31339

СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ МИФ: ТЕОРЕТИКО-МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ

Диссертация

Политология и государственное регулирование

Отношение политического мифа к политической идеологии Миф в системе политической науки. Почитание предков и становление политической мифологии лидерства Мифологема Русская земля: целеполагание и пространственные рамки политического процесса Мифология отличного порядка. Общественное насилие над властью: мифология политического самоопределения социума Эволюция групповой идентичности крестьянства...

Русский

2013-08-29

4.36 MB

18 чел.

САРАТОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМ. Н. Г. ЧЕРНЫШЕВСКОГО

на правах рукописи

ШЕСТОВ НИКОЛАИ ИГОРЕВИЧ

СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ МИФ: ТЕОРЕТИКО-МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ

Специальность 23.00.01 - теория политики, история и методология политической науки (по политическим наукам)

Диссертация на соискание ученой степени доктора политических наук


Оглавление.

Введение 

Глава 1. Социальный миф: рациональность и мистика.

  1.  Политическое мифотворчество как предмет исследования 42
  2.  «Миф», «стереотип», «чуждая идеология»:

тупики оценочного подхода 77

Глава 2. Формы и пространство активности мифа в политике.

  1.  Отношение «политического мифа» к «политической идеологии» 91
  2.  Миф в системе политической науки 117

Глава 3. Конструирование мифа в политическом процессе.

3.1 «Техника» и генезис: субъективное и объективное основания факторных
свойств политических мифов 153

3.2 Принцип «достаточности информации» 171

Глава 4. Генезис мифологии государственности.

4.1. Переход от родо-племенной мифологии к политической: общественный
выбор ориентиров 194

4.2 Почитание предков и становление

политической мифологии лидерства 223

  1.  Мифологема «Русская земля»: целеполагание и пространственные рамки политического процесса 241
  2.  Мифология «отчинного» порядка 268

Глава 5. Политико-мифологическая идентичность общества и составляющих его групп.

  1.  Общественное насилие над властью: мифология политического самоопределения социума 296
  2.  Эволюция групповой идентичности крестьянства 332
  3.  Дворянство: от «государева слуги» до «опоры трона» 375

Заключение 416

Список использованных источников и литературы 438

з Введение

Пожалуй нет более древней формы систематического политического мышления, чем миф, и нет более современной, потому что и сегодня причастность к национальным, социально-групповым, профессионально-кастовым мифологическим комплексам как к непременной части своей цивилизации, объединяет людей с различным жизненным опытом, уровнем образования и экономическими возможностями.

Комплекс социально-политических мифов служит важным показателем состояния политической культуры общества в целом. На современном этапе передний план в ней все более занимают универсальные, «общечеловеческие» идеи и ценности. Но не они в конечном итоге определяют специфику развития национального политического процесса. Они, скорее, создают некоторый «цивилизационный фон», по отношению к которому корректируется структура и содержание идейного обеспечения современных политических процессов в различных государствах. В гораздо большей степени упомянутая специфика предопределена массивом так называемых социально-мифологических представлений о политической реальности. Они, эти представления, создают неповторимую историческую и национальную окраску политической культуры и в известной мере ее своеобразное внутреннее качество.

Именно мифологически стереотипное восприятие массовым сознанием политических реалий обусловливает вариативность политических процессов в разных цивилизационных системах и часто их непрогнозируемость строгими средствами политической науки. Это связано с тем, что факт политической жизни одной и той же формальной конфигурации (например, появление какого-либо демократического политического института или инициированная государственной властью реформа), будучи включенным в социально-мифологический контекст определенной цивилизационной системы, порой воспринимается и оценивается различными обществами достаточно противоположно.

4 Допустим институт частной собственности на землю и природные ресурсы, положительное отношение к которому признанно нормой и прочно укоренено в политической культуре западных демократий, в современной России никак не получает широкого общественного признания. И это происходит вопреки всем формальным экономическим и политологическим расчетам и всем усилиям государственной власти и СМИ по пропаганде его практической пользы. Отношение к земле как общественному (точнее -божественному) достоянию является одной из сущностных характеристик российской цивилизации. Эта доминанта, отрефлексированная массовым сознанием, получила историческое воплощенние в устойчивых нормах поведения «на миру», в мифологических образах «кулака» и «помещика», в символике «начальственного» поведения должностных лиц на селе, а также в стереотипных суждениях и оценках по поводу операций с земельными ресурсами, как захватов «общей собственности». Она существенно повлияла на общественный статус и судьбу фермерского движения в современной России, а также на общий ход реформ в аграрном секторе. В сущности она заблокировала на уровне общественного сознания тот вариант реформ, который предполагался изначально.

В свете отмеченных тенденций актуальность выбранной для исследования темы определяется потребностью для политической науки иметь собственный, отражающий специфику ее предмета и метода, ракурс анализа идейного обеспечения политического процесса. Пока такой специфический теоретический подход отсутствует применительно к политико-мифологической проблематике. Есть ли в нем нужда и не достаточно ли уже того многого, что было сказано о «политическом мифе» в прежнее время представителями иных научных дисциплин? Общие характеристики суждений об особенностях мифологической формы сознания Д. Вико, И.-Г. Гердера, Ф.-В. Шеллинга, Д.-Д. Фрэзера, Э. Дюркгейма, Л. Леви-Брюля, Ф. Кронфорда, 3. Фрейда, К.-Г.

5 Юнга,   Ф.   Ницше,   М.М.   Бахтина,   А.Ф.   Лосева,   Э.   Голосовкера   хорошо известны.

Поставленный выше вопрос можно перевести и в другую плоскость. Насколько корректно использование теоретических схем, созданных в начале нынешнего и прошлом веке, для объяснения современных изменений в политическом развитии обществ? Социум представляет собой динамичную систему и это само по себе подразумевает необходимость уточнения теоретических моделей, его описывающих.

Вариант ответа, сформулированный в настоящем исследовании, подразумевает, что наличный прошлый теоретический опыт анализа социально-политического мифотворчества, отражающий иное состояние политического процесса в Европе и иной уровень научного знания, в принципе, лишь до определенной черты может удовлетворить потребности политической науки. Выявление такой ограничительной черты составляет важнейший элемент совершенствования методологии. Но применительно к исторически известным политико-мифологическим концепциям, этого пока не сделано. Тем более не соотносимы с общим уровнем теории современной политической науки обыденные представления о сущности рассматриваемого явления.

Подчеркнем один принципиальный момент. Утверждение о
несоответствии унаследованной методологической парадигмы потребностям
политологического анализа не ставит под сомнение логическое и
фактографическое совершенство существующих философско-

культурологических разработок по политической мифологии социумов.

Напротив, некоторые из них совершенны настолько, что справедливо относятся большинством мирового научного сообщества к ряду «классических». Однако эта охотно принимаемая на вооружение политологами теоретическая «классика» имеет принципиальный и естественный (если учитывать его привязку к потребностям совершенно других областей гуманитарного знания) недостаток с точки зрения общих

6

принципов политической науки. Он состоит в том, что заимствуемый политологией из философии и культурологии теоретический опыт анализа социально-политического мифотворчества не содержит четких указаний для решения вопроса о связи динамики последнего с динамикой политического процесса.

В нем хорошо разработан ракурс анализа социального мифотворчества, как универсального внеисторического феномена человеческого сознания, делающего свой выбор между «традиционной» и «модернизационной» парадигмами развития социума и личности. Но моделируемая картина выбора либо одномоментна, статична, привязана к определенному ограниченному в пространстве и времени качественному состоянию массового сознания, или же уникальному стечению политических обстоятельств. Либо она как, например, в теории «архетипов» вообще лишена четких пространственно-временных границ. Философско-культурологический ракурс не объясняет, каким образом, какими путями в политическом прогрессе происходит увязывание социального мифотворчества (как определенной интеллектуальной реакции социума на состояние политики и, с другой стороны, как фактора политических отношений), со свойствами исторически подвижной политической реальности.

Этот важный для политической науки аспект в сознании исследователя нередко заслонен опытом обыденного восприятия проблемы политического мифотворчества социумом, к которому сам ученый принадлежит. С другой стороны, его готовность к заимствованию «классики» во многом предопределена свойствами той научной традиции, соотнесением с которой определяется его социальный статус.

Социально-политический миф в быту часто отождествляют со сказкой, чем-то искусственно выдуманным, не имеющим отношения к реальности и даже вредным для здорового человеческого рассудка. Подобное убеждение ведет к тому, что все те моменты политической жизни, с существованием

7 которых индивид не согласен, он охотно  объявляет ложными,  фактически

несуществующими, то есть «сказочно-мифическими». Определение чего-то как

«мифа»,    «мифического»    приобретает    свойства    процедуры    навешивания

политического «ярлыка». безотносительно к фактическому качеству «товара».

Для устойчивости в массовом сознании такой упрощенной трактовки феномена социально-политической мифологии существуют объективные основания.

Знакомство с элементами античной и славянской мифологии в стенах средней и высшей школы (причем, с заметным акцентом на фантастичности сюжетов), а также столкновение в повседневной жизни с PR-технологиями в их сугубо практической ипостаси нередко спекулирующими в деструктивных целях понятиями из арсенала социальной мифологии - все это закрепляет в обыденном сознании современных людей упрощенно-пренебрежительное отношение к данному явлению как аналогу бытового обмана или выдумки.

Оно переносится на все попытки собственно научного контроля за генезисом мифологической информации и ее использованием в политике. Любое теоретизирование по поводу социально-политического мифотворчества со стороны общества и со стороны самого исследователя чисто субъективно воспринимается как занятие своего рода проблемой идейной диверсии, девиация в нормальном режиме исследовательского поиска.

Что же касается собственно научной стороны наследуемого политологией теоретического опыта, то сведение политического мифа до уровня страшной волшебной сказки на политический сюжет давно приобрело высокий статус научной традиции.

При этом, заметим, в плане других своих цивилизационных качеств (как философская,    этическая,    историографическая,    этнокультурная    система) социальный  миф  традиционно  имеет  в  научном  сообществе  гуманитариев положительную оценку своих информативных возможностей и социальных функций. А это ведет к тому что фактически исследованию подвергается не

8 единый     реально    существующий    процесс    социального    мифотворчества,

включая его политическую составляющую, а обособленные друг от друга по воле самих исследователей различные виды мифотворчества.

Чем можно объяснить такое избирательно-негативное отношение ученого сообщества именно к политическому мифу в ряду прочих проявлений социального мифотворчества?

Обращают на себя внимание несколько важных обстоятельств. Эпоха Просвещения, XVIII-й век европейской истории, была временем всеобщего увлечения эстетикой античности, ее мифологией и одновременно временем беспощадной критики средневековых клерикально-политических социальных стереотипов. Уже тогда в европейском научном сообществе зримо обнаружилось различие между эмоциональным восприятием феномена социального мифа и строгого научным анализом этой проблемы. При существовавшем в XVIII в. уровне философского и эмпирических знаний об историческом прошлом критика средневекового мистицизма и суеверий естественным образом разворачивалась в русле противопоставления светлого образа античной мифологии негативному образу мифологии европейского Средневековья. Средневековая клерикально-политическая мифология, обладавшая значительно большей в сравнении с античным временем политической нагруженностью становилась для европейской науки не предметом изучения и понимания, а объектом борьбы и разоблачения.

Европейский романтизм первой четверти XIX в. с его апологией «здоровой» национальной исторической традиции и консервативно-героическими идеалами, внес немалый вклад в общественную реабилитацию культурной ценности средневекового политического мифа и его религиозно-мистического антуража. При этом широко использовались приемы его поэтизации, художественной обработки. Обществу был возвращен интерес к мифологическому знанию. Но в таком художественно обработанном варианте миф стал еще менее привлекательным объектом внимания для политической

9 науки. Свою роль сыграло и то обстоятельство, что в рассматриваемый период лидерство в постановке и научной разработке политологических проблем прочно удерживали либерально и демократически, а также рационалистически ориентированные исследователи. Для либерально и демократически мыслящих наблюдателей поэтика мифа была не более чем ностальгической реакцией консервативного сознания на необратимость демократического процесса, с помощью которой восполнялся недостаток научной аргументации в теоретических построениях интеллектуалов-консерваторов.

Кроме того, готовность видеть в политическом мифе нечто внешнее по отношению к реальной жизни, лишенное положительной эстетики и чуждое общественному прогрессу поддерживалась в научном сообществе благодаря некоторым фундаментальным свойствам европейского политического процесса. Революционные конфликты конца XVIII-первой половины XIX вв., потрясшие до основания политические системы многих европейских государств, наглядно продемонстрировали факт: агрессия народных масс мотивирована не столько представлениями о рациональности и пользе (в том виде, как их трактовала просветительская философия), сколько социальными мыслительными и поведенческими стереотипами. Причем представлениями близкими по характеру к архаическим и средневековым «предрассудкам», то есть религиозно-политическим мифам. Информационное наполнение этих мифов радикально не согласовывалось со светлыми либеральными идеалами свободы, конституционной законности, защиты политических и экономических прав личности. На лозунги свободы равенства и братства, на усиленную пропаганду нового «культа разума» французская крестьянская масса, например, ответила устойчивыми контрреволюционными движениями. Точно так же и рабочие выходили на баррикады под лозунгами классовой вражды.

На волне революционной социальной активности вместо «общества благоденствующих   граждан»   рождалась   новая   европейская   политическая

10 тирания со своими культами героев и политического насилия. Просвещенных аналитиков стремившихся к максимально точной оценке смысла и назначения различных элементов политического процесса такой поворот событий приводил к заключению о «дикости» идейной мотивации поведения «толпы» и о принципиальной невозможности (этот момент озвучил утопический социализм) ее участия в политическом процессе без контроля со стороны высокоинтеллектуальной элиты. Внешне все выглядело так: «масса» в качестве субъекта политического процесса руководствуется (вопреки прогрессивному движению истории) предубеждениями, суевериями, заблуждениями, несовместимыми с «правильным» научным пониманием политики. Истинное же знание о политике свойственно лишь элите, шагающей «в ногу» с прогрессом. Этот элитарный тон осуждения мифов массового сознания унаследовала и современная политология.

Подобным же образом и российские интеллектуалы отреагировали на активизацию с середины XIX в., со времени «Великих реформ», социально-политической мифологии крестьянства и дворянства, а также на появление мифологии пролетарского революционаризма. Вместо прогрессивного движения к «общинному социализму» или к крепнущей «монархической государственности», перед их глазами разыгрывалась драма взаимного непонимания правительства и различных социальных групп, которые все вместе продолжали цепляться за идеи и ценности с научной точки зрения квалифицируемые интеллектуальной элитой как пережитки средневековья или «великая ложь нашего времени» (К.П. Победоносцев).

Политический миф прочно владел массовым сознанием и ученое сообщество Европы и России гордое достижениями рационалистической науки в «покорении» природы и в философском обосновании «законов» общественного развития было бессильно что-либо принципиально изменить. Активность социальной мифологии ставила под сомнение   ставший в XIX в.

11

общепринятым   тезис   о   всесилии  науки   в   объяснении  и   преобразовании мироздания.

Этот факт предпочтения массового сознания мифу перед наукой по условиям исторического времени находил лишь одно разумное объяснение: политический миф покоится на каком-то недоступном для «строгого» научного анализа основании. Следовательно он по самой своей сути противоположен науке, а значит - ложен. Он несовместим с рациональной мотивацией политических поступков человека, а значит - иррационален. Это указывает, что его источник кроется в темных глубинах человеческого подсознания недоступных благотворному воздействию научного знания.

Данная философская посылка, отлучающая миф от предметного поля науки, со временем была подкреплена созданием соответствующей объяснительной схемы в духе научного рационализма. Смысл ее сводился к следующему. Пользуясь различными критическими ситуациями или элементарным невежеством человека миф прорывается в «светлую» зону человеческого рассудка и начинает подавлять разумную мотивацию его политического мышления и политической деятельности человека. Такой способностью он обладает в силу исключительной, в сравнении научным знанием, эмоциональной нагруженности, унаследованной от архаических времен. Эта магия архаики мешает людям видеть в мифе ложный ориентир.

На протяжении XIX и XX вв. такая логическая схема была развита в ряде философских, культурологических и политологических интерпретаций сущности социально-политической мифологии. Наиболее последовательно в применении к историческим и политическим сюжетам ее разработал германский философ Карл Густав Юнг. По его представлению все социальные мифы, включая политические, входят в структуру так называемого «архетипического», то есть био-социально наследуемого человеком исторического и политического знания. Они составляют диалектическую противоположность   сознательной   мотивации   человеческого   поведения   в

12 политике и повседневной жизни. До настоящего времени эта теоретическая схема активно привлекается отечественными политологами в тех случаях, когда реальный характер политического участия масс расходится с их прогнозами и требуется оправдание научного просчета: во всем повинен непреодолимый «архетип» массового сознания!

Необходимо упомянуть еще об одном обстоятельстве. К устойчивому негативному восприятию проблемы политического мифа европейское научное сообщество подталкивала колониальная политика западноевропейских государств. Доминирование в жизни колонизируемых социумов традиций, сословных норм и мифологических мотиваций деятельности служило для сторонних ученых наблюдателей весомым аргументом в пользу того, что политическая мифология чужда прогрессирующему здоровому (цивилизованному) общественному организму. Колониальная политическая практика в свою очередь получала в таком научном подходе сильную идейную опору.

Против подобной узкой трактовки социального значения политической мифологии выступил германский философ Фридрих Ницше. Напротив, полагал он, миф как способ осмысления реальности в целостных образах восполняет собой утраченную целостность современной цивилизации и культуры (в это понятие он включал и политику). В этом смысле миф действительно противостоит линии развития современной европейской цивилизации, ибо он возвращает ей изначальную цель - генерирование все более совершенной культуры усилиями новой, мыслящей масштабами мифа политической элиты —«сверхлюдей». В определенной мере такой подход предвосхитил современное эвристическое направление в развитии точных наук, когда образ процесса или явления позволяет понять его сущность «в обход» логического доказательства. Однако в то время достаточно непривычное для научного мира Европы образно-мистическое    философствование    Ф.    Ницше    и    его    акцент    на

13 иррациональности мифических образов еще более укрепили в среде ученых традиционно настороженное отношение к политическому мифу.

Было и другое объективное обстоятельство, о котором уместно упомянуть, воспрепятствовавшее изменению отношения науки к проблеме политического мифа в конце XIX и первой половине XX вв., когда научное сообщество стало в целом лояльней относиться к методологическим новшествам и охотней признавать научный статус знаний приобретенных нетрадиционными способами. Изменению ракурса взгляда на проблему мифа помешал новый политический феномен. Повсеместно в Европе наблюдался интенсивный рост националистических настроений и общественных симпатий к авторитарным способам властвования.

Под сомнение была поставлена казавшаяся незыблемой ценность либеральной традиции. На фоне устремленности европейской цивилизации к консолидации культурных, экономических и политических ресурсов (проблема «Соединенных Штатов Европы» серьезно обсуждалась европейскими политиками и даже предпринимались практические шаги по ее решению в форме, например, создания Лиги Наций) распространение в массовом сознании националистической мифологии «крови и почвы», героизация насилия и агрессии, поиски «арийских» предков и легендарной «Шамбалы» как предпосылка осознания своей национальной исключительности - все это выглядело совершенной аномалией в рациональном мире европейской культуры, взрывом иррациональных мотиваций политического мышления и поведения масс и политической элиты. Одновременно практика агрессивной националистической пропагандыпромывание мозгов») давала наглядный материал для заключения, что тяга к мифу массового сознания была искусственно инспирирована враждебными нормальному миропорядку политическими силами.

Сама политическая жизнь как бы давала в руки политологам ключ к пониманию  механизма  функционирования  и  доминирования  политических

14 мифов в массовом сознании. Эта видимая на поверхности мифоактивность, в синтезе   с   прежде   охарактеризованными   философскими   заключениями   о сущности     мифотворчества      породила     наиболее     распространенную     в современной политологии схему мифогенеза.

Смысл ее таков. Политический кризис, крушение привычных отношений с властью, привычных ценностей и ориентиров вызывает в человеке иррациональный страх перед будущим и стремление защитить свое существование возвращением к приемам и представлениям архаической магии. Все, от слова до политического обряда, приобретает второй магический смысл. Если находится политическая сила готовая извлекать из этого массового психоза и смысловой аберрации свою выгоду, то господство мифа в политике становится тотальным. Этот механизм германский политолог Эрнст Кассирер эмигрировавший от преследований нацистов в США назвал «техникой политических мифов». Указывая на связь мифа с политическим кризисом Э.Кассирер в сущности раскрывал лишь один из вариантов активации мифических пластов массового сознания. Сам принцип отбора массовым сознанием политической информации для преобразования ее в миф, то есть мифогенез, остался в его концепции непроясненным. По обстоятельствам момента в этом не было потребности. Экстремальность противостояния либеральной и национал-социалистической идеологий делала указание на иррациональность мифологем, их связь с темными пластами сознания информационно достаточным в плане характеристики сущности политической мифологии.

Во второй половине XX в. тенденция упрощения проблемы политического мифа до уровня описания случаев злонамеренного мифотворчества получила подкрепление в идеологической полемике периода «холодной войны». Для противоборствовавших сторон обвинение противника в политическом мифотворчестве стало стандартным приемом его публичной дискредитации. Ассоциирование политической мифологии с идеологической

15 диверсией прочно укоренилось в сознании современников. Настолько прочно, что в переосмыслении политических ценностей и ориентиров, развернувшемся в европейской и отечественной науке с начала 90-х гг. XX в., все внимание исследователей замкнулось на критике «тоталитарных» мифологий сталинизма и германского национал-социализма как намеренно продуцированных левыми и правыми радикалами России и Германии антиподов идейного мира «цивилизованной демократии».

Такая критика отождествлялась в отечественной публицистике 90-х гг. минувшего столетия с «демифологизацией» науки и массового сознания, с прорывом к объективному политическому знанию. В итоге же резко сузились границы представления о социально-политической мифологии как предмете политологического анализа.

Искусственное сужение предмета внимания политической науки стимулировало наиболее активную его разработку в прикладном ключе на уровне PR-технологий. Прочие исторические формы становления отечественной и зарубежной политической мифологии, за исключением известных ХХ-му столетию, то есть все то, что не укладывается в структуру и задачи PR-a, до настоящего времени остаются практически не исследованными и лежат как бы вне поля интересов современной политологии.

Экскурс в историю формирования свойств философско-культурологического теоретического опыта описания социально-политического мифотворчества позволяет представить с чем в сущности имеет дело современный исследователь-политолог, следующий в русле устоявшихся оценок: со свойствами мифа как объективным научно выверенным фактом, или же с некоторой историографической научной традицией определения этих свойств?

От    этого    зависит    отношение    его    к    тем    трудностям,    которые обнаруживаются    при    попытке    применения    «классического»    толкования

16

сущности      социально-политического      мифа      к      решению      конкретных политологических аналитических задач.

Прежде всего при таком подходе нарушается единство методологического основания анализа. Допустим ученого интересует место мифологического фактора политического процесса в ряду прочих факторов (экономического, этно-конфессионального, геополитического и т.д.). В этом случае он вынужден либо отступать от рационального толкования других факторов и ограничиваться общефилософскими рассуждениями о мистических свойствах мифа. Иначе говоря, он должен объяснить причину такого избирательного отношения массового сознания к информации, когда одна ее часть воспринимается на рациональном уровне, а другая, политическая - на иррациональном. Либо он должен искать рациональное объяснение тем социальным потребностям, которые удовлетворяет миф и следовательно самому мифу. То есть, отдавая формальную дань признания фундаментальным теоретическим наработкам из арсенала европейской науки и оснащая свой научный текст ссылками на авторитеты мыслить сугубо в рамках прикладных мифотворческих технологий.

Суждения о ложной и иррациональной природе социально-политического мифотворчества генерируют в обществе опасные для его самочувствия завышенные надежды на способность науки вытеснить миф из политического процесса, придать последнему «правильные» очертания. На почве подобных ожиданий и приобрел популярность в 90-е годы уже упомянутый лозунг «демифологизации» идеологической сферы. Попытки его реализации в науке и практической политике привели современное российское общество к потере универсальных консолидирующих идейных ориентиров. Для политической же науки это обернулось утратой некоторой доли общественного доверия и востребованности в сравнении с политтехнологиями.

Еще одно затруднение возникающее при использовании традиционной научной  оценки  социального  мифотворчества  -  это   неизбежные  разрывы

17 предметного поля исследования. Они возникают, например, при попытке построения целостного политико-мифологического измерения отечественного политического процесса. Целые эпохи политического развития государства и общества, как уже было отмечено ранее (все средневековье и большая часть имперской истории), ряд явлений общественно-политической жизни (например, мифологически мотивированные способы ответного насилия общества над политической властью, политическая идентичность действующих в политическом процессе социальных групп) остаются без внимания специалистов по политической мифологии.

Что касается современной политической мифологии, то она как предмет анализа становится вообще трудноуловимой. Объявляя ту или иную политическую идею либо ценность «мифом», то есть идеей (ценностью) ложной и иррациональной, исследователю почти невозможно соблюсти точность пользования понятийным аппаратом и границу между строгой научностью анализа и идеологически-публицистической полемикой. То, что для одной политической силы является несомненной истиной, для ее политических противников будет не более чем мифом, используемым для завоевания симпатий электората. Как, например, однозначно квалифицировать привнесенный извне в пост-советское политическое пространство тезис о «демократическом выборе россиян» или о «рыночной демократии» в случае если предусматривается, скажем, их инкорпорация в идеологическую доктрину и требуется широкая общественная поддержка этих идей?

Или же, с другой стороны, как квалифицировать укорененный в национальной цивилизационной специфике тезис о доминировании в российском социуме «соборного начала»? Назвать их «мифом», «идеологией» или же «идеей» и «ценностью»? Кроме того фиксация проявлений активности политических мифов лишь в кризисных фазах политического процесса оставляет открытым вопрос о судьбе политических мифов в периоды его стабильного течения.

18

Что особенно важно не задействованным в процедуре политологического исследования оказывается национально-исторический контекст развития социально-политической мифологии, подход к которому в целом становится избирательным. Из единой линии исторических событий и явлений выделяются факты, работающие на априорно заданную схему. Исследование идет от этой схемы, а не реального соотношения фактов. Проблемой становится значимость для политической науки исторического факта как такового.

В результате специалист-политолог нередко оказывается втянутым в конфликт собственных методологических установок. Реальная событийная канва указывает ему на способность социальной мифологии эволюционировать и быть конструктивным действующим началом политического процесса, а сложившаяся научная традиция побуждает его считать мифом только то, что имеет некоторое (часто поверхностное) сходство с древними эталонами социального мифотворчества, сказочную атрибутику и деструктивную направленность в плане влияния на политическую жизнь. На этой почве возникают ситуации, когда анализ, например, политической мифологии даже современной России в обход богатейшего фактического материала ее истории подкрепляется ссылками на опыт социального мифотворчества каких-нибудь африканских или полинезийских племен. Такие аналогии способны пробудить чувства современного российского обывателяКакие мы безысходно дикие!»), но они изначально игнорируют реальные специфические свойства пространственно-временного континиума, в который вписана та или иная национальная социально-политическая мифология.

Реальная связь социально-политической мифологии с историческим «фоном» может быть выявлена по историческим и современным источникам. Летописям, актам, документам личного происхождения, программным документам партий, публицистике, научным сочинениям и т.д., всем   тем,   в   которых   век   за   веком   отражена   интеллектуальная   работа

19 российского социума по созданию стереотипов, характеризующих свойства национальной политической жизни в прошлом, настоящем, а также в перспективе. Изучение отечественной политической мифологии по отечественным источникам (эта установка обусловила структуру, проблематику и общую направленность теоретических выводов диссертации) имеет то преимущество, что открывает возможность синхронизации изменений в качественных характеристиках российского политического процесса с изменениями в его идейном обеспечении. То есть, позволяет прослеживать историческую динамику социального мифотворчества.

Соответственно и политическое мифотворчество современных социумов предстает как естественное развитие и усовершенствование исторически выверенного и национально своеобразного оптимального способа обращения с социально значимой информацией. В таком ракурсе связь современного мифотворчества с его архаическими прототипами выглядит более естественной и доступной научному анализу.

Заметим, что изучение политической мифологии в ее историческом ракурсе обозначает выход на решение некоторых методологических проблем в сопредельных областях современной политической науки. В частности для исследователя истории политической мысли всегда актуальным остается вопрос о масштабе включенности той или иной идеи или теоретической схемы в политический процесс. Была ли эта идея достоянием индивидуального ума? И тогда исследователь ошибочно придает ей слишком большое значение в своих обобщающих научных построениях. Или же она получила соответствующий отклик в общественном сознании и была задействована в политической практике? И тогда ее значимость может быть недооценена потомками.

Отслеживая, как политическая идея или доктрина ситуативно озвучивалась в исторических текстах можно уловить в ней тот устойчивый блок социально значимой информации, который был интересен обществу с

20 точки зрения долговременных потребностей его политического быта. Блок, который оберегался и воспроизводился им и соответственно активно подвергался стереотипизации в форме символов, традиционных обрядовых действий и идеологических установок. Тем самым, посредством анализа мифологической составляющей политической идеи или целой доктрины, или же конкретного социального действия, исследователь может выходить на научную конкретизацию вопросов связи объективного и субъективного начал в движении политического процесса.

Необходимо в связи с вопросом важности внимания к исторической фактуре обратить внимание еще на одну трудность, вытекающую из применения в политологическом анализе традиционной трактовки социального мифотворчества. Игнорируя национальный исторический контекст эволюции социально-политической мифологии и тем самым ограничивая свой исследовательский ракурс яркими, но поверхностными аналогиями в ее проявлениях, политолог лишает себя возможности осуществления важнейшей для его науки прогностической функции. Если конкретнее, то бесплодность усилий отечественных теоретиков по стимулированию политического процесса в современной России за счет конструирования новой и перспективной национально-государственной идеологии изначально во многом предопределена их невниманием к исторической конкретике. То есть, к фактической (а не смоделированной сознанием теоретика) социокультурной адаптированности тех идей, ценностей, имеющих в том числе свойства политических мифов, которые предлагаются ими на роль маяка в продвижении российского общества вперед.

Понимание детерминированности существующих теоретических подходов к осмыслению социально-политического мифотворчества логикой развития самих общественных наук, а также спецификой политических процессов в Западной Европе и России обусловило постановку цели диссертационного  исследования.   Выявленные   методологические  проблемы,

21 связанные   с   некритическим   заимствованием   этих   подходов   современной отечественной      политической      наукой,      позволили      определить      круг исследовательских задач.

Целью диссертационного исследования является определение ключевых
характеристик процесса социально-политического мифотворчества и

разработка общих теоретических основ его исследования, которые отвечали бы
современному уровню развития политической науки и позволяли
конструировать «сквозное»        социально-мифологическое измерение

политических процессов различного уровня и масштаба.

Соответственно научные задачи предпринятого исследования состояли в том, чтобы:

  1.  Выделить и конкретизировать научно-категориальное содержание социально-политического мифа на основе анализа существующей научной традиции и собственной логики развития научного знания.
  2.  Определить характер смысловой и функциональной связи социально-политической мифологии с такими элементами идейного обеспечения политики как наука и идеология.
  3.  Выявить объективные основания в механизме генезиса политических мифологем и соответствующим образом скорректировать представления о «технике производства» политических мифов.
  4.  Выделить ведущий принцип отбора социумом части политической информации, подлежащей мифологизации, научной верификации или идеологизации.
  5.  Доказать,   опираясь   на   исторические   и   современные   источники,

постоянное   и   конструктивное   присутствие  политических мифов в ряду мотиваций общественного и государственного развития.

6. Проанализировать на примере известных из отечественной истории
фактов
  становления   и   развития   политической   системы   России

22 фунциональную        специфику        мифологем, задействованных в регулировании политических процессов большой временной и пространственной протяженности.

  1.  Обосновать существование многих линий подключения политической мифологии к практике (идентификация и самоидентификация в политике государства и общества в целом, взаимная идентификация и самоидентификация составляющих его групп) и соответственно возможность конструирования такой теории социального мифа, которая одинаково эффективно работает на различных уровнях и направлениях политологического анализа этой практики.
  2.  Доказать возможность расширения ресурсной базы политологического анализа социального мифотворчества за счет привлечения таких конкретных исторических и современных источников, чьи информативные возможности уже достаточно подтверждены научной практикой историков, культурологов и социологов.

Решение поставленных задач мыслилось как приближение к демистифицированному рациональному научному пониманию факторных свойств политического мифотворчества в политическом процессе и к достижению комплексности политологического анализа его свойств.

Последнее качество исследовательской процедуры, комплексность, как представляется, может быть с большим успехом достигнуто именно за счет выхода на многоуровневую структуру анализа (миф как категория науки, как универсальный феномен сознания и как историческая реальность), соответствующую реальной многоуровневой структуре бытования в социуме социально-политической мифологии, нежели простым солидаризированием с различными авторитетными концепциями, как это нередко имеет место в научных публикациях.

23 Подобное     определение     цели     и     научных     задач     исследования подразумевает     необходимость     установить     некоторые     принципиальные методологические ориентиры.

Слово «миф» в переводе с греческого означает рассказ, предание, то есть определенный текст, форму хранения информации со специфическими характеристиками. Эта общая характеристика очень мало дает для политологической оценки предмета анализа.

Остается неясность в ключевом исходном моменте: какова природа текста, рациональна ли она или иррациональна и, соответственно, какое место должно быть мифу отведено в общей картине политического процесса? Является ли он помехой для политического, в целом рационального процесса (и в этом качестве выступает его фактором), или же он выполняет положительную функцию стимулятора и стабилизатора этого процесса.

Вопрос этот сугубо практический для политолога, поскольку от ответа зависит исследовательское решение: включать ли политический миф в число основных факторов политического процесса либо в число «вторичных помех», на присутствие которых достаточно просто указать.

Признание мифа явлением рациональным либо иррациональным влияет и на общую оценку социального мифотворчества как процесса. Если миф есть иррациональная умственная деятельность, то творческое начало этой деятельности как своеобразного «социального инстинкта» должно быть невелико. Сколь бы ни был политически активен и творчески настроен человек, динамика его мифологического комплекса будет определяться иррациональными факторамиархетипами», «иллюзиями»), не поддающимися рациональному контролю и совершенствованию. Если же миф есть процесс рациональной интеллектуальной деятельности, то есть имеющей некоторый рациональный  смысл  и  обеспечивающей  сознательное    участие

Обычно под сознательным участием в политической жизни понимают ситуацию, когда человек руководствуется рациональными научными соображениями, научно обоснованными целями.   Но   таков   взгляд   ученого   -   наблюдателя   со   стороны.   Сами   же   участники

24 человека в политической жизни, то исследователь в праве признать активное творческое   начало   в   мифотворчестве   и   искать   связь   между   динамикой политического процесса и динамикой мифотворчества. Тогда  действительно появляется возможность понять политический миф  как частное направление социальной активности в общей структуре политического процесса.

Изучение современных источников содержащих политическую информацию, прежде всего научных и публицистических, убеждает, что миф, в ряду научно и идеологически обоснованных политических идей, символов, общественных мнений, а иногда и в синтезе с ними продолжает свое бытование в социально-политических структурах современной цивилизации. В таком соединении он утрачивает многое от прежней поэтичности и красочности архаического мифа, но сохраняет с ним внутреннее качественное и функциональное родство.

Качественное родство обнаруживает «принцип достаточности» для индивида или социума информации заключенной в мифе. Если существует внутренняя готовность индивида (группы) 2 не подвергать полученную информацию критической перепроверке (обратное намерение ведет к научному анализу), то возникает предпосылка для социального мифотворчества.

Момент функционального  родства состоит в том,  что  политический компонент присутствовал и в архаической мифологии. Но как бы в скрытой «свернутой»    форме.    Социальное   лидерство    личности   или   группы,    их возможность    предписывать    социуму    нормы    внутреннего    общения    и взаимодействия  с  сопредельными социумами   определялось   прежде  всего наличием у них видимых сакральных качеств. Уже в этом состоянии прото-

политического действия могут (и чаще всего так и есть) воспринимать те или иные мифологемы в качестве наиболее рационального руководства к действию. Эта ситуация хорошо заметна на примере современных избирательных кампаний в России, в которых личный имидж претендента на выборную должность (а имидж - это спроецированный на личность комплекс мифологем) оказывается сплошь и рядом значительней любой научной аргументации его политических целей.

" По причине, например, особенностей воспитания, состояния информированности, связи с политическим интересом.

25 политическая часть архаической мифологии обрела те свои базовые функции

по хранению и трансляции информации, по обеспечению групповой идентичности, по ориентации личности и группы в динамичном политическом пространстве, которые она выполняет уже в собственно политическом облике до наших дней.

Однако на переднем плане во всех архаических сообществах ее заслоняла монументальная мифология мироздания. И лишь постепенно, по мере того как политика становилась все более универсальным способом регулирования общественного развития и сама превращалась в самостоятельный «внешний и внутренний мир» древний миф тоже политизировался. Это особенно заметно на примере развития древнеримской мифологии, большое внимание уделявшей генеалогическим связям патрицианских родов с богами и героями. Миф очищался от сказочных элементов и раскрывал свои возможности регулятора политического процесса. Последняя, собственно политическая сторона социальной мифологии, и будет. в настоящем исследовании главным предметом анализа.

Настоящее исследование не ставит перед собой задачи расставить все точки над «и» в перечисленных проблемных для политической науки ситуациях. В данном случае лишь обозначены мотивы, по которым у стороннего наблюдателя может возникнуть сомнение: действительно ли в том или ином случае видимой активизации социально ценной информации он имеет дело с мифом (с политическим мифом в частности)?

Или же перед ним идеологема, ценность, традиция. По какому критерию тот или иной образ, или понятие, или идейную мотивацию действия, возникшие по ходу политического процесса в массовом сознании, можно отнести к категории «миф»? Не стоит ли вообще исключить это понятие из инструментария научного познания современной политической жизни и оставить за ним обыденное значение эквивалентное понятию обман?

26

Общий подход к ответу на эти вопросы определяется тем, в каком ключе исследователь намерен оценивать политическую информацию попавшую в его поле зрения: с точки зрения формального содержания или же общественного статуса и функционального назначения.

Путаница терминологии проистекает во многом от восприятия аналитиком формального содержания и структуры политической информации как вполне достаточного основания для научного заключения о ее статусе. В таком случае сделать однозначный выбор в пользу того или иного определения действительно очень сложно. Например, то, что в советское время именовали «буржуазной идеологией» сегодня (нередко те же исследователи) обозначают понятием «общечеловеческие ценности», а самую

«научную» из всех идеологий - «пролетарскую» - называют «мифом» . Хотя в данном случае содержательные и структурные характеристики объекта анализа за истекшие десятилетия изменились не столь принципиально.

Сосредоточение только на структурной и содержательной стороне политической    информации    мешает    проследить    изменение    ее    статуса,

Попытку провести комплексный анализ этих понятийных инверсий предпринял известный петербургский политолог В.А. Гуторов (См.: Современная российская идеология как система и политическая реальность. Методологические аспекты // Полис. 2001.3. С.72-82.). Он справедливо отметил ключевой проблемный момент: осознание большинством современных специалистов анахроничности и неэффективности прежнего, свойственного советской науке, понимания идеологии как «некоей универсальной идеи или мировозрения, отражающих единую систему взглядов или определенное общественное устройство» (С.73) поставило их в положение выбора вариантов из богатого спектра модернистских и пост-модернистских толкований смысла «идеологии» и интерпретаций ее связей с прочими формами общественной интеллектуальной активности. Авторский диагноз неутешителен: «...напрашивается вывод, что плюрализм подходов свидетельствует не столько о степени научности тех или иных определений, сколько об их исторической ограниченности» (С.74). Продолжая эту мысль, можно сказать, что научность применения полисемантического понятия в каждом конкретном случае более всего связана с пониманием исследователем этого момента исторической ограниченности и вариативности их смысла. А также функционального назначения того смысла, который он вкладывает в понятие. С этой точки зрения, определение того, что есть «идеология» применительно к анализу, например, исторически сложившегося комплекса научных доктрин, будет одно, а определение того же понятия применительно к спектру общественно-политических стереотипов - другое. К тому же, оно будет видоизменяться в историческом времени.

27 проистекающее   из   характера   включенности   в   политический   процесс,   из отношения самого общества к ней.

Реальность такова, что одному и тому же блоку информации общество может в зависимости от своих потребностей и характера момента и вне прямой связи с ее содержанием и структурированностью придать различное фактическое значение в ряду идейных мотиваций политического процесса. Оно может проигнорировать появление стройной доктрины и оставить ее на обочине своего политического пути. В последние два столетия такая судьба постигла множество теоретических разработок, претендовавших на роль политических программ и национальных идеологий. А может, как например, это имело место в средневековой Европе, сделать самую внешне абсурдную идею типа идеи «освобождения Гроба Господня» ключевым моментом в политических процессах геополитического масштаба.

Этот нюанс (наличествующий спектр социальных отношений к идее) не менее важно принимать во внимание при выборе терминологии, чем формальные содержание и структуру информации. От того, для каких нужд необходима обществу и элите данная политическая информация и каким образом оно намеревается ее использовать в политической игре зависит и точность выбора квалифицирующей политологической терминологии.

Имеет смысл принять в рабочем порядке, на правах рабочей гипотезы, следующую предварительную схему, описывающую соотношение основных понятий, которые обычно бывают задействованы в анализе социально-политического мифотворчества, и характеризующую динамику взаимодействия тех реалий, которые стоят за понятиями. Схема акцентирует момент упомянутого общественного настроя на вариативное использование одной и той же информации в разных политических ситуациях.

Можно представить, что по мере разворачивания во времени и пространстве политического процесса происходит некоторая качественная эволюция общественного отношения  к его  информационному компоненту.

28 Общество стремится максимально сохранить полезную для него политическую информацию и   ради удобства ее трансляции из поколения  в поколение использует отработанный в рамках раннейклассической») мифологии способ стереотипизации.

Смысл его таков, что некоторая часть полезной для общества информации исключается из сферы возможного критического анализа и становится устойчивым фундаментом социального бытия. Исконное назначение мифологии состояло в том, чтобы задавать общие координаты положения социума в системе мироздания. И на новом политическом этапе опытным путем, соотнесением новых моментов политического быта с историческим наследием социума, для идей, понятий, норм политического поведения находится некоторый уровень информационного наполнения. Такой, который является принципиально достаточным для всех участников политической игры, выполняет роль ее исходного условия, задает координаты положения и линии связи участников политического процесса.

Предлагаемая схема позволяет достаточно органично увязать политологическую характеристику феномена политической мифологии с философскими и культурологическими наработками по социальной мифологии, с их фактурой и методологией. Политический миф предстает в виде определенного этапа эволюции социального мифотворчества, специфика которого есть лишь производное от специфики политического состояния общества. Поэтому представляется целесообразным вести речь о политическом мифе как стереотипе, организованном по принципу достаточности для участников политического процесса заключенной в нем информации о политической реальности в ее прошлом, настоящем и будущем состояниях. Стереотипе, имеющем, в силу включенности в политический процесс, повышенную эмоциональную нагруженностъ и меняющем ее (что часто выглядит как рождение или угасание мифа) в зависимости от свойств и потребностей конкретного этапа политического процесса.

29

Мифология в качестве оптимального способа идейной адаптации социума к воздействиям извне на его повседневный быт, найденного еще в догосударственный период, применяется им и для оправдания новых отношений, привносимых в общественную практику политической элитой (часто иноплеменной или ориентированной в мышлении и поведении на иноцивилизационные образцы). Многократно повторенный в политической практике некоторый набор стереотипных суждений и понятий, мотиваций активности становится информационным наполнением политической традиции. Миф начинает соотноситься с некоторым конструктивным порядком политических действий-обрядов.

Естественно возникающая по ходу дальнейшего развития политической жизни социума проблема отношения социальных групп и общества в целом (его новых поколений) к этой традиции разрешается по нескольким направлениям. В частности усилением эмоционально-оценочного обрамления стереотипов в момент их подключения к политической практике.

Если эмоционально - оценочное отношение к политическим стереотипам в общественной группе или социуме в целом сопрягается с некоторым положительным результатом практического применения, они приобретают смысл ценности, которую общество всячески оберегает от покушений извне и изнутри, обставляя системой поощрений и наказаний, синтезируя с сакральными ценностями и увязывая с активностью политических институтов.

Возникает представление о «незыблемых» социально-политических ценностях (устоях общественного и государственного порядка), определяющих поведение всех фигур политической игры на уровне цивилизационной специфики.

В русле изучения традиции и обоснования ее общественно-политической ценности создается научная доктрина (если речь идет о научном ракурсе

зо

видения проблемы) или идеологическая схема (если речь идет о ракурсе, в котором видят ситуацию политические институты)4.

При этом на каждом следующем витке политического процесса, как следствие сосуществования в нем различных форм и уровней участия субъектов в политике, сохраняется «генная» зависимость различных состояний и форм его идейного обеспечения от исходного способа преобразования информации - стереотипизации. Стереотипы конструируют фундамент и идеологии, и научной доктрины. Они придают современное звучание традициям далекого прошлого. В социуме с развитой политической системой, все эти состояния и формы оказываются одновременно востребованными.

Таким образом в основании каждого идейного новообразования, включающего социальные стереотипы, сохраняется унаследованный элемент мифологически скомпонованной информации.

. В рамках настоящего исследования представляется целесообразным выдерживать тот ракурс видения общности и различия между «идеологией» и «политической мифологией», который был определен в предшествующей монографии (См.: Мифологический фактор российского политического процесса. Саратов; Изд-во СГУ. 1999. С.37-83.). Он подразумевает, что разграничение понятий «идеология» и «миф» должно учитывать два момента: динамику общественного отношения к идее, приданию ей определенного политического статуса и формы, и наличие в любой идеологической системе идей некоторой более ранней по времени формирования мифологической «подкладки». Той группы идей и образов, ради оправдания которой, собственно, и вносится в идеологию момент научности и системности, и которая побуждает общество видеть в более-менее отвлеченных идеологических схемах то, что соответсвует каждодневным его жизненным потребностям и делает общество податливым на идеологическое воздействие. Иначе говоря, в ракурсе анализа динамики политико-мифологической составляющей идейного обеспечения политического процесса, идеологизация мифа столь же естественна, как и мифологизация идеологии. Потому, что составной частью идеологической системы становятся те социальные мифы, в повышении статуса которых до идеологичности нуждаются политические институты, ищущие путей контроля над массовым сознанием. И, в этом случае, справедливо будет утверждение, что любая идеология в основе своей мифологична. С другой стороны, любая идеология способна, подобно коммунистической, вернуться в разряд социальных мифологем, если ее системность и авторитетность будет разрушена научной критикой и действиями конкурирующих политических институтов. Ключевым моментом, при таком подходе к определению и разграничению понятий выступает исторически востребованная обществом в данный момент функция идеи, или ряда идей, в политическом процессе, производным от которой являются ее структурированность, мера универсальности и политизированности, а также формы подключения к социальной практике.

31

Если принять такое соотношение понятий и обозначаемой ими реальности, то для исследователя использование категории «политический миф» в ряду прочих обозначений социально-политической реальности становится вопросом признания непрерывности политического процесса и его единства в смысле тех «технологических» оснований, на которые опирались и опираются все прочие формы его мотивации в общественном сознании.

В свойстве мифа как способа обращения с информацией, таким образом, действительно прослеживается момент социокультурной тотальности. Но тотальности рациональной. Это, подчеркнем, не «тотальность» мифа в философском понимании, присутствие мифа «везде и во всем», вытеснение мифом всех прочих мотиваций активности социума и торжество иррациональности в массовом сознании. Это и не «техника» мифотворчества в современном политико-технологическом понимании. Это исторически обусловленная «генетическая» взаимозависимость становления способов и форм идейной мотивации политического процесса.

Речь идет об общей динамике. Грани этих переходов на практике трудноуловимы, особенно при обращении исследователя к ранним и небогатым достоверными и информативными источниками фазам политического процесса. Различные источники могут создавать смещение акцента в плоскость информации, характеризующей деятельностную сторону социальной активности, или же наоборот в плоскость информации о сугубо интеллектуальном творчестве социума, его политических иститутов или отдельных выдающихся представителей. Этот момент вынужденного обращения ученого к тем разнородным источникам, которые ему оставило время, от актового материала до литературных произведений и агитационной продукции, признаваемый естественным в историческом источниковедении, для политологии остается не отрефлексированным и усиливает склонность исследователей к произвольной атрибуции политической информации.

32

С точки зрения требования научной строгости понятийного аппарата, которым пользуется исследователь, такая ситуация выглядит ненормальной. Не случайно работа по изучению информационных характеристик политического пространства в настоящее время исполняется преимущественно PR-технологами, менее щепетильными в соблюдении формальных требований научности в обращении с фактом.

Но при всей, аномальности этот нередкий в конкретно исторических и конкретно политологических трудах изьян имеет оправдание. С одной стороны любая реальность динамичнее и богаче языка любой науки. С другой обнаруживает себя, как уже было отмечено, структурная и сущностная связь всего разнообразия форм создания хранения и трансляции социально значимой информации от исходно-базовых и вообще предшествующих форм.

А у современной науки нет четкого инструмента для определения доли мифологичности, научности или идеологичности того или иного идейного образования. Единственным надежным основанием для верификации служит включенность идеи в исторический и политический процессы, которые по самой своей сушности крайне подвижны и изменчивы в плане социального «заказа» на статус той или иной информации.

Следовательно характеристика в настоящем исследовании того или иного элемента идейного обеспечения политического процесса как «социально-политического мифа» не означает, что только этим мифологическим статусом ограничивается его включенность в политический процесс. Стереотип взятый на вооружение, например, политической структурой может одновременно, не теряя своего мифологического качества, играть роль идеологического ориентира или в случае приверженности ему части научного сообщества элемента научной доктрины.

Эта характеристика лишь ставит акцент на том обстоятельстве, что некоторые стереотипные суждения или идеи и основанные на них формы социального    поведения     представляли    и    представляют    для    общества

JJ устойчивый интерес именно в своем политико-мифологическом качестве. И в этом     качестве     они     способны     конструктивно     влиять     на     течение политического процесса.

Перечисленные обстоятельства (становление определенной традиции отношения к мифу и методологические последствия ее доминирования в науке) позволяют заключить, что проблема теоретического осмысления феномена социально-политического мифотворчества не является для политической науки закрытой, раз и навсегда решенной. В настоящем исследовании представлены возможности одного из ракурсов изучения активности социально-политической мифологии в политическом процессе. Этот ракурс подразумевает выявление факторных свойств мифа на основе конкретного исторического материала и на длительных отрезках времени.

Степень научной разработанности темы. Возможно вышеизложенные трудности прикладного и методологического характера объясняют переходный «междисциплинарный» характер большинства диссертационных исследований по политико-мифологической проблематике. Они формально заявляются как исследования по философии, культурологии, социологии и психологии, что дает их авторам возможность анализировать отдельные политические сюжеты, оставаясь в рамках традиционной методологической парадигмы.

Вместе с тем логика фактического материала нередко выводит авторов диссертаций на важные суждения. Важные в том смысле, что они позволяют выявить границу, отделяющую ту часть выше охарактеризованного теоретического опыта анализа мифотворчества, которая ныне представляет в большей степени историографический интерес, от той, которая ценна своей приложимостью к современной исследовательской практике и имеет перспективу совершенствования.

Прежде всего обращает на себя внимание тот факт, что многие современные    исследователи    социального     бытия     политических    мифов

34 утверждают вопреки поддерживаемым ими мистическим трактовкам мифогенеза их историчность. То есть, существование некоторой принципиальной связи между фазами общественного развития и их образным отражением в массовом сознании3. Наиболее ярко эту черту аналитического подхода подчеркивает стремление авторов, опять же вопреки тезису о внеисторичности мифологических форм, осуществлять их историческую периодизацию и социо-культурную сцецификацию6.

Другой важный момент в рассматриваемых диссертационных исследованиях, это готовность большинства авторов в структуре анализа на первое место ставить те функциональные свойства политических мифологем, которые оказывают конструктивное воздействие на политический быт социума . Это само по себе позволяет усомниться в справедливости оценок мифологизированного политического знания как изначально ложного.

Каменев СВ. Источники формирования и гносеологические особенности обыденных знаний о прошлом / Автореф. дисс. канд. философ, наук. Томск, 1987.; Никитин СВ. Становление научного социального знания и система его критериев / Автореф. дисс. канд. философ, наук. Саратов, 1990.; Олейник О.С. Рациональное и иррациональное в социальном поведении / Автореф. дисс. канд. философ, наук. Ставрополь, 1995.; Палий И.Г. Социальный утопизм России XX века: онтологический аспект / Автореф. дисс. доктора философ, наук. Ставрополь,1996.; Стужняя КВ. Трансформация общественного сознания в России в феврале-октябре 1917 года / Автореф. дисс. канд. историч. наук. Ростов н/Дону. 1998.; Сыроед КС Особенности представлений о справедливости учащейся молодежи Сибири и Дальнего Востока 80-х - 90-х годов (По материалам исследований в Приморском, Алтайском и Красноярском краях) / Автореф. канд. социолог, наук. Барнаул, 1999.

Краснова О.Б. Социолкультурные аспекты мифотворчества / Автореф. дисс. канд. социолог, наук. Саратов, 1994.; Воеводина Л.Н. Миф в контексте культуры / автореф. канд. философ, наук. М.,1995.; Саакян СВ. Этническое мифосознание как феномен культуры / Автореф. дисс. канд. философ, наук. М.,1995.; Синяков СВ. Мировоззренческая природа социально-исторического познания / Автореф дисс. доктора философ, наук. Ниж. Новгород, 1995.; Паиюков А.И. Историческое сознание: сущность, структура и тенденция развития (методологический анализ) / Автореф. дисс. канд. философ, наук. Новосибирск, 1995.;Уланов В.П. Этнонациональные идеологии Северного Кавказа: архетип и социальная сущность / Автореф. дисс. канд. социолог, наук. Владивосток, 1999.; Соколов В.К «Никанское царство»: образ неизвестной территории в истории России XVII-XVIII вв. / Автореф. дисс. канд. историч. наук. Владивосток, 1999.

Феофанов О.А. Природа социальных иллюзий и механизмы их формирования в буржуазном обществе. Автореф. дисс. доктора философ, наук. М., 1982.; Мейстер В.Б. Социальный фактор становления извращенного сознания / Автореф. дисс. канд. философ. наук. Саратов, 1986.; Каменев СВ. Источники формирования и гносеологические особенности   обыденных   знаний   о   прошлом   /   Автореф.   дисс.   канд.   философ,   наук.

35

Ряд работ демонстрирует стремление авторов к выработке собственно политологического языка описания механизмов и форм социального мифотворчества. Соответственно идет поиск новых смыслов, которые можно было бы вложить в уже хорошо известные гуманитариям термины «утопия», «стереотип», «идеология», наука в свете тех подвижек, которые имеют место в глобальном масштабе в эпоху НТР8.

Наконец в последнее десятилетие появилось немало исследований по истории и социологии социальных групп, конституирующих тело российского социума .   Их   авторы,   как   правило,   анализируют   весь   спектр   элементов

Томск,1987.; Ермаков Ю.А. Социально-политические манипуляции личностью: сущность, технология, результаты / Автореф. дисс. доктора философ, наук. Екатеринбург, 1995 .^Привалова В.В. Толпа как участник политического процесса / Автореф. дисс. канд. политич. наук. М.,1996.; Лобырев А.А. Социально-психологический анализ мифа / Автореф. канд. психолог, наук. М.,1997.; Понизовкина И.Ф. Миф как феномен иллюзорного сознания / Автореф. канд. философ, наук. М.,1997.; Ульяновский А.В. Мифодизайн как метод социаіьной конвекции в маркетинговых коммуникациях / Автореф. канд. культурологии. Спб.,2000.

Кирвелъ Ч.С. Утопия как форма освоения социальной реальности / Автореф. дисс. доктора фолософ. наук. Л., 1989.; Завадюк В.Г. Политический миф: инвариант и процессы трансформации. / Автореф. дисс. канд. филос. наук. Саратов,1990.; Баталов Э.Я. Политическая утопия в XX веке: вопросы теории и истории / Автореф. дисс. доктора политич. наук. М.,1996.; Базиков Р.В. Социальные стереотипы: концептуальный аспект / Автореф. дисс. канд. философ, наук. Ростов н/Д,1999.; Березенкин О.Ю. Национально-патриотические организации современной России. История и идеология (1985-1996) / Автореф. канд. историч. наук. М.,2000.

Берзин Б.Ю. Политическое самосознание социальной группы / Автореф. дисс. доктора философ, наук. Екатеринбург, 1994.; Буховец ОТ. Социальные конфликты и крестьянская ментальность в Российской империи начала XX века: новые материалы, методы, результаты / Автореф. дисс. доктора историч. наук. М.,1997.;3арубина А. В. Социальная психология российского дворянства второй половины XVIII века / Автореф. дисс. канд. историч. наук. М., 1998.; Любина Т.Н. Уездное чиновничество Тверской губернии в конце XIX - начале XX века / Автореф. канд. историч. наук. Тверь, 1998.; Александрова Н.В. Частная жизнь российского дворянства во второй половине XVIII - начале XIX в. / Автореф. дисс. канд. историч. наук. Челябинск, 1999.; Безгин В.Б. Традиции и перемены в жизни российской деревни 1921-28 гг. (По материалам губерний Центрального Черноземья) / Автореф. дисс. канд. историч. наук. Пенза,1998.; Дементьева Е.Ю. Провинциальное дворянство Среднего Поволжья первой половины XIX века / Автореф. дисс. канд. историч. наук. Самара, 1999.; Сизова О.В. Дворянство Ярославской губернии в конце XVIII - первой половине XIX веков / Автореф. дисс. канд. историч. наук. Ярославль, 1999.; Филатова Т.В. Российское поместное дворянство в начале XX в.: организация, деятельность, попытки само идентификации / Автореф. дисс. канд. историч. наук. М.,2000.; Христофоров И.А. «Аристократическая» оппозиция великим реформам (конец 50- середина 70-х гг. XIX века) / Автореф. дисс. канд. историч. наук. М.,2000.; Борисенок Т.В. Образ чиновничества в России и во второй половине

36 политической культуры группы, включая и мифологический элемент. На таком

общем фоне обычно становится видимой принадлежность социальных мифологем к той или иной части политического пространства и авторство в их производстве тех или иных политических сил. Авторы указанных диссертаций отмечают, что особенность развития отечественного политического процесса на протяжении последнего столетия во многом была предопределена длительным господством в среде политической элиты архаических моделей мифологической самоидентификации и незавершенностью процесса выработки новых альтернативных моделей. В то же время на этом фоне отставания политической культуры элитарных групп от перемен в общественной и государственной жизни обнаруживается достаточно высокая динамичность политической самоидентификации низших групп. Этот факт намечает возможность новых подходов к видению закономерностей демократического процесса в России в последние два столетия.

Научную новизну предпринятого диссертационного исследования определяет осуществленный выход за границы существующей теоретической традиции научного анализа социально-политического мифотворчества социума, мотивированный пониманием ее методологической недостаточности для политической науки. Новым является предлагаемый в диссертации ракурс анализа факторных свойств мифологем, включенных в политический процесс, намечающий основные подходы к созданию целостного специфически политологического измерения политического процесса.

Конкретно полученные по итогам проведенного исследования новые результаты выражаются в том, что:

XIX века / Автореф. канд. культурологии. М.,2001.; Брянцев М.В. Русское купечество: социокультурный аспект формирования предпринимательства в России в конце XVIII -начале XX в. / Автреф. дисс. доктора истории, наук. М.,2001.; Вронский ОТ. Государственная власть России и крестьянская община. Рубеж XIX-XX вв. - 1917 г. (по материалам губерний земледельческого центра страны) / Автореф. дисс. доктора историч. наук. М.,2001.; Садков СМ. Менталитет российской деловой элиты в конце Х1Х-начале XX вв.: философско-культурологический анализ / Автореф. дисс. канд. философ, наук. М.,2001;

37

  1.  Определены основные методологические и прикладные ограничения для применения в политологии «классических» философских и культурологических теорий социально-политического мифотворчества. Выделены моменты, искуственно препятствующие преемственности методологии политологического изучения современного мифа от достижений философско-культурологического анализа «классической» мифологии.
  2.  Установлено, что ограничения эти есть, с одной стороны, производное от историко-политических условий развития «Запада», при которых происходило оформление указанных теорий. С другой стороны, они являются результатом готовности отечественных исследователей довольствоваться при объяснении прошлых и настоящих состояний российского политического процесса теоретическими моделями, сконструированными из наиболее значимых элементов европейско-североамериканского научного опыта. Такая готовность предопределена свойствами современного политического момента и логикой становления политической науки в России.
  3.  Обоснованы приемлемые для современной политической науки подходы к определению социально-политического мифа в качестве предмета политологического анализа. Они увязаны со свойствами научной традиции «опредмечивания» политической мифологии в философии, культурологии и с естественными границами функционирования мифологем в политическом процессе, заданными их включенностью в структуру научного и идеологического знания.
  4.  Выявлена возможность изменения и приведения в соответствие с общей рациональностью методологии политической науки представлений о единых принципах и механизмах «мифологизации» и «идеологизации»   политической   информации   и    соответственно    о

Шаповалова Н.Е. Коммунистическая перспектива в представлениях крестьян европейской

38 возможностях    «деидеологизации»    и    «демифологизации»    сферы общественно-политических отношений.

  1.  Определены некоторые, существенно влияющие на отношение современного российского общества и политической элиты к прошлому политическому опыту и прогнозированию перспектив политического развития России, линии мифотворчества в практике научных исследований. В частности отмечена генетическая преемственность от «западной» и дореволюционной российской историографии и философии популярных ныне в политологии мифологических по существу суждений об «исконной имперскости» сознания политической элиты, «холопской ментальности» русского общества, его социокультурной «расколотости» и склонности к авторитарной модели отношений с государственной властью.
  2.  По историческим источникам выявлен круг политических мифологем, которые на начальном этапе политического процесса обеспечили адаптацию родо-племенных общественных структур к новым государственным условиям существования, легитимировали оформление политического лидерства и новых механизмов административного управления. Показано существенное влияние социально-мифологических представлений о временных и пространственных границах протекания политического процесса, «норме» отношений его участников на генезис российской государственности, ее распад в «удельную» эпоху и последующую реконструкцию в «московский» и имперский периоды. Отмечено значение этого исторического опыта мифологической поддержки политического процесса для современной политики и поисков ее новых идейных ориентиров.

части России (1921-1927гг.) / Автореф. дисс. канд. историч. наук. М.,2001.

39

  1.  Обоснована возможность трансформации формы и содержания одних и тех же мифологем, а также их функциональная взаимозаменяемость по ходу политической жизни. Установлено, что общественное отношение к той или иной мифологеме и готовность закрепить за ней тот или иной статус имеет ситуативный характер и предопределено конфигурацией интересов участников политической игры. Соответственно сделан вывод о связи динамики общественного мифотворчества с динамикой национального политического процесса и о возможности рассматривать социальное мифотворчество в ряду прочих рациональных способов установления баланса интересов и возможностей участников политического процесса.
  2.  Исследован феномен информационной и функциональной дифференциации политических мифологем в соответствии с уровнями протекания политического процесса. Установлено в частности существование группы мифов, с помощью которых осуществляется контроль политическими институтами своей доли политического пространства и оптимальных условий взаимодействия. Выделен также ряд мифологем, обеспечивающих обществу в целом ощущение своей политической самодостаточности в качестве равноправного с государством участника политической жизни
  3.  Обосновано существование собственной линии мифологической идентификации у тех социальных групп, которые исторически формировали российский социум и поведение которых детерминировало специфичность общей линии развития национального политического процесса.

10) Выявлен ряд общих закономерностей развития общей и групповой
социально-политической идентификации, позволяющих
прогнозировать тенденции развития современного информационного
пространства российской политики и возможные линии поведения ее

40 участников.    В    частности     сформулирован    ряд    требований    к мифологической   составляющей   разрабатываемых   ныне   в   России идеологических программ. 11)     Выведены   конкретные  требования   к   структуре   и   содержанию специфически     политологического     ракурса     анализа     социально-политического    мифотворчества.    Показаны    новые    аналитические возможности, которые открывает соблюдение этих требований при работе с современным материалом. Структура работы соотнесена с потребностью дать подробный анализ существующих    традиционных    методологических    подходов    к    проблеме социального мифотворчества, выделить главные структурные  и смысловые элементы авторского подхода и подтвердить их правомерность практическим приложением  к  анализу событийной  канвы   отечественного   политического процесса.   Поэтому   первые   четыре   главы   посвящены   в   большей   мере концептуальным  основаниям  разработки  темы  диссертации.   Последующие главы       раскрывают       прикладные       возможности       авторской       схемы функционирования мифологем в политической жизни общества и государства. Практическая значимость проведенного исследования определяется возможностью использования его результатов для расширения проблематики и совершенствования    теоретической    базы     прикладных    политологических исследований   федерального   и   регионального   масштаба.   Осуществленный теоретический    подход    к    историческим     и     современным    источникам, характеризующим различные состояния политической культуры российского общества,  создает основу для разработки  целостного  вузовского  учебного курса   по   политической   мифологии.   Результаты   диссертации   могут   быть использованы   в   качестве   теоретического   основания   в   исследованиях   по истории, культурологии и историографии.

Основные  результаты проведенного  исследования получили  научную апробацию     в     монографиях:     «Мифологический     фактор     российского

РОССИЙСКАЯ
41 ШШІИОТЄК.А

политического процесса» (Саратов, Изд-во СГУ, 1999, 8,6 п.л.) и «Российский политический процесс: возможности социально-мифологического измерения» (Саратов, Изд-во СГУ, 2001, 13 п.л.). Кроме того они были изложены автором в выступлениях на секции П-го Конгресса политологов России (Москва, 2000 г.), на международной научной конференции «Современное Поволжье. Региональное развитие в ситуации социокультурного пограничья» (Саратов, 1998 г.), на семинаре международного симпозиума «Россия и Запад: на грани веков» по проблеме «Мифы и символы региональной идентичности», проведенном на базе Поволжской академии гос. службы в рамках работы Комиссии по пространственному развитию Поволжского федерального округа (Саратов, 2001 г.), а также на региональных и межвузовских конференциях.

ГЛАВА ПЕРВАЯ Социальный миф в политическом процессе: рациональность и мистика.

1.1.    Политическое мифотворчество как предмет исследования.

Активные в течение двух последних столетий попытки европейского научного сообщества понять природу предпочтения массовым сознанием «заблуждений» мифа «свету научной истины» имели специфические последствия для его отношения к проблеме социального мифа. Она исторически приобрела и сохраняет доселе отчетливые философские и культурологические очертания . Неоднократно предпринимавшиеся с XIX в. и по настоящее время попытки институализировать ее в собственно политологическом качестве постоянно сталкивались с препятствиями логического и фактического свойства. Круг этих препятствий обозначает пространство для поиска политической наукой собственных методологических

См., например: Русакова Н.В. Генеалогия и структура политического мифа: Автореф. дис. ... канд. философ.наук / Ин-т философии и права УрО РАН. Екатеринбург, 1996. С.4.; Горячева А.И., Макаров М.Г. Мифология как форма общественного сознания и ее место в структуре форм сознания // Актуальные проблемы общественного сознания и духовной культуры. Таллин, 1980. С.14 -26.; Лифшщ М.А. Мифология древняя и современная. М., 1980 ; Шестаков В.П. Мифология XX века. Критика теории и практики буржуазной "массовой культуры". М., 1988 ; Воинов В.В., Привалов Ю.А. Миф (Попытка системного анализа) // Проблемы философии. Киев, 1989. Вып. 82. С. 41- 49.; Матвеева С.Я. Рациональное и мифологическое сознание в культуре советского общества // Культура и личность: проблема социальной активности. М.,1990. С. 38- 42. ; Пивоев В.М. Мифологическое сознание как способ освоения мифа. Петрозаводск, 1991; Емельянова П.П. Социальный миф и психология познания: традиции и перспективы исследований // Культура и ценности. Тверь, 1992. С. 41- 49 ; Опенков М.Ю., Гомаюнов С.А. Внушаемость и архаическое сознание в истории // Истины и ценности на рубеже XX - XXI веков. М., 1992. С. 227- 228. ; Краснова О.Б. Социокультурные аспекты мифотворчества: Автореф. дис. ...канд. социолог, наук / СПТИ. Саратов, 1994. 20 с; Палий И.Г. Социальная утопия России XX века : история и современность. Ростов н/ Д, 1994.; Воеводина Л.Н. Философские концепции мифа в XX столетии / МГУ. М., 1995. 16 с. Деп. в ИНИОН РАН 10.04.95 .500046; Парфенов А.И. Политическая мифология. Саратов, 1996.; Заводюк ВТ. Политический миф: инвариант и процессы трансформации: Автореф. дис. ... канд. филос.

43 подходов к интерпретации такого важного элемента идейного обеспечения политического процесса, каким является мифология.

Одно из препятствий состоит в том, что до настоящего времени
сохраняется неопределенность в вопросе соотношения мифа вообще как
феномена цивилизационного развития социума,
 и политического мифа в
частности как элемента идейного обеспечения политического процесса.

Соответственно проблемой остается и выбор методологических ориентиров.
Философы, культурологи и политологи, исследующие социально-политическое
мифотворчество, часто произвольно дифференцируют его на сферы и столь же
произвольно определяют теоретические приоритеты. Например, по формально-
хронологическому признаку мифы делят на «классические» и современные
политические. Или же обособляют современную и вообще всякую
политическую мифологию в самостоятельную область идей и образов на том
основании, что они обладают в сравнении с «классической» менее
политизированной        мифологией повышенным        дестабилизирующим

воздействием на ход социальной жизни. В любом случае нет четкости в понимании специфики этого предмета, поскольку нет инструмента определения меры политизированности2, современности или историчности мифологем. Любому современному мифу, что прекрасно продемонстрировала современная публицистика занятая поиском идейных корней российской тоталитарности и автократичности, можно по формальным признакам подобрать более ранний аналог и ссылкой на «исконные» свойства национального менталитета доказать любые выводы.

наук / Высш. шк. МВД РФ. Саратов, 1996. 20 с; Формирование и функции политических мифов в постсоветских обществах. М., 1997.

Многие образцы «классической мифологии» оставлены обществами, жившими активной политической жизнью, как, например, античная Греция или Рим, или же мезоамериканские цивилизации. Что политизированность их мифических систем уступает современным образцам мифотворчества - это очевидно. Но невозможно четко определить ту меру политизированности, при наличии которой допустимо было бы говорить об исключительности свойств современного этапа социально-политического мифотворчества в сравнении с предшествующими его этапами.

44

Некоторыми современными специалистами осознается потребность в более четком определении с точки зрения потребностей политической науки предметной специфики политического мифа и его связей с другими формами мифотворчества. Об этом свидетельствует группа исследований, в которых качественные характеристики политического мифотворчества выводятся авторами из анализа его специфических и общих социальных функций3. Но констатируя функциональную и структурную близость различных проявлений социального мифотворчества, авторы единодушны в признании политического статуса только за современными мифами и в постановке акцента на их иррационально-деструктивных свойствах. Последние предстают уникальным продуктом развития новейших информационных технологий. Современный политический миф образует в результате, как бы самодостаточный предмет научного рассмотрения, избавленный от груза традиций мифотворчества прежних поколений.

Деление социальных мифов на современные политические и различные прочие неполитические, некогда им предшествовавшие в политическом процессе, представляет собой возведенное самим научным сообществом исследователей мифологии ограничение предметного поля. Такое деление предмета на «свойства мифа вообще», подлежащие философскому осмыслению, и «свойства современного политического мифа», которыми должна заниматься политология, превратилось на сегодняшний день в своеобразную научную традицию, просто формальным порядком отойти от которой невозможно. Потому что родилась она из естественного и законного

Гуревич П. Мифология наших дней // Свободная мысль. 1992.11. С. 41-53 ; Ибрагимова ВТ. Современная политическая мифология: Автореф. дис. ... канд. филос. наук / МПУ. М., 1993. 18 с; Ее же. О познавательной стороне политического мифа / МПУ. М., 1993. 18 с. Деп. в ИНИОН РАН 25.03.93.48480.; Ермаков Ю.А. Социально-политические манипуляции личностью: сущность, технология, результаты: Автореф. дис. ...докт. филос. наук / УГУ Екатеринбург, 1995. 48 с; Тимофеев М.Ю. Социально-философское исследование специфики и эволюции мифологического сознания: Автореф. дис. ...канд. филос. наук / ИГУ. Иваново, 1995. 16 с; Русакова Н.В. Генеалогия и структура политического мифа: Автореф. дис. ...канд. филос. наук / Ин-т философии и права УрО РАН. Екатеринбург, 1996. 22 с.

45 стремления    политической    науки    обрести    в    политическом    мифе    свой собственный специфический предмет.

Отношение к этой традиции зависит от понимания природы научного «мифа о мифе», служащего теоретическим оправданием для низведения всей политической мифологии предшествующих времен до уровня предельно краткого и формализованного предисловия к современной ситуации в массовом и элитарном сознании и поведении.

В Европе истоки традиции обособления современной политической мифологии в самостоятельный предмет политической науки, отличный от мифа как предмета философско-культурологического анализа, восходят к творчеству современника Ф. Ницше, видного теоретика французского анархо-синдикализма Ж. Сореля. Некоторые его сочинения в начале нынешнего века были переведены и изданы в России и наряду с трудами Ф. Ницше оказали влияние на формирование в среде российских интеллектуалов иррационально-мистического отношения к политической мифологии . Хотя в сущности оба автора придерживались различных точек зрения на миф как предмет. Вслед за Ф. Ницше, Ж. Сорель считал миф функциональным компонентом политического сознания, но толковал это понятие по-другому. Современным политическим мифом он называл любые идеи и чувства, которые обладают способностью сплачивать людей и побуждать их к политическому действию, но о практическом осуществлении которых нельзя думать всерьез. Для него понятие «миф» обозначало ложный итоговый продукт безуспешных попыток масс постичь смысл все более усложняющейся мотивации европейской политики. Ф. Ницше, напомним, видел в любом мифе опыт и идеал интеллектуального совершенствования цивилизации и соответственно фактор ее преобразования. Для него миф был един в качестве основания «политики-культуры». Ж. Сорель напротив делал акцент на различии между девиантным интеллектуальным феноменом современного массового сознания и всем тем

46 конструктивным, что было привнесено в человеческую цивилизацию прежним опытом социального мифотворчества. Он полагал невозможным построить средствами политической науки общую, подобную философским объяснительную схему политического мифотворчества социума. Политическая наука способна в лучшем случае только зафиксировать мифологические аномалии в духовном мире современных социумов и предостеречь их от увлечения ложными ориентирами. В последствии «мифоразоблачительное» направление стало доминировать в методологии политологических исследований и большая часть «классических» теорий политического мифотворчества обнаруживает априорное намерение их создателей разоблачать мифы и спасать от них своих современников.

В России XIX в. и начала XX в. предпосылки для выделения современной политической мифологии в особый предмет, обладающий иррационально-мистическими атрибутами и требующий соответствующих теоретических подходов, складывались на вполне самостоятельной основе. В кругу отечественных аналитиков той поры политически актуальными были проблемы веры, национального самосознания, исторического мессианства народа и государства, государственной идеологии. Этим, детерминированным всем историческим опытом России и совершенно рациональным началам общественно-политического самосознания, укорененным в особенностях национального политического процесса, противостояли по их мнению привнесенные с Запада в политическое пространство России новейшие уравнительно-социалистические мифы. Особенно подробно условия, при которых «вечные политические истины» становятся достоянием политической культуры социума, были охарактеризованы в политико-философских трудах К.Н. Леонтьева и Л.А. Тихомирова. Конструктивным был акцент в их исследованиях на исторической преемственности социального мифотворчества, результатом чего является сочувствие людей   независимо от

Сорелъ Ж. Размышления о насилии. М., 1907.; Его же. Введение в изучение современного

47 уровня    образованности    и   материального    благополучия,    таким,    веками вписывавшимся   в   «цивилизационный   код»   России   идеям,   как   сильная государственность,    национальный   интерес,    соборность,    политическое   и культурное предназначение России к лидерству в грядущем мире5.

В исследованиях упомянутых авторов значительно раньше (на Западе
аналогичные разработки появятся лишь в период второй мировой войны
) и
масштабнее были поставлены проблемы динамики социально-политической
мифологии,
 историчности связей политической мифологии с идеологией, с
православно-имперской
 политической обрядностью, мифологией

харизматического лидерства. Но шаг к общей политологической концепции социально-политического мифотворчества не был сделан. В условиях нарастания революционного кризиса консервативные, либеральные и революционные аналитики очень жестко делили идейное пространство на «свое», истинное, конструктивное, и «чужое», ложное, губительное для России. При такой направленности движения общественной мысли, приверженность консерваторов национальному, «народному» историческому опыту мифотворчества и предпочтение либералами и революционерами «прогрессивных» зарубежных образцов научного политического мифотворчества в принципе исключали выработку некоторого единого ракурса анализа роли мифов в политическом процессе. Не случайно вероятно уравновешенный анализ противостоявших в ту эпоху в массовом сознании идейных пластов на предмет их мифологичности, идеологичности, научности, и с ориентацией на выведение некоторой универсальной (национально-ментальной)    доминанты    политического     сознания      будет    осуществлен

хозяйства. М., 1908.

Леонтьев КН. Избранное. М., 1993.; Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. СПб., 1992.

Подключение либеральной или революционной теории к политической практике и приспособление ее к уровню политической культуры социума неизбежно влекло сведение научного доказательства ее конструктивности до уровня некоторого набора постулируемых стереотипных суждений о настоящем и будущем политики.

48 отечественными мыслителями лишь в европейской эмиграции  уже по следам торжества в политической культуре России социалистических стереотипов.

Надо отметить, что отечественные специалисты ближе подошли к пониманию общности свойств различных форм и этапов социального мифотворчества, включая современное политическое, с другой, формально далекой от политики стороны. В научных сочинениях Н.И. Кареева и Л.П. Карсавина не так художественно, как это делал Ф. Ницше, но более фундаментально и главное с опорой на конкретный исторический материал был представлен механизм взаимовлияния науки и социального мифа, проникновения политических стереотипов в сферу научного знания под влиянием политических обстоятельств. В отличие от позитивистски настроенных европейских теоретиков, по традиции разводивших науку и социально-политический миф по разные стороны культурного пространства социума, Н.И. Кареев и Л.П. Карсавин полагали мифологизацию массового сознания и науки совершившимся фактом, без признания которого невозможно понять развитие общества и ход его политической и научной жизни. Естественно, что традиция европейского рационализма довлела и над ними. В соответствии с этой традицией миф определялся как иллюзия, мешающая науке и обществу «трезво» понять «правду» своего политического и культурного состояния . Но эта декларируемая теоретическая посылка существенно расходилась с фактически реализуемыми подходами к исследуемому материалу. Социальное мифотворчество, включая современное научное и взаимосвязанное с ним политическое, для них было как предмет анализа исторично и в силу этого едино. Оно обладало своим прошлым, настоящим и будущим, то есть было, по терминологии Л.П. Карсавина, «всеедино» как все проявления духовной цивилизационной эволюции.

В     целом     же      меру     приближения     отечественного     сообщества интеллектуалов      к      пониманию     различных      проявлений      социального

7 См.: Кареев Н.И. О духе русской науки // Русская идея. М., 1992. С.174.

49 мифотворчества как единого предмета политологического анализа не следует преувеличивать. Стройность и политологичность теоретических суждений, например, К.Н. Леонтьева или же Л.П. Карсавина об исторической укорененности, устойчивости и прогнозируемости общественных реакций на мир политики обеспечивалась их идеалистическим основанием. Для них социальный миф был идеей, внутренне связанной с Абсолютом. Поскольку он, социально-политический миф, как эманация Промысла реализовывался в истории в виде высших политических, этических и культурных ценностей, постольку он, в их представлении, был внутренне един вне зависимости от конкретных форм и обстоятельств проявления в политике, культуре или науке. Именно в этом своеобразном в сравнении с требованиями современной политологии ракурсе социокультурные и политические стереотипы выглядели в их глазах достаточным фактическим основанием, как для понимания закономерностей политического процесса, так и для управления им (в плане возвращения к исторической специфике национально-государственного бытия) . Реальные линии взаимодействия политико-мифологических комплексов политических институтов и социальных групп, то есть динамика социально-политической мифологии в современном научном понимании, их не интересовали также, как и их зарубежных коллег.

Суммируя сказанное можно предположить, что более всего увидеть в социально-политической мифологии нечто предметно единое (в плане функциональном и динамическом) и требующее специальной политической теории отечественным и западноевропейским специалистам тогда помешала их гражданская позиция. Естественная озабоченность интеллектуалов набирающей силу глобализацией политических процессов, включая их идейное обеспечение, и очевидными разрушительными последствиями этого явления для национально-государственных традиций и прежних культурных ресурсов европейских обществ. Тех социумов, которые всегда прежде признавались

о

Леонтьев К.Н. Средний европеец как идеал и орудие всемирного разрушения ... // Избр.

50 эталоном и фундаментом мирового прогресса цивилизации. «Универсальные», формально не связанные с какой-либо определенной национальной почвой современные политические мифы, будучи интегрированны в структуру научных теорий и идеологических доктрин (либеральных, социал-демократических, национал-социалистических и т.д., претендующих на глобальное применение в политической реконструкции всего мироздания), лишали комплексы «исконных» мыслительных и поведенческих политических стереотипов значения социальной ценности. Новые участники политического процесса, массовые партии и движения, своим творчеством в области стратегии и тактики приучали европейские социумы к мысли, что априорно сформулированные вождями-теоретиками «общечеловеческие» нормы организации политического процесса (выраженные в программных требованиях, броских стереотипных лозунгах и символах-образах, в новых моделях поведения) важнее для перспективы общественного бытия, чем их собственный уникальный политический опыт прежних веков. Этот своеобразный момент диссонанса в мифологическом факторе национальных политических процессов и был отрефлексирован политической наукой, усмотревшей в современной политической мифологии нечто совершенно отличное от того, с чем она прежде имела дело, и не поддающееся научной верификации.

До настоящего времени политологами не оценена по достоинству попытка} предпринятая на рубеже XIX-XX вв. В.О. Ключевским, свести в границах единого предмета и концептуально осмыслить политическую мифологию прошлого и настоящего. Имя этого видного представителя отечественной историографии обычно не фигурирует в научных обзорах по политической мифологии в ряду европейских «классиков». Возможно

потому, что историка интересовали не феноменальные характеристики мифологического     мышления,     не     универсальные     и      тем     более;     не

соч. М., 1993.С.123.

51 иррациональные обобщения философского уровня. Его занимали конкретные исторические ситуации, «переломы» в движении политического процесса, сходные с современным ему положением дел в государственной и общественной жизни. Особенно такие ситуации, в которых обнаруживалось влияние устойчивых «предрассудков», «мнений», «привычек», то есть стереотипов общественного мышления и поведения, в совокупности конструирующих «субъективный фактор» общественного и государственного развития.

Причем в анализе социально политических стереотипов историк делал акцент именно на известной автономности логики эволюции этой идейной формы от логики раскрытия в политическом процессе его объективных факторов (что давало повод критикам упрекать историка в эклектизме его методологии и преувеличении субъективных начал в истории). Единство политических стереотипов прошлого и настоящего как предмета научного анализа выглядит у В.О. Ключевского продуктом исторически длительного и преемственного соучастия в мифотворчестве различных социальных групп, действующих в едином политическом пространстве и при наличном наборе ролей в политической игре. Например, политическая мифология «Смутного времени» в изображении В.О. Ключевского (самозванство, мотивация борьбы группировок внутри политической элиты, традиционные образы «праведной» и «неправедной» верховной власти государства в «общественном мнении») вызывала очевидные ассоциации с поведением тех же участников политической игры (верховная власть, дворянство, бюрократия, крестьянство) в эпоху «Великих реформ» и со «смятением умов» в революционном кризисе начала XX в.

В.О. Ключевский одним из первых среди отечественных гуманитариев обратил внимание на то, что, создание мифологического образа политического лидера, если отбросить мистический антураж, выполняет те же рациональные функции по легитимации власти и самоопределению общественных групп в

52 отношении ее политики, которые более дробно и формализованно выполняют право, наука и религия. Он, например, допустил, что конструирование народным сознанием образа «царя-антихриста» Петра I (на котором историки первой половины XIX в. старались не акцентировать внимание в силу его несоответствия официальному имперскому культу царя-преобразователя) имело задачей отнюдь не простое, бытового уровня осуждение «немецких» повадок этого лидера. Этот миф делал возможным комплексное самоопределение социума в отношении к политическим инициативам верховной власти. Миф об «антихристе» на российском престоле был необходим обществу, поскольку он восстанавливал некоторую доступную массовому сознанию логику связи политических явлений прошлого и настоящего и тем возвращал социуму ощущение собственной самодостаточности в круговороте политических перемен.

По этому поводу, отмечая остроту потребности в политическом самоопределении социума, подвергшегося реформационному давлению «сверху», В.О. Ключевский пишет: «Этими двумя сторонами реформа возбудила к себе несочувственное и подозрительное отношение народной массы. Своеобразную окраску сообщили этому отношению два впечатления, вынесенные народом из событий XVII в. Тогда народ в Московском государстве видел очень много странных вещей: сначала перед ним прошел ряд самозванцев, незаконных правительств, которые действовали по-старому, иногда удачно подделываясь под настоящую привычную власть, потом перед глазами народа потянулся ряд законных правителей, которые действовали совершенно не по -старому, хотели разрушить заветный гражданский и церковный порядок, поколебать родную старину, ввести немца в государство, антихриста в церковь. Под влиянием этих двух впечатлений и складывалось народное отношение к Петру и его реформе. Народ по-своему взглянул на деятельность Петра. Из этого взгляда постепенно развились две легенды о Петре,  в  которых  всего  резче  выразилось   отношение   народа  к  реформе,

53 которыми даже в значительной степени определялись ее ход и результаты: одна легенда гласила, что Петр - самозванец, а другая, что он - антихрист» .

Можно не соглашаться с выведенными историком зримыми ассоциациями между мифологией начала XVIII в. и стереотипными оценками «Великих реформ» и контрреформ 80-х гг. их сторонниками и противниками. То есть, критиковать их на предмет привнесения историком своей авторской логики в некогда существовавшую и возможно несколько иную связь. стереотипов массового политического сознания. Но нельзя не заметить принципиально важное методологическое качество такого «сведения» прошлого и современности на почве социальных мифов. Оно выстроено в ракурсе естественной исторической преемственности мифологической рефлексии национального политического сознания. Недостаток формального доказательства взаимодействия мифологем в политической игре компенсирован тем исходным соображением, что игра эта велась в едином политическом пространстве и по некоторым меняющимся, но общим в данный исторический момент для всех участников правилам. В существе этого теоретического подхода больше научного смысла, чем в популярных ныне приемах выведения, например, характеристик современных стереотипов политического сознания россиян из свойств первобытной мифологии индейцев и папуасов, хотя и делается это по заимствованным из «классики» европейской философии мифа иррационально-мистическим схемам.

В приведенном примере с конструированием в массовом сознании образа царя-«антихриста» политический миф выступает как предельная, безусловная ложь с философской точки зрения. Но одновременно этот миф выступает живой реальностью политического процесса. Без введения его в структуру исторического, либо политологического исследования на правах субъективной причины невозможно достоверно реконструировать общую динамику политического процесса.

Ключевский В.О. Курс русской истории. М.,1937.4 4. С.238.

54

В дальнейшем эту методологическую установку своеобразно интерпретирует и разовьет уже применительно к другим (экономическим, социальным, культурным) аспектам исторического процесса французская научная школа «Анналов». В России же даже среди учеников этого видного историка попытка уравнять в правах социально-политический миф с другими факторами историко-политического процесса не получила развития. На рубеже XIX и XX веков в умах материалистически настроенной российской интеллигенции прочно укоренились позитивизм и марксизм. Например, ученик В.О. Ключевского видный историк и политический деятель П.Н.Милюков в ставших научной классикой «Очерках истории русской культуры» обозначает свою методологическую позицию следующим образом: «Все подчинено законам: в области процессов духа господствует такой же детерминизм, как и в области процессов материальных ...между двумя упомянутыми сторонами явлений не следует пытаться устанавливать непосредственной причинной зависимости или сводить одно начало к другому. Современная социология (этим термином Милюков обозначает всю совокупность общественных наук. -Н.Ш.) не идет дальше установления параллелизма между "субъективным" и "объективным" рядами явлений...»10.

При подобном априорном разграничении исследовать социальный миф как историческую реальность-«истину» и самостоятельный фактор политического процесса уже нельзя. Под влиянием европейского позитивизма и, в большей степени, марксизма из трудов отечественных ученых в первой четверти XX в. постепенно исчезло то, что прежде составляло специфику интеллектуальной национальной традиции - выявление сущности «процессов духа» посредством анализа уникального историко-политического и культурного контекста политического процесса. Европейский научный опыт предлагал значительно более простые решения проблем факторности социально-политической мифологии, поскольку прямо увязывал качественные

Милюков П.Н. Очерки по истории русской культуры. М., 1993.Т.1. С. 42.

55 характеристики   политических   мифов   с   качественными   характеристиками

господствующей  в данный  момент  в  обществе  идеологии,   со  структурой

отношений собственности и формами политических институтов. Подробнее о

марксистской   версии  взаимосвязи  политического  мифа  и   идеологии  речь

пойдет далее, в контексте анализа ее влияния на советскую и постсоветскую

научную и публицистическую традиции понимания политического мифа.

Позитивистскую же версию факторности социально-политического мифа наиболее полно реализовал в европейской науке в 40-е гг. XX в. Э.Кассирер. Его интерпретация проблем политического мифогенеза наиболее соответствовала свойственным его эпохе формальным представлениям о научности и политологичности анализа феноменов политической жизни социума. При том, что произошло наследование этих стандартов научности и современной политологией (особенно механически - ее российской школой) концепция Э. Кассирера и сегодня пользуется заметным авторитетом среди отечественных специалистов-политологов. Пожалуй даже большей популярностью, чем несомненно более оригинальные и яркие философские концепции его научных предшественников. Политическая ситуация на евроазиатском континенте (активизация тоталитарных идеологий, массовая практика политических институтов по манипуляции общественным сознанием и поведением) мешала сообществу европейских интеллектуалов расстаться в лице феномена современного социально-политического мифотворчества с удобным универсальным «образом врага» всего положительного, что несла в себе духовная среда европейской цивилизации.

Э. Кассирер разрешил проблему «единства и противоположности» современной и предшествующих фаз социально-политического мифотворчества в границах единого научного предмета чисто механическим способом. Он представил архаический миф и современные политические мифы универсальными,   тождественными   по   основным   параметрам   явлениями,

56 априорно допустив принципиальное сходство  конструкции  современных и древних политических процессов.

Это позволило ему без всякой предварительной верификации применить для объяснения политико-мифологических ситуаций своей эпохи приемы, опробованные в историко-этнографических научных трудах других ученых применительно к изучению мифологии древних обществ. Основанием для экстраполяции характеристик архаических мифов на. современные политические, по мнению Э. Кассирера, служило то, что: «...в политических теориях XX века мифологическое мышление получило преобладание над рационально-логическим»   .

В сущности была сформулирована лишь гипотетическая посылка. Но представляя эту гипотезу как объективный факт, Э. Кассирер делал заключение, что и на самых высоких стадиях политического развития общества миф сохраняет то же значение для массового сознания, что и в первобытном обществе. Следовательно он поддается описанию в категориях известных этнографии мистических формул и ритуалов.

Получалось, что если в общем стиле своего политического поведения европейские социумы не слишком далеко ушли в период второй мировой войны от первобытного варварства, то, возвращаясь к формуле П.Н. Милюкова, в области «процессов духа» господствует та же закономерность. Такая методология игнорировала структурные и динамические социально-политические различия древних и современных индустриальных обществ, то есть само наличие политического процесса.

Следование принципу рационального истолкования иррациональной природы политического мифа требовало бы поставить, например, вопросы о социальных механизмах, обеспечивающих устойчивость мифологических мыслительных конструкций в массовом подсознании на протяжении жизни многих поколений,  о  путях  проникновения  мифологических элементов из

57 сферы подсознания в сферу политической практики. А также о том, каким образом элементы германской национал-социалистической мифологии, которую Э.Кассирер сделал непосредственным предметом своего анализа, существовали в германском обществе в обстановке относительной его стабильности задолго до того, как в определенных благоприятных обстоятельствах они сложились в систему тоталитарной мифологии нацизма. Проповедь, например, ницшевского Заратустры о «воле к власти» и о «сверхчеловеке», противостоящем государству как обезличивающей силе и всем связанным с ним ценностям и традициям, о насилии как высшей добродетели, точно также, как и возрождение в "Закате Европы" О. Шпенглера оценки «Запада» как источника культурного разложения, находили отклик в массовом сознании значительно раньше, чем нацисты сделали их элементом пропагандистских манипуляций. И они сами, эти идеи германских мыслителей рубежа веков, находили отклик в обществе потому, что были лишь философски-художественным (то есть более текстологически совершенным) воплощением циркулировавших в массовом сознании ранее, со времени неоднократных попыток политического объединения германских земель Наполеоном I, К. фон Меттернихом и О. фон Бисмарком, ностальгических мифов о победах Арминия над легионами Рима, об утраченной имперскости и прочих героико-патриотических мотиваций.

От самого Э. Кассирера ответ на эти вопросы потребовал бы изменения этнографически-философского ракурса видения проблемы социально-политического мифотворчества на исторический ракурс и следовательно существенной корректировки традиционного позитивистского взгляда на миф, как на целиком иррациональное явление. Возможно поэтому он избрал путь логического рассуждения, позволяющий не обнаруживать противоречий вытекающих из несовпадения существа предмета исследования и существа научного   метода:   частный   случай   архаической   мифологии   (Э.   Кассирер

Кассирер Э.  Техника политических мифов // Октябрь.  1993..7. С.  153. См. также:

58 извлекал конкретные сюжеты для аналогий из книги Э. Дутэ «Магия и религия в Северной Африке») был ассоциирован с частным случаем современной политической мифологии (мифами германского национал-социализма). А последний в свою очередь был возведен в общую закономерность на основании очевидного факта влияния в геополитическом масштабе идей национальной исключительности.

С другой стороны, магия первобытных мистических манипуляций была напрямую, без учета совершавшихся трансформаций информационного пространства в канун НТР, отождествлена германским политологом с «магией» современных идеологических манипуляций. В результате характеристики тоталитарной мифологии германского национал-социализма и его специфическая «техника» мифотворчества были возведены в ранг общей теории политического мифа, вскрывающей тайную сущность некоторого универсального феномена.

Имея перед глазами германскую практику разжигания у населения эсхатологических ожиданий наступления эры «тысячелетнего рейха», Э. Кассирер определил политический миф, как выражение спровоцированного политическим кризисом коллективного желания. Прежде всего - желания вождя. Потребность в лидере безусловно обостряется в переломные моменты политической жизни, когда обществу (или отдельным его группам) важно понизить меру формализации своей политической стратегии и тактики, придать ей максимально «человеческое лицо». В этом случае общественное сознание активно конструирует, нередко вопреки реальности, мифологизированный облик лидера из различных символов его соответствия политическим ожиданиям масс и групп.

Однако, она, потребность, постоянно присутствует и в фазе спокойного, не отмеченного социальной истерией, развития политического процесса. Любая составная часть политического процесса есть   до некоторой степени

Избранное. Опыт о человеке. М.,1998.

59 выражение коллективного желания достичь определенной цели. А миф лидера отражает эту цель (в этом Э. Кассирер был прав). Поэтому поиск политического вождя того или иного масштаба на основании мифологически отрефлексированных обществом политических потребностей постоянен и осуществляется на различных уровнях социальной структуры, от личности до нации.

Желание вождя и сама мифология вождя таким образом рождаются отнюдь не из одних только метаний массового сознания в поисках выхода из политического кризиса. Основательнее было бы утверждать, что в общем случае они рождаются из далекой от мистики общественной потребности обозначить опорные точки политического процесса и сделать его более контролируемым со стороны общества. Почему и ряд мифологических образов вождей в спокойно развивающемся обществе более вариативен, чем в кризисном, когда происходит «зацикливание» (принятое германским политологом за акт рождения мифа лидера) политического сознания на поисках «диктатора», «мессии» и т.д.

Отечественным примером подобного «зацикливания» является так называемый «культ личностей» в период между гражданской и второй мировой войнами). По некоторым формальным показателям он сходен с тем германским вариантом, который описал Э. Кассирер. Вместе с тем советский опыт политического мифотворчества межвоенной и особенно последующей эпохи (60-80-е гг.) демонстрирует известную автономность различных мифологических образов вождизма от сиюминутно возникающих общественных страхов и желаний и соответственно рациональное и более фундаментальное основание их генезиса.

Образы «первого пионера», героя-партизана, вождя «освободительного движения» против самодержавия или комсомольца-первопроходца «трудового фронта» вовсе не выражали (при том, что они очень активно функционировали в сфере пропаганды и в художественном творчестве) массовой устремленности

60 советского «обывателя» к подвигу, желания экстремальности политического существования   или   ожидания   политического   «мессии».   Эти   образы   не выражали  буквально  и   какой-либо   определенной  программы  движения   к идеологически выверенной цели политического процесса.

Утверждение, что политический миф рождается из спровоцированного кризисом общественного желания вождя не проясняет в частности парадокса послевоенного развития идейного пространства советского общества и государства. Общество стремилось к стабильности, политический консерватизм партийно-государственных структур эту стабильность обеспечивал. А политическая мифология, включая мифологию лидерского поведения, звала общество к подвигу, жертвенности, к преодолению лишений, к борьбе. Она постоянно совершенствовалась (чему немало содействовали СМИ), дополнялась новыми сюжетами и персоналиями. И она активно востребовалась всеми участниками политической жизни.

При том, что не было налицо ни общественной экзальтации и метаний общественного сознания, ни очевидной неспособности политических институтов решать соответствующие проблемы, ни неопределенности с идеологическими ориентирами. Она создавала в обществе особый психологический климат, позволявший, до некоторой степени, компенсировать очевидный дисбаланс между масштабностью идеологических целей и ограниченностью ресурсов их достижения. Но не только этим ограничивалось ее назначение.

Образ героя, вождя и спасителя, выступает постоянным сосредоточением некоторых важных для общества и его политических институтов норм мышления и поведения. Норм, которым не обязательно следовать буквально, но которые создают в обществе определенный психологический настрой на восприятие, по принципу «от противного», тех моделей поведения, которые не согласуются с общей устремленностью общества к положительной политической цели.

61

Этот образ мифологически обозначал тот уровень положительной включенности личности в политический процесс, превзойти который простому человеку было очевидно невозможно. Но одновременно образ «вождя» провоцировал в социуме очень рациональное негативное отношение к «нетерпимым недостаткам советского образа жизни», тем ценностям, которые противоречилии ценностному содержанию политического мифа вождя.

О несводимости предпосылок мифогенеза к ситуативным условиям
политического кризиса говорит и такой факт.
 С началом «перестройки»
(
которую, с некоторой долей условности, можно соотнести с той моделью
политического кризиса,
 о которой говорил Э. Кассирер) неожиданно громко
на фоне прежних идеологических установок зазвучали стереотипные суждения
о предпринимателях
 - меценатах, о малом бизнесе, как форме личного выбора,
об идиллических отношениях предпринимателей и наемных работников в
«
России, которую мы потеряли», стали очевидным выражением политических
устремлений некоторых социальных групп.
 О реальной факторности этих
мифологем
«перестроечного процесса» свидетельствуют попытки части
отечественных предпринимателей на начальном этапе своей социализации
копировать
 благотворительно-меценатскую деятельность своих

дореволюционных предшественников. Мифологемы обеспечили спокойную социализацию слоя предпринимателей в еще советском обществе и возможность последующего превращения этого слоя в класс «новых русских». Однако даже при внешнем наблюдении за конструируемым рядом мифологем предпринимательской идентичности становится заметной укорененность его элементов в истории российского общества12.

В исторической динамике стереотипного воспроизведения в общественном сознании представлений о «демидовских мануфактурах», «темном царстве» купеческого быта, «зависимости от самодержавия» и, одновременно, «объективной прогрессивности» капитализации общественных отношений и «капитанах» отечественной индустрии наблюдается определенная закономерность. Все эти социально-политические стереотипы были порождением не столько какого-либо масштабного политического кризиса в России, сколько    продуктом    длительных    общественных    дискуссий    о    судьбах    российского

62

Эти элементы продолжали бытовать и в советское время, причем с очевидной безотносительностью к текущим желаниям и ожиданиям советского общества или отдельных его групп и вне общей логики кризисов строительства социализма. Названные мифологемы фигурировали в качестве этических символов в публицистике или же использовались на правах научных аргументов в пользу той или иной оценки российского капитализма.

Причиной живучести было общественно-политическое назначение этого исторического идейного наследия, по отношению к которому идентифицировались преимущества и достижения советского образа жизни и стиля общественных отношений.

Таким образом можно заключить, что определяя социально-политический миф как спровоцированное кризисом коллективное желание, исследователь определяет в сущности лишь способ его активизации, точнее -один из способов включения (другой - отрицание, нежелание) в политический процесс. Но все это не имеет отношения к внутреннему механизму превращения той или иной социально значимой политической информации в политический миф.

Если кризис не рождает, а лишь эпизодически активирует различные пласты социально-политической мифологии, то он, очевидно, не может быть рассматриваем в качестве универсального базового критерия для обособления современных политических мифов в особый научный предмет, принципиально отличный от исторически предшествующих образцов социального мифотворчества.

Следуя рационалистической традиции Э. Кассирер полагал, что у находящегося в душевном равновесии человека не может возникнуть эсхатологических настроений и готовности к ограничениям личной свободы чьей-то властью. По этой причине в его сознании должна отсутствовать мифологическая компонента как таковая.' Пока человек действует в пределах

предпринимательства во второй половине XIX и начале XX в., в предчувствии назревавшего

63 «мирской», бытовой сферы, рассуждал германский политолог, он практически не руководствуется соображениями мифологического порядка и не ищет убежища от действительности в мифических идеях и обрядах. Это утверждение обнаруживает еще одну особенность во взгляде Э. Кассирера на политический миф современности, как на внеисторическое явление. В архаических социумах мифология и обрядность составляют непременную рациональную часть повседневной жизнедеятельности. В современной же политической практике все это проявляется, по логике рассуждения Э. Кассирера, спорадически и на мистической основе.

Надо заметить, что вслед за Дж.-Дж. Фрэзером13 Э. Кассирер акцентировал внимание на неразрывной и принципиальной связи мифа и обряда. Когда человек вступает в сферу политики с ее отличной от мирской и более сложной обрядностью его обыденное сознание уже не способно ему помочь сориентироваться в окружающем духовном пространстве. И тогда он вынужден обращаться к помощи политической мифологии, объясняющей ему смысл политического действа как определенного обряда.

Здесь ученым подмечена очень важная функциональная связь между политической мифологией и идеологией. Политический миф как бы восполняет собой те недостатки господствующих идеологических конструкций (политическая обрядность непосредственно связана с идеологией), которые обнаруживаются в периоды социально-политических кризисов. Миф становится мостом между деполитизированной (неготовой к политической активности) личностью и обществом, предельно политизированным кризисными обстоятельствами своего существования.  ';

Однако в своем рассуждении Э.Кассирер игнорирует существенный момент исторически прослеживаемой автономии политических обрядности и мифологии.   В   сферу   политики   человек   вступает   не   только   в   периоды

революционного взрыва. См: Фрэзер Д.Д. Золотая ветвь.М., 1984. 2-е изд.

64 общественных кризисов и не всегда следует сложивщимся до него обрядовым стандартам.

В революционной фазе политического процесса люди нередко делают определенный выбор и либо маскируют свою приверженность прежним мифологическим установкам демонстративным участием в новых революционных обрядах либо продолжают цепляться за привычную обрядность (показателен пример «первой волны» российской эмиграции), как спасительную соломинку перед лицом разрушающегося комплекса старых мифов и давления новых стереотипов. Нередко такое вступление бывает отмечено попыткой создать новые обряды по следам уже давно существующих мифов.

Достаточно представить, как далеко оказались разведены в историческом времени мифы национально-государственного суверенитета, вызревавшие в советских республиках в массовом и элитарном сознании в течении всего советского периода и новейшая демократическая политическая обрядность, оправдывающая их. Следовательно связь с определенной политической обрядностью также не может послужить достаточным основанием для того, чтобы выделять современную мифологию в самостоятельный предмет и игнорировать ее связь с предшествующими фазами социально-политического мифотворчества,

Таким образом теория политического мифа, предложенная Э. Кассирером, сохраняет относительную целостность если ее рассматривать вне исторической динамики политического процесса только как философскую интерпретацию некоторого феномена, развивающую традиции европейской рационалистической философии. Но она теряет это качество в применении к позитивному политологическому анализу, поскольку не дает непротиворечивого ответа на существенные для структуры политологического анализа вопросы.

65

Миф предстает у Э. Кассирера творческим процессом, но это творчество момента, творчество в экстремальных кризисных обстоятельствах, а не длительный исторический процесс выработки мифологем и их использования в организации политической жизни общества на самых различных этапах его существования, а не только во время кризисов. Само по себе это создает существенные ограничения предметного поля исследования.

Сосредоточенность на понимании мифа как момента, автономного акта интеллектуального творчества социума, связанного лишь с определенными обстоятельствами, отразилась в интерпретации Э. Кассирером процедуры мифотворчества или, как назвал ее сам ученый, «техники производства политических мифов».

Ее, полагал ученый, представляют три основных приема. Первый состоит в намеренном изменении мифотворцем функций языка. В языке начинает доминировать, по сравнению с описательной, эмоциональная функция...слово описательное и логическое было превращено в слово магическое»).

На второе место Э. Кассирер ставил конструирование политического обряда, заставляющего его участников утрачивать ощущение индивидуальности и приходить в состояние экстатического слияния с коллективом.

Третьим приемом выступает пророчествование. «Политики нашего времени, - пишет Э.Кассирер, - хорошо усвоили, что большие массы людей легче приводятся в движение силой воображения, чем простым принуждением... Пророчество стало существенным элементом новой политической технологии»1 . Более подробно этот сюжет будет рассмотрен далее. Здесь же заметим, что предложенная Э. Кассирером схема производства политических мифов есть, по существу, упрощенное изложение одной из систем идеологической пропаганды, причем, выведенной из определенного исторического контекста.

Кассирер Э.Техника политических мифов. С. 160.

66

Возможно благодаря этой очевидной связи с проблемами идеологической борьбы данная версия техники мифотворчества получила живой отклик в отечественной пост-советской научной и публицистической литературе. Она хорошо, как будет видно далее, сочеталась с унаследованной современной отечественной наукой традицией идеологизированного подхода к проблеме политического мифа, которая многие годы бытовала в отечественной марксистской литературе и одновременно (поскольку появлялась схема для конструктивной критики «советской тоталитарной идеологии») создавала основание для критики пересмотра марксистского теоретического наследства.

Приверженцы теории Э. Кассирера среди современных отечественных политологов не замечают (когда вслед за германским мыслителем делают акцент на мистичности и уникальности «техники» современного политического мифотворчества и на этом основании превращают исследование современных мифологем в самодостаточный предмет), что изменение функций языка может иметь и рациональное объяснение. На эту проблему, а также на совершение определенных (в известном смысле обрядовых) действий как на составные универсальные элементы мифогенеза обращал внимание известный отечественный филолог и философ А.Ф. Лосев15.

Русский ученый вел речь о мифогенезе как исторически едином процессе, который можно условно дифференцировать по фазам (античное, средневековое, новое мифотворчество) ради конкретизации предметных рамок и обоснования некоторых нюансов методологии. Но который невозможно расчленить на самостоятельные «техники», соответствующие изолированным во времени и пространстве реалиям социального мифотворчества. Потому, что реальной изоляции техник политического мифотворчества, как и любых других «техник» социального быта не могло быть с тех пор, как общество зажило внутренне единой цивилизованной жизнью.

Лосев А.Ф. Знак, символ, миф: Труды по языкознанию. М.,1982.; Его же.   Философия. Мифология. Культура. М.,1991.; Его же. Диалектика мифа // Диалог. 1992.2. С.14.

67

Изменение структуры информационного пространства и усовершенствование информационных технологий лишь расширяло границы того исторически единого предмета научного анализа, каким исторически предстает социальное мифотворчество во всех его проявлениях.

Выделение современной политической мифологии в самостоятельный предмет, требующий уникального метода, было и остается продиктованым стремлением политологов понять диалектику процесса идеологического творчества политических институтов.

Если идеология претендует на научную рациональность содержания и рациональную системность формы, то должно же быть нечто в духовном творчестве социума, что выступает ее «alter ego», теневым эквивалентом в политической жизни. Нечто, мешающее обществу адекватно реагировать на выраженные в идеологии конструктивные намерения политических институтов. Эту ситуацию для большей понятности уместно рассмотреть на примере марксизма.

Марксизм представил социально-политическое мифотворчество продуктом разложения некогда прогрессивной и конструктивной буржуазной идеологии и одним из главных орудий классовой борьбы, направленной на дискредитацию революционной идеологии. В рамках этого учения был предложен вполне приемлемый по интеллектуальным и общественно-политическим обстоятельствам XIX века проект ответа на вопрос об отношении мифа к истине и лжи.

В марксистском варианте ложность мифа изначально обусловлена свойствами той реакционной идеологии господствующих классов, в рамках которой он рождается и функционирует в качестве средства манипуляции массовым политическим сознанием. Из этого следовало, что проблема политического мифа - это проблема практики политической борьбы. В данном плане марксизм максимально сближал миф с объективной реальностью политического процесса. Но миф в марксистской интерпретации представал не

68 столько как фактор политического процесса, сколько в качестве его побочного продукта, не имеющего перспектив развития. В качестве инородного тела миф оказывался включенным в политическую жизнь общества. Уничтожение условий для функционирования реакционной идеологии повлечет за собой и ликвидацию социально-политической мифологии как ложного знания о политической действительности.

Эта теоретическая схема хорошо сочеталась с теми новыми обстоятельствами, которые внесла в европейскую социальную жизнь растущая информатизация. Средства массовой информации стали важным инструментом в практической политической борьбе, что и отразилось в высказывании К. Маркса: «До сих пор думали, что создание христианских мифов было возможно в Римской империи только потому, что еще не было изобретено книгопечатание. Как раз наоборот. Ежедневная пресса и телеграф... фабрикуют больше мифов (а буржуазные ослы верят в них и распространяют их) за один день больше, чем раньше можно было изготовить за столетие»16.

В политической полемике по естественным причинам не акцентировалось внимание на моменте, который выходит на первый план вместе с постановкой проблемы научного анализа ситуации. Как могло человечество не одно тысячелетие своего политического развития, вплоть до момента создания новейших научно выверенных идеологий, руководствоваться ложными мифологическими ориентирами и установками? И при этом создавать оригинальные имперские и национальные политические системы, решать насущные задачи административного управления и контроля геополитических пространств.

Обойти этот вопрос и остаться в рамках научного подхода можно только допустив существование современного политического мифотворчества, как уникального по своим ролевым и сущностным характеристикам явления. Что и нашло отражение в выше цитированном высказывании К. Маркса.

16 Маркс К, Энгельс Ф. Соч. Т. 33. С.215.

69

В развитие этого подхода в отечественных марксистских политологических исследованиях понятия «миф» и «политический миф» стали непременным атрибутом буржуазной политики не соотносимым с прежним опытом социального мифотворчества . Склонность к мифотворчеству оценивалась как перманентное свойство буржуазной идеологии, как способ решения ее высшей задачи - замаскировать существо классовых отношений в мире капитала. Поскольку «советская идеология» и «буржуазная идеология» противопоставлялись, как перманентные истина и ложь, понятие «политический миф» приобретало классово-агрессивный, соотносимый с динамикой современного этапа политических процессов в мире в 60-80-е гг. XX в., и однозначно негативный смысл. Причем такой подход имел место, как со стороны отечественных критиков буржуазной социальной практики и идеологии, так и со стороны зарубежных критиков коммунистической идеологии и политики18.

В этом плане позитивистская и марксистская линии представления о факторных возможностях политического мифа в политическом процессе пересекались.

Известный французский политолог А. Сови в книге «Мифология нашего времени» (1966), используя понятие «миф» в качестве разного рода измышлений, иллюзий, ложных информации, расхождений между научными взглядами и общепринятыми мнениями, усматривал источник мифа в намеренной игре на невежестве людей политических партий и лидеров. А. Сови утверждал, что социально-политические мифы, в отличие от прочих форм социального интеллектуального творчества, опираются на группы фактов, которые наука не в силах полностью объяснить или опровергнуть. Длительное существование социально-политических мифов ученый объяснял тем, что идеологическая сфера наименее подвержена давлению научной критики.

Богданова М.А. Роль мифа в политическом сознании. Ростов н/Д,1992. С.2. См.,например: Беляев А. Вся чернильная рать. Что и как пишут о нашей стране советологи США и Англии. М., 1983. С. 32, 36.

70

Комментируя эту точку зрения, отечественный специалист в области архаической мифологии Ф.Х. Кессиди19 утверждал: «Современный... социальный миф - один из способов глобального одурманивания масс в капиталистическом обществе наших дней. Во всяком случае, возможность намеренного использования мифа для извращения действительных отношений и, в то же время, возможность их правильного понимания придают предмету совершенно иные черты. Это свидетельствует ... об отличии древнего мифа от современного идеологического феномена» . Способность современного политического мифа к внутреннему саморазвитию, в связи с развитием политического процесса, названными авторами отрицалась.

Эти примеры показывают, что задача дать рациональное объяснение иррациональному, то есть политическому мифу, решалась за счет того, что миф как реальность в трудах аналитиков переставала быть живой, внутренне единой объективной реальностью. Взамен, в зависимости от субъективных политических предпочтений исследователя, конструировался некоторый отвлеченный от реальности предмет, научное назначение которого заключалось лишь в том, чтобы оправдывать интерес политической науки к альтернативным ему предметам, таким как идеология, наука, религия.

Фактически проблема политического мифа вынуждала позитивизм и марксизм отступать от видения в историко-политическом процессе результата действия преимущественно объективных факторов. Получалось так, что намеренно созданная идеологическим противником теоретическая конструкция политического мифа способна решающим образом влиять на развитие политического процесса, блокировать его прогрессивный поступательный ход.

Само по себе это теоретическое противоречие могло бы очень плодотворно      повлиять      на      осмысление      проблемы      эффективности

Его позиция, будучи позицией исследователя, хорошо знакомого с общей исторической динамикой социально-политического и прочих форм мифотворчества, наглядно демонстрирует сугубо политическую подоплеку выделения современного мифотворчества в особый предмет политологического анализа.

Кессиди Ф.Х. От мифа к логосу. Становление греческой философии. М., 1972. С.58-59.

71 мифологического фактора в политике и обеспечить более четкое понимание отечественными политологами и практикующими политиками различия между политтехнологиями (особенно в их российском варианте) и политической наукой. По стечению обстоятельств, по итогам поиска отечественной политологией выхода из данного противоречия, политическому мифу досталась роль индикатора, определяющего принадлежность тех или иных политических идей к сфере PR и их недоступность для научного анализа.

В 60-е годы проблема политического мифа в отечественной политической науке становится самостоятельным направлением при исследовании феномена идеологической борьбы и идеологических диверсий. Доказательство правильности «своей идеологии» должно было по научным стандартам того времени сопровождаться разоблачением враждебных идеологических доктрин и включенных в их структуру политических мифов.

Самым эффективным приемом такого разоблачения чаще всего становилось сведение понятия «политический миф» с научного уровня на уровень обыденного сознания, то есть простое отождествление его с понятиями «сказка» и «басня». Как верно заметил П. Гуревич, «в новейших истолкованиях под мифом подразумевают некритически воспринятое воззрение»" .

В таком ракурсе политический миф окончательно лишался четкости предметных контуров и методологическая инициатива переходила от политологии к психологии девиантных форм поведения и мышления. Упоминание о мифе в контексте рассуждений об идеологической диверсии подразумевало, что он, как создание сугубо искусственное, имеет вариативную структуру. И вариативность эта зависит от воли и намерений мифотворца.

Такую структуру можно зафиксировать в данном конкретном случае и изучить. Но нет принципиальной необходимости исследовать ее историческую

Гуревич П. Мифология наших дней // Свободная мысль. 1992. №11. С.43.

72 динамику. Ведь мифотворец ориентируется не столько на исторический опыт социума, сколько на заказ политических институтов.

Вероятно этот возведенный самим научным сообществом интеллектуальный барьер воспрепятствовал появлению в 1960-1980-х годах специальных разработок по вопросам структуры и логики развития социально-политической мифологии в макроисторической перспективе. Исследователей больше интересовал миф в качестве итогового результата политического развития общества, миф, как продукт политического момента   .

Пост-советская наука и публицистика унаследовали традицию
«
распредмечивания» социально-политической мифологии под

соответствующую политическую конъюнктуру 3.

Например,  В.М.   Пивоев  в  своем  учебном   пособии    со  ссылкой  на известного французского социолога Ж. Астра и его определение идеологии как     «концептуальной     мифологии»       обосновывает     свой     интерес     к идеологическому аспекту проблемы мифотворчества с помощью афоризма. В нем заключен определенный методологический принцип: «Всякая мифология

j. 24

идеологична, всякая идеология мифологична»   .

В таком определении был своего рода революционный момент отечественного мифоведения. Формально устранялась почва для прежде имевшего место в отечественной политологии противопоставления «правильной» идеологии, как продукта научной мысли, и социально-политической мифологии, как продукта социального творчества.

Однако оно, это определение, в полном согласии с прежней традицией ориентировало  исследователя  на поиски   идеологического  смысла  во   всех

" См.,например: Прохоров И.А. Социальные и гносеологические корни современных мифов, их природа и функции: Автореф.дис. ...канд.филос. наук/МГУ. М., 1983. 16 с. "J См.,например: Осипов Г.В. Мифы уходящего времени // Социологические исследования. 1992.6. С.3-14.; Сафуанов Ф. Именем народа, или мифы идеологии и структура политического сознания // Диалог. 1994.2. С.30-35.; Одесский М.П. Миф о вампире и русская социал-демократия: Очерки истории одной идеи // Литературное обозрение. 1995.3. С.77-91.; Дубицкая В.П. Телесериалы на экране и в постсоветской мифологии // Социологические исследования. 1996. С.77-82.

73 формах     социального     мифотворчества,     независимо     от     обстоятельств политического процесса.

Традиция ограничения проблемы социально-политического мифа рамками современного этапа политического процесса, как можно предположить, не скоро будет преодолена если учесть, что современная российская политическая действительность постоянно актуализирует именно такой ракурс ее видения научным сообществом России.

Показательно, как в политологических сочинениях последних лет трактуются причины активизации политической мифологии. Обычно в первом ряду причин фигурируют масштабные экономический, политический и идеологический кризисы Российского государства. Это подразумевает, что современное социально-политическое мифотворчество столь же уникально, как и породившие его российские кризисы.

Такой ход рассуждений естественен для представителей отечественной интеллектуальной элиты, поскольку он снимает с нее бремя ответственности за смену ценностных ориентиров политического развития общества, которые если не вызвали, то существенно углубили экономический, политический и идеологический кризисы. Во всяком случае присутствие в повседневной практике партий и движений историко-политических мифов, довольно полный перечень которых предлагает В.И.Буганов, является делом рук российской интеллектуальной элиты, хотя сам автор и представляет их как спонтанные этические деформации и заблуждения рассудка25.

Но подобный механизм снятия ответственности с определенной социальной группы со всей очевидностью работает против научного понимания мифогенеза, как единого процесса, сопутствующего историческому движению отечественного политического процесса.

Пивоев В.М. Миф в системе культуры. Петрозаводск. 1991. С.128-129.

Буганов В. И. Размышления о современной отечественной исторической науке // Новая и новейшая история. 1996.1. С.77'-87.

74

Оправданием невнимания к исторической динамике социально-политической мифологии обычно служит утверждение о слабости исторических традиций российского общества, об исконности тоталитарных тенденций в его политической жизни, о перманентной кризисности его развития.

В других случаях сведение всего процесса политического мифотворчества в российском социуме до уровня краткого предисловия к современной идейной продукции политтехнологий мотивируют «массовизацией» политического сознания, понимаемой как внутренняя готовность смотреть на мир глазами других26.

Или связывают утверждение об уникальной и мистической готовности современного российского социума к мифотворчеству и мифопотреблению с

77"

последствиями военных катастроф, пережитых российским обществом   .

Или же просто с тем опять же уникальным фактом, порожденным современностью, что политическое сознание современных социумов изначально имеет массовый характер и с готовностью воспринимает навязываемые ему «сверху» идеологические штампы   .

Во всех случаях искуственное отделение современной фазы социально-политического мифотворчества в уникальный предмет научного анализа побуждает исследователей искать причины возникновения или же активизации социально-политического мифа вовне свойств той информации, которая своей политической востребованностью обеспечивает историческую живучесть мифологем. Окончательный приговор современной науки - политический миф искусственно продуцирован и по-современному уникален - не может удовлетворить    методологическую    потребность    исследования,    ставящего

См.: Юсифова Г.Ю. Социально-историческая природа массового сознания: Автореф.дис. ...канд.филос. наук/БГУ. Баку, 1995. С.11-12.

77

Слесарев А.А. Мифологическое мышление и образ жизни. Новые грани философского и социально-политического мышления. М., 1994. С.86-92.

75 задачей показать политическую жизнь общества через призму протекающих в

нем процессов различной исторической длительности творчества. Такое исследование подразумевает поиск естественных, исторически обусловленных точек соприкосновения в рамках единого предмета анализа между различными проявлениями политического мифотворчества.

Таким образом на протяжении XIX и XX столетий в европейской и отечественной гуманитарной науке сложился устойчивый комплекс представлений о сущности социально-политической мифологии, как уникального элемента современной политической жизни. Он сложился в результате довольно распространенной в методологии гуманитарных наук попытки превратить реальность как предмет научного анализа в артефакт, служащий научному сообществу лишь инструментом для конструирования объяснений и оправданий современных острых политических проблем.

В мифологическом элементе многие политологи видят то, что «принято» видеть по канонам философской «классики». Это помогает закрывать лакуны в научном объяснении «трудных мест» в настоящем и прошлом российской политики. Такой чисто инструментальный подход к проблеме политического мифотворчества противоречит базовому принципу научности. Тому соображению, что наука должна стремиться к максимально адекватному описанию и интерпретации реальности, что если политического процесс изменчив, то свою историю должны иметь и его идейные факторы , каковыми выступают идеология, наука и социальная мифология.

Относительно первых двух компонентов момент исторической изменчивости обычно хорошо заметен и легко фиксируется научными средствами. Поскольку границы предмета в этом случае задают само научное сообщество и сама политическая элита, продуктом деятельности которых являются    наука   и   идеология.    Предметные    же    границы    политической

то

Левада Ю. Размышления вслух об альтернативах нашей истории и нашего сознания, навеянные статьями современных авторов и одной старой притчей // Знание-сила. 1989.2.

С.12.

76 мифологии объективно более неопределенны, поскольку в ее создании участвует весь социум и на протяжении всей своей политической истории. Сфера приложения политических мифологем гораздо шире, чем у идеологем и научных идей. Момент исторической изменчивости здесь имеет более сложную конфигурацию и его труднее проследить.

Историческая укорененность мифологемы может заключаться в наличии прежде в политическом процессе других понятий и образов, выполняющих ту же задачу, что и она. Новизна же порой проявляется в возврате социума к прежде имевшим место образцам мышления и поведения.

Это тот уровень, следуя терминологии А. Лосева, «диалектики политического мифа», который невозможно обнаружить, концентрируя исследовательские усилия только на современных и тем более искуственно продуцированных образцах политического мифотворчества.

Если мифология политической жизни изменчива, если у нее есть своя история, то следовательно теряет всякий смысл дистанцирование в структуре предмета политологического анализа современной политической мифологии от предшествующих ей форм. Значит и специфику политического мифа как одного из ряда исторически найденных человечеством способов обращения с ценной информацией следует искать не там, где ее принято искать. Не в мистификации отдельных политико-мифологических конструкций и мифотворческих техник, не в их привязке к политической конъюнктуре, а в исторически сложившихся, национально-своеобразных механизмах подключения этой информации к обслуживанию нужд политического процесса.

Специфика заключена в назначении мифологической информации, в ее способности аккумулировать общественный опыт прежней политической жизни и в соответствующем направлении влиять на ход политического процесса.

77 1.2. «Миф», «стереотип», «чуждая идеология»: тупики оценочного подхода.

Для полноты характеристики проблемы социально-политического мифа необходимо сделать одно отступление. Вполне автономно от вышепредставленных теоретических подходов обнаружила себя тенденция обозначать факты и явления, попадающие под понятие «социально-политический миф», принятым в социологической и психологической науках понятием «социальный стереотип».

Делалось это в тех случаях, когда акцентировалось внимание на стабилизации ценностных ориентации социальных групп в политическом процессе. Это были частные ситуации, когда необходимо было рационально объяснить внешне нелогичное поведение социальных групп: ввести в объяснение ситуации момент рациональной логики. Если предположить, что по структуре, функциям и содержанию социально-политический миф есть политическая разновидность стереотипов массового сознания, то появится возможность понять логику политического процесса, анализируя достаточно универсальную (свойственную всем сферам жизнедеятельности человека) мыслительную процедуру. Правомерно ли отождествлять «социально-политический миф» и «социальный стереотип», взятый в политическом контексте?

В социологических и политологических сочинениях последних лет указывается, что первым в научный обиход термин «стереотип» для обозначения научного понятия (дословный перевод с греческого - твердый отпечаток) ввел в 1922 г. американский журналист и исследователь деятельности средств массовой информации У.Липпман   .

Дилигенский Г.Г. Социально-политическая психология. М.,1994.С.25.; Агеев B.C. Перспективы развития этнопсихологических исследований // Психологический журнал. М., 1988.Т.9.З.С.35.

78 Однако необходимо заметить, что значительно раньше У.  Липпмана

понятие «стереотип» использовал В.О.Ключевский, для характеристики политико-психологических ситуации в обществе (например, описание реакции народа на смерть Петра I)   .

Такое уточнение необходимо не ради поддержания престижа отечественной науки. У. Липпман подошел к определению понятия «стереотип» именно с содержательно-функциональной стороны. «Стереотипом» он называл распространенные и предвзятые представления о членах этнических, политических и профессиональных групп. Прочие аспекты проблемы «стереотипа» для него, вероятно, как для исследователя средств массовой информации не были важны.

Такое понимание «стереотипа» по существу было идентично распространившимся позднее трактовкам политического мифа как искусственно созданной ложной формы отражения политических реалий. Как человек хорошо знакомый с типографским делом за образец для моделирования семантики термина «стереотип» У.Липпман, вероятно, взял специальный типографский термин. В прямом своем значении стереотип - это монолитная печатная форма, матрица, то есть то, во что искусственно вмещена некоторая информация.

В переносном смысле эта информация должна быть специально подобрана в соответствии с определенными задачами воздействия на массовое сознание, с установкой на провоцирование желаемого эмоционального эффекта.

В.О. Ключевский применил понятие «стереотип» для описания
естественно
       возникшей политической ситуации в русском

позднесредневековом обществе, не знавшем практики манипулирования массовым     сознанием     посредством     СМИ.     Единственным     и     весьма

Ключевский В. О. Курс русской истории. М., 1937. Ч. 4. С. 237.

79 несовершенным    орудием    такой    манипуляции    можно     считать    лишь

православные церковные структуры того времени.

Термин «стереотип» означает у В.О. Ключевского нечто естественно, исторически возникшее, оказывающее конструктивное (стабилизирующее) воздействие на потрясенное массовое и индивидуальное сознание. Как видно из общего контекста рассуждений В.О. Ключевского, смысловая нагрузка понятия «стереотип» у него сближается со смысловой нагрузкой понятия «традиция политического поведения».

Такое истолкование понятия «стереотип» очень общо, основано на следовании тем представлениям, которые закреплялись в языке русского образованного общества второй половины XIX века гимназическими курсами греческого и романо-германских языков. Термин «стереотип» переводился и понимался как аналог понятия «традиция». Но при том он с таким смысловым содержанием более точно отражал другой, не выделенный У. Липпманом, момент. А именно положительное социальное значение и связь свойств, функций, механизмов социального стереотипа с политическими изменениями. Можно сказать, что смысловые содержания понятия «стереотип» у У. Липпмана и В.О. Ключевского взаимно дополняют друг друга.

Современная отечественная политическая и социологическая мысль в большей степени склонна использовать понятийный аппарат, который ей предлагает западная наука. В публикациях последних лет доминирует липпмановская традиция понимания «стереотипа» в политике.

Например, в книге Т.Е. Васильевой понятие «стереотип» трактуется так: «В последнее время понятие "стереотип" все чаще употребляется для характеристики процессов, происходящих в рамках той или иной культуры, идеологии, государственной политики и т.п., которые обусловливают трансформацию основополагающих социокультурных ценностей народа, нации, государства и сопровождаются бесконтрольным тиражированием этих

80 ценностей   (чаще   имеющих  негативное,   нежели   позитивное   значение  для восприятия их другими)»   .

Здесь «стереотип» выступает как политический фактор, искажающий естественную историческую традицию и дезориентирующий массовое сознание. Причем его существование обусловлено, как можно понять, наличием средств массовой информации для «бесконтрольного тиражирования». Тем самым хронологические рамки существования стереотипа как феномена массового сознания, допустим, европейских стран сжимаются до последних 200-100 лет, а для остального мира, лишь в последние десятилетия существенно охваченного средствами тиражирования информации и пользующегося традиционными способами информационного обмена, проблема социального стереотипа вообще дезактуализируется. В воззрениях автора ценно то, что стереотип рассматривается им в качестве процесса.

На связь социального стереотипа с политико-идеологической сферой указывается в сочинениях Б.Ю. Берзина, П.С. Гуревича, Ю. Левады , и оценивается она далеко не положительно.

Так в монографии П.С. Гуревича читаем: «Ненаучной идеологии присуще широкое использование тех или иных мифологических тем, например образ мученика, избавителя, всевозможные пророчества и посулы (золотой век, судный день,  тысячелетний рейх),  стереотипы  "злого  начала",  демонов и

33

т.д.»   .

В другой научной публикации последствия влияния «социального стереотипа» на сферу практической политики описываются еще более мрачно: «...истина    становится    неотличимой    от   лжи,    убеждение    перерастает   в

Васильева Т.Е. Стереотипы в общественном сознании (Социально-философские аспекты). М.,1988. Сб.

Берзип Б.Ю. Политическое самосознание социальной группы: Автореф. дис... докт. филос. наук / УГУ. Екатеринбург, 1994. 48 с; Гуревич П.С. Социальная мифология. М.,1983.; Левада Ю. Размышления вслух об альтернативах нашей истории и нашего сознания, навеянные статьями современных авторов и одной старой притчей // Знание - сила. 1989.2. С. 11-17.

Гуревич П.С. Социальная мифология. М., 1983. С. 83.

81 предубеждения, категориальный стереотип превращается в имидж, а люди в обезличенную и манипулируемую «одинокую толпу»34.

Такие трактовки факторных свойств социального стереотипа в трудах отечественных исследователей можно было бы отнести на счет времени, в которое они создавались (1980-е годы), и давления официальных установок советской пропаганды. Но нечто подобное находим и в сочинениях Г.Г. Дилигенского. Характеризуя состояние общества с ограниченным информационным полем, он отмечает склонность людей в нем мыслить по принципу «конфигуративной атрибуции», то есть приписывать причины негативных явлений действиям конкретных злых сил.

Одну из предпосылок выбора «злой силы» в политической игре Г.Г. Дилигенский видит в господствующих социальных стереотипах. Подразумевается, что буржуазно-либеральной идеологии мифологический тип мышления не свойственен. Он - лишь частный атрибут «тоталитарных» идеологий, не имеющий корней в «дототалитарном» состоянии политической сферы. Либеральную идеологию и оплодотворенное ею массовое сознание видный отечественный исследователь превращает в апофеоз «научной истины» тем же способом, каким прежде идейные противники либерализма отождествляли с научной истиной революционные идеологии. Тупиковый характер оценочного подхода здесь обнаруживается очень наглядно.

Отказ от выяснения каких-либо объективных связей между идеологией, мифологией и другими стереотипами как элементами единого интеллектуального процесса порой возводится в ранг фундаментального методологического принципа. Автор одной из перспективных программ историко-политических и социокультурных исследований М. Коллеров заявляет: «Наша программа - только высочайшего класса текстология, история текста, история языка, история терминологии, мысли, идеологических блоков,

Семендяев О.Ю. "Эффект стереотипизации". Теоретическое обоснование манипулирования массовым сознанием в социологии США // Социологические исследования. М., 1985.1. С.164-165.

82 стереотипов, то есть атомарный подход. Только он дает и свободу умозаключений и качество исследования»35. В данном теоретическом рассуждении «идеология» и «стереотип» разведены как «атомы» (в духе философии атомизма Пьера Гассенди) и даже обособлены от «мысли», понимаемой, видимо, как нечто априорно рациональное.

Специфика или сходство смысловой нагрузки понятий «политический миф», «идеология», «социальный стереотип» задаются в этих случаях произвольно, с расчетом на то, чтобы явственнее выделить особость идейно-политической позиции конкретного исследователя, подчеркнуть меру общей политизированности его методологических установок. Естественный по политическим обстоятельствам в советский период, сегодня такой принцип обращения с понятийным аппаратом политико-мифологических исследований представляет собой в большей степени собственно исследовательскую традицию.

Разобраться в ее современной природе помогают некоторые заметные особенности исследовательских процедур. В частности отсутствие ясных объективных критериев для моделирования применяемых понятий. Границы смысла данного понятия задаются, как правило, теми смыслами, которые исследователь готов вложить в прочие элементы применяемого им понятийного ряда. Применительно к политико-мифологической проблематике это правило можно распространить и на самый первичный, исходный уровень методологии. Как справедливо отметил один из исследователей проблемы соотношения рационального и иррационального начал в психике человека, рациональный принцип конструирования смысла понятия сначала должен быть принят и только после этого могут быть эффективными аргументы и опыт  .

Такая подвижность научного языка в принципе оправдана, потому что позволяет   ему   поспевать   за   изменчивой   политической   реальностью.   Но

"1С.

Новое поколение российских историков в поисках своего лица // Отечественная история. 1997.4. С. 120. Муталимов А.Э. Этническое самосознание (принципы исследования). Саратов, 1996. С.26.

83 принимая   ее   как   данность,   важно   учитывать   ее   влияние   на   общую конфигурацию исследовательского текста и на распределение смыслов между элементами понятийного ряда.

Справедливость данного положения можно подтвердить на конкретных примерах моделирования научных текстов. Так, например, В.А. Иванов, следуя в русле традиции отождествления социально-политического мифа с буржуазной идеологией, достаточным критерием считает классовую принадлежность. Соответственно различие смыслов понятийного ряда оказывается привязано к общему исходному представлению о базовых свойствах политической культуры двух «мировых систем». Автор создает как бы две модели идеологии, одна из которых соотнесена с «мифами» и «стереотипами», а другая с наукой. Закономерно, что весь пафос его книги оказывается направлен на то, чтобы противопоставить иррациональным буржуазным     трактовкам     политического     развития     рационалистическую

37    тт

марксистскую . Но сама структура рассуждения подразумевает, что люди в буржуазном обществе менее склонны к научной рефлексии чем в социалистическом и «их» наука вовсе не наука.

Другой вариант той же закономерности представляет диссертационная

то

работа О.С.Олейник . Общий ее смысл в том, что в переходные и кризисные периоды жизни общества доминирует иррациональная мотивация мышления и поведения, а в стабильные - рациональная. Соответственно достаточно жестко ограничивается смысл понятий «миф» и «стереотип». Они идентифицируются как явления иррациональные и противопоставляются некоторой универсальной модели рациональной идеологии, содержащей научную истину.

Соответственно автор выводит и универсальный критерий для идентификации смысла понятий: рациональной можно назвать ту последовательность мыслительных действий, которая ведет к определенной

Иванов В.А. Политическая психология. М., 1990.

Олейник О.С. Рациональное и иррациональное в социальном поведении: Автореф. дис. канд. филос. наук / СПИ. Ставрополь, 1995. 24 с.

84 цели, к наибольшему практическому результату при наименьшей затрате сил. Мыслительная процедура противоположного свойства иррациональна 39.

Тем самым О.С. Олейник воспроизводит идею классиков европейского эмпириокритицизма Э. Маха и Р. Авенариуса о том, что критерий истинности всякого познания состоит в достижении максимума знания с помощью минимума познавательных средств. В философии эта идея известна как «принцип экономии мышления» и в отечественной научной литературе она была неоднократно критически рассмотрена, начиная с известной работы В.И.Ленина «Материализм и эмпириокритицизм».

Само по себе такое представление нельзя признать ложным. Но оно недостаточно для позитивного политологического исследования, в котором применение такого критерия будет выглядеть слишком искусственно. Именуемый иррациональным стереотип мышления (например, тот же социально-политический миф) более всего экономит психическую энергию индивида и социума и часто быстрее всего дает практический результат. Это касается не только политической, но и бытовой (рецепты, инструкции, советы, запреты-табу и т.д.) и научной сферы (алгоритмы,