинденбургом говорил приятель Шлейхера фон Хаммерштейн-Экворд. По поводу содержания этой беседы единой точки зрения не существует. Однако большинство историков, как зарубежных, так и советских, считают, что при встрече с Гинденбургом фон Хаммерштейн-Экворд занимал ту же позицию, что и фон Шлейхер . Прежде всего он пытался спасти кабинет своего шефа. Когда же стало очевидно, что сделать это не удастся, он резко высказался против того, чтобы новое правительство формировал крайне непопулярный Папен. В сложившейся ситуации это означало, что, по мнению рейхсвера, канцлером должен стать Гитлер. Об этом свидетельствовала и реакция Гинденбурга. Он резко прервал генерала, сказав, что назначение канцлера — не его дело. В то же время, по свидетельству самого фон Хаммерштейн-Экворда, он заявил, что никогда не сделает «этого богемского ефрейтора ни канцлером, ни военным министром» .

Во всяком случае, фон Шлейхер и фон Хаммерштейн-Экворд были уверены, что портфель военного министра все равно останется за экс-канцлером. Еще 29 января в кабинете командующего войсками рейхсвера состоялось совещание сторонников фон Шлейхера, на котором присутствовали сам фон Шлейхер, фон Хаммерштейн-Экворд, генерал Бусше и генерал фон Бредов. Фон Шлейхер и фон Хаммерштейн-Экворд высказались за кандидатуру Гитлера как единственную возможность решения правительственного кризиса. Бусше возражал, но потом снял свои возражения. Практически было принято решение выступить в поддержку гитлеровского варианта с расчетом, что в качестве военного министра в кабинет войдет фон Шлейхер.

В тот же день фон Хаммерштейн-Экворд, с согласия фон Шлейхера, посетил Гитлера и спросил его, считает ли он серьезными переговоры с президентом о передаче ему, Гитлеру, власти. В противном случае, подчеркнул фон Хаммерштейн-Экворд, он со своей стороны готов «еще раз оказать воздействие на ход дела». Гитлер обещал информировать генерала. На вопрос фон Хаммерштейн-Экворда, согласен ли фюрер на кандидатуру фон Шлейхера в качестве военного министра, Гитлер ответил положительно   .

Вечером того же дня в ставку нацистов, размещавшуюся в то время в квартире Геббельса, явился посланник фон Шлейхера Альвенслебен и вновь предложил Гитлеру союз рейхсвера с НСДАП, который был бы закреплен в форме вхождения генерала в фашистский кабинет. В этом случае, намекал Альвенслебен, можно было бы оказать еще один совместный нажим на Гинденбурга в пользу кандидатуры Гитлера.

Однако на этот раз посланник фон Шлейхера был встречен весьма холодно. В нацистской ставке знали уже то, что было пока неизвестно ни бывшему канцлеру, ни его сторонникам. Согласиена формирование кабинета Гитлером было уже получено. При этом имя фон Шлейхера как кандидата в военные министры вообще не фигурировало. Не назывался и никто из его ближайшего окружения. Речь первоначально шла о генерале Иохиме фон Штульп-нагеле. Гинденбург отверг это предложение, сочтя генерала слишком строптивым. Папен предложил кандидатуру близкого к нему фон Фрича. Но Гинденбург остановился на знакомом ему фон Бломберге — том самом командующем восточнопрусским военным округом, который немногим ранее от имени рейхсвера нанес удар в спину своему высшему военному руководителю.

Фон Шлейхер вынужден был уйти с политической сцены. Его судьбу, естественно, разделили и его ближайшие сторонники. Покинул активную военную службу фон Бредов. Были сняты со своих постов начальник войскового отдела (генерального штаба) генерал-майор Адам и начальник управления кадров военного министерства генерал Бусше. Недолго командовал войсками рейхсвера и фон Хаммерштейн-Экворд. Вскоре он был заменен на этом посту генералом фон Фричем .

Защитники германской военщины, описывая эти события, рассуждают обычно о «трагедии рейхсвера». Тот же Фогельзанг видит «беду» его руководителей в том, что их поставило в затруднительное положение «благожелательное отношение нацистов» к задачам обороны страны. Кроме того, утверждает он, им «связало руки» обещание Гитлера соблюдать легальность, которого он-де затем пунктуально придерживался. Наконец, борьба против усиления нацистов требовала «нарушения законности». Но рейхсвер «не мог пойти на это». Отсюда неизбежность действий, направленных на приручение фашистских лидеров, откол от НСДАП отдельных групп и т. д.79 Но исторические факты опровергают эти домыслы.

Гораздо ближе к истине был Раушнинг, задававший в связи с позицией руководителей рейхсвера следующие вопросы: «Понимало ли военное руководство вообще, к чему приведет общее политическое развитие Германии и куда ведут ее национал-социалисты? Если они не одобряли этого развития, то почему они допустили его? Быть может, они обманулись вначале и слишком поздно поняли истинный характер национал-социализма, чтобы иметь возможность противостоять ему? Или, быть может, следует поставить вопрос наоборот — не является ли сама армия источником и причиной подобного развития?»

Последний вопрос и является, по сути дела, самым лучшим и самым правильным ответомАрмия и НСДАП в «третьей империи»

Новый состав генералов, пришедших к руководству после захвата власти нацистами, был еще ближе к НСДАП, чем фон Шлейхер и его окружение. Если фон Шлейхер рассматривал себя как представителя независимой силы и позволял себе торговаться с Гитлером, то фон Бломберг и Фриче объявили себя «убежденными» национал-социалистами и верными последователями фюрера. Интриги, которые они вели в это время, были уже интригами не против НСДАП, а в ее рамках, внутрипартийно-ведомственными интригами. Проблема взаимоотношений национал-социализма и рейхсвера практически исчезла. Вместо нее возникла проблема взаимоотношений внутри нацистской машины — между ее отдельными частями: партийным, государственным и военным аппаратом .

Нацистский режим устраивал рейхсвер во всех отношениях. Генералам, как и промышленникам, очень импонировало, что это был режим «твердой руки», положивший конец неопределенности и растерянности, царившей в правящих кругах Германии. Как и промышленники, генералы горячо приветствовали решительное использование нацистами аппарата насилия против революцион ных сил немецкого рабочего класса. Все это полностью соответствовало их представлениям об «идеальном строе», отвечающем традициям «германского духа», к созданию которого они стремились, подрывая основы Веймарской республики.

Особенно отвечали устремлениям генералов планы национал-социалистов во внешнеполитической области. Это была та самая программа, осуществление которой германские милитаристы добивались с первых же дней окончания мировой войны 1914 — 1918 гг. Нацисты собирались освободиться от нут Версальского договора, и прежде всего покончить с военными ограничениями. Того же хотели и генералы. НСДАП выдвинула в качестве первоочередной задачи создание массовой армии. Этого же упорно добивались генералы от всех предыдущих правительств. Гитлер обещал проводить политику внешнеполитической экспансии. Это предвещало крупные военные ассигнования, новые возможности выдвижения — чины, ордена, славу.

Практическая деятельность гитлеровского правительства показала, что в военной области оно намерено выполнить свои обещания. С момента прихода Гитлера к власти началась форсированная военизация Германии. 16 марта 1935 г. правительство Германии объявило об отказе от военных постановлений Версальского договора. Новый военный закон, принятый правительством, предусматривал введение в стране всеобщей воинской повинности и развертывание 100-тысячного рейхсвера в вермахт, насчитывающий 36 дивизий, объединенных в 12 корпусов. В марте — мае того же года была принята новая структура вооруженных сил Германии. Согласно этой структуре вермахт подразделялся на три рода войск: сухопутную армию, флот и военно-воздушные силы. В сухопутных силах воссоздавался генеральный штаб.

Все это открывало головокружительные перспективы как перед генеральским, так и перед офицерским составом бывшего рейхсвера. Развертывание вооруженных сил создавало резкую нехватку подготовленных командных кадров. В этих условиях опытные офицеры ценились на вес золота. Повышения и выдвижения происходили непрерывно. Засидевшиеся в чинах в веймарские времена майоры и капитаны совершали головокружительную карьеру, становясь за год-два генералами. Их признательность Гитлеру, который совершил для них это «чудо», нетрудно себе представить. Соответственно командный состав вооруженных сил, и так уже давно идейно близкий национал-социализму, оказался насквозь проникнутым нацистским духом.

Впоследствии, говоря о позиции германских вооруженных сил в первые годы гитлеровского режима, фон Бломберг признавал: «Немецкие генералы не были настроены против Гитлера. Ведь он обеспечил им успехи, которых они желали» . Значение этого признания тем более велико, что сделано оно было в 1945 г., в письменном свидетельском показании, рассчитанном на то, чтобы обелить командование рейхсвера, доказать, что оно не несет ответственности за преступления нацистского режима.

Разумеется, с приходом Гитлера к власти возникли и обстоятельства, вызывавшие у генералов тревогу. Больше всего их беспокоили амбиции руководителя штурмовых отрядов Рема и его окружения.

Выше уже говорилось, что часть милитаристских сил, оказавшаяся вне пределов рейхсвера и осуждавшая тактику приспособления к «веймарскому режиму», с самого начала тяготела к военизированным организациям НСДАП, считая, что именно через них лежит путь к возвращению в «возрожденные» вооруженные силы. С течением времени НСДАП, и прежде всего ее штурмовые отряды, стали главным средоточием этой части милитаристских сил Германии. Чем более массовой становились СА, тем больше требовалось для них командного состава. Бывшие офицеры охотно назначались на руководящие посты и быстро продвигались по иерархической лестнице: к моменту прихода нацистов к власти бывшие лейтенанты и капитаны кайзеровского войска, не имевшие на протяжении полутора десятков лет никакого отношения к военной службе, стали штандартенфюрерами, группен-фюрерами и обергруппенфюрерами СА, что, по нацистским меркам, должно было соответствовать армейским званиям полковника, генерал-майора и генерал-лейтенанта.


129 Но все это была работа на «общественных» началах. И чины СА тоже имели всего лишь символическое значение. Поэтому после прихода Гитлера к власти из кругов СА все громче стали раздаваться призывы к созданию новой армии не на базе рейхсвера, а на базе штурмовых отрядов с использованием офицерского и рядового состава рейхсвера. Именно в этом и состоял смысл лозунга о создании «народного войска», который был выдвинут Ремом.

Естественно, что одна только мысль о возможности реализации этого плана выводила генералов из равновесия. Энергично выступая против этой идеи, они выдвигали соображения, якобы продиктованные «национальными» и «государственными» интересами: утверждали, что командный состав СА несостоятелен в военном отношении, что он не имеет опыта, что его моральный уровень ниже всякой критики. «Перевооружение было слишком серьезным и сложным делом, чтобы можно было терпеть участие в нем воров, пьяниц и гомосексуалистов», — заявил в связи с этим будущий генерал-фельдмаршал фон Браухич .

В действительности решающую роль в сопротивлении, оказанном генералами, играли иные, более корыстные соображения. Осуществление лозунга «народного войска» означало бы потерю генералитетом своих особых позиций, на которые он претендовал даже в рамках нацистского государства. В «народном войске» все лучшие посты достались бы командирам штурмовых отрядов, которые бы тем самым пожали главные плоды политики наращивания военного потенциала. Кроме того, ситуация, при которой выскочки и самозванцы из штурмовых отрядов будут заправлять «народным войском», претила сословному чувству германских генералов, привыкших быть в армии «среди своих». И только после этих следовали соображения делового порядка: некомпетентность руководителей штурмовых отрядов в военных вопросах

 

действительно была вопиющей    .

Однако напряженность в отношениях между руководством рейхсвера и СА возникла далеко не сразу после установления нацистского режима. На первых норах между обеими фракциями германского милитаризма существовало самое тесное сотрудничество. Насколько далеко оно заходило, видно хотя бы из того, что осенью 1933 г. командование штурмовых отрядов предложило военному министерству договориться о совместных действиях, которые бы исключили возможность вмешательства в военные дела «политических учреждений НСДАП» .

Еще в марте 1934 г. подписанная Ремом служебная инструкция предписывала низовым органам СА подчиняться всем указаниям военного министра, касающимся вопросов обороны страны и проведения необходимых для этого мероприятий .

Спустя примерно месяц военное министерство разработало проект организации длителыюго сотрудничества между вооруженными силами и штурмовыми отрядами. Согласно этому проекту, в функции вермахта должны были входить военная подготовка, организация обороны, проведение мобилизации и осуществление руководства военными действиями. В свою очередь СА должно было взять на себя проведение допризывной подготовки, военное обучение граждан, не призванных в армию, а также спортивную и военную подготовку лиц, отбывших действительную службу . Характерно в то же время, что в вопросе о назначении на командные должности в вермахте членов СА решающее слово должно было принадлежать военному командованию .

И только после того как руководство СА отвергло эти претензии генералов и еще активнее развернуло кампанию за создание «народного войска», фон Бломберг и фон Фрич вмешались в сложную интригу, назревавшую тогда в недрах национал-социалистской партии.

Последовавшие за этим события иногда рассматривают лишь как столкновение между штурмовыми отрядами и генералитетом, в котором Гитлер взял сторону генералитета. В действительности дело обстояло гораздо сложнее. Прежде всего раскол назрел в самой верхушке национал-социалистской партии. Как уже отмечалось в другой связи, Геринг и Геббельс, весьма ревниво относившиеся к укреплению позиций Рема, давно настраивали против него Гитлера. Самого нацистского фюрера не могли не волновать призывы к «второй революции», исходившие от штурмовых отрядов. В конечном итоге это были призывы к «революции» против него -Гитлера, «революции», которая могла превратить в вождя Рема. Одновременно, как уже говорилось, был оказан сильный нажим со стороны промышленников. К этому еще прибавились настойчивые представления генералов.

В благожелательном отношении последних к нему лично Гитлер был в это время особенно заинтересован. Гинденбург находился при смерти. Тем самым вставал вопрос о его преемнике. Было известно, что престарелый фельдмаршал мечтал о восстановлении монархии. Речь об этом вполне могла идти и в его завещании. Если бы генералы, также издавна склонявшиеся к идее реставрации монархии, поддержали бы ее, для Гитлера возникли бы дополнительные затруднения.

В этих условиях Гитлер решил продать генералам подороже свое согласие на расправу с Ремом, которую он, вероятно, осуществил бы и без того. В апреле 1934 г. во время военно-морских маневров на броненосце «Дойчланд» между Гитлером и фон Бломбергом был заключен своеобразный пакт о взаимной помощи. Фон Бломберг от имени генералов обещал фюреру поддержку его кандидатуры в президенты после смерти Гинденбурга. Гитлер, в свою очередь, взял на себя обязательство раз и навсегда покончить с Ремом .

То, что событиям 30 июня 1934 г. предшествовало заключение союза между фюрером и генералами, признавал впоследствии и сам Гитлер. В 1938 г., беседуя с фон Фричем, он многозначительно напомнил: «Я размышлял о том, в чью же пользу принять решение, и предпочел встать на сторону вермахта»    .

О действительных целях, которых добивался генералитет в борьбе со штурмовыми отрядами, свидетельствовал и выбор им союзника. Этим союзником стал Гиммлер и его эсэсовская «гвардия». Армия и отряды СC и составили ту реальную силу, которая позволила Гитлеру, после того как он принял решение, быстро и энергично покончить со своими недавними друзьями и сподвижниками.

Решение о сотрудничестве рейхсвера и СС было достигнуто во время переговоров, состоявшихся накануне 30 июня, между генералом фон Райхенау, занявшим пост фон Бредова, и Гиммлером. В соответствии с договоренностью между ними ближайший доверенный Гиммлера Гейдрих дал местным эсэсовским руководителям команду немедленно поднять войска СС по тревоге и установить контакты с командующими военными округами. В свою очередь, еще за несколько дней до решающих событий генерал фон Фрич, ссылаясь на возможность нападения штурмовиков на воинские части, предложил некоторым командующим округами незаметно привести войска в состояние боевой готовности    .

О том, насколько тесным было сотрудничество между СС и рейхсвером в это время, свидетельствует следующая характерная деталь. Охранный батальон СС под командованием Зеппа Дит-риха , сыгравший решающую роль в резне 30 июня, был переброшен в Виззее, где были собраны и уничтожены руководители штурмовиков, на автотранспорте воинских частей.

В ходе массовых убийств были «ликвидированы» генералы фон Шлейхер и фон Бредов, которым нацистская верхушка так и не простила двойственной позиции, занятой во второй половине 1932 г. Казалось бы, расправа над двумя видными представителями германского генералитета, недавно занимавшими виднейшее положение в рейхсвере, должна была всполошить генералов. В их судьбе военные приспешники нацизма должны были бы увидеть будущее, которое их самих ожидает. Но фон Шлейхер и фон Бредов были хладнокровно списаны со счета. Слишком много крови и грязи связывало воедино Гитлера и генералов, чтобы еще две человеческие жизни могли омрачить их  «идиллическое» единство.

«Во имя положения единственной вооруженной силы, во имя перспективы превращения в мощную, хорошо оснащенную армию рейхсвер молчал перед лицом преступления», — нехотя констатирует симпатизирующий рейхсверу западногерманский историк Герд Буххайт .

Но генералы не просто молчали. Они всячески демонстрировали поддержку режима. 23 июля фон Бломберг на заседании имперского кабинета полностью одобрил действия Гитлера, заявив, что тот «действовал как государственный деятель и солдат». По предложению фон Бломберга расправа 30 июня была определена как «действия по защите государства» . 5 июля 1934 г., выступая перед генералитетом, фон Бломберг закончил свою речь, посвященную событиям 30 июня, следующими словами: «Гитлер сделал так много в интересах германской армии, что ее долг отблагодарить его еще большей верностью и преданностью». Этот призыв военного министра был встречен всеобщим одобрением.

Но дело не ограничилось словесным одобрением. Когда 1 ав-туста 1934 г. стало известно, что смерть Гинденбурга ожидается с минуты на минуту, генералитет поспешил выполнить свое обещание. Генерал Рейхенау немедленно составил текст новой присяги, принципиально отличавшейся от прежней. Если раньше войска клялись в верности государству и конституции, то, согласно проекту Рейхенау, они должны были присягать лично фюреру Адольфу Гитлеру. Генерал фон Бломберг в качестве военного министра, даже не имея на то формальных полномочий, утвердил текст присяги и приказал привести к ней войска, не дожидаясь смерти президента. 2 августа, когда Гинденбург действительно умер, значительная часть армии уже успела присягнуть Гитлеру. Таким образом, на случай возможных осложнений была создана ситуация свершившегося факта.

Фон Бломберг и фон Фрич, естественно, рассматривали события 30 июня не только как победу генералитета и вооруженных сил в целом над штурмовиками, но и как свою личную победу. Но в последнем они как раз и ошиблись. События 30 июня убедительно показали нацистскому руководству, что в унифицированном фашистском рейхе армия оставалась единственной в какой-то мере автономной силой. Это, по мнению нацистского руководства, таило в себе потенциальную опасность: быть может, в другой раз ее действия не будут столь отвечать интересам нацистского режима. Соответственно возникла идея использовать первый же удобный случай, чтобы поставить генералов на место.

Кроме того, разгром штурмовых отрядов способствовал появлению новой влиятельной силы, ставшей опасным конкурентом преобразованного в вермахт рейхсвера. Этой силой стал союзник генералов во время событий 30 июня — организация СС.Правда, на первых порах после разгрома СА отношения между генералитетом и руководством СС сохраняли «интимный» характер. Гиммлер и его окружение оказывали командованию рейхсвера самую активную поддержку во всем, что касалось политики в военной области. В свою очередь, генералитет взял на себя оснащение отрядов СС оружием и руководство их военной подготовкой, чтобы «помочь имперскому руководству СС ликвидировать выявившиеся недостатки в обучении, а также другие погрешности в организации специальных отрядов» .

Как следует из письма генерала Фрича имперскому руководству СС от 22 октября 1935 г., командование сухопутными войсками предоставило ряду офицеров и унтер-офицеров СС возможность проходить обучение на курсах, организованных военным министерством. Командирам СС было дано разрешение присутствовать на маневрах и тактических играх, проводимых армейскими частями. В распоряжение эсэсовских отрядов были предоставлены армейские учебные полигоны и т. д.97

Отношения между союзниками стали портиться тогда, когда Гиммлер решил создать, а затем создал на базе СС отборное, привилегированное войско, подчинявшееся ему лично.

Это, однако, уже было прямым вторжением в сферу компетенции генералов, которую те ревностно оберегали. Естественно, что они вновь решительно воспротивились посягательству «непосвященных». Но на этот раз соотношение сил в нацистской верхушке сложилось не в их пользу. Гитлер только и искал предлог, чтобы укоротить поводок, на котором он держал генералов. Поэтому нашептывания Гиммлера, к которому присоединился Геринг, не желавший подчиняться фон Ломберу как военному мини-стру    , нашли у фюрера понимание и поддержку.

Определенную роль в принятии Гитлером окончательного решения сыграла позиция, занятая фон Бломбергом и фон Фричем во время получившего впоследствии широкую известность секретного совещания, созванного фюрером 5 ноября 1937 г. Кроме Гитлера, в совещании приняли участие 6 человек — фон Бломберг, фон Фрич, командующий военно-морскими силами гросс-адмирал Редер, командующий военно-воздушными силами Геринг, министр иностранных дел фон Нейрат, военный адъютант фюрера полковник   Хоссбах.   Последний   вел   протокол,   который   сохранился   и широко используется в научной литературе    .

Трехчасовая речь, произнесенная на совещании Гитлером, представляла  собой   изложение   программы   внешнеполитической экспансии. Разумеется, то, что говорил в этот день Гитлер, не было внове его приближенным. Аналогичные идеи фюрер излагал в своей книге «Майн кампф», в предыдущих выступлениях и бесе-•дах. Однако на этот раз речь шла уже не об абстрактных целях, а о конкретном планировании на ближайшее время. И в этом было основное значение совещания от 5 ноября.

Как следует из протокола Хоссбаха, ни у кого из присутствовавших на совещании генералов сама постановка вопроса не вызвала возражений. Резкой и серьезной критике гитлеровское внешнеполитическое планирование подвергал лишь генерал Бек, бывший тогда начальником генерального штаба. Но его на совещание не пригласили. А то, что говорили Гитлеру фон Бломберг и фон Фриче, не выходило за рамки делового обсуждения проблемы. Они уточняли вопросы, не освещенные в речи, давали справки, делали оговорки      .

Ни о каком серьезном сопротивлении Гитлеру, вопреки утверждениям нынешних защитников рейхсвера, не было и речи. Поэтому было бы неверным считать совещание 5 ноября 1937 г. поворотным пунктом в отношениях между Гитлером и генералитетом. Определенное значение для этих отношений оно имело только в одном смысле. Гитлеру, привыкшему за четыре года пребывания у власти к лести и непрерывным излияниям восторга, показалось, что фон Бломберг и фон Фрич недостаточно оценили его идеи. В этой связи он еще больше утвердился в мысли, что для реализации его «великих планов» нужны другие люди. Это окончательно побудило его предоставить Гиммлеру свободу рук, чтобы без особого шума убрать обоих генералов.

И Гиммлер сделал это в типичной для него манере. Было известно, что фон Бломберг намерен жениться на даме с весьма сомнительным прошлым. Гитлер благословил своего военного министра на свадьбу. В то же время гиммлеровские ищейки доставили Герингу подробное досье на будущую фрау фон Бломберг. После того как свадьба состоялась, материалы досье были пущены в ход. Скомпрометированный военный министр подал в отставку.

Интрига против фон Фрича носила не менее грязный характер. Гестапо был разыскан профессиональный шантажист Шмидт, который согласился обвинить командующего сухопутными войсками в гомосексуализме. Гитлер, поддерживавший на протяжении более десяти лет самые дружеские отношения с гомосексуалистом Ремом, разыграл бурное возмущение. И хотя вскоре стало известно, что обвинения против фон Фрича были высосаны из пальца, ему, как и фон  Бломбергу,  предложили покинуть активную службу.

Если в отношении действий против военного министра и могли быть какие-то сомнения, то в деле фон Фрича сразу же была видна рука гестапо. Тем не менее генералитет практически ничего не предпринял, чтобы встать на его защиту. Минимум солидарности со своим шефом проявил один Бек. Он предложил, чтобы генералы потребовали от Гитлера следующих действий: а) полной публичной реабилитации фон Фрича; б) перемещений в гестапо, которые затронули бы Гиммлера, Гейдриха и других, замешанных в этом деле . Однако Браухич, назначенный на место фон Фрича, спустил это предложение на тормозах. Другие генералы также не проявили готовности ломать из-за фон Фрича копья. В конечном итоге все свелось к тому, что, выступая 19 июня 1938 г. перед генералами во время маневров в Померании, Гитлер мимоходом упомянул, что в отношении фон Фрича произошла ошибка, в которой виновны отдельные низшие чиновники. О восстановлении в должности фон Фрича он, разумеется, и не заикнулся .

Характерно, что и сам фон Фрич, подвергавшийся унизитель-ным допросам в гестапо, жизни которого грозила опасность , даже в этот момент проповедовал «смирение» перед фюрером. «Этот человек — судьба Германии как в добром, так и в злом, — говорил он своим близким. — Если он теперь свалится в пропасть, он увлечет за собой всех нас. Сделать ничего нельзя» .

Последнее, кстати, совершенно не соответствовало действительности. На решающем этапе перевооружения и подготовки к войне Гитлер крайне нуждался в сотрудничестве генералов. В нацистской верхушке весьма нервничали из-за возможных последствий провокации против фон Фрича. Геббельс, например, говорил в то время адъютанту Гитлера Видеману: «Если завтра 12 генералов уйдут в отставку, мы погибли» .

Но генералы и не собирались покидать свои посты. Еще меньше они хотели, чтобы Гитлер свалился в пропасть. «Интересы профессионального офицерства, — писал впоследствии хорошо знавший германский генералитет участник заговора 20 июля д-р Рейтер, — слишком тесно были связаны с жизнью и смертью третьей империи, чтобы оно могло такой ценой восстановить справедливость и добропорядочность» .

«Для большинства из них (генералов. — А. Г.), — подтверждал другой участник антигитлеровского заговора Ульрих фон Хас-сель, — карьера в самом мелком плане, доходы и виды на маршальский жезл гораздо важнее, чем общие идеалы и моральные цен-

ности» .

Характерно, что даже для Людвига Века, первого из германских генералов понявшего губительность, в том числе и для правящих  классов  Германии,  военной  политики,  которую  проводил


Гитлер, на первых порах речь шла о борьбе не против, а за фюрера, против «губительного влияния» на него СС. «Вероятно, в последний раз, — отмечал он в своем устном докладе фон Браухичу 19 июля 1938 г., — судьба открывает перед нами возможность освободить немецкий народ и самого фюрера от кошмаров чрезвычайных комиссий и засилия бонз, которые подрывают основы и благополучие рейха, вызывают недовольство народа и способствуют возрождению коммунистического влияния» .

Эта выдержка не только дает ключ к пониманию позиции Бека, но и объясняет, почему он стал кумиром консервативных сил в Федеративной республике. С одной стороны, он первым среди генералов выступил с открытой критикой внешней и военной политики нацистов. Впоследствии он стал одним из организаторов антигитлеровского заговора и пал жертвой нацистских репрессий. В связи с этим его позиция может быть использована как своеобразное алиби для германского генералитета. С другой стороны, его критика с самого начала была критикой фашизма с позиций крайнего реакционера, направленной не против основ строя, а против ошибок и недостатков, подрывающих его жизнеспособность. В этом отношении она вполне созвучна  позиции  многих  правых  западно-

германских деятелей

Подобные взгляды были характерны не только для одного Бека. Их разделяли, за небольшим исключением, почти все генералы и офицеры, принимавшие участие в различных формах оппозиции Гитлеру, которые возникали на протяжении последних лет существования «третьей империи», особенно после того как она стала терпеть поражения на полях сражений.

Не менее показательно и другое. Во всех этих формах оппозиции принимало участие незначительное меньшинство генеральского и офицерского состава. В целом же вермахт и его генералитет сохранили верность союзу с фашизмом, заключенному во времена Веймарской республики, вплоть до окончательного краха гитлеровского режима.

Это предопределило и характер оппозиции военных кругов политике Гитлера. Во-первых, сила и влияние этой оппозиции в решающей степени зависели от состояния дел Германии. Если они шли успешно, то даже самые решительные критики из рядов генералитета не только умолкали, но даже присоединяли свой голос к хору славословий в адрес «гениального» фюрера и его «божественной интуиции». Если дела шли плохо, круг критиков расширялся. Но стоило обстановке опять измениться, как критики превращались в восторженных апологетов.

Во-вторых, в основном эта оппозиция носила словесный характер. Осуждая авантюризм тех или иных решений, высмеивая в узком кругу их некомпетентность, генералы-«оппозиционеры», являясь на службу, оставляли свое личное мнение дома. Их «оппозиционность», как правило, не мешала им пунктуально выполнять приказы, бессмысленность и гибельность которых была им очевидна. Только немногие решались в знак несогласия уйти в отставку. Большинство из тех, кто в конце войны оказался не на действительной службе, были изгнаны Гитлером из армии за военные неудачи.

В-третьих, в тех немногих случаях, когда оппозиция Гитлеру выходила за рамки разговоров, действия оппозиционеров носили робкий, половинчатый характер. Сначала существовали иллюзии в отношении возможности воздействовать на Гитлера, изолировав его, как предлагал Бек, от влияния СС. Потом предполагалось сделать ставку на Геринга. На более позднем этапе имелось в виду заручиться поддержкой Гиммлера. В любом случае все перемены должны были осуществляться в рамках системы.

В-четвертых, ставка на сохранение существующих порядков предельно сужала возможность заключения союза с другими политическими силами. Связи генеральской оппозиции ограничивались лишь некоторыми группами правящих кругов: промышленников, представителей чиновничьего аппарата "°. Только на последнем этапе были установлены контакты с антифашистским подпольем. Но эти контакты были очень слабы.

В-пятых, нерушимая приверженность большинства генералитета и офицерства нацистскому режиму обусловила изоляцию военных оппозиционеров от привычного им «своего круга». Это порождало крайнюю неорганизованность действий, обычно столь несвойственную немцам   ".

Эти особенности красной нитью проходят через всю историю генеральского сопротивления.

Когда Людвиг Бек оказался перед необходимостью покинуть пост начальника генерального штаба (лето 1938 г.), он приложил к своему меморандуму, в котором критиковал военно-политические планы правительства, собственноручно написанную страницу со следующим текстом: «Чтобы разъяснить будущим историкам нашу позицию и сохранить в чистоте репутацию Верховного командования, я, как начальник генерального штаба, официально заявляю, что я отказывался одобрять любые национал-социалистские авантюры. Окончательная победа Германии невозможна» .

Когда знакомишься с этим текстом, создается странное впечатление. Бека явно интересовала не столько судьба его страны и народа, сколько мнение о нем лично историков и потомков. Чтобы сберечь в чистоте свое имя, он принял необходимые меры. Но о том, что было бы гораздо важнее сказать это вслух и помешать опасному развитию событий, он не хотел и думать. А как действовали в это время другие генералы, понявшие в какую пропасть толкает страну Гитлер? Летом 1938 г. новый начальник генерального штаба Гальдер договорился с генералом фон Вицлебеном о том, чтобы, опираясь на воинские части, произвести перестановки в нацистской верхушке. Выступление намечалось на конец сентября 1938 г. Предполагалось арестовать Гитлера после его возвращения с Нюрнбергского партийного съезда. Согласие на участие в операции дали командир расположенной в Потсдаме 23-й пехотной дивизии генерал-майор Брокдорф-Але-фельд и командир 50-го пехотного полка Пауль фон Хазе. В курсе дела были заместитель полицей-президента Берлина Фриц фон дер .Шуленбург, генерал танковых войск Хёпнер. О предстоящих событиях был извещен генерал Адам, командовавший тогда немецкими войсками на Западе. В первой половине сентября на квартире у полковника Остера, сотрудника руководителя германской военной разведки адмирала Канариса, состоялось подготовительное совещание, которым руководил генерал фон Вицлебен.

Показательно, однако, что подавляющее большинство руководящих представителей генералитета в заговоре замешано не было. Попытка его руководителей установить контакт с фон Рундштед-том окончилась неудачей. Да и сам заговор в конечном итоге оказался пустышкой. Когда стало известно, что на конец сентября назначена встреча Гитлера с английским и французским премьер-министрами, оппозиционеры вместо того, чтобы ускорить действия, отложили их в ожидании результатов конференции. Поскольку конференция окончилась капитуляцией Англии и Франции, отдавших на съедение Чехословакию, это настолько примирило заговорщиков с Гитлером, что они полностью отказались от своих планов .

Окончательный захват Чехословакии и быстрый разгром Польши вызвали новый прилив прогитлеровских настроений среди генералитета. В конце октября начале ноября 1939 г. обер-квартир-мейстер 1-го генерального штаба фон Штюльпнагель совершил инспекционную поездку в перебрасываемые из Польши на Запад армии. Его задачей было выяснить настроения командного состава после «польского похода». В частности, он пытался прозондировать отношение генералов к политическому и военному руководству Гитлера. Генералы были в восторге от фюрера. Об их привлечении к каким бы то ни было акциям против нацистского руководства не могло быть и речи. Согласие на проведение таких акций дали лишь генералы фон Лееб и фон Вицлебен .

9 ноября по инициативе генерала фон Лееба в ставке генерала фон Рундштедта в Кобленце состоялось совещание трех командующих группами армий, действовавших на Западном фронте. Фон Лееб предложил своим коллегам совместно отправиться к Гитлеру и потребовать от него, чтобы он воздержался от активных действий на Западе и использовал затишье для дипломатических переговоров . В случае отказа все высокопоставленные генералы должны были подать в отставку. Но генералы фон Бок и фон Рунд-штедт категорически отклонили это предложение, утверждая, что такие действия могли бы быть расценены как мятеж     .

Еще более показательной для настроений, царивших тогда среди германского генералитета, была атмосфера, господствовавшая на совещании высших военачальников 23 ноября 1939 г. На совещании с большой речью о предстоящем «походе на Запад» выступил Гитлер. Вдохновленный своим полководческим дебютом и недовольный оговорками некоторых, на его взгляд, чрезмерно осторожных генералов, он обрушился на «дух Цоссена»  и грозил покончить с ним в армии. Тон речи был столь резким, что генералы должны были по меньшей мере оскорбиться. Однако подавляющее большинство присутствовавших встретило речь с восторгом. Демонстрируя преданность генералитета, Гудариан немедленно предложил фюреру прогнать вызывающих у него недоверие генералов, подобно тому, как это делалось и раньше. Фон Браухич, который принял упреки в свой адрес, предложил Гитлеру свою отставку, однако тут же по предложению фюрера взял ее обратно .

Все это было еще до начала активных военных действий на Западном фронте. Когда же весной 1940 г. германская армия и там одержала победы, а немецкими войсками были оккупированы Норвегия и Дания, захвачены Голландия и Бельгия, поставлена на колени преданная своими правителями Франция и выброшен с континента английский экспедиционный корпус, даже самые активные оппозиционеры вернулись в нацистский лагерь. И первым среди них был генерал Гальдер, растерявший свой былой пыл. Об этом свидетельствует, в частности, запись, которую сделал в своем дневнике 3—4 апреля 1940 г. будущий участник заговора 20 июля 1944 г. уже упоминавшийся выше фон Хассель: «Вскоре после моего прибытия в Берлин пришел он (Герделер ) и подтвердил, что у Г. (Гальдера, — А. Г) ушла душа в пятки». И в другом месте: «Эти генералы, которые хотят свергнуть правительство, требуют его приказов, чтобы начать действовать»      .

Горькая ирония, с которой фон Хассель пишет об оппозиционных генералах, вполне понятна. Но она не должна смазывать действительной сути дела. Было бы неверно сводить все к нерешительности или прямой трусости военных. Гораздо важнее то, что к этому моменту генералы, о которых шла речь в дневнике, просто больше не хотели свергать правительство. Дальнейшее развитие военных действий лишь укрепило те бесчисленные нити, которые связывали Гитлера и его генералов. Они получили от него все, о чем мечтали все годы после разгрома кайзеровского войска: почет, славу, власть, деньги. Многим из них были вручены фельдмаршальские жезлы. Некогда заштатные генералы стали наместниками не только провинций, но и целых стран. Им было за что благодарить Гитлера. И у них было достаточно оснований всячески держаться за него.

Эти связи не порвали и первые поражения. Наоборот, они только сблизили Гитлера и его генералов, несмотря на то, что некоторые из них впали в немилость. Но тут уже играло роль сознание совместной ответственности за содеянное. Гитлер ловко сумел побудить генералов разделить с ним не только победы, но и преступления. Охваченные ажиотажем завоеваний, они охотно пошли на это. Когда же наступило отрезвление, путь назад был для многих из них отрезан.

Разумеется, основным инструментом, при помощи которого фашистское правительство осуществляло политику геноцида на оккупированных территориях, была организация СС с ее подразделениями — гестапо, службой безопасности, особыми командами и полевыми эсэсовскими частями. Однако большая часть военных преступлений пришлась и на долю вермахта.

С самого начала генералитетом было санкционировано нарушение Гаагских конвенций о ведении военных действий. Военным командованием активно проводились в жизнь преступные акции, вытекавшие из приказа Кейтеля «Об особой подсудности в районе плана Барбаросса», «Приказа о комиссарах» и приказа «Мрак и туман», которые практически отменяли всякую законность в отношении военнопленных и населения оккупированных областей . За небольшим исключением, командующие соединениями и частями вермахта ревностно выполняли приказ Гитлера «о комиссарах», требовавший расстрела на месте попавших в плен офицеров-политработников, коммунистов и комсомольцев . Немедленному расстрелу подлежали также военнопленные еврейской национальности. Оставшиеся в живых военнопленные содержались в таких условиях, что еще до передачи их армией органам СС значительная часть их гибла от голода и болезней .

Военное командование полностью поддерживало оккупационную политику гитлеровского правительства. В этом смысле весьма показателен приказ, изданный 22 июля 1940 г. командующим 18-й армией, переброшенной из Франции в Польшу, генералом фон Кюхлером: «Я прошу также принять меры к тому, чтобы все солдаты армии, особенно офицеры, воздерживались от критики форм национальной борьбы, происходящей в генерал-губернаторстве, в том числе обращения с польским меньшинством, евреями


и церковью. Национальная борьба, бушующая на восточной границе на протяжении столетий, требует для ее окончательного решения в духе нашей нации самых крайних мероприятий» .

Под «предельно острыми мероприятиями» генерал подразумевал поголовное уничтожение еврейского населения и организованную планомерную резню среди польской интеллигенции и польского рабочего класса.

Но дело не ограничивалось сочувственным отношением. Чтобы разгрузить не справляющиеся с массовыми экзекуциями эсэсовские отряды, воинские части выделяли им в помощь добровольцев. Соединения вермахта составляли основную ударную силу при проведении так называемого умиротворения, т. е. расправы с гражданским населением в районах, где отмечалось партизанское движение. Военные власти в переданных в их распоряжение прифронтовых районах полностью реквизировали продовольствие, обрекая население на голод. При помощи военного командования население оккупированных областей угонялось на принудительные работы в Германию. Силами вермахта осуществлялась «тактика выжженной земли» на оставляемых территориях     .

В этих условиях приближающееся поражение означало для многих из генералов приближение возмездия. Поэтому, когда в связи с обострением политической ситуации в стране в 1944 г. перед ними вновь вплотную встал вопрос «за» или «против», большинство снова выбрало Гитлера.

Заговор 20 июля 1944 г., явившийся наиболее крупным выступлением против Гитлера за все годы существования нацистского режима, иногда называют генеральским заговором. Это верно в том смысле, что основной костяк заговорщиков состоял из генералов и офицеров. Но это неверно в более широком смысле, ибо он не был выступлением генералитета против Гитлера. В попытке убрать фюрера приняла участие лишь небольшая часть генералов и офицеров вермахта. Если бы антигитлеровские действия действительно нашли бы широкую поддержку военной касты, они бы кончились иначе.

После покушения на Гитлера в правительственных кругах царила полнейшая растерянность. На протяжении многих часов государственная власть фактически не функционировала. Отряды СС, не понимавшие, что происходит, и не получавшие указаний сверху, практически бездействовали. Немного больше решительности — и казавшийся столь мощным государственный аппарат, подточенный потерей веры в победу и привыкший действовать только по указанию сверху, начал бы разваливаться.

Об этом убедительно свидетельствовало, например, развитие событий в Париже. Небольшая, но решительная группа заговорщиков, состоявших при штабе военного губернатора Франции, в течение нескольких часов полностью овладела положением. Подчиняясь приказу своих офицеров, воинские части атаковали эсэсовские казармы и разоружили всех эсэсовцев. «Внушавшие такой ужас позиции власти рейхсфюрера СС, — пишет в связи с этим западногерманский историк Г. Буххайт, — рухнули как карточный домик»   .

В тот момент в Германии была лишь одна сила, способная спасти Гитлера. Этой силой был сам вермахт. Именно вермахт, его генералы и офицеры в конечном итоге и подавили выступление 20 июля. Майор Ремер, произведенный затем Гитлером в генерал-майоры, вместе со своим батальоном предотвратил антигитлеровские выступления в берлинском гарнизоне. Генерал-полковник Фромм и офицеры его штаба учинили расправу над Беком, Ольбрихтом, Штауфенбергом и другими руководителями заговора. Главнокомандующие фронтами и группами армий, в том числе и те, кто был в курсе намечавшегося выступления, наперебой спешили поздравить фюрера с чудесным избавлением.

И дело тут было вовсе не в привычке беспрекословно выполнять приказы, как пытаются представить сейчас защитники германского генералитета. Нельзя объяснить это и только страхом, который испытывали генералы при мысли, что тщательное расследование обстоятельств заговора, осуществляемое органами СС, давно конкурировавшими с генералитетом, может скомпрометировать их самих. В еще большей степени их пугала ответственность за деяния, которые совершали они вместе с Гитлером.

Поэтому-то большинство генералов и офицеров выступило в роли не только противников, но и палачей участников заговора.

Гитлеру было важно не только физически уничтожить заговорщиков, но и морально унизить их. Им был отдан приказ подвергнуть попавших в его руки живыми пленников зверским пыткам и предать их самой мучительной казни. Но согласно традиционным канонам офицеры могли быть только расстреляны. Чтобы обойти это формальное препятствие, по приказу фюрера был создан специальный «трибунал чести». Этот трибунал должен был изгонять из армии обвиненных генералов, чтобы их можно было потом судить как обыкновенных граждан. В состав трибунала вошли генерал-фельдмаршал фон Рундштедт (председатель), генерал-фельдмаршал Кейтель, генерал-полковник Гудериан, генералы  Шрот, Шпехт и Крибель. В качестве  «наблюдателей»  к работе трибунала были привлечены генералы Вургдорф и Майзель . Никто из них не отказался от предложенной «чести». Все они со спокойной совестью штамповали  подготовленные решения  о лишении чинов и званий и изгнании из армии, хотя хорошо знали, что за этим последует.

Впрочем, предавая своих коллег во имя союза с фашистами, они лишь следовали традиции, сложившейся в германской армии со времен Веймарской республики. Разве не так поступил фон Шлейхер с Тренером, фон Бломберг с фон Шлейхером, Браухич и другие с фон Бломбергом и фон Фричем?

Неудача заговора 20 июля дала толчок новой волне нацистского террора против различных слоев населения. Поскольку к заговору были причастны правящие классы, террор на этот раз обрушился и против них. Концентрационные лагеря пополнились многими бывшими деятелями Веймарской республики, спокойно проживавшими все минувшие годы на пенсии. Отряды эсэсовцев, снабженные особыми полномочиями, бросали в тюрьмы бывших министров и обер-бургомистров, партийных функционеров и дипломатов. Среди арестованных было немало и военных. Как всегда при массовом терроре, круг лиц, против которого он был направлен, постоянно расширялся. Тут же сводились личные и политические счеты. Эсэсовские чины убирали неугодных им генералов, вне зависимости от того, какое отношение они имели к заговору. Поплатился жизнью, например, генерал-полковник Фромм, отказавшийся присоединиться к заговору и зверски расправившийся с его руководителями. Аналогичная судьба постигла некоторых других генералов.

Первоначально к смертной казни было приговорено 20 генералов. Затем за участие в заговоре и за оппозицию Гитлеру были вынесены смертные приговоры еще 36 генералам. 49 генералов, опасаясь расправы, покончили жизнь самоубийством. Среди казненных был один фельдмаршал, среди покончивших самоубийством — 4. Само по себе это, конечно, немало. Следует, однако, иметь в виду, что далеко не все из них действительно были, пусть даже умеренными, противниками Гитлера, а еще меньше — активными участниками заговора. И при всем этом доля офицерского состава, подвергшаяся в эти дни репрессиям, была весьма небольшой. К концу войны гитлеровская армия насчитывала около 2 тыс. генералов. Из них было репрессировано немногим более ста. Несколько сот казненных или осужденных к тюремному заключению офицеров составляли мизерную часть 400-тысячного офицерского корпуса Германии.

Установлено, что многие из генералов, конспирировавших против Гитлера, были близки к нему по взглядам, представлявшим собой «умеренную» форму очищенного от «излишеств» фашизма. Но даже они оказались неприемлемы для германской милитаристской касты. Большинство германских генералов и офицеров следовало за Гитлером до того самого памятного дня, когда фельдмаршал Кейтель от имени германского командования был вынужден подписать акт о безоговорочной капитуляции.

«Это история не чести, а бесчестия», — с полным основанием оценивал итоги союза германской военщины с фашизмом английский исследователь Крэнкшоу . К этому мало что можно прибавить.