35557

ВОСТОК/ЗАПАД. Региональные подсистемы и региональные проблемы международных отношений

Книга

Международные отношения

Пространственные границы таких систем носят вполне условный характер. Подсистемы Европы или АзиатскоТихоокеанского региона хотя и отличаются характером своих отношений со средой однако не только существуют в реальности но и имеют некоторые пространственные границы часто весьма условные. Уолтца стал фактически общепринятым в науке о международных отношениях пусть в некоторых странах он напрямую и не ассоциировался с его именем подход М. Под глобализацией здесь и далее понимается возникновение новой системы мирового хозяйствования...

Русский

2013-09-16

2.68 MB

283 чел.

Московский государственный институт

международных отношений

(Университет)

ВОСТОК/ЗАПАД

Региональные подсистемы и региональные проблемы международных отношений

Учебное пособие

Под редакцией А.Д. Воскресенского

Рекомендовано Учебно-методическим объединением вузов

Российской Федерации по образованию в области

международных отношений в качестве учебного пособия

для студентов, обучающихся по специальности

и направлениям «Международные отношения»

и «Регионоведение»

Редакционный совет:

Л.В. Торкунов (председатель), М.В. Ильин, Ю.М. Колосов,

Н.Н. Ливенцев, А.Ю. Мельвиль, А.К. Сорокин,

И.Г. Тюлин, О.Г. Ульциферов

Рецензенты: И.Г. Тюлин, Е.Д. Халевинская, С.Г. Лузянин

Научные редакторы: АД. Воскресенский, Н.П. Малетин

В 78 Восток/Запад: Региональные подсистемы и региональные

проблемы международных отношений. Учебное пособие / Под редакцией А.Д. Воскресенского. — М.: Московский государственный институт международных отношений (Университет); «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2002. - 528 с.

В учебном пособии, подготовленном международным коллективом авторов из России, Китая, Индии, рассматриваются дискуссионные геополитические вопросы, связанные с функционированием региональных подсистем международных отношений.

Книга представляет собой учебную литературу нового типа — с многомерным взглядом на дискуссионные проблемы, с большой долей аналитического компонента и ориентированную как на студентов, так и на исследователей и широкий круг читателей, интересующихся мировыми и региональными проблемами.ISBN 5 - 8243 - 0261 – 8

Московский государственный институт международных отношений (Университет), 2002. Коллектив авторов, 2002. «Российская политическая энциклопедия», 2002.

Предмет и задачи изучения региональных подсистем международных отношений

Объект познания как система функционирует в среде и взаимодействует с другими системами. Из этого положения вытекает целый ряд важных выводов. Во-первых, в основе системы должен лежать материальный объект. Во-вторых, так как человек вырабатывает свой способ отношения к действительности и собственному бытию посредством определенных психических процессов, то появляются нематериальные духовные системы, ориентированные на человека и взаимосвязанные с материальными. В-третьих, структура системы определяется сформулированной целью, так как каждая система состоит из ряда специфичных по решаемым задачам элементов. Таким образом, под системой можно понимать особую организацию специализированных элементов, объединенных (или объединяемых) в единое целое для решения конкретной задачи или выполнения определенной функции. Основное качество системы (целостность) заключается в не сводимости ее свойств к свойствам элементов, и наоборот. Иными словами, система — аналитически созданный объект анализа, характеризующийся рядом переменных факторов, не теряющих идентичности с течением времени, т.е. система — это общность элементов, отличающаяся от составляющих ее единиц.

Системе присуще свойство развиваться, адаптироваться к новым условиям путем создания новых связей между элементами системы, а также элементов системы (подсистемы) со своими локальными (частными) целями и средствами достижения. Отношения между составляющими системы или ее внешним окружением категорируются по степени различия, амбивалентности и являются отношениями тождества, различия, противоположности (или противоречия). Любое из несовпадений между составляющими системы на качественном уровне может вылиться в нечто новое (новое качество или новый элемент), не присущее изначальной системе. Организуясь как самостоятельное, это образование несет в себе категорию отрицания. Цикл завершается сосуществованием двух образований — старой системы и нового образования, приобретающего законченную форму и, быть может, становящегося новой самостоятельной системой. Источником нового в системе могут быть как внутренние противоречия между элементами системы, так и внешние — между системой и средой.

В теории систем термин противоречия часто заменяют понятием конфликт. Именно поэтому проблематика конфликтов и безопасности выделена в настоящей работе в отдельный, заключительный отдел. Некоторые исследователи рассматривают конфликт как частный случай взаимодействия динамических систем, включающих также единство, содружество, содействие, симбиоз. Теория систем позволяет рассматривать всю систему как совокупность участников со своими взаимоотношениями, а взаимодействующие стороны интерпретировать как элементы этой системы со сложными связями между собой.

Основными свойствами любой системы являются: взаимосвязь среды и системы (внешняя характеристика системы); целостность, определяющая ее внутренние свойства (характеристики), т.е. внутреннее единство, принципиальная несводимость свойств системы к сумме свойств составляющих ее элементов; гомеостаз, т.е. соблюдение некоего динамического равновесия, гарантирующего поддержание параметров в определенном диапазоне; информационность, т.е. методы воплощения информационной сущности сигналов и способов кодировки передаваемых системой сообщений (семантика и семиотика системы).

При применении теории систем нам также понадобится определить следующие понятия:

состояние системы — совокупность параметров, характеризующих функционирование системы, которая однозначно определяет ее последующие изменения;

структура — совокупность функциональных элементов системы, объединенных определенными связями;

модель — специально синтезированный для удобства исследования объект, который обладает необходимой степенью подобия исходному, адекватной целям исследования;

движение системы — изменение состояния системы, обусловленное внешними и внутренними причинами;

управление системой — особым образом ориентированное воздействие на систему, которое обеспечивает придание ей требуемых свойств или состояний.

Еще одним важным свойством системы является ее безопасность. Понятие безопасности имеет две стороны — внешнюю, т.е. определяющую воздействие объекта на среду, и внутреннюю, т.е. характеризующую свойства сопротивляемости объекта по отношению к действиям среды. Таким образом, внешняя безопасность — это способность системы взаимодействовать со средой так, чтобы не происходили необратимые изменения или нарушения важнейших параметров, характеризующих допустимое состояние среды. Внутренняя безопасность — характеристика целостности системы, т.е. способность системы поддерживать свое нормальное функционирование в условиях внешних и внутренних воздействий. Следовательно задачей безопасности является определение угрозы распада системы в целях своевременного принятия мер по недопущению этого процесса.

Вне зависимости от того, является ли система естественной или искусственной, планируемой или существующей, она отражает некоторую объективную реальность. Иными словами, функционирующая система обладает свойствами, носителями которых является существующая реальность. Однако оценивать эти свойства может только над системная структура, т.е. для вынесения суждения о системе (подсистеме) надо выйти из нее (показатель качества системы есть мера субъективной оценки объективной действительности).

Системный подход становится достоянием науки о международных отношениях с середины 50-х годов XX в., хотя многие из положений теории международных отношений были разработаны и раньше. Однако особенно широкое распространение системные идеи получили после выхода работ классиков политической науки Т. Парсонса и Д. Истона, в которых политическая система рассматривалась в виде определенной совокупности отношений, находящейся в непрерывном взаимодействии со своей внешней средой через механизмы «входов» и «выходов» в соответствии с базовыми идеями кибернетики. Исследователи определили, что международные отношения имеют свою специфику — по характеру они являются социальными отношениями, а значит, международные системы и подсистемы относятся к типу социальных систем. Это означает, что они должны рассматриваться как сложные адаптирующиеся системы, анализ которых невозможен по аналогии с анализом моделей механических систем. Эти системы, как правило, принадлежат к типу открытых и слабоорганизованных, т.е. в них сложно провести четкую границу и подвергнуть анализу систему в отрыве от среды, и наоборот. Пространственные границы таких систем носят вполне условный характер. Подсистемы Европы или Азиатско-Тихоокеанского региона хотя и отличаются характером своих отношений со средой, однако не только существуют в реальности, но и имеют некоторые пространственные границы, часто весьма условные. Это в той или иной степени верно для всех региональных международных (под)систем. Они представляют собой не просто аналитические объекты, а конкретные связи между реально существующими социальными общностями, взаимодействие которых имеет определенные черты системной организации.

Еще одна особенность международной системы отношений связана с тем, что ее основные элементы представлены социальными общностями (включая отдельные индивиды), т.е. они являются социальными системами особого типа со слабой степенью интеграции элементов в целостность и со значительной автономией элементов. Третья особенность связана с тем, что международные отношения являются по преимуществу политическими отношениями, главным звеном которых являются межгосуударственные отношения.

Общая теория систем, разработанная в общественных науках, рассматривалась в наиболее радикальной форме применительно к международным отношениям американским исследователем М. Капланом в классической книге «Systems and Process of International Relations» (N.Y., 1964). Впоследствии с резкой критикой этого подхода выступил другой классик теории международных отношений К. Уолтц в своих работах «Theory of International Relations» (L., 1975) и «Theory of International Politics» (Reading, 1979). После того как подход К. Уолтца стал фактически общепринятым в науке о международных отношениях (пусть в некоторых странах он напрямую и не ассоциировался с его именем), подход М. Каплана был подвергнут критике практически всеми западными авторами, которые сколько-нибудь серьезно занимались теорией международных отношений. Однако без краткого анализа концепции М. Каплана непонятно, что из системной теории может применяться и успешно применяется в сегодняшнем теоретическом анализе международной и региональной систем отношений.

Согласно теории М. Каплана и в соответствии с классической теорией систем, система представляет собой некий аналитически созданный объект анализа, который характеризуется рядом переменных факторов, не теряющих идентичности с течением времени. Эта предпосылка позволяет применять системный подход к анализу исторического процесса. Используя свой набор переменных факторов, М. Каплан вычленяет шесть типов международных систем: баланс сил; мягкую биполярную систему; жесткую биполярную систему; систему, состоящую из объектов, обладающих правом вето («unit veto» system); а также иерархическую и универсальную системы, часть из которых не поддается подтверждению историческими примерами, а является простыми аналитическими моделями. Основная посылка М. Каплана в отношении всех систем состоит в том, что система есть явление, которое в определенном смысле отличается от составляющих ее обособленных единиц. «Чистый» системный подход и его слабые стороны в плане объяснения явлений международных отношений были проанализированы К. Уолт-цем и рядом других, в том числе и отечественных, авторов (см. литературу в приложении к книге).

М. Каплан в своих работах, применив функциональный метод анализа социальных явлений Т. Парсонса (Парсонс Т. Система современных обществ. М., 1997), также выявил различие между функциями в системе, определив некоторые из них как позитивные, другие — как негативные, а третьи — как

функции «иного уровня» (в его терминологии «ступенчатого уровня» (step-level, т.е. уровня, повышающего на ступень). Согласно такой классификации, при одних отношениях между объектами международных отношений сохраняется статус-кво, другие отношения частично его изменяют, а третьи (на «уровне другой ступени») влияют на систему в целом (скажем, на уровне подсистем или элементов системы) и трансформируют ее в новую систему. В концепции М. Каплана важна также идея о том, что единица анализа представляет собой и систему, и подсистему одновременно.

В то же время модель баланса сил (или баланса мощи) в системе М. Каплана является некоей международной системой без политических подсистем с пятью или более участниками (другие аналитики говорят о двух-трех участниках), а также определенными правилами, по которым играют эти участники. Правила состоят в следующем: участники стремятся увеличить свои возможности и, не желая потерять это преимущество, предпочитают вести борьбу; они прекращают борьбу, если появляется опасность уничтожения всех участников; любое государство будет препятствовать чрезмерному усилению другого государства или коалиции государств; любое государство будет препятствовать объединению других государств в целях создания наднациональной организации; потерпевшим поражение государствам разрешается вновь вступить в систему. На практике некоторые из этих посылок не подтверждаются на эмпирическом уровне; кроме того, правила зависят от таких вспомогательных понятий, как возможности и мощь, которые трудно поддаются количественному измерению. В то же время определенные важные предположения, сформулированные в рамках этого подхода, при должной модификации хорошо применяются при анализе международных отношений, а значит, продолжают активно использоваться практиками.

Существуют и другие подходы к международным отношениям как системе, из которых наиболее известными являются традиционно-исторический (международная система — это дипломатические отношения между государствами в тот или иной исторический период), историко-социологический (с идеей социальной детерминированности конкретной исторической системы международных отношений), структурный (выделяются исторические системы международных отношений, основанные на различиях структуры), эмпирико-региональный или, в другой терминологии, социоестественный (определенные географические регионы, как (под)системы), структурно-дипломатический (система — это понимание, предположения, усвоенные навыки, виды реакции, правила, нормы и процедуры, приобретаемые и используемые акторами при осуществлении их различных индивидуальных целей в рамках совместной

практической деятельности). Общим или наиболее важным во всех этих подходах является вычленение общей (планетарной) системы международных отношений, т.е. самодостаточной системной целостности, позволяющей описывать и анализировать международные отношения вообще.

В 90-е годы некоторые теоретики международных отношений заговорили о настоятельной необходимости разграничить общие и частные проблемы систем международных отношений. Связано это было с нарастанием тенденций к глобализации, с одной стороны, и регионализации и региональной фрагментации, с другой.

Под глобализацией здесь и далее понимается возникновение новой системы мирового хозяйствования, заключающейся в слиянии национальных экономик в единую общемировую систему, основывающуюся на новой ступени либерализации движения товаров и капитала, новой информационной открытости мира, технологической революции, телекоммуникационном сближении регионов и стран, возникновении межнациональных социальных движений, интернализации образования, сопровождающаяся стандартизацией процессов глобального управления, политических интересов, культуры и ценностей, информационных и коммуникационных потоков и выражающаяся в параллельно идущих процессах регионализации и фрагментации мира. Некоторые аналитики (В. Федотова, к примеру) вообще понимают глобализацию как новый процесс социальной трансформации, который вытесняет выбор путей отдельных обществ в их локальные пространства.

Под регионализацией понимается формирование экономических связей в регионе на основе географической расположенности государств, а под регионализмом — формирование экономических сообществ близко расположенных государств посредством торговых соглашений преференционного типа. Некоторые аналитики под регионализмом (точнее международным регионализмом) понимают взаимозависимость стран и выход интересов национальных субъектов за их границы, но в региональных рамках. В главе 6, раздел III предложено и другое, более узкое, понимание регионализации как региональной экономической интеграции.

Как уже отмечалось, и в самой теории систем была заложена возможность рассмотрения частей «большой системы» в качестве подсистем — несмотря на определенную целостность планетарной международной системы, в ней неизбежны онтологические разрывы, обусловленные тем, что ряд международных взаимодействий не вписывается в нее и обладает определенной автономией, а также и тем, что существуют частные закономерности, связанные со спецификой (прежде всего географической, территориально-экономической, цивилизационной,

культурной, этнопсихологической) функционирования частей системы, т.е. подсистем. Эти более узкие (частные) закономерности описывают функционирование региональных и субрегиональных подсистем, т.е. совокупности специфических международных взаимодействий, в основе которых лежит общая географическая и культурно-цивилизационная принадлежность. Так проблематика теории систем была воспринята регионове-дением, во всяком случае теми представителями этой дисциплины, которые исходят из определения регионоведения как комплексной, интегральной социально-экономической дисциплины, изучающей закономерности процесса формирования и функционирования социально-экономической системы регионов мира с учетом исторических, демографических, национальных, религиозных, экологических, политико-правовых, при-родно-ресурсных особенностей, места и роли в международном разделении труда и системе (подсистемах) международных отношений.

Под регионом в широком смысле понимается определенная территория, представляющая собой сложный территориально-экономический и национально-культурный комплекс, который может быть отграничен признаками наличия, интенсивности, многообразия и взаимосвязанности явлений, выражающихся в виде специфической однородности географических, природных, экономических, социально-исторических, национально-культурных условий, служащих основанием для того, чтобы выделить эту территорию.

Некоторые исследователи (к примеру, А.С. Мальгин), опираясь на ранее разработанные в отечественной науке о международных отношениях подходы, посчитали продуктивным использовать понятие международно-политический регион и соответственно понимать под регионом в международных отношениях (или международно-политическим регионом) совокупность явлений международной жизни, протекающих в определенных территориально-временных координатах, объединенных общей логикой таким образом, что эта логика и координаты ее существования являются взаимообусловленными.

Предлагаемое ниже и частично отраженное в данной книге условное членение мира на региональные подсистемы и регионы исходит из широкого определения понятия регион: географические макрорегирны — Азию, Африку, Америку, Европу, Австралию и Океанию; мезорегионы (средние регионы): Центральную, Северную, Южную Америку, Европу, Австралию и Океанию, Северо-Восточную, Юго-Восточную, Южную, Западную и Центральную Азию, Северную (арабскую) Африку и Африку южнее Сахары, а также регионы (субрегионы) с подразделением Америки на Центральную, Северную и Южную, Европы на Северную, Восточную, Центральную и Южную (в другом членении — Западную, Центральную и Восточную, причем в разных классификациях в состав региона Европа в целом и в ее части включают разное число стран), а Западную, точнее Юго-Западную, Азию — на Ближний и Средний Восток. Рднако понятие Ближний и Средний Восток шире, чем Юго-Западная Азия, так как в него включают не только шестнадцать государств последней, но также и Египет и Судан. Такое понимание региона опирается на его определение как обширной территории, охватывающей главные подразделения континентов или их целостные части.

Кроме того, выделяются историко-культурные регионы: китайский, корейский, вьетнамский (Вьетнам, Лаос, Камбоджа), индийский (Индия, Непал, Бутан, Шри-Ланка), индоиранский (Пакистан, Афганистан, Иран, Таджикистан), тюркский (состоящий из шести государств), арабский (состоящий из семнадцати государств), российский (Россия, Украина, Беларусь или, в другой интерпретации, двенадцать стран СНГ), европейский (состоящий из тринадцати стран).

Североамериканский, латиноамериканский, африканский регионы объединяются в соответствующие региональные общности по таким параметрам, как геополитическая традиция (принадлежность к единому государственному образованию), современная тенденция к интеграции (межгосударственному взаимодействию), этнолингвистическое, этнокультурное или этнопсихологическое единство.

Можно также говорить и о культурно-религиозных макрорегионах или цивилизационных комплексах, где под цивилиза-ционным комплексом понимается социокультурная система, а под локальной цивилизацией предложенное Б.С. Ерасовым понятие социокультурной общности, формируемой на основе универсальных ценностей, получающих выражение в мировых религиях, системах морали, права, искусстве. К культурно-религиозным макрорегионам обычно относят: конфуцианско-буд-дийский, индуистский, мусульманский, православный, западно-христианский, латиноамериканский, африканский, тихоокеанский. Такая классификация опирается на понимание региона как некоей части, характеризующейся общностью исторического развития территории, географического положения (в большей степени), природных и трудовых ресурсов, специализацией хозяйства (в меньшей степени).

Ясно, что по этим классификациям отдельные страны могут входить в соответствии с различными параметрами не в один, а в два или даже три региональных кластера. Кроме того, часто выделяются и другие культурно-географические агломерации государств, которые могут строиться по принципу экономической кооперации и совместной системы безопасности, и/или «скрепляться»  историческими  конфликтами,  спорными  проблемами, традиционной враждой, т.е. правомерно деление мира на геоэкономические и геополитические регионы. К ним относят сообщества соразвития — американское, европейское и азиатско-тихоокеанское. Интересно, что такое членение соответствует делению на торговые блоки.

Некоторые исторические регионы в последнее время приобретают довольно четко выраженные геоэкономические очертания, к примеру, Юго-Восточная Азия, страны арабского Магриба, страны Персидского (Арабского) залива, страны Бенгальского залива. Такое членение, как правило, опирается на более узкое определение региона как сложного культурно-территориально-экономического комплекса, имеющего ограниченные внутренние ресурсы, свою структуру производства и социальных отношений, определенные (специфические) потребности в связях с внешней средой. Таким образом, кроме широкого и узкого определения региона можно говорить также и о расширительном понимании региона как территории шире, чем территория национального государства и об узком понимании региона как определенной территории в составе национального государства.

Возможно и другое членение мира на регионы и субрегионы, поскольку не существует общепринятого определения понятия регион. В частности, иногда говорят о географо-полити-ческом субрегионе Юго-Западная Азия, выделяя в нем Присре-диземноморье (Левант), Двуречье и Аравию; в Африке также можно выделить три (Северная и Северо-Восточная Африка и весь остальной континент) и пять регионов (субрегионов) — восточный, средний, северный, южный и западный, а три государства северо-востока Африки образуют регион Африканского Рога. Часто в Северо-Восточной Азии выделяют Дальний Восток.

Иногда исследователи делят Азию на Южную, Юго-Восточную и Восточную, таким образом исключая из нее Океанию и Австралию, Ближний и Средний Восток и государства Центральной Азии. При этом некоторые исследователи считают, что Афганистан принадлежит скорее региону Ближнего и Среднего Востока, чем Южной Азии, в которую объединяют семь государств Южно-азиатской ассоциации регионального сотрудничества (SAARCSouth Asian Association for Regional Cooperation) — Бангладеш, Бутан, Индию, Мальдивы, Непал, Пакистан и Шри-Ланку. Внутри этой ассоциации Бангладеш, Индия и Шри-Ланка образовали объединение стран Бенгальского залива. Десять стран Юго-Восточной Азии (Бруней, Камбоджа, Индонезия, Лаос, Малайзия, Мьянма (Бирма), Филиппины, Сингапур, Таиланд и Вьетнам) образовали ассоциацию государств Юго-Восточной Азии — АСЕАН (ASEANAssociation of Southeast Asian Nations).

В Восточную Азию обычно включают Китай (КНР), Японию, Северную и Южную Корею, Монголию и Тайвань. Однако в последнее время все большее распространение получает и расширительное понимание Восточной Азии как геоэкономического ареала, в который входят Япония, Китай (КНР), Южная Корея, Тайвань, Гонконг (сегодня он снова часть КНР), Малайзия, Сингапур, Таиланд и Индонезия. С некоторыми оговорками в это геоэкономическое образование также включают Вьетнам, Камбоджу, Лаос и Мьянму, а в самое последнее время — и Монголию, российский Дальний Восток, некоторые из государств на Тихоокеанских островах, Австралию и Новую Зеландию, но не Северную Корею. Все эти государства (плюс Антарктика) входят в Восточное полушарие (в противовес государствам Западного полушария).

По-видимому, сегодня с той или иной степенью определенности можно говорить о панамериканской (межамериканской), европейской, африканской, азиатской региональных подсистемах международных отношений, а также и о некоторых более или менее четко определяемых субрегиональных подсистемах — западноевропейской (как части европейской), североамериканской и южноамериканской (или латиноамериканской) как частях панамериканской (межамериканской), Ближнем Востоке, Среднем Востоке, Восточной Азии, Южной Азии, Северо-Восточной и Юго-Восточной Азии и Азиатско-Тихоокеанском регионе (как частях азиатской (под)системы международных отношений), в которых Ближний и Средний Восток, АТР, Южная Азия группируются в субрегиональные подсистемы (регионально-субрегиональные подсистемы).

Вопрос о региональных и субрегиональных подсистемах международных отношений, как и о регионах вообще, является крайне дискуссионным. Когда мир описывался в категориях биполярного взаимодействия или в категориях взаимодействия двух центров и двух типов периферий, наличие региональных и субрегиональных подсистем не вызывало сомнений и оживленных дискуссий, поскольку закономерности их функционирования связывались прежде всего со спецификой функционирования планетарной международной системы, основанной на биполярное™, сам механизм функционирования которой не подвергался сомнению. С момента распада биполярной структуры отношений ситуация усложнилась и возникло очень много вопросов, на которые пока или нет ответа, или эти ответы представляются крайне неоднозначными и дискуссионными: если биполярная система исчезла, то что пришло ей на смену? Если мы пока не можем сказать, что пришло ей на смену, то, может быть, мир вообще распался на относительно компактные территориально-экономические регионы и субрегионы, а значит, нет и не будет общих закономерностей функционирования международной системы, а есть только сочетание взаимодействия региональных и субрегиональных подсистем? Если,так, ток каким подсистемам относятся Россия, Китай, Индия? Составляет ли Южная Азия региональную подсистему или же это субрегиональная подсистема? Каково взаимоотношение между Азиатско-Тихоокеанским регионом и Восточной, Южной, Северо-Восточной и Юго-Восточной Азией не в географическом смысле, а с точки зрения образования региональных и субрегиональных подсистем международных отношений? Как соотносятся региональные подсистемы и цивилизационные миры, в частности, в связи с нашумевшей теорией С. Хантингтона о конфликте цивилизаций? Каково соотношение между процессом глобализации и регионализации, и не является ли процесс регионализации отражением того, что планетарная международная система фактически распалась на региональные (субрегиональные) подсистемы, каждая из которых является фактически независимой системой? Или же все-таки не системой, а лишь подсистемой, т.е. существует лишь модификация неких общих закономерностей (общих параметров), связанная с географической и культурно-цивилизационной спецификой?

На большинство из поставленных вопросов сегодня пока нет однозначного ответа, и именно этим объясняется аналитическая размытость многих параметров понятия региональная подсистема, географический, экономический и геополитический срезы которых не всегда совпадают, а часто и накладываются друг на друга либо достаточно быстро видоизменяются с течением времени. В этом смысле в самом системном подходе заложена гносеологическая ограниченность — ни одна система, достигшая определенного уровня сложности не может быть познана полностью, т.е. как только аналитик выходит за рамки относительно простых систем, уменьшаются основания для правильности делаемых им выводов. Системный подход вкупе с другими подходами дает исследователю богатый теоретический и методологический материал для поиска адекватного ответа на многие вопросы.

Если обратиться к современной отечественной литературе, то становится ясно, что книг по международным отношениям не так уж и много, а большинство изданий обобщающего страноведческого, и особенно регионоведческого характера, откровенно устарело. Значительная часть проблем, о которых пишут авторы соответствующих глав, пока обсуждается в отечественной аналитике лишь на уровне круглых столов и конференций либо в малотиражных изданиях, практически не достигающих студенческой аудитории. К тому же мир развивается так стремительно и многие работы устаревают так быстро, что накопленный материал не позволяет сформулировать обобщения долгосрочного характера. Авторы полностью отдают отчет о всех сложностях, которые их подстерегают. Но учебный процесс настоятельно требует новой учебной литературы, поэтому цель данного пособия ввести в систематизированном и концентрированном виде дискуссионную проблематику, связанную с функционированием восточных подсистем международных отношений (в сравнении с западными), в учебный процесс по международным отношениям регионоведческого профиля.

Учебное пособие представляет собой литературу нового типа — с многомерным взглядом на дискуссионные проблемы, с большой долей аналитического компонента, ориентированную как на студентов и магистрантов, обучающихся по курсам «Региональные подсистемы международных отношений», «Региональные проблемы современных международных отношений», «Актуальные проблемы стран Азии и Африки» по специальностям: международные отношения, регионоведение, история, так и широкий круг читателей, интересующихся мировыми проблемами.

В нем рассмотрены закономерности (в том числе — исторические) функционирования региональных подсистем и межрегионального взаимодействия, представлен анализ региональных проблем международных отношений на Востоке через призму проблем глобализации, интеграции, регионализации, а также исследованы проблемы региональной безопасности. Конечно же, такое членение условно, оно отвечает прежде всего задачам более доходчивой подачи эмпирического материала.

Книга подготовлена кафедрой Востоковедения факультета Международных отношений при участии кафедр Истории международных отношений и внешней политики, Истории и политики стран Европы и Америки факультета Международных отношений, а также факультета Политологии МГИМО (У) МИД России, дипломатов МИД России, исследователей Дипломатической академии МИД России, ИМЭМО РАН, Института востоковедения РАН, Института Дальнего Востока РАН, Китайского института международных проблем МИД КНР и Хайдарабадского университета (Индия).

 Раздел I.

ГЛОБАЛИЗАЦИЯ, РЕГИОНАЛИЗАЦИЯ, РЕГИОНАЛИЗМ

Глава 1.

Подходы к глобализации: страны развитой рыночной демократии, новые индустриальные страны Азии, развивающиеся государства и Китай

В мире существует множество трактовок глобализации как явления. Интересно, что отношение к глобализации — положительное, негативное, осторожное — зависит от уровня социально-экономического и политического развития стран. Однако зависимость эта не столь однозначная. В развитых странах, в наибольшей степени, как принято считать, извлекающих выгоду из глобализации, существуют и, если так позволительно сказать, «глобал-скептики». Тогда как в отсталых странах, в которых наиболее распространено настороженное и даже враждебное отношение к глобализации, есть люди, видящие именно в этом процессе шанс на преодоление экономической отсталости и социальное выравнивание.

Ниже мы рассмотрим подходы к глобализации, преобладающие в развитых рыночных демократиях, в азиатских новых индустриальных и демократизирующихся странах (НИДС), в развивающихся государствах и Китае.

Развитые рыночные демократии (США, Евросоюз, Япония)

Наиболее интересные дискуссии среди представителей развитых государств, в основном США и Великобритании, развернулись вокруг определений глобализации. Здесь можно выделить несколько фундаментальных базовых подходов:

культурологический, рассматривающий глобализацию в широком цивилизационном аспекте;

экономический, трактующий глобализацию в контексте развития мировых рынков товаров, услуг, капитала и труда;

экологический, связывающий глобализацию с ухудшением экологической ситуации на нашей планете;

комплексный, рассматривающий глобализацию как в экономическом, так и в политическом, информационном, экологическом контексте, а также в контексте борьбы с международной преступностью и мировой бедностью.

Данные подходы к понятию глобализация отражают разные ракурсы видения этой проблемы, характерные для исследователей — специалистов в разных областях науки об обществе: экономике, политологии, философии, истории и т.д. По образному выражению Ф. Джеймсона (США), понятие глобализации

сродни «описанию слона, сделанному несколькими слепцами разными способами».

Сторонники культурологического подхода к глобализации рассматривают этот феномен как лежащий вне сферы известных академических дисциплин, носящий междисциплинарный характер и находящийся на пересечении интересов экономики, права, международных отношений, политологии, культурологии, информатики и т.д. Они полагают, что не существует и не может существовать всеобъемлющего определения глобализации. И что невозможно дать такое определение до того, как явление глобализации будет изучено всесторонне.

Один из первых теоретиков концепции глобализации Р. Ро-бертсон определил развитие глобализации как «двуединый процесс превращения всеобщего в особенное и превращения особенного во всеобщее».

Ф. Джеймсон предлагает трактовать глобализацию как противоречивый процесс, как «не превращающуюся во всеобщее всеобщность («untotalizable totality»), которая интенсифицирует бинарные отношения между своими частями — в основном нациями, но также регионами и группами, которые, однако, продолжают самоопределяться на основе модели «национальной идентичности» (а не в понятиях социальных классов, например)». Рассматривая глобализацию в философском контексте, Джеймсон выделяет четыре логически мыслимые позиции. Первая сводится к утверждению, что такого явления, как глобализация, в природе вовсе не существует, поскольку мир остается разделенным на национальные государства: «ничто не ново под солнцем». Сторонники второй точки зрения также считают, что глобализация не является новым явлением, потому, что «глобализация существовала всегда, как только люди стали мигрировать по планете и торговать друг с другом». Третий подход к глобализации связывает этот процесс с созданием мирового рынка — конечной целью капитализма. Четвертый подход, к которому склонен сам Джеймсон, трактует глобализацию как новую, или третью (после частного и монополистического капитализма), стадию развития капитализма — стадию «многонационального капитализма».

Джеймсон также ставит вопросы о взаимоотношениях между ведущими и ведомыми нациями в контексте глобализации и о том, ведет ли глобализация к транснациональному доминированию нации-лидера или, напротив, освобождает локальную культуру от национально-государственной ограниченности. При этом автор отмечает весьма очевидный факт, что глобализация по сути означает американизацию и стандартизацию сфер производства и потребления, что рассматривается им в качестве антитезиса национально-хозяйственным условиям. Однако именно философский подход к глобализации, основанный на гегелевской диалектической триаде «тезис — антитезис — синтез», по мнению ученого, позволяет правильно понять содержание этого «третьего этапа развития капитализма». Глобализация выступает в форме снятия противоречия между американизацией и стандартизацией производства и потребления, с одной стороны, и национальными экономическими особенностями, с другой.

Другой американский ученый У.Д. Мигноло, специалист по истории литературы и антропологии, рассматривает проблему глобализации в широком историческом аспекте. Мигноло трактует глобализацию как третий заключительный этап «глобальной трансформации, начиная с 1945 г.». Первыми двумя он считает крушение соответственно колониальной и социалистической системы. Ученый проводит параллель между современной глобализацией и начавшейся с 1500 г. политикой Европы по «охристианиванию и цивилизовыванию» мира. «Любая концепция «цивилизации» приобретала общемировой характер, как только Европа начала свою экспансию по планете и тем самым подавляла уже существовавшие, самоопределившиеся и весьма развитые социальные организации (такие, как, например, Китай, исламский мир, мир инков, Мексика)», — пишет Мигноло. В современном мире глобализация развивается, прежде всего, транснациональными корпорациями, которые, подобно средневековым распространителям христианства, изменяют жизнь других народов, приобщая их к достижениям цивилизации. Применяя гегелевскую терминологию, Мигноло называет глобализацию «отрицанием отрицания современной действительности» менее развитых государств, — что, по его мнению, и отражает процесс мирового развития.

Многие американские ученые связывают глобализацию с возможностью распространения по миру принципов свободы слова, прав человека и демократии, априори полагая их свидетельствами более высокого уровня развития человечества, чем политическая или коммерческая цензура, авторитаризм и тоталитаризм.

Среди западных ученых существует и более критическое отношение к глобализации как этапу развития человечества. Так, японский исследователь Macao Миёши полагает, что «глобализирующаяся экономика есть развитие, или продолжение, колониализма». Миёши рассматривает историю экономического и культурного развития человечества в последнее столетие через призму смены экономического и политического лидера. На место английских, французских, японских, немецких колониальных империй после Второй мировой войны пришел американский капитализм. За время Второй мировой войны американский капитализм превратился в мирового лидера, тогда как Германия и Япония потеряли свои колонии как страны, проигравшие войну, а Россия оказалась сильно разрушенной боевыми действиями на ее территории. В годы «холодной войны» и деколонизации английских и французских владений США находили источники экономического роста в локальных войнах в Корее, во Вьетнаме через механизм развития военно-промышленного комплекса, дававшего в свою очередь стимулы к развитию гражданской экономики. Однако в 80-е годы американский капитализм вступил в новый этап своего процветания, связанный с расширением международной деятельности транснациональных корпораций. С этого момента, по мнению Миёши, для США стало важным не извлекать выгоды из разделения мира на склонные к конфликту национальные государства, а искать пути расчистки поля деятельности для своих ТНК. Последнее и нашло отражение в концепции глобализации.

Английский ученый Л. Склэр рассматривает глобализацию в социологическом аспекте. По его мнению, главной отличительной чертой идеи глобализации является то, что «многие современные проблемы не могут быть адекватно изучены на уровне национальных государств, т.е. в терминах международных отношений, и требуют глобальных (транснациональных) подходов». Ученый отмечает, что современные исследователи глобализации фокусируют внимание на двух ключевых аспектах: во-первых, на количественных и качественных изменениях в работе транснациональных корпораций в результате «глобализации капитала и производства» и трансформации технологической базы и, во-вторых, на широте охвата населения воздействием средств массовой информации. К этому Склэр добавляет собственную теорию «глобальной системы». Основными ее блоками являются «транснациональные корпорации, представляющие собой институциональную форму транснациональной хозяйственной деятельности», класс транснациональных капиталистов в политической сфере и «культурно-идеологическая концепция потребления». Рассматривая тенденцию укрепления мировых (глобальных) позиций глобального (транснационального) капитализма, Склэр отмечает, что этот процесс встречает сопротивление со стороны социальных движений на локальных уровнях. Выход из этого противоречия Склэр видит в глобальной демократической институализации локального социального протеста против глобального капитализма, приводящего в конечном счете к прогрессивной трансформации самого глобального капитализма. Склэр пишет: «Для того чтобы быть эффективными, социальные движения против глобального капитализма... должны подрывать капитализм локально и находить пути глобализации этих локальных подрывов, одновременно используя предоставляемые демократией возможности позитивной трансформации капитализма».

Большинство приверженцев экономического подхода к глобализации рассматривают этот процесс в качестве новой стадии развития интернационализации экономической жизни. М. Интрилигейтор, отмечая рыночный характер глобализации, считает, что «источником глобализации стала конвергенция идей в направлении признания ценностей рыночной экономики и свободной торговли». Ученый полагает, что глобализация в перспективе ведет к слому национальных границ и формированию единой всемирной рыночной экономики. Результат глобализации, по Интрилигейтору, «будет состоять в дальнейшем продвижении к более открытому и интегрированному миру, все ближе и ближе к земному шару без границ и к более интегрированной, открытой и взаимозависимой мировой экономике».

Ряд ученых связывает глобализацию хозяйственной жизни с ее универсализацией, причем под универсализацией понимается приведение национальных условий хозяйствования в соответствие с нормами передовых стран. Так, немецкий ученый П. Вельфенс выступает за перестройку европейских финансовых рынков на англосаксонский манер, имея в виду акцентирование роли рынков ценных бумаг, а не банков в развитии финансовой системы Евросоюза.

М. Шимаи предлагает различать в экономической глобализации интернационализацию, транснационализацию и универсализацию. Под последней он понимает «растущее сходство систем национального экономического регулирования, а также сближение (экономических) политик различных государств на основе... новой технологии, стандартизации производства и потребления». При этом Шимаи отмечает, что в глобализирующейся экономике не все страны занимают одинаковое место, здесь есть лидеры и аутсайдеры. Ведущую роль играют страны «семерки», которые контролируют мировые рынки и международные организации — МВФ, Всемирный банк, ВТО, и, по существу, выступают в роли тех, кто диктует мировые цены («price-makers»). Тогда как малые и средние государства, число которых в последние десятилетия возросло в результате распада колониальных империй и крушения многонациональных государств (СССР, Югославия, Чехословакия), выступают в глобальной экономике в роли «price-takers», т.е. тех, кто вынужден приспосабливаться к мировым ценам. В широком понимании Шимаи трактует экономическую глобализацию как совокупность таких процессов, как «трансграничные потоки товаров, услуг, капитала, технологий, информации и международное передвижение людей, господство мирового рынка в определении направлений торговли, инвестиций и другой деятельности частных фирм, территориальная и институциональная интеграция рынков, возникновение таких глобальных проблем, как деградация окружающей среды и рост народонаселения, которые требуют глобального сотрудничества». По мнению ученого, «на острие процесса глобализации находятся такие международные потоки денежного капитала и информации, в отношении которых национальное законодательство имеет небольшую силу».

Ч. Моррисон рассматривает экономическую глобализацию в двух измерениях — на микро- и на макроэкономических уровнях. Рассматривая глобализацию с микроэкономического уровня, Моррисон определяет ее как «особую стратегию компаний, направленную на преодоление ограничений, связанных с существованием национальных политических границ, посредством переноса производства в другие страны и расширения рынков сбыта». На макроуровне ученый характеризует глобализацию как «единство сил, интегрирующих национальные экономики в мировое сообщество». К таковым силам Моррисон относит «потоки спекулятивного капитала, прямые иностранные инвестиции, передачу технологий, рост торговли товарами и услугами, движение капитала и легальной и нелегальной рабочей силы, туризм и даже распространение в мире идей, норм поведения и жизненных ценностей».

Участники проекта «Планета Земля 21», организованного по инициативе влиятельной японской газеты «Асахи Симбун», рассматривают глобализацию как стратегию фирмы, разрабатываемую с учетом как возможностей международной экономической интеграции, так и внутренних хозяйственных условий зарубежной страны, в которой данная фирма вкладывает капитал и имеет деловые интересы. Последнее понятие определяется как локализация и означает, что фирма-инвестор должна строить свою политику в отношении собственных зарубежных филиалов таким образом, чтобы данные филиалы стали глубоко интегрированной в местную экономику частью «локального сообщества». При этом размер фирмы не имеет значения — главное, чтобы деятельность фирмы распространялась за рубеж. Исходя из такого подхода, участники проекта вводят новое понятие экономической глокализации (glocalization), которое определяется как «стратегия развития бизнеса, интегрирующая глобализацию и локализацию».

Рассматривая факторы развития экономической глобализации, западные ученые особо выделяют роль научно-технического прогресса. Так, например, Л. Кляйн указывает на следующие «технические основы глобализации»: «компьютерную технику, средства и инфраструктуру коммуникаций, распространение знаний посредством интеллектуального обмена». Достижения в этих областях, по мнению американского ученого, создали «решающие условия для организации эффективного управления производством и обменом в планетарных масштабах».

Т. Фридман полагает, что глобализация заставляет правительства, частные компании и людей во всех странах мира вести себя в соответствии с принципами свободного рынка или погибнуть в изоляции. Основную роль в развитии глобализации Фридман отводит финансовым центрам, которые перемещают международный капитал по различным направлениям через электронные сети, что и «заставляет всех актеров (мирового рынка. — Прим. авт.) вести себя одинаково». «Дарвинистская борьба за лидерство в процессе глобализации, — пишет Т. Фридман, — создает в мире жесткую иерархическую структуру, в основу которой положен принцип: кто проводит лучшую политику в контексте глобализации». Несколько утрируя взаимосвязь между глобализацией и международной безопасностью и процветанием, Фридман предлагает собственную теорию разрешения международных конфликтов через призму происходящего расширения по миру сети ресторанов быстрого питания Макдоналдс и Пицца-Хат. По его мнению, страны, в которых наличествует представительный средний класс, пользующийся услугами Макдоналдс и Пицца-Хат, будут стараться избегать вооруженных конфликтов, с тем чтобы сохранить устоявшийся стиль жизни. Приводя примеры в подтверждение своей идеи, Фридман ссылается, с одной стороны, на продолжающиеся военные провокации в отношении Южной Кореи со стороны Северной Кореи, остающейся вне действия процессов глобализации (до начала 2000 г., когда ситуация в Корее стала меняться, в том числе под воздействием глобализации. — Прим. авт.), а с другой стороны, на мирные, хотя и напряженные отношения между Китаем, в котором насчитывается 225 Макдоналдсов, и Тайванем с его 303 ресторанами Макдоналдс.

В западных исследованиях существует и более скептическое или более сдержанное отношение к глобализации. Так, Д. Пи-зано ставит под сомнение тезис о том, что интернационализация хозяйственной жизни охватила сегодня почти весь мир. Ученый предупреждает об опасности преувеличения значения глобализации, ставя вопрос: «Действительно ли этот процесс (интернационализация хозяйственной деятельности. — Прим. авт.) является глобальным?» И сам же отвечает на него: «Мой ответ — пока нет. По крайней мере половина развивающихся стран не ощутила роста торговли и инвестиций, ассоциируемых с глобализацией».

Британские экономисты П. Хирст и Г. Томпсон вообще ставят под сомнение правомерность постановки вопроса о глобализации как уникальном явлении наших дней. Их аргументация сводится к следующим трем постулатам. Во-первых, капитализм всегда был интернациональным. Глобализация же мировой экономики, по их мнению, означает создание идеальной модели всемирного хозяйства на основе деятельности транснациональных корпораций, теряющих свою страновую принадлежность. Однако сегодня, весьма справедливо отмечают английские ученые, мир еще очень далек от такого идеала. «Лишь несколько транснациональных корпораций, — пишут они, — могут считаться многонациональными, или наднациональными». Во-вторых, международная торговля сегодня носит больше региональный, а не всеобщий характер. В качестве аргумента Хирст и Томпсон ссылаются на то, что 80% мировой торговли осуществляется внутри ОЭСР (OECD) между главными странами-членами ОЭСР (Организация по экономическому сотрудничеству) — США, Евросоюзом и Японией. В-третьих, международная торговля составляет пока лишь около 20% ВВП мировых экономических лидеров — США, Японии, ЕС.

Большое внимание западные исследователи уделяют вопросам адаптации различных стран к экономической глобализации. При этом выделяются два аспекта адаптации: во-первых, открытие общества для воздействия процессов глобализации и, во-вторых, приспособление к существующей экономической жизни тех внутренних изменений, которые происходят вследствие открытия общества процессам глобализации. В первом случае имеется в виду либерализация национальной экономической жизни и придание ей большей открытости, тогда как во втором — преодоление негативных последствий глобализации.

Среди негативных последствий, или издержек, глобализации выделяются следующие:

увеличение разрыва в уровнях экономического и социального развития между бедными и богатыми странами;

негативные последствия экономической глобализации для окружающей среды;

осложнение проблемы занятости в развитых странах в связи с переносом транснациональными корпорациями своих производств в развивающиеся государства;

социальные проблемы, связанные с притоком рабочей силы из развивающихся стран в развитые;

ослабление экономических функций национальных государств и сокращение национальной автономии в макросфере под давлением процессов транснационализации производства и сбыта продукции;

усиление уязвимости национальных экономик вследствие повышения степени их открытости и роста их взаимозависимости. Это обстоятельство стало особенно выделяться зарубежными исследователями после азиатского финансового кризиса 1997—1998 гг., затронувшего и финансовые рынки в Америке и Европе. В этой связи Ч. Моррисон пишет: «Глобализация, принявшая опасную форму во время азиатского финансового кризиса, создала угрозы управлению экономикой на национальном и глобальном уровнях, которые раньше не учитывались идео-

логами глобализации. Мир столкнулся с новым вопросом: а не развивается ли глобализация слишком быстрыми темпами, не оставляющими время многим национальным экономикам на адекватное приспособление к вызовам глобализации»;

возрастающая неопределенность спроса — по мере того, как все большая доля в совокупном внутреннем спросе приходится на быстро и непредсказуемо (с точки зрения внутреннего производителя) изменяющийся спрос со стороны внешних потребителей и внешних рынков;

возрастающая конкуренция между экономическими лидерами по поводу размещения производства на относительно свободных сегментах мирового рынка, втягивающего в себя менее развитые страны;

усиливающееся расслоение внутри государств между теми сегментами национальной экономики, которые успели приспособиться к глобализации, и теми, которые не смогли;

неготовность стран приспособиться к политическим и идеологическим аспектам экономической глобализации, таким, как новые требования к образованию, необходимость большего политического и идеологического плюрализма, усиление позиций гражданского общества и т.д.

Западные ученые по-разному подходят к проблемам адаптации к издержкам глобализации. В Европе акцент делается на поиск путей борьбы с безработицей и углубление западноевропейской экономической и финансовой интеграции как на вариант ответа на вызовы глобализации мировой экономики. Упоминавшийся нами выше Шимаи полагает, что «вместо железного занавеса, разделявшего в прошлом Восток и Запад, теперь между Севером и Югом опустится золотой занавес... Промышленные страны должны будут защищать собственные рынки труда... Вопрос гармонизации усилий по использованию сравнительных преимуществ в социальных целях стал ключевой дилеммой для всех промышленно развитых стран».

Японские ученые связывают с глобализацией японской экономики надежды на преодоление продолжительного экономического застоя конца 90-х годов. Такенака Хейдзо и Шида Рёкичи отмечают, что в Японии существует двойной подход к глобализации. С одной стороны, в Японии понимают, что глобализацию нельзя игнорировать, поскольку нельзя отказаться от сотрудничества с мировыми рынками, а с другой — «панически опасаются той цены, которую придется заплатить за глобализацию». Ученые увязывают это с двойной структурой японской экономики, одна (индустриальная) часть которой открыта для внешнего мира, а другая (сельское хозяйство, финансовая сфера, социальная система) остается закрытой. С этой двойственностью японской экономики связано торможение реформ и в конечном счете длительная стагнация. Хейдзо и Рёкичи полагают, что эффективная адаптация Японии к глобализации требует серьезной структурной перестройки экономики, которая сделает японскую экономику более открытой и в конечном счете более динамичной. «Глобализация экономики, — пишут они, — не самоцель. Глобализацию надо воспринимать в контексте того, как она помогает стабилизировать экономику и повысить жизненный уровень... До сих пор глобализация означала для японской экономики расширение экспорта, импорта и японских инвестиций за рубежом. Глобализация будущего будет означать увеличение присутствия в японской экономике фирм других стран». Именно с этим обстоятельством авторы связывают надежды на эффективные структурные сдвиги в японской экономике и финансах.

В США основное внимание обращается на следующие проблемы:

как добиться либерализации рынков других стран и при этом сохранить защищенными собственные рынки. Известные скандалы конца 90-х годов по поводу ограничений импорта стали из России, Японии, Южной Кореи, или «банановая» война с Евросоюзом, вызваны неспособностью США найти оптимальный вариант адаптации к глобализации. В результате вместо перегруппировки производительных сил на глобальном уровне и корректировки сложившегося мирового разделения труда США защищают интересы своих производителей локальными и при том жесткими запретительными методами;

как сохранить лидерство в научно-технической сфере. В этих целях США используют концепции глобализации для «привлечения мозгов» из всех других стран мира. Английский язык стал по существу монопольным языком научного общения, что позволяет американской науке отслеживать и в определенной степени направлять развитие научной мысли в других странах;

как избежать безработицы и падения жизненного уровня менее квалифицированных американских рабочих. Многие американские ученые считают растущую конкуренцию со стороны иммигрантов на американском рынке труда главным негативным последствием экономической глобализации. Вместе с тем не все согласны с такой позицией. Так, С. Коллинс отмечает, что «эмпирические исследования показали, что фактор внешней торговли и иммиграции обусловил лишь четверть от величины падения реальных заработков менее квалифицированной рабочей силы (Америки в 90-е годы. — Прим. авт.), тогда как остальные три четверти приходятся на два других фактора — технологические изменения в производстве и развитие внутреннего рынка. Более того, в отраслях промышленности с большой долей присутствия импортных товаров и капитала не наблюдалось более высокой степени сокращения рабочих мест или большего падения заработков».

Исходя из логики изучения глобализации в развитых странах, можно предположить, что в ближайшие годы возрастет внимание ученых к практической стороне исследований проблем адаптации национальных экономик к экономической глобализации. Одной из причин этого может оказаться увеличение спроса на подобные исследования и вытекающие из них рекомендации со стороны национальных правительств.

Сторонники экологического понимания глобализации рассматривают это явление в контексте негативных последствий экономического развития для окружающей среды.

Так, например, испанский профессор Дж. Мартинес-Альер, рассматривая взаимоотношения между экономическим ростом и состоянием окружающей среды, вводит понятие экологического распределения и политической экологии. Термин экологическое распределение отражает неравномерность использования человечеством природных ресурсов. А политическая экология рассматривает экологические конфликты, вызванные таким неравномерным использованием природных ресурсов. Например, неравномерное распределение ограниченных земельных ресурсов между равниной и горными склонами при форсированном развитии экспорта сельхозпродукции может вызвать деградацию земельных угодий в результате агрессивной обработки земли на горных склонах крестьянами, ориентированными на максимальный результат и не удовлетворенными теми возможностями, которые дают лишь равнинные земли. Однако, считает испанский ученый, проблема восстановления «экологической справедливости» состоит в том, что в эпоху глобализации большинство проблем защиты окружающей среды приобретают глобальный характер, тогда как деятельность экологических движений носит локальный характер. Рассматривая отдельные экологические конфликты, испанский профессор считает необходимым поднятие экологических движений до глобального уровня, т.е. до уровня работы транснациональных корпораций.

Наиболее рельефно позиция сторонников комплексного подхода отражена в работах американского ученого Р. Кадрля. Кадрль рассматривает глобализацию в трех вариантах: как рыночную глобализацию, непосредственную (прямую) глобализацию и коммуникационную глобализацию.

Под коммуникационной глобализацией автор понимает распространение в мире новых современных средств связи, которые оказали революционное воздействие на все стороны жизни человечества. Кадрль полагает, что именно коммуникационная глобализация, ускорившая и упростившая процессы общения людей, ускорила рыночную и прямую глобализацию. И именно коммуникационная глобализация отличает современную «эру глобализации» от предьдущих этапов развития человечества, на которых также происходило постепенное усиление взаимозависимости между народами и странами. Кадрль выделяет экономический, культурный и демонстрационный эффекты коммуникационной глобализации. Под последним понимается предоставление людям возможности при помощи современных средств связи сравнивать свои условия жизни с жизнью других людей. «Коммуникационная глобализация, — считает Кадрль, — увеличит спрос на демократию и тем самым, посредством незнающих границ средств телекоммуникаций, создаст угрозу некоторым государствам, например, Китаю».

Под рыночной глобализацией Кадрль понимает возросшую под воздействием коммуникационной глобализации степень мобильности перемещаемых по миру товаров и услуг, капитала и рабочей силы. Понятие прямая глобализация используется для того, чтобы охарактеризовать нерыночные последствия коммуникационной и рыночной глобализации, которые оказывают трансграничное воздействие на людей в разных странах мира. К ним американский ученый относит проблемы защиты окружающей среды, гарантии прав человека, включая и право на труд.

Главным тезисом Кадрля является утверждение, что развитие глобализации в трех ее вариантах, или видах, «требует более жесткого управления как на национальном, так и на международном уровне». Кадрль приходит к выводу, что глобализация, ставя многие проблемы на глобальный уровень, объективно ведет к размыванию национального суверенитета в его традиционном понимании «и, следовательно, создает угрозы самим основам современной государственной системы». В этом как раз и заложено главное противоречие современной «эпохи глобализации».

Обобщая западные подходы к изучению явления глобализации, можно заключить, что для них характерно глубокое и всестороннее как теоретическое с философских, политических, социальных, экологических точек зрения, так и практическое — в плане отслеживания конкретных последствий глобализации для национальных экономики и политики — исследование темы.

Новые индустриальные и демократизирующиеся страны Азии

В азиатских новых индустриальных и демократизирующихся странах (НИДС) исследователи глобализации больший акцент делают на тех возможностях, которые глобализация открывает перед ними, и тех вызовах, которые она создает для национальной   стабильности   и   национального   процветания.

Ключевой темой прикладных по своему содержанию исследований выступает адаптация национальной экономики и общества к глобализации. В теоретическом плане ученые НИДС главным образом ссылаются на уже существующие в американской литературе определения глобализации.

Южнокорейские профессоры Чва Сен Хи и Ким Ин Гю, фиксируя отсутствие в западной литературе сложившейся теории глобализации с четкими определениями, трактуют глобализацию как «расширение экономической активности за пределы национальных и региональных политических границ посредством перемещения капиталов, товаров и услуг, рабочей силы, технологии и информации». Вслед за уже упоминавшимися американскими учеными их корейские коллеги связывают развитие глобализации с распространением информационных технологий. Переходя к исследованию проблем влияния экономической глобализации на южнокорейскую экономику, Чва Сен Хи и Ким Ин Гю исходят из той посылки, что «глобализирование южнокорейской экономики необходимо для обеспечения стабильного и здорового экономического роста» и что «экономическая политика Сеула и средства ее реализации должны непременно отвечать международным правилам и рыночным законам». Проблемы адаптации южнокорейской экономики к требованиям глобализации исследуются учеными по следующим направлениям:

Роль внешнего фактора в обеспечении устойчивого многолетнего роста южнокорейской экономики. Профессоры Чва и Ким отмечают, что главным фактором экономического успеха Южной Кореи стала направляемая государством экспорт-ориентированная модель хозяйственного развития. Из этого тезиса делается вывод о перманентной глобализации южнокорейской экономики на протяжении всего ее развития и о необходимости ее «дальнейшей глобализации».

Макроэкономические рычаги регулирования, такие, как либерализация условий привлечения иностранного капитала, монетарная и фискальная политика, политика в отношении установления валютного курса. По мнению ученых, макроэкономическая политика отдавала приоритет задачам ускоренного роста, но не экономической стабилизации, причем ускоренного роста через форсирование экспортных производств. Экспортная стратегия развития заставляла Южную Корею приводить свою монетарную, фискальную и валютную политику в соответствие с основными тенденциями глобализации мировой экономики.

Проблема взаимоотношений бизнеса и политики. Чва и Ким полагают, что пагубное воздействие на экономику традиционных патерналистских и лоббистских взаимоотношений между политической властью, в руках которой находятся рычаги экономического регулирования, и крупным бизнесом амортизируется такими приемами, как предоставление независимости центральному банку, осуществление долгосрочного стратегического планирования, принятие политических решений на основе прозрачных законов и правил, т.е. теми приемами, которые одновременно и являются требованиями экономической глобализации, и позволяют адаптироваться к ней.

Микроэкономическая политика. Южнокорейские исследователи, отмечая традиционный «интервенционистский» характер индустриальной политики Сеула, нацеленной на содействие развитию национальной индустрии и ее защиту от жесткой конкуренции со стороны более крупных корпораций из развитых стран, полагают, что такая политика больше не отвечает требованиям глобализации. Чва и Ким выступают в пользу дерегулирования корейской экономики, ее реструктуризации и приспособления к требованиям современного мирового рынка.

Трудовые отношения. Ученые считают, что изменение в конце 90-х годов трудового законодательства, ломающего традиционную систему пожизненного найма и тем самым придающего трудовым ресурсам большую мобильность, также стало одним из шагов Южной Кореи по приспособлению к веяниям экономической глобализации.

Южнокорейские ученые, как и их коллеги из менее развитых стран, большее внимание, чем западные ученые, уделяют проблеме взаимосвязи глобализации и регионализма. Чва и Ким считают, что регионализм и глобализация являются «двумя движущими силами мировой экономики». При этом «происходит усиление регионализма в ответ на доминирование США в процессах экономической глобализации на современном этапе ее развития».

Таиландский ученый Чантана Банпасиричоте не считает глобализацию чем-то новым для Таиланда: «С середины XIX в. Таиланд вынужден адаптироваться к международной капиталистической экономике». Отмечая, что исследование глобализации в Таиланде «носит больше утилитарный, чем концептуальный характер», Банпасиричоте определяет глобализацию как «катализируемую информационной технологией либерализацию экономик, придание им большей открытости и развитие региональной интеграции». Ученый полагает, что для Таиланда первоочередное практическое значение — в контексте проблем экономической глобализации — имеет деятельность таких международных организаций, как ВТО, АТЭС и АФТА. Банпасиричоте считает,' что Таиланд еще только подходит к серьезному обсуждению проблем глобализации. Особое внимание в грядущих дискуссиях предполагается уделить «конкретной практической политике государства по адаптации к глобализации».

Таиландские критики глобализации указывают на то, что процветание нации, как следствие более активного втягивания страны в мировой рынок, не всегда «означает, — как считает Рангсан Танапорнпун, — улучшение жизненных стандартов для среднего гражданина». Санех Чамарик полагает, что в наибольшем проигрыше от глобализации оказываются сельские жители и что вызванная глобализацией зависимость от внешнего рынка «подрывает собственные основы развития экономики» и предлагает таиландским властям проводить особую экономическую политику,, которая бы ограничивала зависимость тайской экономики от «внешних сил и международного разделения труда». Представители тайских неправительственных организаций, видят в глобализации угрозу распространения в тайском обществе «индустриалистских и потребительских ценностей», которые ведут к подрыву тайской самобытности, усилению контроля транснациональных корпораций за национальными ресурсами, новым видам протекционизма, связанным с начатой Западом кампанией по защите авторских прав, и т.д.

Индонезийские ученые отмечают, что в Индонезии проблема глобализации носит больше риторический характер. «Это больше вопрос веры, — пишут С. Ринакит и X. Соесастро, — те, кто верит в глобализацию, считают, что она открывает новые возможности и сулит большие преимущества. Те, кто не верит, видят теневые стороны глобализации». Ученые отмечают большой разброс мнений, который существует в Индонезии по поводу глобализации в диапазоне между этими двумя крайними позициями. Несмотря на этот разброс, и сторонники, и критики глобализации «едины в том, что данный процесс неизбежен, и в том, что страны не могут отгородиться от него». Ученые выступают активными сторонниками вынашиваемой в индонезийских верхах идеи о создании специальной правительственной команды по проблемам глобализации, «Team Global-isasi», в состав которой входили бы эксперты из различных областей науки и практики, задачей которой было бы «управлять глобализацией, чтобы обеспечить ее соответствие национальным интересам и содействовать соразвитию индонезийской и мировой экономики».

Филиппинский ученый М.С. Гочоко-Баутиста, разделяя утилитарный подход к глобализации, полагает, что для Филиппин — в контексте глобализации — первоочередное значение имеют: 1) разработка стратегии экономического роста, которая бы соответствовала таким требованиям глобализации, как либерализация, дерегулирование, приватизация; 2) отслеживание того, как и в какой степени глобализация влияет на различные стороны экономической и политической жизни Филиппин и на различные социальные слои и регионы страны; 3) изменение роли государства в управлении экономикой страны, с тем чтобы дать больше свободы частному сектору; 4) формулирование политики регионального поведения Филиппин, имея в виду региональное экономическое сотрудничество и планы индивидуальной либерализации филиппинского рынка в рамках договоренностей между странами АСЕАН и странами — членами АТЭС.

Новый импульс дискуссиям по проблемам глобализации в НИДС был дан азиатским финансовым кризисом, охватившим в 1997—1998 гг. Таиланд, Малайзию, Индонезию, Филиппины, Южную Корею. Попавшие в бедственное положение страны сразу же столкнулись с двумя вопросами: кто виновен в финансовом кризисе и как его преодолевать? Все они были едины в том, что кризис стал следствием глобализации мировых финансов, происходящей в спонтанной неконтролируемой форме. Однако дальше мнения разошлись. В Южной Корее, Индонезии, Таиланде, на Филиппинах было признано, что не глобализация мировых финансов сама по себе несет ответственность за обвал национальных фондовых и валютных рынков, а слабые национальные банковские и финансовые системы. Практическим результатом-следствием такого понимания ситуации стало активное сотрудничество этих четырех стран с МВФ в вопросах преодоления кризиса методами, находящимися в согласии с механизмами глобализации — открытие рынка, обеспечение прозрачности работы национальных финансовых институтов, реструктуризация экономики и т.п.

В Малайзии, напротив, ответственность за кризис была возложена на международных финансовых спекулянтов, использовавших финансовую глобализацию «в своих корыстных интересах за счет национальных интересов» азиатских НИДС. Методы выхода из кризиса в Малайзии были противоположными тем, что использовались другими НИДС. Они включали отказ от сотрудничества с МВФ, закрытие на время финансового и валютного рынка, опору на философию неприятия глобализации. Вместе с тем и в Малайзии понимают, что длительная изоляция не может быть альтернативой глобализации. В качестве таковой здесь видят установление международного контроля над свободными потоками «горячих» капиталов.

В целом можно сказать, что азиатский финансовый кризис заставил ученых и политиков в азиатских НИДС более активно приступить к исследованию экономической глобализации и ее последствий, придав интеллектуальным поискам новую направленность — нахождение варианта контроля над глобализацией, с тем чтобы защитить слабые национальные финансовые системы от ее негативных последствий.

Развивающиеся страны

Так же как и в НИДС, в развивающихся странах акцент делается на исследование практических последствий глобализации для национальных экономик и обществ. Отличительными чертами таких исследований выступают, во-первых, больший акцент, в отличие от западных исследований и работ авторов из НИДС, на негативные аспекты глобализации. Во-вторых, присутствие выраженной антиимпериалистической риторики, базирующейся на трактовке глобализации как новой формы неоколониализма. В-третьих, обвинение Запада в нежелании «справедливо» делиться плодами глобализации.

Индийский ученый и критик-искусствовед Г. Капур полагает, что термин глобализация «отражает идеологию рынка, правила работы которого диктуются МВФ, Всемирным банком, лидерами «большой семерки», причем США играют на этом глобализирующемся рынке роль морального дирижера — победителя в «холодной войне». По мнению Капура, успехи мирового капитализма сильно преувеличены. Несмотря на пропагандистскую риторику сторонников глобализации и либерализации, в странах богатого Севера, считает Капур, падают зарплаты и растет безработица. Что же касается бедного Юга, то его население в максимальной мере страдает от глобализации: привносимые новые западные ценности разрушают традиционные социальные структуры, не успевая создавать взамен им работающие альтернативы. «Поскольку большая часть населения мира не получает благ от глобалистов, то идея «единого мира» является не более чем потребительской утопией... Единственное, что действительно глобализируется, это капитализм американского типа», — заключает Капур.

Другой индийский ученый Б.П. Саха, понимая глобализацию как «интенсификацию и расширение сферы международного взаимодействия», полагает, что для Индии ее начало связано с колонизацией страны. «Империализм или колониальное правление, — пишет Саха, — без сомнений, открыли дорогу глобализации... хотя и в далеком от сегодняшнего понимании этого слова». Оппонируя своим коллегам, считающим глобализацию субпродуктом «вестернизации» либо результатом общемирового соразвития (своего рода «баланса сил»), Саха полагает, что глобализация отражает особый вид баланса сил в международных делах — «баланса сил при доминировании одной из них в рамках этого баланса». Связывая глобализацию с распространением в мире современных средств связи и коммуникаций, ученый считает этот процесс необратимым и приносящим пользу, однако только в том случае, если он не вступает в противоречие с «моралью, этикой и фундаментальными ценностями индийского общества». В противном случае информационная глобализация несет в себе угрозу индийскому обществу и традициям.

Профессор С. Пандит рассматривает глобализацию в контексте нового передела «международной силы» после окончания «холодной войны» и развала Советского Союза. На место конфронтации между СССР и США, считает Пандит, приходит противостояние «глобализирующегося Севера» и «глобализируемого Юга» на мировом уровне, противостояние крупных сил, таких, как Индия и Китай, на региональном уровне и противостояние цивилизаций, в частности индийской и западно-христианской. В условиях отсутствия глобальных средств обеспечения безопасности и отстаивания интересов Юга в целом, Индии и индийской цивилизации в частности, считает Пандит, приходится самостоятельно искать такие средства. К последним Пандит относит создание и испытание Индией ядерного оружия.

О. Мишра, предлагая трактовать глобализацию как процесс интеграции и взаимодействия государств, обращает внимание на существование в реальном мире другой тенденции — к дезинтеграции, автаркии, изоляционизму, которую ученый определяет как «фрагментацию» мирового развития. «Глобализация и фрагментация, — пишет Мишра, — не просто являются интернациональными процессами, но и влияют на региональную ситуацию и даже на целостность самих государств». Именно явлением фрагментации Мишра объясняет продолжающийся военно-политический конфликт между Индией и Пакистаном и другие локальные конфликты. «Вследствие относительной автономности конфликтов в Южной Азии, — отмечает индийский ученый, — окончание «холодной войны» не дало никакого позитивного эффекта для региона». Отсюда Мишра делает вывод о недостаточности использования одной лишь концепции глобализации без учета происходящей фрагментации международных отношений для понимания существа продолжающихся этнических и региональных конфликтов.

Пакистанский ученый Ф.Х. Сайед обращает внимание на то, что в вопросах изучения таких новых явлений, как глобализация, ученые из развивающихся стран «не имеют достаточно возможностей, таких, как научное образование, критическое мышление и финансирование, для глубокого исследования новых идей и понимания их истинного воздействия на менее развитые страны». Усматривая возможность для развивающихся стран оказаться в стороне от выгод глобализации, Сайед выступает в поддержку идеи разработки развитыми странами («большой семеркой») «механизмов, которые бы не заставили бедные страны страдать от глобализации и не допустили бы снижения уровня экономического развития развивающихся стран как вероятного следствия глобализации».

Министр иностранных дел Бангладеш (в 1999 г.), профессор Т. Али, определяя глобализацию как «объединяющий страны единый экономический зонтик», считает, что это явление песет с собой не только возможности, но и ловушки. К последним он относит пагубное влияние мировых потоков финансового капитала на развивающиеся страны, возлагая ответственность за правильное (т.е. позволяющее избежать кризиса) управление иностранными инвестициями как на международные корпорации, так и на правительства развивающихся государств. В глобализации Али усматривает также прямое влияние экономической ситуации в США и Японии на все развивающиеся страны.

Другой бангладешский исследователь A.M. Али, комментируя утверждение о связи глобализации с информационной революцией, ставит под сомнение сам позитивный смысл понятия «информационная революция». По мнению Али, «информационная революция — это миф... это по сути контроль над

людьми и манипулирование сознанием людей при помощи современных информационных средств и технологий». Ответственность за это Али возлагает на США — главного проводника мирового «культурного империализма».

Египетский ученый Ш. Хетата трактует глобализацию как господство транснациональных корпораций, контролирующих 8()% мировой торговли и 75% мировых инвестиций, не прино-

сящих выгод развивающимся странам. По его мнению, предла-гаемые Всемирным банком и МВФ программы структурной перестройки национальных экономик в соответствии с требованиями глобализации являются «потенциальным экономическим геноцидом», новый экономический порядок ведет к усилению политического влияния Запада в развивающихся странах, а сама глобализация лишь усиливает противостояние богатого Севера и бедного Юга в рамках «биполярного по схеме Север— Юг мира».

Рассматривая отношение к глобализации на африканском континенте, американец африканского происхождения М. Диавара обращает внимание на единое негативное воспри-

ятие глобализации, которое объединяет африканских интеллектуалов, представителей политических элит и бизнесменов. Ученый видит корни этого протеста в противоречии между длинной борьбой африканских лидеров и народов за обретение государственности и национального суверенитета, с одной с одной, и размыванием суверенитета и независимости как следствия глобализации, с другой. Вместе с тем Диавара полагает, что принципы глобализации, будучи положенными в основу создания новой политической карты Африки, которая бы унрепила государства и лишила смысла этнические и приграничные войны, могут принести мир Черному континенту.

Китай

Китайский подход к глобализации основывается на известном принципе разделения политики и экономики. В политической глобализации Китай усматривает угрозу вмешательства Запада в его внутренние дела по таким вопросам, как независимость Тибета и Тайваня, права человека, реформирование политической системы, обеспечивающей власть компартии Китая. В таком контексте Китай трактует глобализацию не иначе как опасный и неприемлемый для Китая новый вариант гегемонизма, или, говоря словами председателя КНР Цзян Цэ-миня, как «нео-интервенционизм».

В подходах китайского руководства к экономической глобализации прослеживается определенная двойственность. С одной стороны, Китай стремится использовать экономическую глобализацию для решения внутренних народнохозяйственных и финансовых задач, вытекающих из курса реформ. Прежде всего — получить выход на товарные рынки развитых стран, доступ к их капиталам и современным технологиям. Практической целью номер один в политике Пекина в отношении экономической глобализации на рубеже веков является скорейшее вступление в ВТО. Серьезным стимулом, подтолкнувшим Китай к позитивному восприятию экономической глобализации и к более активному участию в ней, стал азиатский финансовый кризис. Пекин увидел в событиях 1997—1998 гг. угрозу распространения финансового кризиса на китайскую экономику и опасность его повторения в будущем. Увидел и поспешил объявить о своей готовности к международному сотрудничеству, направленному на предотвращение подобных явлений.

С другой стороны, Китай, как и многие менее развитые страны, втягиваемые сегодня в экономическую глобализацию, рассматривает глобализацию прежде всего как возможность получить от развитых стран дополнительные резервы для национального развития, возможность «справедливо» перераспределить финансовые и интеллектуальные ресурсы развитых стран в пользу развивающихся. При этом вопрос об обратной стороне глобализации — необходимости «делиться» суверенитетом, остается пока без адекватного решения. Китай пока далек от обсуждения внутри китайского общества и с участием международных оппонентов тех пределов, тех рамок, в которых он был бы готов делегировать международным экономическим институтам часть национальных полномочий, чего объективно требуют процессы глобализации. В этом, пожалуй, состоит главный вызов экономической глобализации, на который Китай должен будет дать ответ уже в ближайшее время.

В работах китайских ученых, занимающихся разработкой проблематики глобализации, доминирует больше утилитарный, нежели теоретический, подход, который скорее ближе к подходам азиатских НИДС, нежели развитых или развивающихся государств. Однако существенным отличием китайских исследо-наний глобализации является присутствие в них темы взаимо-<ч ношений китайского социализма и глобальной экономики.

Профессор Лю Кан, отмечая, что «Китай остается пока социалистической страной и при этом демонстрирует высокие темпы экономического роста», считает, что Китай представляет собой «вызов глобализации», трактуемой как «результат развала социализма советского типа». «Китайский вызов глобализации, — пишет Лю Кан, — может быть истолкован в двух аспектах: пер-кое, как вызов глобальному капитализму как идеологии и затем как вызов новому мировому порядку. Китай, будучи глубоко интегрированным в глобальную экономическую систему, сохраняет свою идеологическую и политическую самоидентификацию как страна третьего мира и как социалистическая страна». Рассматривая глобализацию в ее понимании на Западе, как «стратегию узаконивания идеологической гегемонии тонального капитализма», Лю Кан находит именно в китайском опыте возможность постановки вопроса о «некапиталистических альтернативах капиталистической глобализации». По мнению китайского ученого, такая постановка вопроса может задать новое направление теоретическим исследованиям в Китае.

Профессор Дин Цзиньпинь связывает участие Китая в экономической глобализации с началом проведения политики «открытости» в 1978 г. Ученый полагает, что более активное участие Китая в процессах глобализации относится к 90-м годам и обусловлено возрастанием доли внешней торговли в ВВП страны (до 30%), притоком иностранного капитала, увеличением числа поездок китайских граждан за рубеж и числа иностранных граждан, посещающих Китай, вовлечением Китая в обмен международной информацией. Дин Цзиньпинь считает, что глобализация несет Китаю плюсы и минусы, содержит преимущества и недостатки, с точки зрения развития китайской экономики. К преимуществам глобализации ученый относит рост объемов внешней торговли Китая, увеличение национального ВВП, создание новых рабочих мест, приток в бюджет страны налоговых платежей, осуществляемых иностранными компаниями (около 10% всех налоговых поступлений в бюджет). В качестве негативных последствий глобализации Дин Цзиньпинь рассматривает: 1) особое, «экстранациональное», отношение к иностранным компаниям, которое создает у китайцев ощущение, что иностранцы более желанны для страны, чем свои люди; 2) завышение иностранными компаниями стоимости ввозимого в Китай оборудования, которое составляет до 70% всего объема иностранных инвестиций, в результате чего китайский экспорт за рубеж, более половины которого приходится на компании с иностранным участием, оказывается недооцененным, и китайские предприниматели несут убытки; 3) захват иностранцами большей доли собственности в совместных предприятиях, что, по мнению многих китайцев, несет в себе стратегические угрозы; 4) загрязнение окружающей среды вследствие того, что иностранные инвесторы меньше внимания обращают на проблемы защиты окружающей среды в Китае, чем в своих странах; 5) обострение торговых противоречий с США и другими развитыми странами вследствие переноса в Китай трудоемкого производства из Гонконга и Тайваня, уменьшившего в свою очередь торговые трения Между Гонконгом и Тайванем, с одной стороны, и США, с другой, по поводу дешевой трудоемкой продукции; 6) увеличивающийся разрыв в уровне социально-экономического развития между прибрежными и внутренними (более отсталыми) районами Китая. В целом, однако, по мнению Дин Цзиньпи-ня, «Китай больше извлек выгод из глобализации, чем понес потерь, благодаря правильной политике адаптации к глобализации». «Местная культура и традиции, — считает ученый, — не противоречат глобализации, в случае если между ними обеспечивается баланс, хорошим примером чего служит опыт Японии и Южной Кореи».

Ван Хэсинь, признавая, что «глобализация является тенденцией развития современного мира», вместе с тем отмечает, что «люди из разных стран мира, прежде всего из развивающихся государств, не обладают на сегодня достаточными знаниями и представлениями о глобализации». Ван Хэсинь также обращает внимание на преимущества и негативные последствия глобализации. К первым он относит открываемую глобализацией возможность для развивающихся стран осуществить индустриальную перестройку экономики, получить доступ к современным технологиям и богатым рынкам, не выпадать из русла основных тенденций развития мировой экономики. К негативным последствиям автор относит, в частности, распространение начавшегося в Таиланде азиатского финансового кризиса 1997— 1998 гг. на другие страны Азии и его косвенное влияние на китайскую экономику. В этом контексте Ван Хэсинь призывает с осторожностью относиться к таким компонентам экономической политики Китая, связанным с экономической глобализацией, как финансовая либерализация и дерегулирование банковской сферы. «Несмотря на необратимый характер глобализации, — пишет китайский ученый, — необходимо проводить экономическую политику в соответствии с конкретными обстоятельствами и не забывать о тех приемах, которые могут уменьшить риски глобализации».

Юань Цзянь, ссылаясь на высказывание Дж. Сакса о том, но «краеугольным камнем политических вызовов глобализации является влияние торговли на распределение доходов», приходит к выводу о том, что либерализация мировой торговли наряду с преимуществами создает реальные угрозы для американской экономики. В зависимости от того, насколько США удастся справиться с негативными социально-экономическими последствиями глобализации... будет зависеть общий подход США к проблеме дальнейшей либерализации мировой торговли», — пишет автор.

Как уже следует из только что изложенного, так же, как и в новых индустриальных и демократизирующихся странах Азии, и Китае появлению новых подходов к практическим аспектам глобализации способствовал азиатский финансовый кризис 1997—1998 гг. Китайские ученые, задумываясь о его причинах и экономических последствиях, стали больше говорить о необходимости корректировки китайской политики открытости. В маетности, о необходимости поддержания баланса между открытостью и либерализацией внутренних рынков, с одной стороны, и темпами осуществления реформы промышленности и реформы китайского банковского сектора, с другой.

Известный китайский экономист Фань Ган пишет в этой связи: «Многие сторонники глобализации считают, что глобализация путем притока капиталов и передачи технологий предоставляет развивающимся странам шанс. Это не вызывает сомнений теоретически... Однако в реальной жизни такое утверждение не совсем точно. Перед нами встает вопрос: почему экономика большей части развивающихся стран не получает должных выгод от глобализации, а, напротив, испытывает бедность, социальную нестабильность, финансовые потрясения и экономические кризисы? Почему большая часть прежних колоний, где степень либерализации была высокой, оказалась в рядах отсталых стран? Почему такое хорошее дело, как глобализация, всегда высоко ценится правительствами и международными организациями развитых стран, а развивающиеся страны относятся к ней с подозрением или принимают ее не без колебаний?» Фань Ган вводит понятие неравное положение в глобализации, под которым он понимает то, что развитые страны получают больше дивидендов от глобализации, чем развивающиеся. Однако в отличие от ряда авторов из развивающихся государств, возлагающих ответственность за неравенство в глобализации на развитые страны, Фань Ган полагает, что менее развитые экономики, в том числе и китайская, сами должны искать пути преодоления такого неравенства и прежде всего обратить внимание на соответствие степени открытости экономики, требуемой глобализацией, внутренним возможностям страны успешно участвовать в глобальной конкуренции.

При этом, по мнению китайского ученого, необходимо исходить из того, что «вся экономическая теория построена на основе ограничения условий конкуренции ...любые чрезмерные изменения приводят к нарушению равновесия... иногда при прочих равных условиях (в случае полных изменений. — Прим. авт.) возможен даже худший результат, чем при неполных изменениях». Фань Ган в качестве разумного ответа на вызовы глобализации со стороны Китая предлагает «сбалансировать реформу и открытость», добиваться «скоординированной открытости» посредством «искусства экономической политики». «Ты должен, — пишет Фань Ган, — открываться, однако думать при этом о реформе внутри страны и развитии экономики в целом, нельзя действовать слишком быстро, нельзя чрезмерно открываться».

Еще один китайский ученый Е Цзян предлагает свое понимание глобализации как «воздействия экономической деятельности на глобальные политические системы». Отмечая, что «самое большое воздействие глобализации заключается в снижении возможностей государств осуществлять свой суверенитет в отношениях с другими государствами», Е Цзян идет дальше своих коллег, отмечая, что, хотя «глобализация экономики дает возможность государствам надеяться на достижение прогресса в экономике путем регионализации», вместе с тем она «меняет их самодостаточное положение, объективно приводя к тому, что государственный суверенитет перестает быть, как раньше, священным и неприкосновенным».

Современный китайский подход к проблеме глобализации нашел рельефное отражение в четырех китайских принципах нового миропорядка в условиях глобализации, сформулированных Председателем КНР Цзянь Цзэминем на китайско-африканском саммите в Пекине в октябре 2000 г. Первый принцип состоит в том, что развивающиеся страны «должны усилить солидарность и развивать сотрудничество Юг—Юг, с тем чтобы максимально использовать собственные ресурсы роста и тем самым ответить на вызовы глобализации». Второй принцип состоит в развитии диалога и улучшении отношений по направлению Север—Юг. При этом китайский лидер считает, что повышение благосостояния в бедных странах является заботой и стран развитых. Третий принцип предполагает «участие всех стран в международных делах на основе равенства и в духе конкуренции». Четвертый принцип нацеливает все страны на то, чтобы смотреть в будущее и установить долгосрочные отношения стабильного партнерства в интересах равенства и взаимной выгоды».

Как следует из приведенных высказываний, Китай все определеннее встает на ту точку зрения, что именно диалог и сотрудничество стран, а не постоянные упреки в адрес мировых

лидеров являются оптимальным путем к повышению социальных и экономических стандартов всех государств мира. Китай -ским ученым в осмыслении явления глобализации еще пред-стоит преодолеть узко-государственный взгляд на международные отношения и увидеть, что субъектами последних все активнее становятся частные компании и частные лица, имеющие свои, не всегда совпадающие с государственными, интере-сы для которых проблема государственного суверенитета имеет гораздо меньшее значение по сравнению с возможнос – тью отстоять свои права и реализовать свои индивидуальные международные интересы.

Международные организации (МВФ, ООН) и глобализация

МВФ и Всемирный банк выступают наиболее активными и последовательными сторонниками  финансовой глобализации Как  составной и наиболее уязвимой составляющей мировой экономической глобализации в целом. МВФ связывает с глоба-лизацией возможность повысить эффективность работы нацио-нальных финансовых систем в менее развитых странах и тем самым всей мировой финансовой системы в целом путем вве-дения единых правил функционирования национальных финансовых институтов и придания последним большей прозрачности, предсказуемости, а в итоге — надежности.

ООН стремится занять более объективную позицию в оценки ияния глобализации на мировое развитие. В своем докладе  проблемам развития человека «Глобализация благоприят-ствует богатым нациям» (12 июля 1999 г.) эксперты ООН отме-чают, что глобализация имеет свои негативные стороны и не приносит равные дивиденды всем странам, народам, людям. В гранах мира (из 174 обследованных) люди по показателям индекса человеческого развития» (human development index) с гад и жить хуже, чем они жили 10 лет назад, тогда как пятерка тих стран — Канада, Норвегия, США, Япония, Бельгия — улучшила свои показатели человеческого развития. Как показана в докладе, в мире существуют следующие главные диспропорции в социально-экономическом развитии:

к концу 90-х годов 20% людей, живущих в богатых странах, Контролирует 82% мирового экспорта, 68% прямых инвести-П1 hi, 75% телефонных линий. На 20% людей из наименее разимых стран мира приходится по 1,5% и менее того по указанным трем показателям индекса человеческого развития;

200 наиболее богатых людей мира в 1994—1998 гг. удвоили свое  богатство, доведя его до 1 трлн долл. (2,5% мирового ВВП). Эксперты ООН считают, что прокатившаяся по миру волна

слияний крупных корпораций разрушает принципы свободной конкуренции на глобальных рынках и ведет к концентрации промышленной власти в руках «мега корпораций». Например, в 1998 г., иллюстрируют свою мысль эксперты, 86% мирового рынка телекоммуникаций объемом в 262 млрд долл. контролировалось 10 крупнейшими мировыми монополиями. ООН выступает за «более равное распределение доходов от глобализации».

Однако вывод экспертов ООН состоит не в том, чтобы отвергнуть или «прервать» глобализацию. Да это и невозможно было бы сделать с объективной мировой тенденцией. ООН выступает за «более равное распределение доходов от глобализации». ' К этому можно добавить и задачу содействия международных организаций и богатых стран более адекватной и эффективной адаптации стран бедных к вызовам, угрозам и возможностям глобализации. Глобализация дает шанс на развитие, однако его реализация зависит от каждого — международного, государственного, корпоративного, частного — участника этого процесса.

В докладе ЮНКТДД «Глобализация и стратегия развития», указывающем на плюсы и минусы глобализации, на возможности и угрозы, которая она несет, на неравномерность распределения дивидендов от глобализации между богатыми и бедными и т.п., содержится весьма конструктивная идея о создании новой модели управления мировой экономикой, исходя из методологии глобализации. Авторы доклада пишут: «Сегодня настало время обдумать новую стратегию развития... соображения эффективности надо уравновесить соображениями равенства... забота об экономическом росте должна уравновешиваться заботой о социальном прогрессе... настало время сформировать новый консенсус по вопросам развития, в центре которого стоял бы человек. Такой консенсус должен быть построен на чувстве соразмерности, нежелании вновь вступать в прежние идеологические битвы в плане выбора или-или». И далее в докладе прослеживается переход от экономической к политической глобализации: «Такое осмысление не должно ограничиваться сферой экономики. Оно должно охватывать и сферу политики Реальная демократия должна стать составной частью нового консенсуса по проблемам развития».

Литература

Глобализация и стратегия развития. ЮНКТАД, 2000. С. 28—29,

Е Цзян. О влиянии глобализации на международные отношения // Гонцзи гуанча. 1998. № 1. С. 12.

Фань Ган. Цюньцюхуа чжун дэ бу пиндэн вэньти (Проблема неравенства в процессе глобализации) // Синьхуа вэньчжай. 1999. № 7.

Ali A.M.   The Myth of Information Revolution. Dhaka, 1999.

Ali T. Globalization and Private Financial Flows: the Dilemma for Developing Countries. Dhaka, 1999.

Friedman T. The Lexus and the Olive Tree. L., 1999.

Hirst P., Thompson G. The Problem of 'Globalization': International Economic Relations, National Economic Management and the Formation of Trading Blocks // Economy and Society 21. № 4 (November 1992).

Mishra O. Globalization and Low Intensity Security Issues in South Asia. Calcutta, 1999.

Robertson R. Globalization: Social Theory and Global Culture. L., 1992.

Saha B.P. Globalization and Global Information Society: Threat to Indian Society and Cultural Ethos. Calcutta, 1999.

Syed F.H. Dynamics of Globalization and Security Concern in the South Asian Region. Islamabad, 1999.

Thanapornpun R. The Thai Economy in the 2010: Development Strategy in the Process of Globalization. Bangkok, 1995.

Thai Way. Special Issue in Globalization and Global Disaster. Bangkok, 1994.

The Cultures of Globalization. Durham, 1998.

Wang Hexing. Perspectives on the Economic Globalization in Light of Asian Financial Turmoil. International Studies, China Institute for International Studies, China Foreign Ministry // Beijing. 1998. № 8—9.

Yuan Jian. The Challenge of Globalization. Debating the Impact of Trade on Income Distribution in the United States. International Studies, China Institute for International Studies, China Foreign Ministry // Beijing. 1999. № 3-4.

Глава 2.

Глобализация и процесс изменения границ

в международных отношениях

По завершении «холодной войны» и особенно после дезинтеграции Советского Союза в 1991 г. мир вступил в новую фазу в развитии международных отношений, которую — возможно, из-за отсутствия более удачного термина — часто называют глобализацией. Столь общее определение, по-видимому, является корректным в силу двух обстоятельств. Во-первых, оно подразумевает открытие пространства, ранее занятого миром социализма, который бросал вызов самим основам и функционированию капитализма во всем мире. Во-вторых, оно одновременно открывает дорогу капитализму как модели развития и как мировой системе к дальнейшему продвижению и охвату пространств, которые в силу политики «холодной войны» находились за пределами его контроля. Таким образом, глобализация начала постепенно изменять привычные операционные границы различных акторов международных отношений. Тем временем главные акторы, в том числе национальные государства, а также различные региональные и международные организации и движения, приспосабливаются к подвижным переходным ситуациям, создаваемым глобализацией. Глобализация неизбежно ставит новые теоретические и концептуальные параметры в разных школах науки о международных отношениях (НМО). «Подгонять» быстро меняющуюся реальность под существующие теоретические рамки науки о международных отношениях — задача не из легких, ибо процесс глобализации, ведет к формированию новых, свойственных только ей идеологических, экономических и политических границ. Эти границы видны еще не очень четко, поскольку сама глобализация пока находится на начальном этапе. Тем не менее появление новых границ (в философско-политологическом смысле) свидетельствует о потенциале и глубине глобализации. На данной стадии, легче определять не границы как таковые, а изменение понятий границ, и именно в этом смысле в данной главе мы попытаемся высветить изменение понятий границ в процессе глобализации. Прежде всего, следует обратить внимание на политико-юридические границы, ибо они проще поддаются конкретному физическому определению. В данной главе термин границы обозначает отгранчение социально сконструированных географических пространств. Четко определенные географические области

служат стабильной и понятной основой для установления местоположения меняющихся границ. Кроме того, в большинстве случаев именно географические границы (между регионами, странами и государствами) являются социально сконструированными. В свою очередь, такие социально сконструированные границы есть результат сложных социальных процессов, включающих в себя разнообразные комбинации согласия и принуждения. Учитывая сложности процессов, происходящих в ходе формирования границ различных типов на разных уровнях, попытаемся рассмотреть понятия границ в период глобализации. В начале рассмотрим новые идеологические границы, сложившиеся после распада Советского Союза, затем — запутанный клубок взаимосвязей между капитализмом и глобализацией. Далее попытаемся определить местоположение источников, способствующих установлению границ при капитализме как мировой системе, главным образом, посредством рассмотрения роли капиталистических стран — уяснить понятие гегемонии в глобализующемся мире. Анализ понятия и содержания гегемонии требует обсудить, хотя бы и кратко, роль основных транснациональных субъектов, режимов и движений, которые, расширяя границы своих действий, доминируют в процессе глобализации. Процесс формирования гегемонии имеет диалектический характер, т.е. силы противодействия гегемонии гоже участвуют в формировании содержания и контуров гегемонии. Поэтому для воссоздания полной картины современного гегемонизма рассмотрим несколько движений противодействия гегемонии. Вслед за анализом последствий глобализации на мировом уровне определим подъем регионов и их возможности в проведении границ в мировой политике, а в заключение представим критический обзор меняющейся роли национального государства в формировании границ.

Капитализм после «холодной войны»

Крах СССР существенно сказался на мировой системе капитализма и на международной политике в последнее десятилетие XX в.  По всей вероятности, значение этого события  можно пределить на данной стадии с помощью ретроспективен о подхода. После большевистской революции 1917 г. появился Советский Союз — крупное и могущественное многонациоональное социалистическое государство. По сути, отстаивая   социалистическую  идеологию,   СССР  преследовал   цель бросить идеологический вызов капитализму как направлению развития. В большинстве случаев любая идеология фактически представляет собой самоориентированную и самооправдывающую  систему верований, которая содержит общее мировоззрение служит основой для объяснения всей реальности. В слу-

чае же с СССР предполагалось, что в своей внутренней и внешней политике он будет открыто руководствоваться марксистско-ленинской идеологией и двигать вперед освободительные силы посредством строительства общества равных, основанного на свободных от эксплуатации производственных отношениях. Более того, предполагалось, что советским гражданам будут обеспечены гораздо более благоприятные, по сравнению с любой капиталистической экономикой, условия в сфере производства, потребления, распределения и обмена. В сущности, бывший СССР на протяжении ряда лет проводил разграничение по идеологическим линиям и одновременно инкорпорировал государства и народы Восточной Европы. Порой для сохранения идеологических границ применялось прямая военная интервенция (например, в 1956 г. в Венгрии и в 1968 г. в Чехословакии). Таким образом, могущество и гегемо-нистские тенденции СССР служили источником разграничения в контексте «холодной войны». Однако на уровне практики эта великая мечта об установлении и расширении границ с течением времени стала рассыпаться в прах. Настал момент, когда М. Горбачев, в то время (1985—1991 гг.) президент СССР, всколыхнул свою страну магическими словами «перестройка» и «гласность». Первое стимулировало процесс реструктуризации целого ряда самых разнообразных организаций, а второе вдохновило живших в условиях советского режима граждан и национальные группы на громкие требования ранее недоступных им прав на свободу и самовыражение. Народ совершенно очевидно подверг сомнению саму систему, которая действовала в Советской России. В ходе разбирательства в фокусе пристального и сурового внимания оказались различные институты, в том числе гражданский сектор, бюрократический аппарат, армия, коммунистическая партия и федеральные структуры. На деле к середине 1980-х годов СССР начал рекомендовать своим союзникам в «третьем мире» пройти капиталистическую стадию и только потом приступать к развитию по социалистической модели. Впоследствии, после распада СССР, государства-члены пришедшего ему на смену Содружества Независимых Государств безоговорочно восприняли тенденции либерализации и приватизации. Эти государства фактически проголосовали за то, чтобы стать неотъемлемой частью мировой капиталистической экономики. Таким образом, идеологический рубеж между Востоком и Западом, который сказывался на определении границ между государствами, перестал служить главным источником разграничения.

Бывший мир социализма, включая СССР и его восточноевропейских союзников, пережил подлинные потрясения, прежде чем ему удалось избавиться от автократического и сталинист-

ского влияния на экономику и политическую жизнь. Вследствие распада СССР социалистические страны «третьего мира» — в частности, афро-марксистские режимы в Африке (в том числе в Анголе и Мозамбике) и Вьетнам — лишились своего главного сторонника и источника поддержки. Из всех стран «третьего мира» только Куба продолжала изъясняться на языке ортодоксального коммунизма. Более того, Китай, жонглируя понятием рыночного социализма, также начал свое методичное шествие по пути капиталистического развития. На мир, где некогда сиял светоч социалистической идеологии, надвигалась тень капитализма.

Относительное снижение привлекательности социалистической альтернативы после «холодной войны» не должно подводить нас к выводу, подобному выводу Ф. Фукуямы, о том, что мы приблизились к концу истории. События на грани катаклизма в бывшем социалистическом мире делают более, чем очевидным, что соперничество идеологий, определявшее границы в системе «холодной войны», утратило свою прежнюю значимость. Явное тому свидетельство — крах Берлинской стены и объединение Германии в 1990 г. Прием в НАТО бывших союзников-сателлитов СССР — Польши, Венгрии и Чехословакии, который состоялся в 1999 г., указывает на ослабление роли России в бывшем «восточном» мире. Как это ни парадоксально, но пост-советская Россия, которая как лидер восточного мира в свое время стремилась проводить границы в системе «холодной войны», сама решила объединить усилия со своими бывшими противниками в стремлении к укреплению мира и партнерских отношений. С началом фазы глобализации после «холодной войны» высветилась еще одна странная реальность нынешней конфигурации сил в международных отношениях: страны, проигравшие Вторую мировую войну, а именно Германия и Япония, оказались победителями в «холодной войне» благодаря своей экономической мощи и способности играть ведущую роль соответственно в Европе и АТР.

Тем не менее, изменение в идеологических границах по окончании «холодной войны» не следует толковать как триумф Запада или капитализма как идеологии. Фаза, в которую вступил мир после «холодной войны», достаточно сложна и потому требует более тонкой оценки мировой политики со всеми ее нюансами.

Капитализм и глобализация

После «холодной войны» капитализм стал господствующей мировой парадигмой развития. На протяжении своей более, чем 400-летней истории капитализм постоянно эволюционировал, кооптируя в систему своих оппонентов и действуя через различные институты государственного управления. Даже при всех трудностях четкого определения капитализма соответственно различным фазам его эволюции существуют определенные основные черты капитализма: а) частная (корпоративная) собственность на средства производства; б) рост и развитие наемного труда; в) конфликтные отношения и сотрудничество между наемным трудом и капиталом; и г) имманентное стремление стимулировать процесс накопления и воспроизводства капитала.

Капитализм и процесс глобализации неразрывно связаны между собой, ибо глобализация включает, помимо прочего, постепенное развитие мирового сознания в целом. Весь процесс подразумевает свободное перемещение идей, товаров, услуг, капиталов, технологий, информации, ценностей, оружия и людей по всему миру. На данном же этапе капитализм как система стал явлением достаточно интернациональным для того, чтобы в долгосрочной перспективе стать явлением глобальным. Именно поэтому глобализацию также можно понимать как определенную фазу в развитии капитализма как мировой системы. Будучи глобальной по устремлению и содержанию, тяга капитализма к экспансии использует нынешнюю фазу глобализации для расширения и углубления капитализма как мировой системы. Если учесть тягу капитализма к экспансии через пространство и время, то некоторые наблюдения касательно его природы могут оказаться на данной стадии полезными при оценке возможностей капитализма в плане проведения границ в условиях глобализации.

Во-первых, не существует монолитной структуры капитализма как системы. На протяжении последних четырехсот лет развитие и эволюция капитализма характеризовались неравномерностью, которая вполне четко выражена в различиях между развитыми и развивающимися странами Севера и Юга. Во-вторых, будучи поляризующей по своей сути, такая неравномерность проявляется в различиях между секторами, регионами, странами и континентами, о чем красноречиво писали теоретики зависимости в 1970-х и 1980-х годах. В-третьих, на развитие капитализма в разных частях мира оказали влияние несколько сложных социальных реалий. Например, для понимания развития капитализма в соответствующих странах необходимо знать, какую роль играли классы в Европе, семья в Индии, община в Японии, раса в Южной Африке и иммигрантские общины в США. В-четвертых, формы государственного управления, приемлемые для капиталистических формаций, варьируют от обычной либеральной демократии (Англия, США) до авторитарных (Южная Корея) и тоталитарных (нацистская Германия) режимов. В формировании капитализма участвовали различные политические, исторические, культурные и институционные комплексы. Капитализм как система является интернациональным,

он несет на себе печать той или иной национальности, поэтому тонкое понимание капитализма возможно только при должном учете его национальных вариаций. Таким образом, необходимо глубже проникнуть в суть понимания того, как под общим «зонтиком» капитализма национальные системы создают собственные виды капиталистического развития и, следовательно, устанавливают различные границы.

И самое главное — диалектические траектории, которые обусловили эволюцию капитализма как системы, усилили его имманентную сопротивляемость. Капитализм на уровне идеологии обладает сверхъестественной способностью к самосозданию, саморазрушению и самовоссозданию. Наглядной иллюстрацией тому служит один из недавних примеров в эволюции капитализма. По мере того, как набирает силу фаза глобализации, среди ученых отмечается общая тенденция рассматривать ее как триумф неолиберализма. Неолиберальная идеология действительно царила в нескольких капиталистических странах, когда Рейган и Тэтчер приступили к реализации программ приватизации, либерализации и глобализации. Как следствие, государственный сектор в целом оказался дискредитированным, а ассигнования на программы социального обеспечения подверглись серьезным сокращениям. Однако наступление неолиберализма столкнулось с жесткой оппозицией в самих капиталистических странах. Например, один из величайших финансовых магнатов современности Дж. Сорос выступил с резкой критикой безудержной эксплуатации масс в капиталистическом обществе, которая обусловлена страстью к наживе под прикрытием неолиберализма. Будучи твердым сторонником капитализма, Сорос в полный голос высказался за необходимость усовершенствовать процесс функционирования капитализма в условиях свободы и открытого общества посредством реализации пакетов адекватных мер по социальному обеспечению. Точно так же и институты типа Всемирного банка, где ведущую роль играют передовые капиталистические страны, в настоящее время разрабатывают программы развития, которые могут быть частично приемлемыми для самых ярых левых критиков капитализма, хотя последние, несомненно, станут предлагать различные методы реализации подобных программ. Капитализм способен к постоянному самореформированию путем сопротивления наиболее ярым оппонентам или кооптирования оных в систему-

В силу сопротивляемости и чрезвычайной способности капитализма абсорбировать социальные сложности его природа не приемлет точности. Поэтому в процессе разграничения при капитализме после «холодной войны» могут возникать определенные трудности. Тем не менее, вполне реально вычертить общую конфигурацию ведущих сил и тенденций, что поможет определить контуры границ в различных сферах. Капитализм как мировая система имеет свои активно действующие центры в сообществе наций и в различных международных организациях. Например, после Второй мировой войны США выступали как гегемонистская цитадель мирового капитализма. Однако в свете сложностей, характеризующих эволюцию капитализма, само понятие гегемонии также подвергается изменениям.

Гегемония: адекватность и параметры терминологии

Беспроблемное функционирование капитализма в определенные периоды обеспечивалось наличием государства-гегемона. В частности, можно обратиться к примеру статуса США в международных отношениях. В течение почти двадцати лет после Второй мировой войны США занимали позицию гегемона в мировой капиталистической экономике. Они господствовали в большей части Латинской Америки и выступали в качестве лидера для европейских государств и Японии. Через европейские государства США также получили доступ к афро-азиатскому миру, который ранее являлся частью бывших империй. Будучи государством-гегемоном, они обладали полномочиями и властью для установления норм и правил управления в тех регионах, где превалировала их гегемония. На одном уровне термин гегемония подразумевал господство, на другом же уровне такая гегемония действовала в том смысле, как это понимал Грамши, т.е. США последовательно использовали различные комбинации механизмов согласия и принуждения в процессе организации своей гегемонии и своей лидирующей роли по отношению к основным капиталистическим государствам и их гражданским обществам, действовавшим в орбите мировой капиталистической экономики. Начиная с 1980-х годов, гегемо-нистское положение США стало ослабевать по мере того, как Германия и Япония выступали в качестве серьезнейших соперников США в торговой и банковской сферах. Не смотря на заявления президента Буша о «новом мировом порядке», США после «холодной войны» так и не сумели восстановить свою прежнюю ведущую роль в мировой капиталистической экономике. Один из известных финансисистов-аналитиков Ф. Клэр-мон утверждает, что ослабление экономической мощи США к началу XXI в. непосредственно связано с ростом на протяжении последнего десятилетия непогашеных долгов США. Тем не менее, в американской мощи наблюдается структурная преемственность, т.е. в таких сферах как производство, финансы, технологии, комплексы по обеспечению безопасности и механизмы по производству знаний США по-прежнему занимают ведущие позиции. Исходя из этого, С. Гилл и некоторые другие ученые начали дискуссию о гегемонии США в контексте трехсторонней комиссии.

По окончании «холодной войны» США внезапно оказались фактически единственной военной сверхдержавой, в силу чего термин однополярный мир приобрел необоснованную актуальность. Использование этого термина несколько преждевременно, ибо США не обладают той гегемонией, которая была у них в первые послевоенные годы. На деле в мире наблюдается постепенный рост трех центров силы — США, Германии и Японии. Эти же три страны занимают лидирующие позиции в трех далеких друг от друга, но имеющих равный статус мощных макро-региональных торговых организациях, т.е. соответственно в НАФТА, ЕС и АТЭС. Несмотря на военную мощь США, было бы более уместно квалифицировать мир после «холодной войны» как мир многополярный или многодержавный.

В истории капитализма в XIX в. зафиксированы всего две гегемонистские державы глобального уровня: Великобритания и США. Если говорить о капитализме как о системе, то в его истории периоды гегемонии той или иной державы значительно уступают по длительности историческим периодам, отмеченным межимпериалистическим соперничеством, которое регулировалось механизмами баланса сил. Следовательно, есть основания полагать, что наличие какого-либо единственного государства-гегемона не является необходимым для реализации нормативных, технологических и политико-экономических режимов при капитализме. Любой политико-экономический режим соотносится с рядом институтов, которые регулируют социальное поведение, добиваются консенсуса, достигают компромиссов и управляют конфликтами в национальных государствах (нациях-государствах) и между ними. Если какое-то одно государство неспособно действовать как гегемон, то вовсе не обязательно вести поиск гегемонии в каком-то одном государстве. На деле генезис гегемонизма можно ощутить в господствующей социальной практике, которая

имманентно подпитывает любую систему изнутри. Очевидно, что главные капиталистические страны Запада и Япония, а также транснациональные альянсы совместно поддерживали и продолжают поддерживать так называемую «рыночную цивилизацию», которая является краеугольным камнем мирового капитализма. Эта рыночная цивилизация в свою очередь базируется на едином комплексе таких современных центральных институтов, как система образования, нация-государство, фирма и рынок, равно как и на их повседневной практике. Заложенные в такой практике социальные процессы также открывают всемирный простор для рыночной конкуренции или конкуренции между государствами и между компаниями. Как отмечает Ф. Борн-

шер, общественные модели становятся источником гегемо-нистской социальной практики.

Передовые капиталистические страны Запада и Япония по-прежнему составляют ядро мировой капиталистической экономики. Благодаря своему господству в сферах производства, технологий, финансов, торговли, природных ресурсов, информации, коммуникаций, средств массовой информации и оружия массового уничтожения, все эти страны играют ведущую роль в процессе глобализации. Данную центральную группу капиталистических стран не следует воспринимать однозначно, ибо между ними существуют внутренние противоречия и соперничество. Так, помимо противоречий в вопросе о сельскохозяйственных субсидиях, между США и Францией имеются крупные политические разногласия по функционированию НАТО и политике в проблемных регионах, в том числе в Восточной Европе, Западной Азии и Африке. Так называемая «автомобильная война» привела к напряженности в экономических отношениях между США и Японией, а функционирование ЕС обусловлено соперничеством за лидерство между Францией и Германией. Однако до сих пор на форумах типа «большой семерки» удавалось достаточно компетентно регулировать соперничество между странами «ядра» и отстаивать общие интересы мирового капитализма. Одним из интересных примеров единства между странами «ядра» явилась война в Персидском заливе в 1991 г., когда США обеспечили военную кампанию против Ирака оружием, а Германия и Япония — финансами. Демонстрация единства подобного масштаба также указывает на глубоко укоренившуюся растущую взаимозависимость между странами «ядра» в различных областях. Под руководством США эти страны фактически определили суть политики ООН в Персидском заливе. Естественно, они стали основным источником разграничения сил и мощи в условиях глобализации.

Мощь и силу стран «ядра» обеспечивают операции транснациональных компаний, конгломератов и банков, ибо штаб-квартиры всех этих организаций находятся главным образом в данных странах. В условиях глобализации транснациональные компании и конгломераты стали главными действующими лицами. Сеть многонациональных компаний по-своему определяет экономические пространства и раздвигает свои географические границы. Мощь подобных компаний в смысле капиталов, технологий и торговых возможностей трудно переоценить. Рост торговых операций между компаниями снизил прежнее значение международной торговли, а операции транснациональных фирм на мировом уровне способствовали росту прямых иностранных инвестиций и сделали финансовую сферу самым гло-бализованным компонентом капитала. В период глобализации отмечаются беспрецедентные мобилизация валютных рынков и мобильность капитала в целом. Интеграция финансовых рынков ведет к заметным изменениям в масштабе и структуре потоков капитала. Порой движение капитала отрицательно сказывалось на странах, где были зафиксированы стабильно высокие темпы роста. Например, отток капиталов из Южной Кореи, Таиланда, Малайзии, Филиппин и Индонезии после 1997 г. отрицательно сказался на экономике этих стран. Фактически кризисы в Восточной Азии в драматичных тонах показали способность потоков капитала к разграничению в условиях глобализации.

Помимо компаний, банков и потоков капитала, определенного внимания в процессе разграничения также заслуживает роль транснациональных структур. Страны «ядра» по-прежнему беспрепятственно господствуют в ряде международных структур, в том числе во Всемирном банке, Международном валютном фонде (МВФ) и ООН. В условиях глобализации эти международные структуры более, чем когда-либо, нацелены на формирование границ в экономических сферах. Манера их действий стирает прежде четкие различия между внутренним и международным или между локальным и глобальным.

Данное явление . можно проиллюстрировать несколькими примерами. Так, по причине бедственного экономического положения несколько государств центральной и южной Африки попали в зависимость от внешних источников помощи. Некоторые бедные страны Африки — Мозамбик, Танзания, Бурунди, Руанда, Нигер, Буркина Фасо, Сьерра-Леоне, Мавритания и ряд

других — получают помощь из внешних источников в размере более 25% их ВНП. Основными источниками помощи служат многонациональные международные финансовые институты типа Всемирного банка и МВФ. Такая помощь неизменно увязывается с условиями реформирования экономического управления (программами экономической коррекции) и методов политического руководства. Таким образом, политическая и экономическая структура экономического развития в странах-реципиентах формируется организациями-донорами. Аналогичным образом ООН до конца 1980-х годов чаще всего занималась разрешением спорных вопросов между государствами. Однако затем ООН стала расширять масштаб своей деятельности — в Намибии и Эритрее были организованы референдумы под эгидой ООН, и механизм ООН был задействован для разрешения ситуаций гражданской войны в Анголе, Сомали и Мозамбике. Положение о внутренней юрисдикции, которое применялось этими государствами для контроля над своими суверенными территориальными пространствами и защиты их от вмешательства извне, при участии ООН утеряло прежнее значение. Имеются и другие доказательства того, что транснациональные структуры находятся вруках стран «ядра». Однако, любой анализ гегемонии был бы неполным без учета роли проектов, нацеленных на противодействие гегемонии.

Проекты противодействия гегемонии

Отношения между странами «ядра» и транснациональными структурами, с одной стороны, и развивающимися странами — с другой, не следует воспринимать как нечто статичное и стереотипное. На самом деле транснациональные формирования не обязательно воспринимать как инструменты для создания новых структур господства стран Севера над Югом. Например, на третьей конференции министров стран-членов Всемирной торговой организации (ВТО), состоявшейся в Сиэтле 30 ноября — 3 декабря 1999 г., так и не удалось принять согласованное решение о проведении в новом тысячелетии очередного раунда переговоров о дальнейшей либерализации мировой торговли. В ходе обсуждений возник конфликт между представителями правительственных ведомств и неправительственных организаций (НПО) развитых и развивающихся стран, ибо последние почувствовали, что решение планируется принимать без них. Отстаивая свой проект противодействия гегемонии, большинство недовольных выступало за демократизацию процесса глобализации посредством расширения участия гражданских групп и правительств. Сам факт появления оппозиции, ставящей цель узаконить решения ВТО, говорит о значимости новой борьбы за демократизацию новых международных структур типа ВТО. ВТО и впредь будет международным форумом для достижения консенсуса по вопросам торговли практически между всеми странами. Придя на смену Международному соглашению по тарифам и торговле (ГАТТ), ВТО уже имеет в своем составе ПО членов, а такие страны, как Китай, добиваются права вступить в члены ВТО и стать участником многосторонних торговых соглашений. Международные структуры типа ВТО станут важными источниками проведения торговых границ в условиях глобализации. Благодаря своему практически всеохватному характеру, ВТО будет не просто регулировать торговлю посредством многосторонних соглашений, но и превратится в арену соперничества между различными державами. Такое соперничество будет проявляться в формировании новых альянсов и контр-альянсов, которые под эгидой ВТО станут источником разграничения и проведения границ.

Фаза глобализации будет способствовать развитию асимметричных и симметричных форм взаимозависимости между регионами, странами, классами и движениями на глобальном

уровне. Это можно объяснить тем, что глобализация высвободила более широкое пространство для оперирования мощью методами, которые будут наращивать как конфликтность, так и возможные формы сотрудничества с участием государств и гражданских обществ. Как и в случае с международными структурами, в процессе глобализации также возникают международные движения. Например, проблемы прав человека, охраны окружающей среды и трудовых стандартов (в том числе недопустимость детского труда) уже оказались в фокусе внимания на глобальном уровне. Именно такими вопросами и занимаются международные движения на уровне глобального международного гражданского общества. Очевидно, что данная фаза вызовет к жизни новые альянсы и контр-альянсы в более широком пространственном масштабе. Формированию таких альянсов будут способствовать прогресс в сфере информации вообще и кибер-пространство в частности.

В условиях господства передовых индустриализованных стран мира (или стран «ядра») крупные зоны так называемого «третьего мира» и Восточной Европы также попадут в сеть связей между господствующими и зависимыми субъектами, которые диктуются асимметричными отношениями взаимозависимости. Тем не менее, термин третий мир не следует применять в качестве однородного понятия, ибо в самом третьем мире существуют крупные диспропорции мощи и ресурсов. Воздействие инновационных технологий и наукоемких отраслей на процесс глобализации пока не поддается измерению, но развивающиеся страны, применяя новые подходы, могут найти в этих сферах определенные преимущества. Примером тому служит растущая мощь Ирландии, Израиля и Индии в области создания и производства программного обеспечения. Однако возможности стран «ядра» в импорте подготовленных программистов могут дать этим странам конкурентные преимущества даже в данной отрасли. Мобильность капитала и соответствующее отсутствие мобильности неквалифицированной рабочей силы в условиях глобализации будет и далее обеспечивать передовым странам лидирующие позиции. Поэтому на глобальном уровне влияние передовых стран на процесс формирования границ гораздо более очевидно, чем влияние стран развивающихся. Проекты противодействия гегемонии со стороны правительств и движений развивающихся стран на данном этапе могут лишь изменить, но не радикально заменить структуры господства, действующие в условиях гегемонии стран «ядра». По всей видимости, влияние определенных развивающихся стран сильнее ощущается не на глобальном уровне, а на уровне регионов.

Появление    регионов

Одним из заметных явлений глобализации стали подъем и конституционализация регионов во всех частях мира. Регионализация стала одним из главных инструментов общения с реалиями глобализации. Как следствие, такие организации прошлого как Европейское сообщество были преобразованы в макро-региональные структуры типа Европейского союза (ЕС), а на сцене в то же время стали появляться новые организации политической, экономической, торговой, военной и культурной направленности. С течением времени мир стал подразделяться на различные сети региональных группировок, которые практически поглотили все суверенные государства. Политически и юридически оформленные экономические регионы в основным конструируются на основе четко определенных смежных географических пространств. Генезис и логика формирования региональных организаций различаются по регионам. Так, во-первых, как только США выступили с инициативой создания Североамериканской зоны свободной торговли (НАФТА), ведущие американские политики, начиная с Картера (1976—1978 гг.), приступили к лепке панамериканского имиджа своей страны. Со временем, путем достижения компромисса в вопросе о единых трудовых и экологических стандартах с учетом мексиканских реалий, была сформирована НАФТА. Достижение компромисса было ускорено опасениями США потерять мексиканский рынок в пользу японцев или немцев. Аналогичным образом транснациональные компании и предприниматели Европы, стремясь укрепить свои возможности в конкуренции с японскими или американскими производителями, решили выйти на передовые позиции и подтолкнуть европейские государства к разработке проекта интеграции в рамках ЕС. Это позволило увеличить ассигнования на НИОКР и обеспечило более гибкие подходы к слиянию и объединению компаний (особенно в ключевых высокотехнологичных отраслях) в рамках ЕС. На едином рыночном пространстве ЕС поощрялись операции инвесторов из стран ЮВА и Америки. На деле, как отмечает Р. Хадсон, в промышленной политике ЕС коренится момент напряженности, который проявляется с одной стороны, в стремлении ЕС развивать конкурентноспособные (в глобальном масштабе) отрасли, и с другой — в политике ЕС в сфере конкуренции, посредством которой создан единый общий рынок, подразумевающий единообразие социальных, политических и экономических условий на пространстве ЕС. Таким образом, ЕС одновременно и поощряет глобализацию, и является одним из очагов сопротивления глобализации.

Ведущие державы развивающихся регионов мира — Нигерия, Иран, Индия, Южная Африка и ряд других — стремятсяиграть главную роль в налаживании сотрудничества на уровне регионов и региональных движений. Так, на юге Африке появился Южно-Африканский совет по координации развития, в состав которого вошли девять африканских стран, выступавших за изоляцию режима апартеида. Избавившись от апартеида, ЮАР стала наиболее активным сторонником развития регионального сотрудничества в Южно-Африканском сообществе развития. В центре процесса конституционализации регионов стоят главные региональные державы, которые активизируют укрепление связей и структур сотрудничества при опоре на крупные экономические системы, нацелив их на то, чтобы соответствующая группа государств имела в своем распоряжении больше козырей при обсуждении условий торговли. В то же время ведущие региональные державы имеют тенденцию контролировать более слабые государства в рамках своих регионов. Характер реакции регионов на феномен глобализации, т.е. их содействие или противодействие, зависит и будет зависеть от конкретных обстоятельств в данном регионе и от его дальнейшего взаимодействия с глобализующимся миром. Одним словом, регионы стали одним из источников разграничения в условиях глобализации. Находясь в гуще множества перекрестно действующих сил, которые постоянно участвуют в проведении новых границ, нация-государство испытывает массированное экзистенциальное давление и сталкивается с некоторыми трудностями.

Нация-государство и границы

Даже в условиях глобализации национальное государство (нация-государство) является одним из главных источников разграничения. Глобализации подверглись потоки капитала, технологии и производство в экономической сфере, но она не затронула социальные и политические организации за пределами нации-государства. Однако в настоящее время в центре внимания встал вопрос о проблематичности термина нация-государство. Нация есть психо-культурное сообщество, а государство — юридическая реальность. Нации часто исторически укореняются в массовом воображении и в привычных понятиях коллективных настроений. Именно поэтому не все нации имеют свои государства и не все государства являются нациями. Есть государства, стремящиеся стать нациями, и есть поли-(Тничные многонациональные государства. Говоря о нации-государстве, мы фактически говорим о роли государства, а современное государство в условиях глобализации находится в парадоксально-трудном положении. С одной стороны, государство есть основной агент, законно осуществляющий функционирование различных национальных и международных организаций посредством своего участия в необходимых соглашениях и договорах. С другой стороны, государство делегирует важные полномочия наднациональным органам, теряя элементы своего суверенитета в процессе подписания таких договоров. Как следствие, региональные организации законно обретают возможность обходить государственные полномочия в интересах общего блага. Понятие внутренней юрисдикции утеряло свое прежнее значение во взаимодействии суверенных государств. Например, ЕС функционирует на основе демократии и рассматривает свободу в качестве главного организующего принципа всей своей деятельности. Поэтому когда про-нацистская партия после выборов 1999 г. в Австрии вошла в правящую коалицию, члены ЕС приняли решение о применении санкций против Австрии до тех пор, пока она не восстановит такие основные демократические ценности, как терпимость к различиям и свобода. Точно так же члены международных структур типа Всемирного банка и МВФ, действуя через Южно-Африканский парламент, в прямом смысле оказывают давление на современные африканские государства, добиваясь от них соблюдения норм демократического государственного управления.

Помимо давления сверху, государства сталкиваются и с множеством внутренних вызовов. Так, самые разные государства в различных регионах мира — Индия, Нигерия, Мексика, Южная Африка, Шри-Ланка, Сомали, Ирак, Иран, Турция, Канада, Великобритания и Испания — заняты решением проблем этнонационализма на своих

территориях. Требования этнических движений варьируют от автономии до выхода из состава данного государства. Как показали действия тамильских сепаратистов в Шри-Ланке, подобные движения способны к интернационализации своей борьбы. В условиях глобализации такая борьба ведется на гораздо более широком пространстве, причем по всему миру создается сеть отдаленных друг от друга альянсов. Фактически, в последнее десятилетие глобализация расширила масштаб операций международного терроризма, определенных форм фундаментализма и преступности вообще. Подрывные силы и их транснациональные альянсы несомненно угрожают самому существованию ряда современных государств в их нынешней форме. Если говорить более точно, современное государство слишком мало для решения проблем, связанных с "деградацией природной среды, международной преступностью и терроризмом, а также с правами человека. В то же время оно слишком велико для того, чтобы воспринять и должным образом реагировать на проблемы ряда субнациональных сил типа этнических сообществ. Несмотря на все это, современное государство отнюдь не является устаревшим организмом. Оно постепенно приспосабливается к меняющимся условиям и, что бы там ни говорилось, по-прежнему являет

собой стабильное и социально сконструированное географическое пространство для разграничения в условиях глобализации. Даже стремящиеся к самоопределению этнические движения в конце концов приходят к созданию государства для своих этнических групп, примером чему служит образование Эритреи в 1993 г. Хотя, Эритрея с другой стороны составляет исключение из правил, ибо в большинстве случаев современным государствам удается, хотя и с некоторыми трудностями, сдерживать сепаратистские силы и защищать свое суверенное существование.

Итак, с окончанием «холодной войны» идеологические границы в мире оказались практически стертыми, и высвободились новые пространства для экспансии мирового капитализма. Обладающая хорошей сопротивляемостью и тяготеющая к экспансии сложная система капитализма неразрывно связана с нынешней фазой глобализации. Поэтому без учета многослойных и тонких нюансов капитализма как мировой системы любые споры об изменении понятий границ в условиях глобализации будут совершенно бесплодными. На деле международные субъекты, режимы и движения по-своему формируют границы капитализма в условиях глобализации. Понятие гегемонии при отсутствии государства-гегемона можно соотносить с регулярной практикой, глубоко укорененной в социальных практиках и в процессах, происходящих при капитализме. Такая практика обеспечивает гегемонию капитализма и установление границ капитализма. Не следует недооценивать роль капиталистических стран «ядра» в таком разграничении, хотя границы капитализма и исходящие от них импульсы гегемонизма могут быть частично нейтрализованы усилиями по противодействию гегемонии, предпринимаемыми правительствами и движениями международного гражданского общества. Новые понятия регионов и конституирование регионов также служат источниками разграничения. Несмотря на наличие всех этих новых процессов, современное государство по-прежнему остается главным источником формирования границ в современных международных отношениях.

Литература

Amin S. Capitalism in the Age of Globalisation. L., 1997.

Bornschier V. Hegemonic Transition, West European Unification and the Future Structure of the Core / V. Bornschier and D.C. Chase (eds.) / The Future of Global Conflict. Thousand Oaks, 1999.

Clairmont F. Making of the Crash // Economic and Political Weekly. Vol. XXXVI. № 41. December 16-22, 2001.

Fukuyama F. The End of History (National Interest, 1989), reprinted / P. Routledge, S. Dalby and О Tuathail Gearoid (eds.) / The Geopolitics Reader. L., 1998.

Geske M.B. Sovereignty and citizenship in contemporary economic policy // Alternatives. Vol. XXI. Me 2. April—June 1996.

Gill S. American Hegemony and the Trilateral Commission. N.Y., 1990.

Hudson R. The New Economy of the New Europe / R. Hudson and A.M. Williams (eds.) / Divided Europe Society and Territory. L., 1999.

Kaldor M. 'Civilising' Globalisation? The Implications of the Battle in Seatlle // Millennium, 2000. Vol. 129. Nq 1.

Lerche Ch. and Said A. Concepts of International Politics. Englewood Cliffs. N.Y., 1978.

Petras J. and Morley M. Contesting hegemons: US-French relations in the 'New World Order' // Review of International Studies. 2000. Vol. 26.

Rangarajan C. Capital Flows: Another Look // Economic and Political Weekly, 2000. Vol. XXXV. Ne 50. December 8-16.

Robertson R. Globalisation: Social Theory and Global Culture. L., 1992.

Soros G. The Capitalist Threat // Atlantic Monthly. February 1998.

Williams D. Aid and Sovereignty: Quasi-states and the International Financial Institutions // Review of International Studies. 2000. Vol. 26.

Глава 3.

Глобализация, регионализация

и региональная интеграция

Уже сам по себе факт постановки вопроса о глобализации мирового экономического и политического развития представляет собой интеллектуальный вызов Человечеству. И очень важно своевременно и точно на него отреагировать. В современном компьютеризированном мире тот, кто обладает интеллектуальной инициативой, получает возможность направлять развитие мировой политэкономической мысли в нужном ему направлении. И, в конечном счете, получает возможность править миром, — хотя и не напрямую, не директивно. Плохо, если при решении концептуальных и фундаментальных проблем мирового общественного развития и мировой безопасности интеллектуальная инициатива окажется монополизированной какой-либо одной страной или одной интеллектуальной группой. Плохо — не только для общемирового процесса со-развития или для других стран, но и для самой страны-монополиста. Плохо — потому, что развивать исторически значимую теорию без доброжелательных и заинтересованных в конечном успехе оппонентов означает привносить риск загубить даже самую великую идею.

Подходы различных научных школ, разных исследователей к проблемам глобализации существенно расходятся. Одни видят в глобализации исключительно экономические преимущества. Другие говорят о тяжелых экономических и социальных последствиях глобализации: как распространение финансового кризиса из одной страны в другую или утеря национального суверенитета в результате глобализации экономики.

В России широкие научные обсуждения проблем глобализации только лишь начинаются, может быть, с некоторым опозданием по сравнению со многими другими странами.

В дискуссиях на тему глобализации присутствует одна спорная, но базовая тема. Это вопрос о том, считать ли глобализацию новым явлением. Или это явление существует уже давно и мы сейчас наблюдаем лишь очередную стадию его развития. Исходной посылкой автора данной работы в этой связи является следующий тезис.

В широком цивилизационном смысле глобализацию можно рассматривать как стратегическое направление развития всего человечества с начала его зарождения. Ведь до момента открытия Америки то, что происходило на Американском континен-

те, никак не влияло на развитие общественной жизни в Европе. В концепции классовой борьбы Маркса, отстаивающей интернационализацию интересов пролетариата и класса капиталистов, также отражен процесс глобализации, хотя и через призму классовой борьбы. Современный же этап развития глобализации в широком смысле связан с новой информационно-технологической революцией и окончанием «холодной войны».

В узком смысле под глобализацией предлагается понимать нынешний этап развития человечества, который пришел на смену периоду «холодной войны», базируется на достижениях современной информационно-коммуникационной и технологической,

революции и сопровождается распространением в мире модели безопасности, основанной на компромиссном мышлении. Причем на таком варианте компромиссного мышления, который характеризуется переходом от компромиссного мышления на балансе силы к компромиссному мышлению на основе законе.

По сути оба понимания глобализации близки и даже едины в том, что выделяют новый этап мирового развития, называемый глобализацией (в узком смысле) или современным этапом глобализации (в широком смысле). И в том и в другом случае речь идет о новом явлении, заставляющем по-новому взглянуть на наш мир и попытаться переосмыслить известные традиционные подходы к разработке, к примеру, национальной экономической политики или политики демократизации страны, к проблемам международного сотрудничества и концепциям национальной, региональной и всеобщей безопасности. Это явление, расширяющее пределы ответственности национальных лидеров, делая их ответственными не только за свою страну и свой народ, но и за весь мир. Наконец, это явление, открывающее перспективу сотворения Единого Мира -- как объективно наиболее рационального субъекта управления со стороны Человека и наиболее удобного места для жизни Человека.

Глобализация мировой экономики представляется возможной в трех измерениях:

как объективная тенденция мирового экономического развития;

как цель, выдвигаемая политическим руководством государств мира;

как методология анализа экономического развития стран и международных отношений — и не только анализа, но и выработки экономической стратегии как на государственном уровне, так и на уровне предприятий, имеющих стабильные интересы за пределами национальной экономики.

Как объективная тенденция мирового развития экономическая глобализация отражает растущую взаимозависимость различных секторов мировой экономики. Растущую и вырастающую до такой степени, что развитие и стабильность одной экономики становятся невозможными без развития и стабильности других экономик.

Как цель, глобализация представляет собой сознательную политику государств, направленную на укрепление интеграционной экономической сплоченности мира и, в конечном счете, на создание единой мировой экономики. Пока в такой плоскости вопрос ставится лишь в научных дискуссиях, а не на государственном уровне. И тем не менее перед мировым сообществом уже возникает задача выработать разумный подход к глобализации, создать взаимовыгодные механизмы управления этой тенденцией, сформулировать свои национальные интересы и понять место своей страны в этом процессе.

Как методология концепция глобализации дает аналитикам, хозяйственникам и политикам новую методологическую базу, опираясь на которую можно лучше понять, в каком направлении развиваются международные отношения, в каком состоянии находится экономика страны или хозяйство того или иного предприятия, «что такое хорошо» и «что такое плохо» для международной безопасности, для экономического развития государства или для работы корпорации, и что надо сделать, чтобы хорошего стало больше, а плохого — меньше.

Глобализация мировой экономики означает, во-первых, выход интересов национальных хозяйственных субъектов за национально-государственные рамки, создание и расширение сферы деятельности транснациональных экономических и финансовых структур. Во-вторых, поднятие «частных», национальных экономических проблем на глобальный, мировой уровень видения, требующий — для решении этих проблем — учета мировых хозяйственных интересов и мобилизации мировых ресурсов. Иными словами — требующий смотреть на мир как на единое экономическое пространство. В-третьих, глобализация означает, что развитие экономической ситуации в ведущих странах оказывает влияние на другие государства, которые, на первый взгляд, не непосредственно зависят от благополучия мировых экономических лидеров. Наконец, в-четвертых, глобализация требует координации в общемировых масштабах национальных экономических и финансовых политик и диктует необходимость создания единого мирового правопорядка как условия стабильного мирового экономического развития.

Глобализация мировой экономики отражает достигнутый мировым сообществом критический уровень экономической взаимозависимости на основе:

экономической интеграции и нарастающего перемещения по миру капитала, товаров, рабочей силы;

становления экономики знаний и технологической интеграции, подталкиваемой мировым научно-техническим прогрессом;

современной информационно-коммуникационной революции, связанной с созданием сверхскоростных транспортных средств и ультрасовременных средств связи, распространением в мире персональных компьютеров и сети Интернет.

За этим критическим уровнем ни одна из стран не может уже самостоятельно и при этом успешно решать задачи социально-экономического развития.

Глобализация мировой экономики представляется более широким понятием, чем интеграция, именно потому, что экономическая глобализация обусловливает взаимозависимость даже напрямую интеграционно не связанных друг с другом частей мирового хозяйства. Например, несмотря на минимальные объемы экономического сотрудничества России с Юго-Восточной Азией, обвал на азиатских валютных и фондовых рынках в 1997—1998 гг. косвенно — через поведение международного спекулятивного капитала — повлиял на финансовую ситуацию в России, ускорив банкротство (в августе 1998 г.) финансовой политики, основывавшейся на спекулятивной пирамиде ГКО.

Экономическая глобализация имеет немало общего с таким понятием как интернационализация хозяйственной жизни. И то, и другое отражают рост экономической взаимозависимости мира. Интернационализация больше означает то, что национальные экономики обретают международные интересы, реализация которых требует многостороннего международного сотрудничества. Глобализация же делает акцент на том, что проблемы любой экономики, любого рынка имеют статус мировых, глобальных проблем и требуют для своего решения приложения не просто многосторонних, но всеобщих усилий. Интернационализация позволяет национальной экономике извлекать дивиденды из мирохозяйственных связей, тогда как глобализация говорит о невозможности успешно развивать национальное хозяйство без координации с мировой экономикой.

Формами проявления глобализации могут служить такие показатели, как доля внешней торговли страны в ее ВВП, объемы иностранных инвестиций, показатели, характеризующие движение по миру спекулятивного капитала, показатели деятельности международных транснациональных корпораций, в результате которой внутрикорпорационное разделение труда сразу же принимает характер международного разделения труда, данные о миграции рабочей силы и обмене технологическими ноу-хау, различные показатели процессов экономической интернационализации, как, например, разработанный Всемирным банком показатель,  представляющий собой разность между темпами роста международной торговли и мирового производства, и т.п.

В практическом плане глобализация (в используемом нами узком смысле) проходит в своем развитии через несколько тшпов. На первом, нынешнем, этапе экономической глобали-иции происходит такое критическое усиление зависимости практически всех национальных экономик от международного рынка товаров, услуг, капитала, рабочей силы, технологий, знаний и ноу-хау, что поступательное и эффективное развитие национальных экономик, как мы только что отмечали, становится невозможным без тесного сотрудничества с мировой экономикой. На втором этапе, к которому мир вплотную приблизился, возникает и решается задача выравнивания экономико-правовых условий хозяйствования в различных странах и осуществляется координация финансовой и экономической политики государств. Можно предположить, что такого рода выравнивание и координация будут осуществляться через развитие региональной, например, европейской или азиатско-тихоокеанской интеграции. На следующем этапе, как это видится с позиций сегодняшнего дня, произойдет создание единой мировой экономики при едином управлении экономическими процессами на макроуровне и едиными «правилами игры» на микроуровне мировой экономики.

Глобализация мировой экономики приводит в действию еще одну новую тенденцию современности — тенденцию персонификации международных отношений. Выход интересов хозяйственных субъектов за национальные рамки и их

растущая взаимозависимость обусловливают становление дополнительных, наряду с национальными государствами и международными организациями, источников внешнеполитической инициативы — частных корпораций, неправительственных организаций (NGO) и самого Человека, конечного потребителя создаваемых экономикой товаров и услуг. Эти интересы могут не совпадать или вступать в противоречие с национально-государственными интересами в трактовке тех политических сил, тех политических деятелей и поддерживающих их бюрократических структур, которые в данный момент находятся у власти в данной стране.

Персонификация международных отношений, означая появление новых субъектов международной жизни — корпораций, неправительственных организаций и Человека, — формирует новые вызовы мировому сообществу и требует создания надлежащей политико-правовой инфраструктуры учета интересов новых самостоятельных участников внешнеполитической деятельности. Не случайно сегодня тема теории и практики внешней политики международных и национальных корпораций находится в числе приоритетных тем мировых научных изысканий.

С другой стороны, персонификация международных отношений позволяет частным лицам, не связанным с правительствами и не работающим на политические партии, выражать свою озабоченность международной безопасностью, формировать, формулировать и отстаивать собственные внешнеполитические интересы. Это относится и к полуграмотной жительнице Южно-Курильских островов, заинтересованной в безвизовом режиме поездок в Японию, и к московскому интеллектуалу, имеющему свой личный взгляд на международную безопасность и сотрудничество. Именно такая личная обеспокоенность судьбами мира открывает возможность инициировать и проводить международные неправительственные обсуждения многих острых мировых проблем, подготавливая тем самым и последующие межгосударственные решения, в том числе и в отношении рассматриваемых нами проблем экономической глобализации и регионализма.

Персонификация международных отношений требует, наконец, большей прозрачности во внешней политике, более широкого участия граждан в ее разработке и обсуждении.

Глобализация мировой экономики и персонификация международных отношений приводят к политической глобализации. Последняя означает, что политические события в той или иной стране, которые, согласно распространенным представлениям о недопустимости вмешательства во внутренние дела суверенных государств, являются ее внутренним делом, приобретают глобальное значение, т.е. оказывают воздействие на политическую ситуацию в других странах, либо влияют на такие всемирные интересы, как обеспечение прав человека и всеобщей политической стабильности, необходимой для успешного мирового развития. Политическая глобализация сопровождается введением в мировую практику новых механизмов обеспечения мира, таких как миротворческие операции или международные санкции против «плохих» режимов.

Глобализации мировой экономики предшествует или, напротив, противостоит регионализм. Регионализм также означает взаимозависимость стран и выход интересов хозяйственных субъектов за национальные границы — однако ограничивает сферу действия этих тенденций региональными рамками. Регионализм тоже существует как тенденция регионального развития и как сознательно формулируемая цель.

Открытый регионализм, рассматривающий экономическое развитие и интеграционное взаимодействие стран данного региона в контексте развития мировой экономики, находится в русле экономической глобализации. Служит своеобразной предпосылкой, этапом, предшествующим глобализации мировой экономики. ЕС и НАФТА представляют собой примеры такого открытого регионализма.   Открытый  регионализм,  как мтодология анализа и выработки решений, является состав-ной частью методологии глобализации.

Регионализм закрытый, напротив, противодействует глоба-лизации. Нацелен на защиту исключительно данного региона от негативных последствий глобализации. Представляет собой с ширенную до региональных пределов политику «опоры на собственные силы».

Примером закрытого регионализма может ужить деятельность бывшего Совета экономической взаимопомощи. Возможно, что именно стратегия закрытого регионализма стала, наряду с другими известными факторами и обстоятельствами, причиной краха мировой социалистической системы — оказавшейся неспособной адаптироваться к растущей мировой  взаимозависимости. Методология закрытого регионализмa по существу есть методология протекционизма. Понимание различий между открытым и закрытым регионализмом, прежде всего в контексте использования их в каче-методологической основы анализа и проводимой экономической политики, чрезвычайно важно для того, чтобы отличать стремление стран того или иного региона к более тесному региональному сотрудничеству, как составной части глобализации от стремления обособить данный регион от глобальной либерализации и сотрудничества. Особенность ситуации в сегодняшней Азии — в отличие от европейского открытого регионализма — состоит в том, что здесь отсутствует межгосударственная структура типа ЕС. Политико-институциональный вакуум стимулирует поиск вариантов  направлений развития азиатского регионализма. Мощный толчок этому поиску был дан на Куала-Лумпурском саммите форума АТЭС (ноябрь 1998 г.). На саммите все страны-участницы  АТЭС признали необходимость проведения синхронизированной «стратегии роста через сотрудничество». Ближайшие цели такого сотрудничества состоят в преодолении последствий азиатского финансового кризиса, недопущении его повторения и предотвращении глобальной и региональной экономической нации. Вместе с тем при переходе к рассмотрению конных сценариев углубления региональной интеграции азиат-ские государства проявляют скорее сдержанность и осторожность чем стремительность и инициативу. В появившихся в конце 90-х годов под воздействием азиатского финансового кризиса концепциях азиатского регионализма прослеживаются три основных подхода к проблеме. Первый рассматривает общеазиатскую экономическую и финансоаую интеграцию в качестве альтернативы американскому и западноевропейскому доминированию на мировых и азиатских рынках. Переход ряда стран Евросоюза на единую валюту и закончившаяся финансовым крахом, как считают многие в АСЕАН, чрезмерная   зависимость  азиатских экономик от американского доллара, подтолкнули сторонников «азиатизации Азии», в основном из стран ЮВА, к разработке различных концепций создания единой азиатской валюты и единого азиатского рынка.

Второй подход, разделяемый японскими экономистами, также рассматривает азиатско-тихоокеанскую экономику как в перспективе единое экономическое и финансовое пространство, однако не противостоящее североамериканской или западноевропейской интеграции, а способное в будущем составить своего рода азиатскую альтернативу ЕС и НАФТА. Альтернативу, позволяющую в еще более отдаленной перспективе перейти к единому мировому рынку. В качестве первого шага на пути реализации этой модели азиатского регионализма Токио предлагает создание Азиатского валютного фонда — регионального аналога МВФ.

Третий подход исходит из поэтапного развития азиатской экономической интеграции на субрегиональном уровне. Руководители АСЕАН — до последнего финансового кризиса — видели именно свою ассоциацию в качестве первопроходца азиатского регионализма. Однако, азиатский финансовый кризис, подорвавший экономику стран Юго-Восточной Азии, и сохраняющаяся и в начале нового столетия социально-политическая нестабильность в Индонезии делают проблематичными надежды стран АСЕАН стать региональным эпицентром экономической интеграции. С другой стороны, обозначается движение к налаживанию интеграционного сотрудничества в Северо-Восточной Азии. Стержнем создания в перспективе азиатского северо-восточного рынка, как это видится с позиций сегодняшнего дня, реально может стать японо-южнокорейское экономическое взаимодействие. Важный импульс экономическому сближению Сеула и Токио был дан в 1999 г., когда обе стороны договорились забыть старые исторические обиды и сконцентрироваться на проблемах сегодняшнего и завтрашнего дня.

В последнее время и Китай начинает проявлять все больший интерес к такого рода сотрудничеству, открыто претендуя на роль его интеллектуального лидера. На встрече лидеров Китая, Японии и Южной Кореи во время проходившего в ноябре 2000 г. саммита по схеме АСЕАН плюс три (Япония, Южная Корея, Китай) китайская

сторона выдвинула конкретную идею преобразования подобного трехстороннего саммита в постоянно действующую политическую группировку «Восточно-азиатский форум». В качестве первого шага Пекин предложил создать в 2001 г. специальную группу из представителей этих трех стран для выработки совместных экономических рекомендаций правительствам Китая, Южной Кореи и Японии.

На практике азиатский регионализм сталкивается сегодня с двумя дилеммами: как правильно увязать интеграционные внутрегиональные связи с традиционным жизненно важным сотрудчеством с США, во-первых. И как обеспечить безболезненное сочетание самоидентификации азиатских наций с при-признанием ключевой роли Японии в развитии азиатского регионализма, во-вторых. В средднесрочной и долгосрочной перспективе азиатский регионализм будет, по всей видимости, развиваться по четырем основным направлениям или в четырех вариантах, или измере-ниях,  которые мы более, детально рассмотрим в настоящей  главе

Первое — развитие и институализация АТЭС. Ключевым здесь является вопрос: сможет ли АТЭС, и если да, то когда,взять на себя роль международного регионального института,способного привести регион к азиатскому варианту Евросоюза.

Второе — развитие интеграции в рамках уже существующих чсубрегиональных объединений: АСЕАН и Австралийско-новозеландский экономический союз. Главная дилемма для АСЕАН состоит в том, сможет ли данная группировка в одиночку, без

ярко выраженного лидера стать дееспособной единой субрегиональной  ЭКОНОМИКОЙ.

Третье — становление единой экономики в северо-восточ-ной Азии с участием Японии, Южной Кореи и Китая, и его последующее объединение с асеановской группировкой — о чем впервые пошла речь на саммите АСЕАН+3 в Маниле в но|ябре 1999г. и что на следующем саммите этих государств в Сингапуре в 2000 г. вырисовалось в идею создания единой зоны свободной торговли в юго-восточной и северо-восточной Азии.

Четвертое — реализация различных концепций, так или иначе связанных с развитием экономической интеграции в АТР, контролем над товарными и финансовыми потоками и т.п., не попавших в три выше указанных направления развития азиатского регионализма.

Основой региональной интеграции в АТР должен стать Форум Азиатско-Тихоокеанского экономического сотрудничества.

Форум АТЭС, объединяющий 21 экономику (не страну, поскольку Тайвань и Гонконг не являются суверенными государствами), появился после десятилетий безуспешных попыток институализировать экономические процессы в АТР. Странам АСЕАН, создавшим свою организацию в 60-е годы, потребовалось время, чтобы избавиться от страха, что участие в региональной многосторонней интеграции мировых лидеров — США, Японии, Китая — может привести к доминированию больших стран в азиатском союзе. Другим странам Азии нужны были десятилетия ускоренного экономического роста, чтобы убедиться в необходимости создания именно такой организации.

АТЭС взял своего рода фальстарт в 1980 г., когда страны АСЕАН не поддержали австралийскую и японскую идею о создании большой региональной организации в АТР. В качестве промежуточного шага был создан Совет по Тихоокеанскому экономическому сотрудничеству (СТЭС), в который входили и входят представители правительств, деловых и академических кругов. Работа СТЭС способствовала росту интереса к идее создания азиатской межгосударственной организации со стороны региональных правительств. Среди последовавших затем разного рода предложений о создании региональной интеграционной организации в жизнь, в 1989 г., было воплощено предложение австралийского премьера Р.

Хоука о создании АТЭС. Главными причинами успеха австралийской инициативы, наряду с ростом экономического могущества азиатских государств и их взаимной зависимости, стали опасения протекционистских тенденций в АТР как «естественной» реакции на новые вызовы глобализации, а также отход мировых лидеров от дипломатических и политических приоритетов «холодной войны». Последнее позволило региональным политическим элитам отказаться от стереотипной трактовки любого экономического альянса той или иной азиатской страны с США в контексте конфронтации

Москвы и Вашингтона и тем самым расширило поле для экономического маневра.

После окончания «холодной войны» азиатские страны ощутили потребность в создании международных институтов, которые бы анализировали основные тенденции и острые проблемы современности, находили пути адаптации к ним и их решения, способствовали бы либерализации «закрытых» экономик и усилению открытости экономик, уже достаточно либерализованных. При этом часть азиатских государств усматривала в АТЭС возможность как-то ослабить давление, оказывавшееся на них США в плане придания их экономикам большей открытости. Другие государства, напротив, рассматривали АТЭС как защиту от протекционистских устремлений ряда стран Азии, которые вступали в противоречие с интеграционными тенденциями в Западной Европе и Северной Америке.

США и Канада, в свою очередь, связывали с созданием АТЭС надежды ускорить собственный экономический рост за счет более глубокого сотрудничества с быстро развивавшимися азиатскими экономиками — на фоне торговых трений с Западной Европой, а также рассчитывали добиться большей открытости японского рынка, используя для этого многостороннее давление на Токио. Кроме того, отдельные политические силы в США и Азии увидели в АТЭС возможность создания механизма особых отношений с США, которые способны были бы обеспечить их безопасность перед лицом новых угроз — этни-

ческих конфликтов, территориальных споров, китайского фактора и т.д.

На начальной стадии создания АТЭС аналитики и политики остро дискутировали модели экономической интеграции в АТР. Их многообразие можно свести к трем концептуальным подходам к тому, в какой форме должен был существовать АТЭС.

Первая, своего рода «модель-минимум», вырисовывалась из опыта АСЕАН.. Она нацеливала АТЭС на формирование скорее азиатского сообщества, нежели организации с жесткой структурой. Саммиты АТЭС (в этом контексте реализации данной модели) должны были служить лишь весьма ограниченной цели — «лучше узнавать друг друга». Наиболее последовательным сторонником этого подхода был, и в известной мере остается, премьер-министр Малайзии Махатир Мохамад. С точки (рения «минималистов», создание сообщества и лучшее узнавание друг друга и являются сами по себе главной целью деятельности АТЭС.

Вторая модель, разработанная австралийцами, предполагала развитие АТЭС по образу ОЭСР (Организаций по экономическому сотрудничеству и развитию). Первоначальное название АТЭС даже было задумано в варианте «Организация тихоокеанской торговли и развития» (ОТТР). Данная модель рассматривала АТЭС как своего рода площадку для выявления и обсуждения международных экономических проблем, тогда как их решение передавалось бы другим институтам. ОТТР должна пыла бы стать своего рода азиатским вариантом ОЭСР в условиях, когда не все азиатские страны являлись или могли в обозримой перспективе стать членами ОЭСР.

Третья модель исходила из необходимости превратить АТЭС в торговый блок типа НАФТА, работающий в общем русле усилий ВТО по либерализации торговли на мировом фоне. (Хотя сам термин торговый блок, появившийся применительно к Азии в 1965 г., на практике не используется отцами-основателями АТЭС).Первое  десятилетие  функционирования  АТЭС   показало, что все эти три модели в той или иной степени осуществлялись на практике. При этом противоречие между «минималистами» и сторонниками  институализации  АТЭС  выступает  сегодня мним из основных внутренних противоречий этой квази-организации при обсуждении вопросов либерализации торговли и развития региональной кооперации.

Подводя итоги первому десятилетию развития АТЭС, но выделить следующие основные тенденции или направления эволюции этого форума:

расширение числа стран-членов АТЭС;

проведение встреч высших руководителей стран-членов;

создание институциональных образований с участием не обязательно всех стран-членов АТЭС;

принятие так называемой «повестки действий» (action agenda), фокусирующей внимание на либерализации региональной торговли.

Пополнение АТЭС новыми членами приходится на первую половину 90-х годов, когда к 12 странам-инициаторам форума (6 стран АСЕАН, США, Япония, Канада, Австралия, Новая Зеландия и Южная Корея) присоединились сначала КНР, Тайвань и Гонконг (1991 г.), а чуть позже Мексика и Папуа Новая Гвинея (1993 г.) и Чили (1994 г.). После вступления в АТЭС России, Перу и Вьетнама (1998 г.) было объявлено о временном (на 10 лет, начиная с 1997 г., когда было принято принципиальное решение по последним трем странам) моратории на принятие новых членов.

Встречи на высшем уровне были включены в практику АТЭС с 1993 г. «с подачи» Б. Клинтона, организовавшего первый саммит АТЭС и тем самым продемонстрировавшего свой интерес к интеграционным процессам в АТР. Малайзия оказалась единственной страной, отказавшейся от участия в первом саммите на высшем уровне. Вопрос об участии Гонконга и Тайваня, под нажимом Китая, был решен таким образом, что их представляли не первые лица. Оценивая роль саммитов в развитии АТЭС, многие аналитики отмечают, что они не только способствовали «лучшему узнаванию» лидерами стран друг друга, но и повысили степень доверия к этому форму и положили начало институализации АТЭС.

Примерами создания в рамках АТЭС субрегиональных группировок могут служить НАФТА (North America Free Trade Agreement), включающее США, Канаду и Мексику, и АФТА (ASEAN Free Trade Agreement). Другим направлением эволюции АТЭС стало сотрудничество между станами-членами и не членами АТЭС: ФТАА (Free Trade Agreement of the Americas) — соглашение, предполагающее создание к 2005 г. единой зоны свободной торговли в Северной и Латинской Америке, и АСЕМ (Asia Europe Meeting) — встреча в верхах с участием лидеров Евросоюза и ряда стран-членов АТЭС. В АТЭС просматривается двойственное отношение к данной тенденции. Скептики видят в ней угрозу ухода США из Азии (имея в виду ФТАА) или усиление закрытого регионализма (АФТА). Однако преобладающим является все же мнение, что трансрегиональное сотрудничество тех или иных стран АТЭС или мини-группировок стран-членов АТЭС идет на пользу мировой и азиатской экономике.

Последнему нововведению (принятие «повестки действий») был дан старт на саммите в Богоре (1994 г.). Именно там страны-члены АТЭС поставили вопрос о проведении скоординированной триединой политики либерализации торговли, облегчения условий для инвестиций (отмена таможенных барьеров к 2010 г. для развитых и к 2020 г. для развивающихся стран) и развития научно-технического сотрудничества. Начиная с последующего саммита АТЭС в Осаке в 1995 г., на котором страны договорились о принятии планов добровольной либерализации торговли и о совместной либерализации в 15 оговоренных областях, началось постепенное воплощение на практике Богорских договоренностей, или, как говорят в АТЭС, Богорской декларации. Вопрос о том будет ли либерализация распространяться на страны — не члены АТЭС остался открытым. Понятие добровольное появилось как компромисс между несостыкованными интересами разных стран в вопросах либерализации (например, нежелание Японии и Южной Кореи открывать свои сельскохозяйственные рынки).

Азиатский финансовый кризис 1998—1999 гг. добавил к проблемам либерализации торговли, облегчения условий инвестирования и осуществления научно-технического сотрудничества новые: как скоординировать финансовую политику стран региона и каким образом и в каких пределах и формах контролировать на национальном и региональном уровнях перемещение спекулятивных капиталов с тем, чтобы избежать повторения финансового кризиса. Трагические политические события 1999 г. в Восточном Тиморе впервые выдвинули на первый план в дискуссиях на саммитах АТЭС проблемы политического урегулирования региональных конфликтов. Саммит АТЭС в Брунее в 2000 г. сконцентрировал внимание на развитии электронной торговли и преодолении различий между странами-членами АТЭС по уровню распространения интернет и персональных компьютеров.

Расширение повестки дня саммитов АТЭС и, соответственно, сферы их коллективного интереса, в том числе выход на проблемы финансового и макроэкономического координирования и взаимодействия по политическим проблемам, объективно требуют дальнейшей институализации этой региональной, но пока еще не в полной мере сформировавшейся, организации.

Среди четырех факторов производства — товаров, капитала, «идей труда» и рабочий силы — страны АТЭС первостепенное внимание уделяют первым трем. Проблема формирования Азиатско-тихоокеанского рынка труда пока лишь только начинает обсуждаться.

В центре внимания АТЭС проблемы торговли. Собственно, сама идея создания общерегиональной группировки стала следствием бурного роста внешней торговли азиатских государств в 70—90-е годы. Торговли, ставшей главным фактором роста и поддержания высоких темпов экономического развития Японии, НИДС, а затем и пошедших по их стопам АСЕАН и Китая.

Доля стран Азии в мировом экспорте увеличилась с 11% в начале 70-х до почти 30% в конце 90-х, при этом в наибольшей степени возросла доля азиатских НИДС (Южная Корея, Тайвань, Гонконг и Сингапур) с 2 до 12%, Китая — с 0,5 до 3, Японии — с 7 до 10%. Доля стран АСЕАН увеличилась с 1,5 до 4%. При этом возросло значение собственно азиатского рынка для азиатских экспортеров. Доля Азии составляет в начале нового тысячелетия более 50% в азиатском экспорте и импорте (против 30% в начале 70-х). Без учета Японии — около 40% (против 25%). На страны АТЭС приходится сегодня более трех четвертей внешнеторгового оборота азиатских государств.

Усиление торговой взаимозависимости в АТР не могло не оказать воздействия на стратегии экономического роста стран региона, подталкивая их к более тесному взаимодействию, интеграции и институализации своей взаимозависимости в виде АТЭС и субрегиональных группировок. Причем либерализация торговли стала сразу же главной темой обсуждений и главной сферой принимаемых решений.

Однако до сих пор остается неясным по какому пути будет развиваться в дальнейшем торговая либерализация в рамках процессов институализации АТЭС. Здесь вырисовываются три сценария.

Первый — изоляционистский, основанный на идее, что блок является самодостаточным для развития АТР, требует ограждения АТЭС от мировой экономики. Этот сценарий скорее гипотетический. Дело в том, что для ведущих экономик АТЭС — американской и японской, а также для таких стран как НИДС, Россия, страны-члены АТЭС из Латинской Америки — огромное значение имеет торговля с другими мировыми рынками: европейским, американским и т.д. Поэтому замкнутость в рамках АТЭС, приобретение своего рода торговой исключительности, может серьезно повредить их долгосрочным и краткосрочным экономическим интересам.

Второй сценарий, активно поддерживаемый США, предполагает формализацию переговорного процесса в рамках АТЭС и превращение АТЭС в форум со строгими торговыми правилами и жесткими взаимно-обязывающими процедурами. Данный сценарий институализации АТЭС может превратить эту организацию в мощный торговый блок с долгосрочной повесткой переговоров о всеобъемлющей торговой либерализации на азиатско-тихоокеанском рынке. Критики данного варианта институализации АТЭС указывают на то, что, идя таким путем, АТЭС может «сползти» до дискриминационных мер в отношении других государств, находящихся вне данной группировки, и тем самым создать серьезную угрозу глобальным торговым переговорам в рамках ВТО.

Наиболее вероятным представляется третий сценарий развития торговой институализации АТЭС. Он исходит из того, что в Азии еще долго будут сохраняться различия между странами как с точки зрения динамизма их экономического развития и роста экспорта, так и с точки зрения особенностей национальных торговых режимов, особенностей — непреодолимых в одночасье. Эти различия будут препятствовать быстрой институализации АТЭС. Эволюция АТЭС в направлении принятия обязывающих торговых режимов будет, по данному сценарию, проходить медленно. Сторонники данного сценария подчеркивают, что он не соответствует еще слишком большой межстрановой разобщенности Азии — реальности сегодняшнего дня. При этом можно предположить, еще долгое время двусторонние торговые связи стран АТЭС, прежде всего с мировыми лидерами — США и Японией, будут играть ключевую роль в формировании азиатско-тихоокеанского общего рынка. А субрегиональная интеграция будет строиться на и вырастать из именно этих двусторонних отношений.

Впрочем, ситуация может развиваться и более стремительно. Условием для этого может быть появление, примерно в одно и то же «экономическое время», нового для стран АТЭС явления. Таковым представляется электронная торговля. Нося по сути своей трансграничный характер, электронная торговля требует и трансграничного тарифного и правового регулирования. Тем самым уже сам ход экономической истории тех стран АТЭС, в которых электронная торговля быстро завоевывает свое уже вполне различимое место (в США — 10%, в Японии — 5, в НИДС — 1—2% общего объема торговли), подталкивает АТЭС к форсированию формализации и институализации данного, пусть хотя и не ведущего, но быстроразвивающегося, сегмента азиатско-тихоокеанского рынка.

Прямые иностранные инвестиции. Иностранный капитал в виде прямых инвестиций, способствующих как созданию новых рабочих мест в странах-реципиентах и налаживанию производства новой конкурентно-способной продукции, так и передачи технологий в менее развитые экономики, сыграл, как известно, ключевую роль в формировании экспортного сектора азиатской экономики. При этом, однако, в азиатских странах до сих пор сохраняются серьезные ограничения и препятствия на пути иностранных инвестиций. Прежде всего, эти ограничения связаны с такими «сверхчувствительными» секторами национальных экономик как транспорт, коммуникации, финансовые услуги.

Этим объясняется двойственность политики национальных правительств по отношению к иностранному капиталу: с одной стороны, это предоставление ему льгот и преференций, особенно в сфере экспорт-ориентированной продукции, а с другой — регламентирование деятельности иностранного капитала с тем, чтобы уберечь внутреннего производителя от потерь вследствие конкуренции с более конкурентоспособными инвесторами.

Именно эта двойственность предопределила отношение азиатских стран к процессам либерализации движения капитала в регионе. При этом большинство идеологов АТЭС рассматривает этот процесс в контексте глобальной либерализации движения прямых иностранных инвестиций в рамках ВТО (Agreement on Trade Related Investment Measures) и ОЕСР (Multilateral Accord on Investment), полагая, что многосторонняя или региональная либерализация прямых иностранных инвестиций имеет больше преимуществ, чем индивидуальная.

Действуя в духе многостороннего, но не жестко-обязывающего сотрудничества, страны АТЭС заключили в 1994 г. соглашение о «Несвязывающих принципах инвестирования» (Non-Binding Investment Principles agreement). Свою роль здесь сыграло и то, что многие страны региона, прежде всего НИДС, к этому моменту превратились из чистых импортеров в одновременно импортеров и экспортеров капитала и, следовательно, нуждались в либерализации инвестиционных режимов в менее развитых экономиках АТР.

Данное соглашение провозглашает своей задачей либерализацию политики по привлечению прямых иностранных инвестиций в целях ускорения экономического развития АТР. Соглашение состоит из четырех частей:

Принципы управления международными отношениями, которые подразумевают открытость и недискриминационность.

Кодекс поведения правительств, включающий меры по стимулированию притока иностранных инвестиций, преференции иностранным инвесторам, обслуживанию движения капитала, компенсации потерь в случае экспроприации и т.п.

Кодекс поведения инвесторов, призванный уравновесить Кодекс поведения правительств и обязывающий инвесторов уважать законы страны-реципиента, ее политику, бюрократические правила и т.п., как это делают национальные инвесторы данной страны.

Система разрешения споров, которая сформулирована лишь в самом общем виде и предлагает урегулировать споры через переговоры и консультации между конфликтующими сторонами, либо через арбитражные органы, с выбором которых согласны обе стороны. Система разрешения споров указывает на необходимость соблюдения действующих двусторонних и многосторонних договоров и соглашений, в том числе в рамках ВТО.

Конечной целью институализации и либерализации режима прямых иностранных инвестиций является встраивание этого процесса в аналогичные процессы в рамках ВТО. Причем наиболее жесткие сторонники либерализации инвестиционной деятельности в рамках АТЭС настаивают на принятии со временем более жестких и обязывающих правил. Они мотивирует это тем, что, хотя в условиях экономического подъема иностранные инвесторы и так, без единых и жестких правил «приходят» в АТР, тем не менее, подобные правила предотвратили бы появление протекционистских настроений и действий, вероятных в случае экономического кризиса в Азии.

В сфере торговли и защиты интеллектуальной собственности перед АТЭС стоит задача сообща или каждой из стран индивидуально приспосабливаться к требованиям, по существу, глобального характера, выработанным наиболее развитыми странами. Речь идет, прежде всего, о заключенном по итогам Уругвайского раунда (1994 г.) переговоров в рамках ГАТТ/ВТО Соглашении о Связанных с торговлей аспектах прав интеллектуальной собственности (Trade-Related Aspects of Intellectual Property Rights Agreement), Соглашении, содержащем требование ко всем странам-членам ВТО привести свое внутреннее законодательство в области защиты интеллектуальной собственности в соответствие со стандартами большинства стран-членов ОЭСР и, с другой стороны, разработать частные и государственные механизмы реализации прав интеллектуальной собственности.

Вместе с тем, многие страны-члены АТЭС весьма неохотно идут на гармонизацию внутреннего законодательства в области защиты прав интеллектуальной собственности с международными нормами. Их многостороннее сотрудничество фокусируется в основном на вопросах технического содействия в данной области.

Проблема здесь в том, что международное право в области защиты интеллектуальной собственности носит транснациональный характер и, соответственно, требует транснациональных механизмов разрешения спорных вопросов. В АТЭС же пока не существует, и это даже не ставится как задача, какого-либо соответствующего института типа, например, Суда справедливости АТЭС. Отсюда, по всей видимости, можно предположить, что основной центр тяжести по синхронизации национальных режимов защиты прав интеллектуальной собственности в АТЭС будет приходиться на переговорный процесс в рамках ВТО, членами которого является большинство стран-членов АТЭС.

Литература

Володин А.Г., Широков Г.К. Глобализация — истоки, тенденции, перспективы // Полис. 1999. № 5.

Глобализация как стержневая проблема грядущего мирового развития // Международная жизнь. 2000. № 11.

Глобализация и поиски национальной идентичности в странах Востока. М., 1999.

Глобальное сообщество — новая система координат (подходы к проблеме). СПб., 2000.

Иванов Н. Глобализация и проблемы оптимальной стратегии развития // Мировая экономика и международные отношения. 2000. № 2, 3.

Интеграционные процессы в Азии в конце XX столетия. М., 1995.

Клепацкий Л. Глобализация и национальные интересы // Международная жизнь. 2000. № 1.

Михеев В. Глобализация мировой экономики и азиатский регионализм — вызовы для России? // Проблемы Дальнего Востока. 1999. №2.

Михеев В. Логика глобализации и интересы России // Pro et Contra. 1999. № 3.

Оболенский В.П., Поспелов В.А. Глобализация мировой экономики — проблемы и риски российского предпринимательства. М., 2001.

Пефтиев В., Черновская В. Развивающийся мир: глобализация или регионализация? // Мировая экономика и международные отношения. 2000. № 7.

Си Чан Р. Будущее Азии в глобализированном мире // Internationale Politik. 1999. № 12.

Фридман Л., Кузнецов С. Глобализация: Развитые и развивающиеся страны // Мировая экономика и международные отношения. 2000. № 10.

Чешков М. Глобализация — сущность, нынешняя фаза, перспективы // Pro et Contra. 1999. № 4.

Раздел II.

РЕГИОНАЛЬНЫЕ ПОДСИСТЕМЫ:

ОТ ГЕНЕЗИСА К ЗАКОНОМЕРНОСТЯМ

ФУНКЦИОНИРОВАНИЯ

Глава 1.

Россия в современной мировой системе и региональных подсистемах международных отношений

Человечество вступило в XXI столетие в условиях коренной ломки прежней системы миропорядка и нарастания различных, порой взаимоисключающих явлений и тенденций в международных отношениях, внутри государств, в жизни людей. Нынешние хаотичность и нестабильность, расплывчатость перспектив вынуждают все без исключения государства задумываться о своей роли и месте в мировом сообществе, искать пути и методы приспособления к действительности, обеспечения собственного выживания и других базовых интересов.

Эта задача особенно остро стоит перед Россией, которая вошла в последнее десятилетие XX в. полная оптимизма по поводу судеб человечества и своего будущего, а выходит из него разочарованная, ослабленная и униженная. Радужные надежды на то, что после окончания «холодной войны» народы заживут дружной семьей и на земле возобладают мир, стабильность, порядок и добрососедство, оказались утопией.

Развеялись иллюзии относительно того, что Запад является для новой России самым надежным идеологическим и политическим союзником, щедрым и бескорыстным донором, идеальным образцом для подражания в вопросах социально-экономического развития. С высоты сегодняшнего дня выглядят беспочвенными первоначальные представления российских демократов о том, что бывшие союзные республики, благодарные Москве за предоставленную свободу и разделяющие с ней общие идеалы, будут стремиться к сохранению «братских уз» с преобразившейся метрополией. Шоком для россиян явилось то, что экс-партнеры Кремля по Варшавскому договору и СЭВ дистанцировались от России и буквально «ринулись» в НАТО. Одновременно выяснилось, что идеалистически прозападная внешнеполитическая ориентация поставила под угрозу позиции Москвы в важнейших для нее регионах, в частности, на Ближнем и Дальнем Востоке.

Наивная внешняя политика вкупе с неудачей «шоковой терапии» во внутренних реформах, с нарастанием социальноэономических трудностей в стране уже успели привести к значительному ослаблению позиций России на мировой арене. А этo не только чревато издержками престижно-статусного характера, но наносит нашему государству и ее гражданам конкретный и нарастающий ущерб в политической, правовой, экономической и социальной сферах.

Нет сомнений, что негативную тенденцию необходимо пресечь. Вопрос заключается в том, чтобы, решая одни проблемы, мы одновременно не порождали другие. Чтобы в погоне за престижем мы не ставили под угрозу свою безопасность и экономические интересы. Чтобы в стремлении добиться доверительного партнерства с каким-то влиятельным государством, Россия не подтачивала фундамент сотрудничества на других азимутах.

Правильный ответ на волнующие нас вопросы зависит от трезвого взгляда на современный мир, от выбора оптимальной внешнеполитической стратегии, от разумных подходов как к глобальным вызовам, так и к взаимоотношениям с различными регионами и странами.

Современный мир

Современный мир, действительно, противоречив. С одной стороны — налицо позитивные явления и тенденции. Покончено с ракетно-ядерным противостоянием великих держав и разделением землян на два антагонистических лагеря. На путь демократии и рыночных преобразований вступили многие нации Евразии, Латинской Америки и других районов, которые до этого жили в условиях несвободы.

Нарастающими темпами формируется постиндустриальное общество, которое кардинально перестраивает весь уклад жизни человечества: постоянно обновляются передовые технологии, нарождается единое общемировое информационное пространство, человек с его высоким образовательным и профессиональным уровнем становится главной пружиной прогресса. Углубляются и диверсифицируются международные экономические связи.

Интеграционные объединения в различных частях света приобретают все больший вес, превращаются в существенный фактор не только мировой экономики, но и военной безопасности, политической стабильности, миротворчества. Растет число и множатся функции международных институтов и механизмов в системе ООН, стягивающих человечество в одно целое, способствующих взаимозависимости государств, наций, людей. Происходит глобализация экономической, а вслед за этим политической жизни человечества.

Но столь же очевидны явления и тенденции совершенно иного порядка, провоцирующие разобщенность, противоречия и конфликты. Все постсоветское пространство переживает мучительный процесс приспособления к новым геополитическим, идеологическим и экономическим реалиям. Взорвалась после десятилетий спокойствия ситуация на Балканах, болезненно

напомнив о событиях, приведших к развязыванию Первой мировой войны. Конфликты вспыхивают на других континентах. Имеют место попытки дробления международного сообщества а  замкнутые   военно-политические   блоки,   конкурирующие кономические группировки, соперничающие религиозные и националистические движения.  Планетарных масштабов достигли явления терроризма, сепаратизма, наркоторговли, оргпреступности. Продолжается распространение оружия массового уничтожения, во весь рост встают экологические угрозы.

Глобализация, наряду с новыми возможностями социально-экономического прогресса, расширения человеческих контактов, порождает и новые опасности, особенно для отстающих государств. Растет риск зависимости их экономики и информационной системы от воздействия извне. Усиливается вероятность крупномасштабных финансово-экономических кризисов. Глобальный характер приобретают катастрофы природного и техногенного характера, усугубляется экологический дисбаланс. Многие проблемы вырываются из-под контроля, опережая способность мирового сообщества своевременно и действенно реагировать на них.

То, что новая, устойчивая система международных отношений до сих пор не сложилась, усугубляет трения и противоречия. В этой связи в научно-политической среде рождаются и получают широкое распространение алармистские сценарии развития мировой политики — предрекаются, в частности, столкновения между цивилизациями (западной, китайской, исламской, восточно-славянской и т.д.), регионами, богатым Севером и бедным Югом, прогнозируется даже тотальный распад государств и возвращение человечества в первобытное состояние.

Есть, однако, основания полагать, что в XXI в. главными действующими «лицами» на мировой арене останутся суверенные государства, и жизнь на земле будет и впредь определяться взаимоотношениями между ними. Государства продолжат сотрудничать или соперничать в соответствии со своими интересами, которые комплексны, многогранны, разнообразны и далеко не всегда совпадают с цивилизационными, региональными и прочими векторами. В конечном счете, возможности и позиции государств будут по-прежнему зиждиться на их совокупной мощи.

К сегодняшнему дню уцелела лишь одна сверхдержава: Соединенные Штаты, и многим начинает казаться, что наступает эра беспредельного американского господства «Паке Америка-на». США, несомненно, имеют основания претендовать на роль мощнейшего центра силы на длительную перспективу. Они накопили внушительный экономический, военный, научно-технический и информационно-культурный потенциал, который проецируется на все главные сферы жизни современного мира. При этом у Америки растет тяга руководить другими. Американская официальная доктрина провозглашает наличие в мире зоны влияния США (так называемой стержневой зоны), в которую предполагается включить в конечном счете подавляющее число государств. Соединенным Штатам благоприятствует в этой политике то, что альтернативные общественные модели (социализм, некапиталистический путь развития) на данном этапе обесценены, потеряли привлекательность, и многие страны добровольно копируют США и принимают их лидерство.

Тем не менее мир не станет однополюсным. Во-первых, у США не хватит на это финансовых и технических ресурсов. Тем более, что беспрецедентно затянувшийся подъем американской экономики не будет все-таки вечным, он рано или поздно прервется депрессией, а это неизбежно поубавит амбиции Вашингтона на мировой арене. Во-вторых, в США нет единства в вопросах внешней стратегии, отчетливо звучат голоса против перегрузки США международными обязательствами, вмешательства во все и вся. В-третьих, есть государства, которые не просто сопротивляются американскому влиянию, но сами способны быть лидерами. Это прежде всего Китай, стремительно набирающий совокупную государственную мощь, в более отдаленной перспективе — Индия, возможно, объединенная Европа, Япония. Заявку на лидерство в региональном масштабе могут на каком-то этапе сделать АСЕАН, Турция, Иран, ЮАР, Бразилия и т.д.

Что касается России, то и она, несмотря на переживаемые трудности, не намерена входить в зону чужого влияния. Более того, наше государство обладает необходимым потенциалом для постепенного превращения в процветающий и уважаемый центр силы в многополярном мире — это и огромная территория, и колоссальные природные, научно-технические и человеческие ресурсы, и выгодное географическое положение, и военная мощь, и традиции, и воля к лидерству, и, наконец, востребованность России в качестве влиятельной державы в различных регионах земного шара (СНГ, Ближний Восток, АТР, Латинская Америка).

Движение к многополярности — реальный и естественный процесс, ибо он отражает волю сложившихся или перспективных центров силы. Вместе с тем переходный период, будучи связан с борьбой за влияние, с изменением соотношения сил, чреват конфликтами. Нет гарантий -и того, что соперничество между крупными державами и объединениями государств автоматически исчезнет после сформирования новой системы международных отношений. Из истории известно, что многополярная система, созданная в итоге Первой мировой войны, не предотвратила развязывание нового, еще более разрушительного конфликта через два десятилетия.

Никто не знает, как поведут себя новые центры силы в XXI в., ощутив собственное превосходство. Их отношения со средними и малыми странами вполне могут продолжать нести заряд конфликтности из-за нежелания последних подчиняться чужой воле. Это видно на примере нынешних взаимоотношений США с КНДР, Кубой, Ираком, Ираном и т.д. Характерно и то, что даже те страны, которые по собственной воле входят в зоны влияния центров силы, гораздо энергичнее отстаивают свои права, чем в эпоху «холодной войны». Так, европейцы по-прежнему готовы сотрудничать с США, но одновременно крепят региональные институты, подумывают о чисто континентальных оборонных усилиях, отказываются во всех вопросах «маршировать под американские барабаны». Немало различий и разногласий существует между Вашингтоном и его партнерами в Латинской Америке, на Ближнем Востоке, в Юго-Восточной Азии. Есть проблемы в отношениях Китая, России, Японии, Индии с их меньшими соседями.

Еще одна реальность современного мира, которая сохранится, очевидно, в XXI в., — противоречия между самими средними и малыми государствами. После окончания «холодной войны» их количество даже возросло из-за ликвидации прежней блоковой дисциплины, когда сверхдержавы держали подопечных «в узде», отсутствия региональных лидеров в ряде районов земного шара (прежде всего в Африке и на Ближнем Востоке), распада СССР и Югославии.

Человечество вступает в новое тысячелетие с грузом многочисленных территориальных, религиозно-этнических, идеологических споров. Конфликты, как и прежде, могут порождать такие мотивы, как борьба за ресурсы, экология, миграция, беженцы, терроризм, обладание ядерным оружием и т.п.

Отличительной чертой нынешней эпохи является наличие значительного числа государств, которые испытывают серьезные внутренние трудности. Причем, как показал недавний финансовый кризис в Азии, от срывов не застрахованы и динамичные экономические системы. Угроза стабильности в государстве может исходить от политической системы — как тоталитарной, рано или поздно обреченной на крах, так и демократической. Бурная демократизация дала волю различным деструктивным процессам: от сепаратизма до расизма, от терроризма до прорыва мафиозных структур к рычагам государственной власти. Очевидно и то, что даже в наиболее развитых странах сохраняются узлы религиозно-этнических противоречий. При этом внутренние проблемы все стремительнее вырываются за государственные границы, вторгаются в сферу международных отношений. Несмотря, однако, на сохраняющийся в современном мире высокий потенциал конфликтности, есть все-таки основания смотреть в XXI в. с определенным оптимизмом. Внушает его, в первую очередь, уже упоминавшаяся растущая взаимозависимость государств. Ушли в прошлое времена, когда крупные страны изо всех сил стремились обескровить друг друга. Россия не желает, чтобы рухнула американская экономика или разлилась смута по Китаю. В обоих случаях наши интересы пострадают. Хаос в России или в Китае в равной степени ударит по Америке.

Взаимозависимость современного мира будет и дальше возрастать под воздействием таких факторов, как:

ускоряющаяся революция в средствах транспорта, связи и коммуникаций, в микроэлектронике;

все более полное включение в мировые связи бывших коммунистических стран, а также КНР, государств «третьего мира», отказавшихся от некапиталистического пути развития;

беспрецедентная либерализация мирохозяйственных связей и, как следствие, углубление взаимодействия национальных экономик большинства государств;

интернационализация финансового и производственного капитала (уже сейчас транснациональные корпорации контролируют 1/3 активов всех частных компаний);

общие задачи человечества по противостоянию возрастающим угрозам глобального характера: терроризму, наркоторговле, организованной преступности, распространению ядерного оружия, голоду, экологическим катастрофам.

Внутреннее развитие любого государства зависит сейчас от внешнего окружения, поддержки и помощи других «игроков» на мировой арене, поэтому глобализация, при всех ее изъянах, «подводных камнях», опасностях, предпочтительнее полной разъединенности государств.

Смягчению противоречий на международной арене должна способствовать демократизация, которая охватила значительную часть планеты. У государств, придерживающихся схожих идеологических установок, меньше оснований для взаимных противоречий и больше возможностей их мирного преодоления.

Прекращение гонки вооружений между «сверхдержавами» и их блоками, осознание опасности безоглядного наращивания ракетно-ядерного потенциала способствуют демилитаризации мирового сообщества. А это фактор, также работающий на гармонизацию международных отношений.

Основания для оптимизма дает и то, что в эпоху глобализации совершенствуется система международного права, его нормы находят все большее признание. Большинство современных государств подписывается под такими понятиями как отказ от агрессии, мирное разрешение конфликтов, подчинение решениям СБ ООН и других международных институтов, борьба с расизмом, уважение прав народов и прав человека, избираемость правительств, их подотчетность населению и т.д.

Наконец, еще одно достояние человечества на пороге XXI в. — это уже упоминавшийся рост системы глобальных и региональных организаций, которые имеют мандат на углубление взаимодействия между государствами, предотвращение и улаживание конфликтов, осуществление коллективных действий по политическим и экономическим вопросам и т.п. ООН — это универсальный форум, который постепенно способен эволюционировать в сторону превращения в своего рода мировое правительство.

Если такая тенденция будет развиваться, то остается надежда, что силовая политика и безудержное соперничество государств начнут отходить на задний план.

Стратегия России в современном мире

На протяжении всего последнего десятилетия XX в. Россия в целом сохраняла приверженность курсу на преодоление самоизоляции и обособленности, на вхождение в мировую экономику, расширение политических, военных, культурных и других связей со всеми без исключения странами мира, на использование иностранного опыта и ресурсов для своего внутреннего развития. Процесс этот отличался и продолжает отличаться противоречивостью, болезненностью, медленными темпами. Причин тому несколько.

Во-первых, современное мировое сообщество оказалось не столь идеальным, каким оно виделось на заре реформ. Как выяснилось, не все беды порождались «холодной войной», коммунистической идеологией и политикой. Многие государства, как развитые, так и развивающиеся, создают проблемы и угрозы в международных отношениях, в том числе и для России.

Во-вторых, возродившаяся после непродолжительной паузы тяга России к независимой и наступательной внешнеполитической линии встречает противодействие со стороны Вашингтона, уже выработавшего вкус к единоличному лидерству в глобальных масштабах. Откорректированный курс Москвы провоцирует подозрения и страхи в Европе, особенно в Восточной, в ряде стран СНГ, которые опасаются рецидивов нашей имперской политики.

В-третьих, исторический синдром неприязни к России усиливается из-за нынешнего состояния нашего общества — криминализация, рост оргпреступности, социально-экономический кризис, этнические конфликты, терроризм и сепаратизм, выплескивающиеся во внешний мир, — отпугивают от России потенциальных партнеров, ведут к потере у них веры в наше нормальное будущее. Линия федерального центра на наведение порядка на Северном Кавказе силовыми методами вызывает еще большее отторжение.

В-четвертых, заметно сузилась ресурсная база российской внешней политики: экономическая, военная, информационно-культурная. Нам все труднее отстаивать свои интересы на мировой арене.

Тем не менее, благодаря ориентации на демократизацию общества и рыночную экономику, а также за счет прагматичной дипломатии, ослабевающей России все же удается добиваться определенных успехов во внешней сфере: Москва сохраняет неконфронтационные отношения с Западом; она принята в «большую восьмерку», в основные экономические и финансовые институты современного мира; Россия получает помощь по линии международных организаций; у нас нет открыто враждебных отношений ни с одним правительством и т.д.

Вместе с тем к концу истекшего столетия возник и расширился целый «букет» угроз безопасности России как спровоцированных нашими ошибками и слабостью, так и имеющими независимое происхождение. Это следующие угрозы.

В политической сфере:

действия, угрожающие территориальной целостности Российской Федерации, в первую очередь — через поощрение сепаратистских сил на этнонациональной или конфессиональной основе;

расшатывание наших позиций в ключевых институтах в области международной безопасности, а также подрыв или обход компетенции таких институтов, как Совет безопасности ООН;

попытки реализации доктрины «гуманитарного вмешательства» при игнорировании суверенитета России;

противодействие интеграционным процессам в СНГ; создание на пространстве СНГ замкнутых объединений государств, действующих вразрез с российскими интересами.

В экономической сфере:

дискриминационные меры против российских экспортеров;

блокирование кредитного сотрудничества России с международными финансовыми организациями по политическим мотивам;

незаконный вывоз капитала за пределы РФ;

хронические крупномасштабные неплатежи за поставляемые в страны СНГ топливно-энергетические ресурсы.

В военной сфере:

действия США, подрывающие нашу способность к ядерному сдерживанию (создание национальной системы противоракетной обороны (ПРО);

укрепление военно-политических блоков и союзов, прежде всего расширение НАТО на восток и принятие этим альянсом новой военной доктрины;

возможность появления в непосредственной близости от российских границ иностранных военных баз и крупных воинских контингентов;

распространение ядерного и других видов оружия массового уничтожения и средств его доставки;

конфликты и очаги напряженности, особенно в прилегающих к РФ районах.

В гуманитарной сфере:

нарушения законных прав российских граждан и русскоязычной диаспоры за рубежом.

В криминальной сфере:

международный терроризм, в первую очередь — в Северокавказском регионе;

деятельность международных преступных группировок, вовлеченных в наркобизнес, торговлю людьми, крупномасштабные экономические преступления.

В экологической сфере:

использование территории РФ для захоронения ввозимых из-за рубежа отходов вредных производств и размещения таких производств;

последствия экологических катастроф в сопредельных государствах.

Нейтрализация и устранение перечисленных и всех других возможных угроз является важнейшей задачей. Другая масштабная задача — создание оптимальных внешних условий для социально-экономического развития страны, демократических преобразований, соблюдения прав и свобод человека. Третья задача заключается в превращении нашего государства в авторитетный центр влияния в мировом сообществе, в его участии в формировании справедливого и стабильного миропорядка.

Для решения перечисленных основополагающих задач Россия должна и может проводить открытую, прагматичную, маневренную, многовекторную и сбалансированную политику.

Только такая политика способна противостоять упоминавшимся угрозам национальной безопасности, поскольку эти угрозы многообразны и возникают на самых различных направлениях.

Ни военный потенциал, ни нынешнее геостратегическое и экономическое положение не позволяют России допустить новую «холодную войну» с Западом. На Юге и Востоке возникают и могут возникать в будущем угрозы, которые придется отражать вместе с Западом. Кремль должен быть заинтересован в тесном взаимодействии с КНР для блокирования натовского диктата в международных делах и противодействия исламскому экстремизму на Юге. Необходима сбалансированность в рамках СНГ: любое сближение России с одной из конфликтующих

сторон в ущерб другой ставит под удар стабильность на всем постсоветском пространстве.

Такая же линия необходима для успешного решения внутренних проблем. Страна нуждается в больших количествах современных технологий, инвестиций, товаров. Без внешнего фактора экономика будет пробуксовывать. Даже в разгар бомбардировок Югославии Москва, с одной стороны, объявила о приостановлении всех контактов с НАТО, а с другой — провела переговоры с МВФ и получила от него очередную порцию финансовой помощи.

Итак, у России нет иного выхода, как продолжать курс на связи с Западом в интересах своего внутреннего развития. Но одновременно надо расширять связи с партнерами на восточном и южном направлениях. Срыв в отношениях с ближайшими соседями — странами СНГ — может лишить нас доступа к транспортным магистралям, природным ресурсам, полигонам и т.д. Так, разлад с Азербайджаном затруднит доступ к каспийской нефти, недоразумения с Казахстаном помешают использованию космодрома в Байконуре и центров по испытанию вооружений. Раскол с Беларусью поставит под угрозу коммуникации, соединяющие Россию с Европой, — железнодорожные, авиационные, электрические и прочие. Чрезвычайно важны для российской экономики связи со странами АТР, Ближнего Востока и т.д.

Ту же логику можно применить к линии на возрастание роли России в мире. Поскольку мы не в состоянии, как прежде, соперничать с Вашингтоном за мировое лидерство, то нам выгодно пропагандировать идею многополярности в международных отношениях, которая требует сбалансированного подхода к различным блокам и странам, невзирая на их идеологическую расцветку (в отличие от периода 1991—1992 гг., когда Россия активно подыгрывала Западу в распространении в мире демократического «евангелия»).

При этом России следует ратовать за такую многополярную систему, которая будет создана совместными усилиями государств и которая исключит традиционное противоборство отдельных центров силы.

Позиции России по глобальным проблемам

Внешнеэкономическое сотрудничество

Перспективы российского государства, в том числе его безопасность, будут определяться нашими успехами в социально-экономическом развитии. Эти успехи, в свою очередь, напрямую зависят от эффективного использования внешнего фактора. Россия должна в кратчайшие сроки полноправно интегрироваться в мировую хозяйственную систему, обеспечить себе

надежные и устойчивые каналы получения финансовых и технологических ресурсов, рынки сбыта собственных товаров. Конкретные задачи на данном направлении в порядке приоритетности следующие:

привлечение в национальную экономику иностранных инвестиций, прежде всего, в современные, наукоемкие, технологические отрасли;

подключение российских компаний к крупным транснациональным проектам, в том числе по разработке и передаче энергоносителей;

всемерная поддержка российского экспорта за счет создания, в частности, соответствующего федерального агентства, продвижения на мировые рынки конкурентоспособной продукции, решительного противодействия дискриминации отечественного производителя за рубежом;

приостановление бегства из России капиталов и бесконтрольного вывоза ценных ресурсов;

защита отечественных производителей;

вступление России в ВТО и другие ведущие организации, наше участие в регулировании международных экономических отношений, в преодолении негативных побочных последствий глобализации — растущего разрыва между «богатыми» и «бедными» нациями, интернационализации локальных политических, финансово-экономических, техногенных и других кризисов и т.д. Решая упомянутые задачи, необходимо осознавать и учитывать, что никто ни на Западе, ни где бы то ни было еще не собирается «нянчиться» с Россией, никто не горит желанием «выкормить» нового супергиганта. Но по-иному и быть не может. Ни одно государство не стремится создать себе конкурента и соперника. Смешно думать, что французы не спят ночами, озабоченные тем, как бы усилить Германию. Или что испанцы трудятся в поте лица, чтобы вернуть былое величие Англии, а китайцы грезят о превращении Японии в сверхдержаву.

Конкуренция — неизбежное и естественное явление. Поэтому России, как и другим странам, придется бороться за место под солнцем. При этом борьба вполне сочетается с сотрудничеством и сотрудничество может преобладать, как это происходит в послевоенной Западной Европе (несмотря на то, что на протяжении веков нынешние партнеры почти беспрерывно воевали между собой).

Формирование устойчивой системы международных отношений в XXI веке

В условиях глобализации, углубляющейся взаимозависимости государств формирование устойчивой системы международных отношений является неотложной потребностью. Устойчивой же может быть лишь многополярная система, базирующаяся на равноправии, взаимном уважении и взаимовыгодном сотрудничестве, способная обеспечить всестороннюю безопасность каждого государства. Мировое сообщество должно научиться совместно, на основе кооперативных механизмов, управлять процессами глобализации и всеми другими аспектами современного бытия.

Решающее значение имеет здесь ООН — это проверенный временем, закаленный в баталиях «холодной войны» универсальный институт по обеспечению мира и безопасности на нашей планете. Другого нет, и изобрести его невозможно. Именно ООН должна стать «краеугольным камнем» многополярности в международных отношениях, коренным образом отличной от прежней системы баланса сил, которые неоднократно приводили к войнам, в том числе в XX в.: ООН будет сотрудничать с региональными организациями, сливая их в многоярусные, разноцелевые механизмы обеспечения безопасности, координации усилий в политической, экономической и других областях.

Насущная задача ООН — всемерно укреплять ее роль на международной арене, в частности:

сохранить главную ответственность СБ ООН за поддержание мира, усиливая его контрольные функции за возникновением и урегулированием конфликтов;

добиваться всеобщего признания того, что только этот орган правомочен санкционировать применение силы в целях принуждения к миру;

повышать эффективность Совета безопасности за счет расширения состава, наращивания и модернизации его потенциала антикризисного реагирования, осуществления миротворческой деятельности;

отстаивать нерушимость основополагающих принципов ООН и универсальный характер их применения.

Упрочение всей международно-правовой основы миропорядка, обеспечение верховенства права должны постоянно находиться в центре внимания мирового сообщества. Это предполагает:

неуклонное соблюдение общепризнанных принципов международного права и международных обязательств, выработка их согласованного и целостного толкования в общечеловеческих интересах, прогрессивное развитие международного права;

недопустимость военных акций в обход СБ ООН, в т. ч. для предотвращения гуманитарных катастроф, необходима выработка ясного толкования этих катастроф; мировое сообщество вправе и даже обязано реагировать на массовые нарушения прав человека, но делать это исключительно от имени СБ ООН и в строгом соответствии с нормами международного права, в

адекватных размерах; следует исключить использование лозунгов самоопределения для подрыва территориальной целостности и политического единства суверенных и независимых государств, для поощрения и поддержки сепаратистских движений;

более широкое использование контрольно-имплементаци-онных и судебных механизмов и процедур для дополнительных гарантий против обхода международного права;

совершенствование и активное применение методов мирного разрешения споров, включая повышение роли Международного суда, а также всемерное поощрение практики «добрых услуг» Генерального секретаря ООН, посреднических усилий его представителей.

В интересах России самым энергичным образом участвовать в ООН, «большой восьмерке», других международных организациях и форумах, отстаивая там и продвигая в жизнь наше видение новой международной системы.

Военная безопасность

Проблема распространения оружия массового уничтожения, ракетных средств его доставки и обычных вооружений имеет самое непосредственное отношение к обеспечению военной безопасности России, а также глобальной и региональной стабильности. Наши усилия следует сосредоточить на целом ряде аспектов этой проблемы:

всемерно укреплять режим, базирующийся на Договоре 1968 г. о нераспространении ядерного оружия и Договоре 1996 г. о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний; оказывать соответствующие воздействие на все страны, ставящие своими действиями под угрозу упомянутый режим (США, Индия, Пакистан, Израиль, Ирак, КНДР и т. д.);

идти дальше по пути сокращения своего ядерного потенциала на основе двусторонних договоренностей с США (СНВ-2, СНВ-3) и в многостороннем формате с участием других ядерных держав при условии, что стратегическая стабильность не будет нарушена; Россия должна добиваться соблюдения духа и буквы Договора по ПРО — основы такой стабильности;

уделять первостепенное внимание контролю за распространением обычных вооружений, в частности, незаконных передач легкого и стрелкового оружия (ЛСО), всячески поддерживать инициативы, направленные на предотвращение этой практики;

участвовать в режимах сокращения и ограничения обычных вооруженных сил и мер доверия в военной области; добиваться адаптации существующих соглашений по контролю над вооружениями и по разоружению к изменившимся условиям, а также разработки при необходимости новых соглашений, в первую очередь, по мерам укрепления доверия и безопасности;

содействовать созданию зон, свободных от оружия массового уничтожения.

Одновременно Россия должна поддерживать на высоком уровне свой оборонный потенциал, в том числе обладать ядерными силами, способными гарантированно обеспечить нанесение заданного ущерба любому агрессору.

Вооруженные силы РФ обязаны обеспечить решение задач по отражению агрессии в локальной, а также крупномасштабной войнах, осуществление миротворческой деятельности. России целесообразно сохранять за собой право на применение всех имеющихся в ее распоряжении сил и средств, включая ядерное оружие, для отражения агрессии, если все другие меры исчерпаны или оказались неэффективными.

Интересы обеспечения национальной безопасности России предопределяют при соответствующих обстоятельствах необходимость военного присутствия России в некоторых стратегически важных регионах мира. Размещение в них на договорной и международно-правовой основе, а также на принципах партнерства ограниченных воинских контингентов (военных баз, сил военно-морского флота) должно содействовать формированию устойчивого военно-стратегического баланса сил и давать возможность реагировать на кризисную ситуацию в ее начальной стадии, способствовать реализации внешнеполитических целей государства.

Борьба с международным терроризмом, наркомафией и организованной преступностью

Во многих странах, в том числе в Российской Федерации, резко обострилась проблема терроризма, имеющего транснациональный характер и угрожающего стабильности в мире, что обусловливает необходимость объединения усилий международного сообщества, повышения эффективности борьбы с этой угрозой, принятия безотлагательных мер по ее нейтрализации.

Основываясь на международных соглашениях, следует сотрудничать с иностранными государствами, их правоохранительными органами и специальными службами, а также международными организациями. Необходимо создать скоординированный механизм противодействия терроризму, надежно перекрыть каналы незаконного оборота оружия и взрывчатых веществ внутри страны, а также их поступления из-за рубежа.

Рост угрозы России со стороны наркомафии и организованной преступности связан с открытостью границ со странами СНГ, притоком значительного числа иммигрантов, наличием в прилегающих регионах крупных очагов экстремизма. Незаконная утечка капиталов с территории нашей страны провоцируется социально-экономическим кризисом и вялостью правоохранительных органов.

Перед российской внешней политикой встает задача целенаправленного противодействия всем этим опасным явлениям в двустороннем и многостороннем форматах, прежде всего в рамках специализированных международных органов.

Гуманитарные вызовы

Будучи приверженной ценностям демократического общества, включая уважение прав и свобод человека, Россия видит свои задачи в гуманитарной сфере международных отношений в том, чтобы:

защищать интересы российских граждан и соотечественников за рубежом; выступая за урегулирование проблем на основе международного права и двусторонних соглашений, РФ готова в случае необходимости принять тех из соотечественников, кто пожелает вернуться на Родину, оказав им необходимое содействие;

расширять участие в международных конвенциях и соглашениях в области прав человека;

продолжать приведение внутреннего законодательства в соответствие с нормами международного права и международными обязательствами России.

Информационно-технологическая безопасность

Новым направлением является обеспечение информационно-технологической безопасности, прежде всего, за счет предотвращения использования достижений научно-технического прогресса и информационных технологий в военных целях.

Очевидны также попытки достижения глобального информационного доминирования. В этих условиях приобретает актуальность задача сформировать эффективные российские информационно-пропагандистские средства для своевременного и точного доведения наших позиций до широких кругов мировой общественности, продвижения достижений российской культуры и науки на внешний информационный рынок.

Обеспечение национальной безопасности Российской Федерации включает в себя также защиту культурного, духовно-нравственного наследия, исторических традиций и норм общественной жизни, сохранение культурного достояния всех народов России, а также противодействие негативному влиянию иностранных религиозных организаций и миссионеров.

Экологические угрозы

С учетом повышения риска глобальных катастроф природного и техногенного характера Россия должна выступать за расширение международного сотрудничества в целях обеспечения экологической безопасности, в том числе с привлечением новейших технологий.

К числу приоритетных направлений сотрудничества в экологической сфере относятся:

рациональное использование природных ресурсов, воспитание экологической культуры населения;

предотвращение загрязнения природной среды за счет повышения степени безопасности технологий, связанных с захоронением и утилизацией токсичных промышленных и бытовых отходов;

предотвращение радиоактивного загрязнения окружающей среды, минимизация последствия произошедших радиационных аварий и катастроф;

экологически безопасное хранение и утилизация выведенного из боевого состава вооружения;

создание и внедрение безопасных производств, поиск способов практического использования экологически чистых источников энергии.

Региональные приоритеты

У России нет ни ресурсов, ни потребности проявлять высокую активность везде и всюду. Предпочтительнее определить шкалу приоритетов и соразмерять с ней уровень нашей вовлеченности в те или иные региональные процессы.

Главным для России региональным приоритетом является постсоветское пространство — в силу исторических, геополитических, экономических, гуманитарных и иных соображений. Есть механизм для упрочения наших позиций на упомянутом пространстве — СНГ, и его надо крепить, превращая в динамичное интеграционное объединение.

Члены СНГ в неодинаковой степени готовы к сближению, поэтому оправдана линия на многоуровневую и разноскоростную интеграцию. Учитывая европейский опыт, а равно интересы и позиции наших соседей на постсоветском пространстве, наиболее достижимо на нынешнем этапе экономическое взаимодействие. В зависимости от ситуации следует выбирать формы взаимодействия: в общих рамках СНГ или в более узких объединениях, таких, как Таможенный союз, в структуре Договора о коллективной безопасности. Высшая на сегодняшний день форма интеграции — создающийся Союз России и Беларуси.

Успех политики на постсоветском пространстве зависит от соблюдения определенных принципов и учета ряда моментов:

1. Интеграция может осуществляться исключительно на принципах добровольности и равноправия.

  1.  Молодые государства, переживая пору становления, озабочены упрочением своего суверенитета. Проявления менторства с нашей стороны воспринимаются ими весьма болезненно, как рецидивы имперских амбиций, отталкивают партнеров от России, побуждают их искать моральную и политическую опору на других направлениях, прежде всего у США.
  2.  Попытки поставить под сомнение существующие границы, муссировать территориальные вопросы и иные споры политического характера, предвзятость в конфликтах между постсоветскими государствами тем более отдаляют обиженных от России и бросают их в объятия других центров силы.
  3.  Проявляя взвешенность, сдержанность и гибкость в упомянутых вопросах, мы вместе с тем должны отдавать себе отчет в том, что страны ближнего зарубежья будут стремиться к диверсификации внешних связей. Это естественно для независимых молодых и испытывающих социально-экономические трудности государств, ищущих признания и надежные источники финансовых и технологических ресурсов. Да и Россия сама добивается углубления партнерства с развитыми и богатыми партнерами.
  4.  Наше влияние на постсоветском пространстве должно обеспечиваться следующими мерами:

отчетливо выраженным пониманием стремления молодых государств к укреплению суверенитета и территориальной целостности, расширению внешних связей;

преодолением наслоений и стереотипов, оставшихся в наследство от прошлого;

сотрудничеством с властями и общественностью постсоветских государств в обеспечении законных прав наших диаспор;

разработкой и внедрением в жизнь комплексной программы по всемирному развитию торгово-экономических контактов с ближними соседями;

беспристрастностью в отношении споров между постсоветскими государствами, посредничеством в урегулировании этих споров;

искренней заинтересованностью, воплощаемой в конкретных делах, в поступательном развитии и процветании всего постсоветского пространства;

объединением усилий с соседями в противодействии общим вызовам: терроризм, наркомафия, техногенные катастрофы, болезни и т.д.

Традиционный приоритет внешней политики России — Европа. Мы неразрывно связаны с этим континентом географически, исторически, цивилизационно; от ситуации в Европе и наших отношений с европейскими странами напрямую зависят безопасность России и перспективы ее политического и экономического реформирования. Наш стратегический, долгосрочный интерес заключается в полном интегрировании в Европу. На пути реализации этого интереса у демократической России нет непреодолимых преград, имеются лишь разного рода трудности, которые предстоит постепенно преодолевать.

Жизнь континента развивается на нынешнем этапе под знаком ускоряющейся интеграции. Евросоюз продолжает расширять свои ряды, переходит к единой валюте — евро, осуществляет институциональную реформу, формирует «оборонную идентичность». Укрепление ЕС способствует миру, стабильности и процветанию на многострадальном континенте.

Отношения с упомянутой организацией имеют для России ключевое значение. Надо стремиться к достижению такого уровня сближения с ЕС, чтобы можно было на равных сотрудничать в области обеспечения безопасности и экономики и действовать в рамках Соглашения о партнерстве и сотрудничестве между РФ и ЕС 1994 г., которое еще не заработало в полную силу. Конкретные проблемы (прежде всего — учет наших интересов в процессе расширения и реформирования ЕС) можно решать на основе одобренной в 1999 г. Стратегии развития отношений РФ с Европейским Союзом.

Аналогичным образом России выгодно продолжать участвовать в Совете Европы и продвигать вперед двусторонние отношения со всеми европейскими государствами, особенно ведущими — Германией, Францией, Англией, Италией.

Отдельного внимания заслуживает НАТО. Эта организация является реальностью, отражающей волю многих европейских государств, с которой необходимо считаться, как и с тем объективным фактом, что ликвидация американского военного присутствия в Европе может привести к разбалансировке взаимоотношений между европейскими державами (например, Германией и Францией). Осознавая это, Россия подписала с НАТО в 1997г. Основополагающий акт о взаимных отношениях, сотрудничестве и безопасности. Он должен был снять российскую озабоченность расширением альянса, заложить основы партнерских отношений. Однако балканский кризис 1999г. вновь поставил на повестку дня ряд беспокоящих Россию проблем.

Во-первых, НАТО осуществило силовое вмешательство во внутреннюю жизнь суверенного государства без санкции СБ ООН, по собственному решению.

Во-вторых, очевидна растущая готовность НАТО использовать военную силу на различных уровнях и в различных ситуациях.

В-третьих, новая стратегическая концепция альянса предусматривает расширение географии применения силы далеко за пределы «зоны ответственности» НАТО. При этом настораживает не только усиление активности на потсоветском пространстве, но и заявки на объявление его части сферой «интересов безопасности» НАТО (в частности, бассейна Каспийского моря).

Особый смысл приобретают усилия натовцев по разработке новейших, военных технологий, отработка приемов их использования в новых условиях, планы по дальнейшему расширению рядов альянса. Напрашивается вывод, что НАТО стремится утвердиться в качестве доминирующей силы во вновь выстраиваемой системе европейской и даже международной безопасности.

Но альтернативы сотрудничеству с НАТО по-прежнему нет, и надо неуклонно вести дело к формированию равноправных и конструктивных взаимоотношений с альянсом в рамках упоминавшегося Основополагающего акта 1997 г.

Одновременно Россия не должна отказываться от задачи создания единой общеевропейской системы безопасности. Добиться этого можно лишь на базе Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ), объединяющей практически все государства континента и связывающей их разветвленной системой обязательств. Следует вести дело к тесному взаимодействию ОБСЕ, с одной стороны, с ООН, а, с другой, — с ведущими европейскими союзами, включая НАТО. Здесь важно максимально использовать потенциал принятых в ноябре 1999 г. на Стамбульском саммите документов — Хартии европейской безопасности и адаптированного Договора об обычных вооруженных силах в Европе. При этом необходимо всячески препятствовать попыткам подчинить ОБСЕ Североатлантическому альянсу и перепрофилировать ее исключительно на контроль за ситуацией на пространстве бывшего СССР.

Не требует доказательств приоритетность отношений с США. Между нами уже нет идеологических противоречий: Россия сама желает стать демократическим государством с рыночной экономикой, и Соединенные Штаты не могут не приветствовать такой курс, но проблема заключается в том, что США, оставшись единственной сверхдержавой, увлеклись расширением зоны своего влияния и фактически ведут дело к подчинению собственному контролю остального мира, включая Россию.

Нельзя не учитывать, что мир перестал быть биполярным и что у России нет ни потенциала, ни союзников для сохранения баланса сил с США. Но Москва не может согласиться и на роль младшего, послушного партнера Вашингтона: нам предпочтительно проводить маневренную политику.

Необходимо крепить инфраструктуру российско-американского взаимодействия как в целом, так и по конкретным вопросам — ограничение и сокращение стратегических ядерных вооружений, безопасность в Европе, ближневосточное урегулирование, терроризм и т.д. Важно предупредить образование пауз в контактах, не допуская сбоев в переговорах на актуальные темы. Мы должны, как и прежде, доводить до американцев свои принципиальные позиции, противодействовать негативным аспектам американской политики, в том числе вместе с заинтересованными сторонами (Китай, Индия, Иран, Палестина, Франция и т.д.), не пытаясь, однако, превращать координацию в перманентный альянс.

Россия не может обеспечить национальные интересы в полном объеме, не укрепив своего положения в Азии. Наши основные цели в регионе: обеспечение безопасности границ; сохранение стабильности в прилегающих к ним районах, характеризующихся достаточно высоким конфликтным потенциалом; использование экономического сотрудничества с азиатскими государствами для модернизации национальной экономики, прежде всего в восточной части России.

Ситуация в АТР отличается противоречивым сочетанием партнерства и соперничества. С одной стороны, там сохраняется общая стабильность, постепенно набирают обороты интеграционные процессы. Участие России в основных региональных структурах — в Форуме «Азиатско-Тихоокеанское экономическое сотрудничество», в Асеановском региональном форуме по безопасности, в созданной при российской инициативной роли «Шанхайской пятерке», дает полезные инструменты в области многосторонней дипломатии.

Успешно развиваются отношения с большинством государств региона. Важнейший наш ресурс — взаимопонимание с Китаем и Индией. Совпадение взглядов с этими странами по многим вопросам мировой политики способствует региональной и глобальной стабильности. В обоих случаях задачей является подтягивание экономических контактов до уровня политического взаимодействия.

Существует возможность достижения подлинного добрососедства с Японией, отвечающего интересам обеих сторон. В рамках существующих переговорных механизмов следует продолжать поиск взаимоприемлемого оформления государственной границы. Перспективен курс на расширение сотрудничества с Ассоциацией государств Юго-Восточной Азии (АСЕАН), которую следует рассматривать как один из важных центров складывающейся системы международных отношений.

С другой стороны, в Азии сохраняются, а на ряде направлений усиливаются опасные тенденции. Из региональных очагов напряженности наибольшую озабоченность вызывает Корейский полуостров. Нельзя допустить развития обстановки по кризисному сценарию, усилия должны сосредоточиваться на обеспечении нашего полновесного участия в урегулировании корейской проблемы, на поддержании сбалансированных отношений с обоими корейскими государствами.

Хроническую напряженность в Центральную Азию привносит кризис в Афганистане. Взаимодействуя с заинтересованными государствами, Россия должна прилагать усилия для политического урегулирования проблемы.

Необходимо последовательно вести дело к подписанию Индией и Пакистаном Договора о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний и их присоединению к Договору о нераспространении ядерного оружия, поддерживать линию на создание в Азии зон, свободных от ядерного оружия.

Нельзя не обратить внимания и на нарастание геополитических противоречий в Азиатско-Тихоокеанском регионе между США и КНР. Поднимающийся китайский исполин бросает вызов доминированию США в Азиатско-Тихоокеанском регионе и провоцирует со стороны последних все новые контрмеры. Не менее нервно реагирует на усиление Пекина Токио, который в ответ интенсифицирует оборонное сотрудничество с Вашингтоном. Параллельно у японцев растут собственные политические амбиции. Разворачивающееся соперничество гигантов подстегивает военные приготовления средних и малых стран. При этом многие из них, несмотря на всевозможные трения с Вашингтоном, предпочитают сохранение в АТР статус-кво, т.е. лидерства США. Их пугает перспектива милитаризации Китая и в несколько меньшей степени, — Японии.

В наших интересах не провоцировать обострение противоречий между США, КНР и Японией, не стремиться к созданию антиамериканских военно-политических альянсов с Китаем, а также с Индией. На них никто не согласится, а если такое вдруг и произойдет, то Россия ничего не выиграет: мы станем заложниками чужих интересов, позиций и взглядов, окажемся втянуты в не относящиеся к России конфликты и подорвем всю глобальную систему взаимоотношений с США и их союзниками.

Разумнее сделать акцент в АТР на созидательной работе, посредничая (в осторожном и сдержанном ключе) в распутывании «узлов» напряженности, активно добиваясь укрепления режима нераспространения ОМУ, обуздания гонки обычных вооружений, упорядочения международной торговли оружием и т.д. Особое значение следовало бы придавать формированию многоярусной сети многосторонних диалогов и форумов безопасности на региональном и субрегиональном уровнях, выработке мер доверия, механизмов превентивной дипломатии и урегулирования конфликтов. В свете растущей взаимозависимости государств, а также ограниченности наших финансовых ресурсов именно такая линия обеспечения национальной безопасности России в АТР предпочтительна (в противовес подключению к новому витку гонки вооружений).

При этом нецелесообразно пытаться возглавить процессы становления коллективной системы безопасности. Лучше уступить пальму первенства средним и малым государствам и учитывать предрасположенность большинства участников международных отношений в АТР к постепенным, неспешным действиям, к неформальным договоренностям.

Необходимо исходить также из того, что безотлагательное преодоление отсталости восточных районов РФ является не только первоочередной внутренней социально-экономической задачей, но и проблемой, напрямую связанной с обеспечением нашей национальной безопасности и территориальной целостности. При этом попытки закрыть Сибирь и Дальний Восток от Китая из-за опасений демографической экспансии с его стороны чреваты лишь тем, что наши восточные районы окончательно превратятся в «задворки» АТР и рано или поздно непременно станут объектом экспансии соседних держав, и, прежде всего Китая. Напротив, широкое открытие Сибири и Дальнего Востока для КНР и других зарубежных партнеров позволит преодолеть отсталость и одновременно приведет к тесной взаимозависимости стран региона, их заинтересованности в благополучии друг друга, проложит путь к глубокой интеграции наподобие той, которая имеет сейчас место в Европе или в Юго-Восточной Азии.

Целесообразно добиваться разработки комплексной программы привлечения на Дальний Восток и в Сибирь китайских и других зарубежных капиталов, рабочей силы, технологий. Использовать привлекательность для Китая и всех соседних государств российской ресурсной базы (нефть, газ, уголь, лес, металлы и т.д.). Влиять на потенциальных партнеров через АТЭС и другие международные форумы, договариваться с ними на двусторонней основе.

Не может Россия уйти из еще одного региона — Ближнего и Среднего Востока. Благодаря своим богатым человеческим и естественным ресурсам, а также географическому положению этот регион имеет стратегическое значение для всеобщего мира и мировой экономики и России, в частности.

В сфере безопасности очевидно, что нарушение мира и стабильности на Ближнем и Среднем Востоке создаст угрозу и может втянуть Россию в разрушительные конфликты, подорвать российские экономические интересы, вывести из строя транспортные и коммуникационные артерии. Москве необходимо также следить за тем, чтобы государства, движения и граждане региона сохраняли позитивное отношение к Российской Федерации и не предпринимали действий, угрожающих нашей территориальной целостности, суверенитету и внутреннему миру в целом.

В политической области Россия заинтересована в тесных контактах со всеми государствами региона в решении глобальных проблем и создании стабильной многополярной системы международных отношений.

Экономический аспект нашей политики на Ближнем и Среднем Востоке должен включать в себя полновесное участие в разработке и транспортировке каспийских нефти и газа, беспрепятственный доступ к энергоресурсам Персидского залива, быстрый рост взаимной торговли, привлечение из региона инвестиций в российскую экономику, возвращение нам долгов такими государствами, как Ирак, Сирия, Ливия.

В культурном плане регион важен, учитывая религиозный фактор. Необходимо способствовать контактам мусульман РФ с единоверцами на Ближнем и Среднем Востоке, следя за тем, чтобы они не приводили к негативным политическим последствиям. Ресурс нашей политики — наличие большого числа выходцев из России в Израиле.

Требует внимания Африка — с учетом как исходящих с этого континента рисков для глобальной стабильности, так и его значительных резервов для наращивания сотрудничества. России следует способствовать урегулированию региональных конфликтов на африканском континенте, используя для этого свой статус постоянного члена Совета Безопасности ООН, расширять сферу политического взаимодействия с этими странами в международных организациях.

Стабильно развиваются отношения со странами Латинской Америки. Привлекательность этих стран как партнеров связана с их заинтересованностью в сотрудничестве с Россией, емкостью и динамичностью их рынков, увеличением роли Латинской Америки в международных делах.

Для реализации изложенной выше внешнеполитической стратегии от России потребуются немалые усилия. Важнейший залог успехов — укрепление государства и его обороноспособности, оздоровление национальной экономики, повышение благосостояния и социальной защищенности граждан. От этого, в конечном итоге, будет зависеть упрочение международных позиций России, ее веса и влияния в мире.

Литература

Внешняя политика России 1991—2000 // Pro et Contra. 2001. № 1—2.

Внешняя политика и безопасность современной России. 1991— 1998. В 2-х томах. М., 1999.

Внешняя политика Российской Федерации. 1992—1999. М., 2000.

Военная доктрина России (Официальный сайт МИД России — www.mid.ru)- 

Иванов И.С. Внешняя политика России и мир. М., 2000.

Концепция внешней политики России (Официальный сайт МИД России — www.mid.ru).

Концепция национальной безопасности РФ (Официальный сайт МИД России — www.mid.ru).

Орешкин В.А. Внешнеэкономический комплекс России — проблемы и перспективы. М., 2000.

Отношения между великими державами в Восточной Азии после окончания холодной войны. М., 2000.

Расстановка сил в Азии // Internationale Politik. 2001. № 4.

Россия, Китай и новый миропорядок XXI века. М., 2001.

Современные международные отношения / Под ред. А.В.Торкуно-ва. М., 2000.

Глава 2.

Генезис и эволюция межамериканской

(панамериканской) системы

во второй половине XX века

Формирование системы отношений между американскими государствами заняло фактически всю первую половину XX в. Политическая традиция межамериканского (панамериканского) взаимодействия складывалась в чрезвычайно насыщенной историческими событиями среде под прямым воздействием целого ряда факторов, обусловивших появление феномена «асимметричная взаимозависимость».

Асимметрия мощи и влияния, экономического потенциала и политического веса — это та данность, которая была изначально заложена в систему отношений между США и государствами Латинской Америки. Она, эта асимметрия, естественно, эволюционировала во времени, в одни периоды достигая редкого в практике международных отношений уровня, в другие — выравниваясь за счет действия целого ряда факторов как внутреннего развития, так и изменений глобального и регионального характера.

Выпукло выступала и страновая специфика. Очевидно, что в сформировавшемся в XX в. комплексе отношений между США и странами Центральной Америки это была не просто асимметрия, а несопоставимость мощи и влияния. Совсем иные измерения она имела в отношениях с южноамериканскими гигантами: Бразилией и Аргентиной.

Созданию Организации американских государств (1948 г.) предшествовали десятилетия «панамериканизации» межгосударственных отношений в Западном полушарии. Это был крайне сложный и противоречивый процесс.

Прямые вооруженные интервенции на Кубе, в Мексике, Гаити, Доминиканской Республике, Никарагуа, Панаме в первые десятилетия XX в. отчетливо обозначили склонность США к «праву силы». Право на вмешательство США в деятельность региона в течение почти всего XX в. не подвергалось сомнению и в той или иной форме реализовывалось практически всеми американскими администрациями. Лежавшая в основе этого подхода «Доктрина Монро» в течение полутора столетий неоднократно «переписывалась», интерпретировалась все более широко. То, что у президента США Джеймса Монро в 1823 г. подразумевало недопущение использования западноевропейскими державами хаоса и внутренних конфликтов, царивших в

регионе после завоевания независимости, с целью наращивания собственного присутствия, уже к концу XIX в. преобразовалось в прочно устоявшийся взгляд на Латинскую Америку и Карибский бассейн как на пространство, которое Соединенные Штаты должны «по определению» контролировать.

Это, с одной стороны, позволяло периодически объявлять либо весь регион, либо близлежащий Карибский бассейн зоной «жизненно важных интересов» США. А с другой — рассматривать Латинскую Америку как удобную площадку для экспериментов, которые Вашингтон не мог себе позволить в других, более приоритетных районах мира. Соответственно, считалось, что в этой «серой зоне» ошибки и просчеты обходились Соединенным Штатам относительно дешевле, да и последствия их казались куда более подконтрольными.

Трудно представить более губительный для долгосрочных интересов центра системы подход к отношениям с другими ее членами. И сама, описанная выше, гегемонистская заданность подхода к региону, и именно ошибки и просчеты политики США в этом районе заложили устойчивый заряд недоверия и конфликтности в отношения двух Америк, который и привел к системному кризису в 80-е годы.

Именно в первые десятилетия XX в. в политической культуре правящих кругов США закрепился и другой принципиальный компонент, от которого вплоть до нынешнего времени те так и не смогли отказаться. Речь идет об односторонней стратегии и практике принятия решений в отношении этого региона, в соответствии с которыми Латинская Америка рассматривалась, главным образом, как объект проекции американских интересов. Решения, касающиеся этого региона, в том числе и такие, которые существенно влияли на его положение в мировой экономике и политике, как бы «спускались сверху вниз».

Традиции односторонних акций оказались чрезвычайно устойчивыми. Еще на начальном этапе перехода США сначала к региональной, а затем и к глобальной стратегии они прочно закрепились в политическом мышлении правящих элит, стали своеобразной визитной карточкой американской дипломатии в XX в., причем не только в Латинской Америке, но и в других регионах мира. Но зародились эти традиции именно в политике в отношении южных соседей и здесь на протяжении целого века проявились особенно рельефно.

Односторонняя силовая дипломатия, естественно, вызывала резкое неприятие политических элит стран региона, будь то традиционные олигархические семейства, военно-диктаторские режимы или национал-реформистские круги. Поэтому даже инициативы США, направленные «во благо» Латинской Америке, как, например, политика «новых рубежей» Дж. Кеннеди в начале 60-х годов или политика «прав человека» Дж. Картера второй половины 70-х годов, именно в силу своего, по сути, одностороннего характера, оказались не столь результативными, чем первоначально ожидалось.

Поэтому максимальное укрепление собственного суверенитета, выдвижение на первый план принципа невмешательства во внутренние дела, обостренное восприятие силовых приемов в политике США и других великих держав и стремление противопоставить им силу права, т.е. международно-правовые нормы, на многие десятилетия определили лицо внешней политики подавляющего большинства государств региона.

Однако в основе этого явления лежали не только интервенционизм США в начале века, а также изначально заложенная в модель отношений разница в «весовых категориях». Фундаментальное значение имела и разнофазовость процессов социально-экономического и политического развития США и государств Латинской Америки. Если первые вступили в XX в. уже пройдя фазу становления и укрепления национального государства, а потребности экономического развития требовали внешней экспансии в поисках доступа к природным ресурсам и дешевой рабочей силе стран региона, то большинство последних надолго застряли именно в этой фазе формирования национального государства или, как его еще именуют в политологии, «государства-нации» («estado-nacion»).

Причем оборонительные, защитные функции, свойственные молодому, формирующемуся национальному государству, тормозили объединительные процессы в регионе, предопределив не слишком успешную судьбу латиноамериканской интеграции, лишь к концу нынешнего столетия ставшей, наконец, реальностью.

Соперничество за более привилегированные отношения с центром системы (в данном случае США) — еще одна характерная черта формирования «государства-нации», также отчетливо просматривалась во внешнеполитической деятельности латиноамериканских республик в XIX в., а в начале столетия нашедшая выражение в концепции «негласного союза» с США, авторство которой принадлежало барону Рио Бранко, министру иностранных дел Бразилии в 1902—1910 годах.

Рассмотренная выше столь своеобразная «заданность» отношений между США и латиноамериканскими государствами отчетливо проявилась в деятельности межамериканских форумов, предшествовавших формированию системы. Начиная с первой Панамериканской конференции (1889—1890 гг., Вашингтон) и на протяжении четырех десятилетий в условиях, порой, ожесточенной дипломатической борьбы, происходило формирование единого правового поля американских государств. Несмотря на изначальные трудности и в ряде случаев просто несовместимые подходы, Панамериканские форумы стали важным механизмом состыковки несовпадающих интересов и выработки совместных подходов. Это, в первую очередь, касалось разработки единого политико-правового пространства, на котором действовали общие нормы поведения государств.

По мере продвижения в этом направлении заметно развивалась и организационная структура континентального сотрудничества. На IV Международной американской конференции (1910 г., Буэнос-Айрес) был создан Панамериканский союз (ПАС), который на последующих конференциях неоднократно реорганизовывался, обрастая все новыми функциями. Так, в ходе работы VI Панамериканской конференции (1928 г., Гавана) в качестве основного органа ПАС была признана Панамериканская конференция, а в качестве постоянно действующего органа утверждался Руководящий совет Панамериканского союза. О существенно расширившихся масштабах панамериканского сотрудничества свидетельствует то, что в общей сложности на Гаванской конференции было принято 56 резолюций и 10 конвенций, в том числе и знаменитый «Кодекс Бустаман-те», вводивший в международное право институт дипломатического убежища.

Немалое значение отводилось проблематике обеспечения мира на континенте. Безусловно, именно в этом, одном из ключевых вопросов региональных отношений, формирующаяся межамериканская система как раз и не преуспела. Действительно, потерпела фиаско выдвинутая президентом США Дж. Вильсоном в 1914 г. идея заключения Панамериканского договора о взаимных гарантиях территориальной целостности и политической независимости и разрешении пограничных споров, применяя процедуры арбитража. Эту идею дружно провалили латиноамериканские страны, и, в первую очередь, в силу рассмотренного выше «суверенно-защитного» рефлекса, который срабатывал у молодого «государства-нации» каждый раз, как только речь шла о том, чтобы хоть малая доля «суверенных прав» была делегирована какому-либо многостороннему органу.

Оказались малореализованными разоруженческие инициативы в регионе, хотя, на наш взгляд, не меньшего внимания заслуживает и то, что и в XIX в., и в первой половине XX в. они вообще выдвигались, в то время как ведущие страны мира активно вооружались.

Не вступил в действие и известный «Пакт Гондры» — Договор о предотвращении конфликтов между американскими государствами, подписанный пятнадцатью странами Латинской Америки и США на V Панамериканской конференции в Сантьяго (Чили, 1923 г.) по инициативе министра иностранных дел Парагвая Мануэля Гондры.

Действительно, «Пакт Гондры» не предотвратил Чакскую войну между Боливией и Парагваем (1932—1935 гг.), кровопролитные вооруженные конфликты Перу с Колумбией (1932— 1934 гг.) и Эквадором (1941 г.). В условиях, когда конфликтность отношений латиноамериканских республик была высока, а международная обстановка в 30-е годы, не способствовала миротворчеству, любые, даже самые совершенные, международно-правовые механизмы конфликторазрешения оказывались малоэффективными.

Однако, несмотря на отдельные сбои, международно-правовая активность государств полушария в 20—30-е годы шла по нарастающей. Ряд форумов внес существенный вклад в укрепление правовых основ отношений стран полушария. Так, например на VII Панамериканской конференции (Монтевидео, 1933 г.) была принята конвенция «О правах и обязанностях государств», в которой в качестве одного из основных зафиксирован принцип невмешательства одних государств во внутренние дела других. Среди документов, принятых на конференции в Монтевидео фигурировали и такие, как: «О гражданстве женщин», «О выдаче преступников», «О праве политического убежища».

Несмотря на прослеживавшуюся тенденцию к расширению областей сотрудничества и созданию все новых и новых «конструкций» формирующейся межамериканской системы, было бы ошибочным утверждать, что это — поступательное движение. В отношениях США и государств Латинской Америки уже тогда стала просматриваться цикличность, в рамках которой периоды взаимного отчуждения и нарастания конфликтного потенциала сменялись этапами гармонизации отношений и укрепления континентального сотрудничества. Целая группа факторов как внутреннего политического и экономического развития стран региона, так и изменения в международной обстановке воздействовали на этот процесс. Но одним из главных, безусловно, являлись перемены в политике центра системы — Соединенных Штатов.

Принципиальное значение имело соотношение силовых, включая военные, и политико-дипломатических методов политики в регионе. Естественно, что присутствие морской пехоты в ряде стран Центральной Америки и Карибского бассейна (так, лишь в Гаити американские войска находились почти двадцать лет — с 1915 по 1934 г.) существенно усиливало центробежные устремления латиноамериканских государств. Переход же к политике «доброго соседа» в период первой администрации Ф. Рузвельта положил начало новому циклу межамериканских отношений, в котором заметно преобладала тенденция к сотрудничеству.

При этом отказ от силового давления на страны региона, во-первых, был достаточно условным, а во-вторых, не являлся результатом признания правящей элитой США его неэффективности. США больше других ведущих держав мира пострадали от великой депрессии 1929—1933 гг. Никогда еще их позиции в Латинской Америке не были столь уязвимы. И речь идет не только об экономических потерях (инвестиции США сократились почти вдвое, в 4 раза уменьшился товарооборот). Ослаблением влияния Вашингтона незамедлительно воспользовались Германия, Великобритания и Япония.

В 30-е годы США столкнулись с мощной волной национализма в регионе, который все больше приобретал антиамериканскую направленность. В основе этого лежало широко распространенно|, в регионе мнение, что США, несмотря на все заверения о панамериканской солидарности, не только фактически бросили Латинскую Америку на произвол судьбы в период мирового экономического кризиса, но и приняли ряд протекционистских мер, существенно усугубив ее положение.

Заметно окрепли внешнеполитические позиции ведущих латиноамериканских государств и, в первую очередь, Аргентины, превратившейся в 30-е годы в своеобразного соперника Вашингтона в борьбе за влияние в регионе. Эта страна, например, могла себе позволить в 1934—1935 гг. объявить настоящую торговую войну Соединенным Штатам. Более того, Аргентина, по существу, возглавила движение стран региона против изоляционистских тенденций в Западном полушарии, которое США пытались замкнуть на себе, предотвратив расширение связей с внерегиональными державами. В начале 30-х годов появились радикальные проекты формирования латиноамериканских союзов, как, например, идея создания «южно-американского блока», в который бы вошли Аргентина, Бразилия, Чили, Перу, Парагвай ;и Уругвай. Намечавшийся блок призван был противостоять США в Латинской Америке. Неоднократно возникали и идеи формирования таможенного союза латиноамериканских республик.

В целом в 30-е годы произошло существенное выравнивание асимметрии мощи и влияния США и ведущих государств региона, которые, как уже отмечалось, открыто оспаривали роль США как центра системы. С точки зрения исторической перспективы, не исключено, что именно тогда, в 30-е годы Латинская Америка получила шанс на принципиально иную, основанную на горизонтальных связях, систему отношений в Западном полушарии. И действительно, на Панамериканских конференциях в Монтевидео (1933 г.) и Буэнос-Айресе (1936 г.) движение пошло именно в этом направлении. В документах, принятых на форумах были юридически закреплены принципы невмешательства и равноправия. И в политике «доброго соседа» они во многом оказались реализованы администрацией Ф. Рузвельта. Это тот редкий в XX в. период, когда США вынуждены были подстраиваться под своих южно-американских соседей.

Континентальная солидарность в противостоянии общей угрозе со стороны держав оси стала тем цементирующим компонентом, который впервые в XX в. ввел отношения двух Америк в системное русло, в плоскость практического сотрудничества в межрегиональном контексте. На начальном этапе (1939—1941 гг.) это нашло выражение в принятой на Панамском консультативном совещании министров иностранных дел (23 сентября 1939 г.) Общей декларации о нейтралитете американских республик, которая установила специальную 300-мильную зону безопасности вокруг Западного полушария (кроме Канады), направленную на недопущение войны в Новый Свет.

Именно на начальном этапе второй мировой войны появилась идея подписания между американскими республиками пакта о взаимной обороне. В июле 1940 г. на Гаванском, втором по счету, Консультативном совещании министров иностранных дел пакт, по сути, состоялся. В итоговой декларации впервые было обозначено, что «нападение на американское государство рассматривается как нападение на все американские государства». Было принято решение о совместных действиях против фашистской Германии в случае захвата ею европейских колоний в Карибском бассейне. Там же, в Гаване, представитель Кубы впервые официально поставил вопрос о создании Межамериканского совета обороны (МСО).

Начавший действовать с марта 1942 г. МСО превратился в первый многосторонний механизм межрегиональной системы безопасности, формирование которой завершилось подписанием в 1947 г. Межамериканского договора о взаимной помощи.

Межамериканский совет обороны был отнюдь не креатурой США, как это часто трактовалось и в отечественной, и в зарубежной исторической литературе. Более того, как свидетельствуют материалы, опубликованные в США в 70-е годы, Пентагон изначально решительно выступил против создания какого-либо многостороннего органа, который имел бы реальные полномочия. Руководство военного ведомства США считало это не только практически не нужным, но и потенциально опасным, т.к. вынуждало бы Пентагон координировать свои планы с южными соседями.

Именно с вопроса о целесообразности создания МСО берут свое начало ставшие впоследствии традиционными межведомственные противоречия Пентагона и Госдепартамента в отношении политики в Латинской Америке. В то время как Пентагон выступал за исключительно двусторонний, а точнее односторонний характер отношений, предпочитая иметь дело с каждой из латиноамериканских стран в отдельности, Госдепар- тамент, озабоченный необходимостью обеспечения континентального единства, стремился придать ему форму многостороннего сотрудничества. Впоследствии отсутствие консенсуса в верхах и стремление каждого из ведомств проводить свою собственную латино-американскую политику существенно снижало эффективность курса в отношении этого региона. Это порождало сомнения в правящих элитах государств региона (во многом оправданные) в реальной заинтересованности США иметь в Западном полушарии дееспособную международную систему.

В 1942 и в последующие годы Пентагон предпринял немало усилий, чтобы лишить этот орган реальной дееспособности, ограничив его функции лишь представительскими и консультационными. За усиление этого органа «боролась» именно Латинская Америка. Так, на Межамериканской конференции по проблемам войны и мира в Мехико (февраль—март 1945 г.), получившей впоследствии название Чапультепекской, Мексика, Уругвай и ряд других стран настаивали на расширении полномочий МСО, который, по их мнению, должен был превратиться в основной орган межрегиональной системы безопасности и состоять из начальников генеральных штабов стран-членов.

Именно латиноамериканские государства в эти годы выступили с инициативой создания общеконтинентальной системы обороны и безопасности. На Чапультепекской конференции Бразилия, Колумбия и Уругвай представили совместный проект создания такой системы, в основе которого лежала бы формула «агрессия против одного из членов сообщества является агрессией против всего Западного полушария». Парадоксально, на первый взгляд, но именно США, и здесь их интересы, пожалуй, впервые совпали с интересами Аргентины, предприняли немалые усилия, чтобы «заземлить» эту инициативу.Межамериканский договор о взаимной помощи (МДВП) вполне мог быть подписан не в 1947, а в 1945 г. Латиноамериканская дипломатия настолько перехватила в тот момент инициативу, что США вынуждены были уступить. Однако камнем преткновения была резко негативная позиция Аргентины. Это дало возможность Вашингтону не торопиться с подписанием МДВП, ссылаясь на то, что без ее участия договор будет лишен смысла. Однако спустя два года ситуация поменялась кардинальным образом. Теперь уже США, «разочаровавшись в ООН, выступили за создание сильной региональной организации», в то
время как латиноамериканские государства не только охладели
к идее создания военно-политического блока в Западном полу
шарии, но и направили свои дипломатические усилия на то,
чтобы не допустить оформления военного альянса с Вашингто
ном.

Столь быстрая переоценка ценностей среди ведущих государств региона во многом была связана с началом «холодной войны», которая открывала перед ними реальную перспективу на правах младших партнеров оказаться втянутыми в конфронтацию двух сверхдержав.

Анализ текста, подписанного на Консультативном совещании в августе 1947 г. в Рио-де-Жанейро Межамериканского договора о взаимной помощи, показывает, что он, конечно же, не был агрессивным военно-политическим блоком и к тому же не прообразом НАТО, как это в течение десятилетий интерпретировалось в отечественной исторической литературе. «Пакт Рио-де-Жанейро», хотя и устанавливал 300-мильную специальную зону безопасности вокруг Западного полушария, захватывающую территории, принадлежавшие Дании, Гренландии, а также территорию Канады и заморские колониальные владения ряда европейских метрополий в Карибском бассейне, что противоречило международному праву, не был обращен на внешнюю экспансию. Предусмотренный механизм коллективных действий в случае угрозы «миру Америки», включавший и применение вооруженной силы в случае нападения на участника договора, выглядел отнюдь не противоречащим международному праву. Принятие его в целом являлось вполне оправданным в 1947 г., когда было совершенно не ясно, по какому сценарию пойдет только начавшаяся «холодная война», и не перерастет ли она в третью мировую войну.

Вместе с тем на содержании Пакта, очевидно, сказалось стремление ряда влиятельных стран региона, и прежде всего Аргентины, максимально ограничить в тексте Договора упоминание о конкретных военных и политических механизмах взаимодействия американских республик. Расплывчатость формулировок и слишком обший характер установлений Договора были результатом не стремления США в тот период дать расширительное толкование «угрозе безопасности», а усилий латиноамериканских министров, стремившихся, подписывая договор, выхолостить из него военную составляющую.

В целом же «Пакт Рио-де-Жанейро» был подписан на фоне шлейфа военно-политического сотрудничества США и Латинской Америки в годы Второй мировой войны. Однако континентальная солидарность все больше начинала подтачиваться различными подходами к предназначению межамериканской системы.

Если для США формирование межрегиональной системы было во многом завершено на Консультативном совещании в Рио-де-Жанейро в августе 1947 г., то для Латинской Америки все лишь только начиналось. Двухмесячный марафон IX Межамериканской конференции в Боготе (март—апрель 1948 г.) завершился подписанием Устава Организации американских государств (ОАГ) — первой и по-своему уникальной межрегиональной организации послевоенного мира.

В отечественной литературе советского периода тексты МДВП и Устава ОАГ были более, чем досконально проанализированы. Главный акцент делался на том, что окрепшие в ходе Второй мировой войны США просто «зажали в тисках» Латинскую Америку и, чуть ли не выкручивая руки, навязали странам региона кабальные условия отношений.

Анализ «строительства» главных, несущих конструкций межамериканской системы в том виде, в котором она сформировалась в конце 40-х годов, позволяет сделать несколько выводов, на первый взгляд, выглядящих чуть ли не парадоксально. Межамериканская система во многом оказалась «инициирована» самими латиноамериканскими государствами, заинтересованными в том, чтобы ввести отношения с США в правовое поле, которое должно было нейтрализовать их силовое превосходство.

Немаловажным являлась и инерция выравнивания асимметрии отношений, отчетливо проявившаяся в 30-е годы. Ведущие латиноамериканские государства стремились юридически зафиксировать это «новое равенство», опираясь на принцип «одна страна — один голос». Бросается в глаза заметно больший внутренний демократизм ОАГ по сравнению с ООН. В Уставе ОАГ не предусматривалось ни создание органа, состоявшего из наиболее влиятельных стран-членов, наподобие Совета безопасности ООН, ни, тем более, право вето. Об этом же свидетельствовал и заложенный в Уставе механизм принятия решений по вопросам, требующим совместных действий: они принимались, если за них было подано не менее двух третей всех голосов.

При разработке МДВП и Устава ОАГ латиноамериканскими делегациями двигал и другой мотив. Совершенно очевиден был расчет на то, что союзнические отношения с США, ставшими после Второй мировой войны супердержавой номер один, облегчат латиноамериканским государствам выход в большую политику, поднимут их вес и престиж на мировой арене, создадут благоприятные условия для экономического роста.

Среди основных целей ОАГ в Уставе выделялись следующие: укрепление мира и безопасности; предупреждение осложнений в отношениях стран-участниц и мирное разрешение споров; совместные выступления в случае агрессии против одного или нескольких государств; совместные усилия по экономическому, социальному и культурному развитию. Среди основных принципов фигурировали приверженность международному праву, уважение суверенитета и независимости, приверженность представительной демократии, социальной справедливости, уважение прав человеческой личности вне зависимости от расовой принадлежности, политических убеждений, пола и ряд других.

Особое внимание латиноамериканская дипломатия уделила закреплению в Уставе ОАГ принципа невмешательства. Отмеченная выше особая заданность и даже зацикленность на утверждении этого принципа вполне реализовалась в целом ряде статей Устава, который пестрел многочисленными запретами на вмешательство одних государств во внутренние дела других.

Структура ОАГ в тех условиях не знала себе равных. Многочисленные комитеты и службы охватывали все возможные области взаимоотношений американских республик, начиная от политического диалога и заканчивая такими вопросами, как проблемы индейцев, положение женщин, искусство и музыка.

В целом проект межамериканской системы был достаточно амбициозен и не имел аналогов в мировой практике. Была выстроена многоярусная международная организация, в задачу которой входило ввести отношения американских республик в четкое правовое русло, регламентируя практически все стороны их международной деятельности.

Выше отмечалось, что уже в первые десятилетия XX в. в отношениях США со странами Латинской Америки просматривались признаки цикличности. Создание межамериканской системы пришлось — и, видимо, не случайно — на высшую точку цикла гармонизации отношений и сотрудничества, начавшегося со второй половины 30-х годов и существенно окрепшего в годы Второй мировой войны. Несмотря на выявившиеся расхождения в подходах, межамериканская система была сконструирована в момент, достаточно благоприятный. Ее монументальное здание, построенное как бы на века, порождало надежды на наступление новой, просвещенной эры в отношениях американских республик, в которых отныне будут царить право и порядок.

Однако реалии межамериканских отношений стали стремительно меняться уже к концу десятилетия: резко возросла асимметрия мощи и влияния между США и государствами Юга региона. Никогда еще в XX в. США не были так сильны, как в эти годы. Став, по сути, единственной ядерной супердержавой, производя более 40% мирового ВВП, контролируя 1/3 мировой торговли, северный колосс не скрывал своих гегемонистских устремлений. На смену тенденции к выравниванию асимметрии и образованию горизонтальной системы отношений пришло жесткое вертикальное начало. Экономическая и военно-политическая мощь США стала непосредственно проецироваться на отношения со странами Западного полушария.

40—50-е годы стали временем фактически безраздельного господства США в Западном полушарии. Это был своеобразный пик влияния, сверхприсутствия, фактической гегемонии в регионе. Речь уже шла даже не столько о резко возросшей асимметрии между США и латиноамериканскими государствами, а о почти безусловной зависимости большинства государств региона от США.

Межамериканский договор о взаимной помощи уже через несколько лет после своего оформления фактически потерял для США значимость как коллективный механизм обороны полушария. Создание в 1949 г. НАТО, по существу, вытеснило МДВП на обочину американских интересов, тем более что в отличие от европейского театра сценарий возможной агрессии восточного блока против латиноамериканских государств в 50-е годы был из разряда чисто гипотетических.

Главной задачей США в регионе в 50-е годы было обеспечение политического статус-кво, необходимого для бесперебойного доступа к стратегическому сырью и безопасности морских коммуникаций, в первую очередь, естественно, Панамского канала.

В эти годы американский истеблишмент рассматривал весь комплекс отношений со странами региона сквозь призму конфронтации «Восток — Запад». Это вытекало из характера международных отношений тех лет. Однако сквозь эту призму рассматривались и политические процессы в странах региона, причем в жестко утилитарной форме. Узко прагматично понимаемая стабильность должна была быть обеспечена любой ценой.

Таким образом, Вашингтоном в конце 40 — начале 50-х годов была предпринята попытка в рамках существовавшего каркаса межамериканской системы выстроить жестко вертикальную модель отношений со странами региона, обеспечивающую дисциплину в этой тыловой зоне. В особенности в области внешней политики в годы разгара «холодной войны» большинство государств региона выстраивались в «кильватере» американской дипломатии. Это был фактически безусловный союз. Латиноамериканская машина голосования во всю работала в ООН, почти автоматически поддерживая США по всему спектру международных вопросов того периода.

Столь жестко детерминированная модель внешнеполитического поведения достигла своего апогея на X Межамериканской конференции в Каракасе (март 1954 г.), где США удалось, несмотря на сопротивление делегаций Гватемалы, Мексики, Уругвая и Аргентины, добиться одобрения «Декларации солидарности в сохранении политической целостности американских государств от вмешательства международного коммунизма». Суть декларации сводилась к ужесточению «политической дисиплины» внутри системы и коллективным действиям против страны-члена, где международное коммунистическое движение устанавливает «господство или контроль над политическими институтами какого-либо американского государства». Последовавшее спустя несколько месяцев свержение реформистского правительства X. Арбенса в Гватемале, которое в лучших традициях маккартизма подверглось откровенной травле со стороны США и соседних центрально-американских диктатур, обозначили своеобразную высшую точку в продвижении модели монолитного, блокового единства стран региона в период раз-гаpa «холодной войны».

С данного момента маятник соотношения центробежных и центростремительных тенденций в межамериканской системе двинулся назад. Это было обусловлено возросшим конфликтным потенциалом отношений центра и периферии системы.

Изначальный импульс к нарастанию противоречий двух Америк дал начавшийся с конца 40-х годов пересмотр места латиноамериканского региона на шкале внешнеполитических приоритетов США. Победа революции в Китае, расширение юны влияния СССР в Восточной Европе и обозначившаяся в конце 40 — начале 50-х годов перспектива советско-китайского стратегического альянса потребовали от США смены глобальных ориентиров. В стратегии массированного возмездия места для Латинской Америки фактически не нашлось.

Превращение этого региона в тыловую зону, малозначимую в контексте глобального ядерного противоборства, заметно изменило температуру межамериканских отношений. Эффект утери стратегического интереса лидера системы к своей периферии оказался, на первый взгляд, неожиданно сильным. Правящие элиты большинства стран региона, рассчитывавшие за счет плотного союза с самой сильной державой послевоенного мира не только войти в большую политику, но и главное — получить особый, преференциальный статус в плане экономической помощи, испытывали явное разочарование. Утеря особого статуса подрывала вертикально-эшелонированную модель связей, которая в наиболее чистом виде предстала именно на рубеже 40—50-х годов.

По-видимому в асимметричных системах равновесие отношений во многом обеспечивается целой системой специфических подпорок в виде особых льгот и преференций. В начале 50-х годов США не смогли обеспечить функционирование этой системы, что и вызвало первый в послевоенные годы виток кризиса, пришедшийся на вторую половину 50-х годов.

Почти целое десятилетие США прилагали максимум усилий, чтобы вывести проблематику торгово-экономических отношений и помощи развитию за рамки межамериканской системы. Американская дипломатия изначально стремилась использовать ОАГ исключительно в политических целях, эксплуатируя имидж демократической региональной системы, противостоящей «тоталитарному восточному блоку». Одновременно ею делалось все возможное, чтобы нейтрализовать заложенные в Уставе* положения, ориентированные на социально-экономическое развитие.

Латиноамериканским государствам, пожалуй, впервые применившим в рамках межамериканской системы блоковую дипломатию, все же удалось добиться проведения в 50-е годы ряда континентальных экономических форумов. И конференция министров экономики и финансов в Рио-де-Жанейро (декабрь 1954 г.), и первый саммит президентов Америк в Панаме (июль 1956 г.), и первая Межамериканская экономическая конференция в Буэнос-Айресе (август 1957 г.) прошли в обстановке нарастающих противоречий. Принимавшиеся на этих форумах компромиссные и ни к чему не обязывавшие документы, в основном сводившиеся лишь к набору пожеланий, будучи результатом поистине титанических усилий дипломатических ведомств, реально мало что вносили в практику межамериканских отношений.

К концу десятилетия межамериканская система вступила в свой первый серьезный кризис. Положенная в ее основу концепция континентальной солидарности подверглась существенной эрозии в условиях, когда сам регион терял свою значимость на шкале стратегических интересов США. «Остаточный» подход к отношениям со странами этого региона, стремление законсервировать систему и, по сути, лишить ее реальной дееспособности наглядно обозначили то, что эта конструкция во многом утратила свою значимость для США. В целом малоэффективные попытки ведущих государств региона во второй половине 50-х годов создать механизм перекачки из центра на периферию «помощи развитию», со своей стороны, существенно снизили заинтересованность в системе особых отношений с США у латиноамериканских государств. На рубеже 50—60-х годов межамериканская система во многом оказалась ненужной ни той, ни другой стороне и, по-видимому, в среднесрочной перспективе (три-пять лет) была обречена на деградацию.

Систему во многом «спасла» кубинская революция. Выше уже отмечалось, что глобальная конфронтация «Восток — Запад» существенно деформировала межамериканскую систему уже в первые годы после ее юридического оформления. Спустя десятилетие по иронии судьбы именно «холодная война» придала новые импульсы ее выживанию.

60-е годы стали временем начала двух масштабных исторических экспериментов, оказавших существенное воздействие на всю систему международных отношений государств Западного полушария. Речь идет о строительстве социализма «в отдельно взятом» островном государстве Карибского бассейна — Кубе и попытке противопоставить кубинскому пути «мирную регулируемую революцию» в рамках программы «Союз ради прогресса», выдвинутой демократической администрацией Дж. Кеннеди.

Программа «Союз ради прогресса», естественно, возникла не в одночасье. Она была во многом концептуально подготовлена в последний год администрации Д. Эйзенхауэра, когда в правящих кругах США началась стремительная переоценка ценностей. Во многом это было связано с выявившейся неспособностью США нормализовать и поставить под контроль ситуацию на Кубе.

Однако несмотря на все усилия, «партия» для Вашингтона изначально была проигранной. За один год просто невозможно было перечеркнуть то, что накапливалось десятилетиями. Антиамериканизм, корни которого оказались так глубоки в кубинском обществе, был успешно превращен правительством Ф. Кастро в идеологию правящего режима, обеспечив ему массовую поддержку и внутреннюю легитимность. Дальнейший окончательный разрыв и переход Кубы в «другой лагерь» были фактически предопределены.

Именно в те годы начался интенсивный поиск антитезы «кубинскому сценарию». Ею стала политика «помощи развитию», заложенная в основу программы «Союза ради прогресса». Однако несмотря на определенную конъюнктурность, программа ознаменовала собой прорыв во внешнеполитическом мышлении правящих кругов США. Демократическая администрация Дж. Кеннеди (1961—1963 гг.), пожалуй, впервые «озвучила» идею растущей взаимозависимости двух Америк и необходимость выправления гигантской асимметрии в уровнях их социально-экономического развития.

Также впервые Соединенными Штатами, по существу, были выставлены условия получения помощи странами региона, которые должны были предпринять усилия для проведения социально-экономических реформ. Среди этих условий фигурировали: усовершенствование государственных институтов в рамках модели представительной демократии, осуществление аграрной реформы, изменение налоговой системы, направленной на мобилизацию внутренних ресурсов для развития.

В августе 1961 г. в г. Пунта-дель-Эсте (Уругвай) на Межамериканской экономической конференции представители всех латиноамериканских стран, за исключением Кубы, а также США подписали «Хартию Пунта-дель-Эсте», в основу которой и была положена программа «Союз ради прогресса». Отметим, что это была первая в мировой практике программа развития целого региона «третьего мира», осуществляемая за счет как мобилизации внутренних ресурсов, так и внешнего финансирования. Более того, авторы программы предполагали, что впоследствии основные ее «конструкции» могут быть применены для развития других регионов «третьего мира».

Напомним, что программа, рассчитанная на десятилетие, предполагала в общей сложности мобилизацию 100 млрд дол., из которых 20 млрд дол. должны были обеспечить США (как за счет своих государственных средств, так и кредитов международных финансовых организаций и займов из стран Западной Европы и Японии). Латиноамериканские государства обязались мобилизовать 80 млрд дол.

В начале 60-х годов «температура» межамериканских отношений резко снизилась. Их конфликтный потенциал оказался существенно нейтрализованным новаторским подходом к региону, обозначенным администрацией Дж. Кеннеди и реализовавшемся в принятии программы «Союз ради прогресса». Межамериканская система вступила в полосу перемен, при этом, правда, заметно «опаздывая» за динамикой политического и социально-экономического развития региона. Именно в те годы появились первые признаки выравнивания гигантской асимметрии мощи и влияния между двумя Америками. Почти безусловная зависимость Латинской Америки от США начала постепенно преобразовываться во взаимозависимость, что было, в первую очередь, связано с рывком, который совершили в своем развитии большинство государств региона. В течение двух десятилетий — 60 и 70-х годов — Латинская Америка «развивалась» почти вдвое быстрее, чем США, опережая по основным показателям экономического роста другие регионы как развитого, так и развивающегося мира и по сути была самым динамично развивающимся районом мира.

Отмеченную долгосрочную тенденцию развития вряд ли можно рассматривать как прямое следствие программы «Союз ради прогресса», тем более, что уже ко второй половине 60-х годов она перестала реализовываться. Однако импульс, приданный ею социально-экономическому развитию региона, нельзя недооценивать.

Усилению центростремительных тенденций в межамериканских отношениях в начале 60-х годов существенно способствовал «кубинский фактор». Необходимость противостоять стратегии насаждения Островом Свободы в регионе очагов партизанской борьбы, равно как и превращению Кубы в военную базу СССР создали ситуацию, когда интересы правящих элит (как консервативных, так и новых, национал-реформистских) совпали с интересами правящих кругов США.

Именно «благодаря Кубе» межамериканская система в начале 60-х годов начала обретать признаки реального военно-политического альянса, что еще несколько лет назад казалось почти забытым прошлым времен Второй мировой войны. Первоначальныи импульс этому придало размещение советских ракет на Кубе. 23 сентября 1962 г. Постоянный совет ОАГ принял резолюцию, призывавшую страны-члены принять все необходимые меры, включая использование вооруженных сил для противодействия угрозе, вызванной размещением ракет на острове.

Первая половина 60-х годов стала своеобразным апогеем межамериканского военно-политического сотрудничества. Несмотря на то, что Межамериканский договор о взаимной помощи, который институционализировал региональную систему безопасности, был подписан в 1947 г., лишь в начале 60-х годов система во многом состоялась.

В эти годы была создана современная общерегиональная система связи между военными ведомствами с центром в зоне Панамского канала, где в 1961 г. разместилось южное командование ВС США (ЮЖКОМ). Начавшиеся в эти же годы регулярные встречи командующих американскими армиями превратились в одну из несущих конструкций системы безопасности, в достаточно эффективный интегрирующий инструмент, который позволял не только обмениваться информацией, но и координировать действия в подавлении подрывной деятельности леворадикальных повстанческих организаций. На VIII Консультативном совещании министров иностранных дел стран-членов ОАГ (июнь 1961 г.) был создан и политический орган — Специальный комитет по вопросам безопасности. Немалую роль сыграли и интенсивно проводившиеся в 1961—1964 гг. совместные военные маневры, инициированные и технически обеспеченные Пентагоном.

Аналогично периоду Второй мировой войны военно-политическое сотрудничество, шло настолько по нарастающей, что на повестку дня встал и вопрос о создании межамериканских вооруженных сил (МАВС), который казалось бы удалось решить. 6 мая 1965 г. на X Консультативном совещании министров иностранных дел стран-членов ОАГ было принято решение о создании межамериканских миротворческих сил для отправки в охваченную острым внутренним конфликтом Доминиканскую Республику. В акции приняло участие семь стран полушария, а возглавил межамериканские силы бразильский генерал.

Вслед за этой акцией, символизировавшей собой своеобразный апогей регионального военного сотрудничества, начался откат назад. Попытки ряда военных режимов региона, в первую очередь, Аргентины в рамках начавшейся со второй половины 60-х годов реформы Устава ОАГ либо расширить функции МСО, либо создать вместо него в рамках ОАГ Межамериканский комитет по обороне, координирующий распределение военной помощи и контролирующий деятельность межамериканских вооруженных сил, встретили решительное несогласие большинства латиноамериканских государств. На III Специальной межамериканской конференции в Буэнос-Айресе (февраль 1967 г.) под попытками создания общерегиональной военно-политической структуры была подведена черта.

В чем была причина столь, на первый взгляд, неожиданного результата? Ведь в начале 60-х годов имелись и достаточно очевидные общие вызовы безопасности, и разумная концепция противодействия. Центр системы — США — брал на себя функции безопасности Западного полушария на глобально-стратегическом уровне, обеспечивая ядерный щит, защиту Панамского канала и противодействуя возможным попыткам сверхдержавы Востока создать в этом районе новые опорные точки. Вооруженные силы латиноамериканских государств, согласно этой концепции, переориентировались на поддержание мира в регионе и внутреннее развитие своих стран, становясь своеобразными гарантами курса реформ в рамках программы «Союз ради прогресса».

Причин несколько, и они весьма поучительны. Не было сделано главного, без чего ни одна «вертикальная» система, вступившая в полосу реформирования, не сможет успешно преобразоваться в горизонтальную. Речь идет о переходе центра системы от односторонней политики к действительно многосторонней. Несмотря на пышную риторику вновь обретенного континентального единства, общности целей и интересов двух Америк в противостоянии тоталитаризму, продвижении демократических реформ и т.д., технология принятия решений не претерпела существенных перемен. По сути, это была по-прежнему политика односторонних акций США, на которые, правда, более активно, чем прежде, «надевался» многосторонний камуфляж. Новая система безопасности была «спущена сверху» в лучших традициях латиноамериканской политики США в XX веке.

Не были приняты во внимание морально-психологические факторы, связанные с менталитетом латиноамериканского офицерства, обретавшим все более националистическую окраску в условиях изменений в его социальной базе. Провозглашенное новое разделение ответственности в рамках континентальной безопасности на практике реализовалось в том, что система оказывалась еще более централизована, чем та, которая была задумана в первые послевоенные годы.

Один лишь тот факт, что межамериканские силы мира были созданы уже после того, как Санто-Доминго был оккупирован контингентом в 23 тыс. американских морских пехотинцев, интерпретировался как стремление администрации Л. Джонсона обеспечить многостороннее прикрытие, по сути, односторонней вооруженной интервенции США. Конец 60 — начало 70-х годов стали временем существенного усложнения межамериканских отношений. Система не только окончательно потеряла свою герметичность, характерную для первого послевоенного десятилетия и выражавшуюся в замкнутости международных отношений в Западном полушарии и достаточно высоком уровне политической дисциплины. По существу, возник новый тип конфликтов между центром системы и целым рядом государств-членов, обусловленный проведением последними политики экономического национализма и стремлением автономизироваться от США во внешней политике.

Во многом это было связано с появлением в регионе нового политического феномена — националистических военных режимов. Речь, в первую очередь, идет о режимах в Перу (1968— 1975 гг.), Панаме (1968-1981 гг.), Боливии (1969-1971 гг.), Эквадоре (1972—1976 гг.), приступивших к экспроприации собственности американских компаний, провозгласивших антиолигархические внутренние преобразования и независимый внешнеполитический курс.

После того, как к ним в 1970 г. добавился социалистически ориентированный режим С. Альенде в Чили, в межамериканской системе впервые образовалась внутрисистемная оппозиция, которая выступила за пересмотр основ системы и освобождения ее от атрибутики «холодной войны». Система, по сути, стала политически гетерогенной, что существенно усилило в ней центробежные тенденции.

Факты свидетельствуют о том, что в начале 70-х годов США не просто теряли рычаги контроля над межамериканской системой. В условиях, когда ряд государств региона, искусно применяя коалиционную дипломатию, предпринял попытку превратить систему в коллективный рычаг нажима на Вашингтон, в правящих кругах США даже стал рассматриваться вопрос о выходе из ОАГ.

Во многом это было связано с началом работы Специальной комиссии по изучению межамериканской системы и выработке мер по ее реорганизации (СКИМС). Комиссия была создана решением III сессии Генеральной ассамблеи ОАГ (Вашингтон, апрель 1973 г.). Под нажимом целого ряда латиноамериканских государств, и в первую очередь Перу и Чили, была принята резолюция, выражавшая «общую неудовлетворенность результатами деятельности межамериканской системы».

В принятой на сессии «Декларации принципов межамериканских отношений» странам-инициаторам реформы межамериканской системы удалось впервые закрепить принцип «идеологического плюрализма». Этот принцип предполагал возможность сосуществования в межамериканской системе государств с различным общественно-политическим строем. Подтекстом

этого документа была не только и даже не столько заинтересованность левых режимов в отмене антикубинских санкций в ОАГ, сколько стремление обезопасить себя от рецидивов прямого вмешательства в случае, если тот или иной режим будет квалифицирован Вашингтоном как просоветский.

Перу и Чили при поддержке Венесуэлы, Колумбии и ряда других стран выступили также за коренной пересмотр концепции безопасности межамериканской системы. Ими было предложено внести в межамериканский юридический лексикон термин экономическая агрессия. Эти же страны предложили разработку механизма «коллективной экономической безопасности».

Очевидно, что своим острием эти инициативы были направлены против политики экономического нажима, особенно широко практиковавшегося Соединенными Штатами против левонационалистических режимов в конце 60 — начале 70-х годов. Идеи «коллективной экономической безопасности» благодаря усилиям латиноамериканской дипломатии получили дальнейшее развитие на сессии Генеральной ассамблеи ОАГ (Атланта, май 1974 г.), где в специальной резолюции вновь была обозначена задача обеспечения «интегрального развития и коллективной экономической безопасности».

Никогда еще латиноамериканский прессинг на США не был столь мощным. Госдепартамент пытался максимально заземлить латиноамериканские инициативы, растворив их в расплывчатых и необязывающих формулировках. Наиболее отчетливо это проявилось в позиции американской делегации именно в рамках работы СКИМС в 1973—1975 годах.

Однако в условиях, когда по вопросу создания системы «коллективной экономической безопасности» США оказались фактически «прижаты к стене», они вынуждены были внести определенность. США были единственным государством, проголосовавшим против внесения в МДВП положения о создании системы коллективной экономической безопасности, предусматривавшей распространение принципа «нападение на одного — нападение на всех» на область экономических отношений. И хотя на Специальной конференции по реформе договора (Сан-Хосе, апрель 1975 г.) в статью 11 было включено соответствующее положение, представитель США заявил, что его страна не возьмет на себя никаких обязательств по обсуждению, подписанию и ратификации каких-либо обязывающих документов по созданию подобной системы.

Подобного рода демарши оказывали деморализующее воздействие на межамериканские отношения, стимулировали центробежные тенденции. Это, в частности, находило выражение в растущей заинтересованности государств региона создавать свои, чисто латиноамериканские объединения, которые в известном смысле подменяли бы собой ОАГ.

Наиболее развитым из них в 70-е годы был, безусловно, Лидский пакт. Подписанное в 1969 г. Картахенское соглашение положило начало процессу интеграции шести андских стран (Боливия, Венесуэла, Колумбия, Перу, Эквадор, Чили). При ном в 70-е годы Андская группа вышла за рамки чисто экономического объединения. Структура организации включала Совет министров иностранных дел, Андский парламент, Анд-ский суд и ряд других органов, свидетельствовавших о стремлении создать объединение по типу Европейского сообщества.

Более того, в начале десятилетия именно Андская группа стала главным оппонентом США в стремлении перестроить межамериканскую систему, о чем уже говорилось выше, а также инициатором ряда коллективных акций, направленных на ущемление интересов северо-американских сырьевых корпораций. Принятое в 1971 г. «решение 24» Комиссии Карта-хенского соглашения существенно ограничило перевод прибылей за границу иностранными инвесторами.

Даже проблематика региональной безопасности, являвшаяся ранее традиционной вотчиной межамериканских форумов, стала выноситься на субрегиональный уровень и рассматриваться без участия США. Об этом наглядно свидетельствовал процесс Айакучо. В 1974 г. в г. Айакучо (Перу) лидеры восьми латиноамериканских государств — Аргентины, Боливии, Венесуэлы, Колумбии, Панамы, Перу, Чили и Эквадора — подписали «Декларацию Айакучо», в которой взяли на себя обязательство создать условия для ограничения гонки вооружений и направления высвободившихся средств на нужды социально-экономического развития.

В условиях, когда реальные внешнеполитические возможности США в регионе оказались существенно ограниченными, а конфликтный потенциал межамериканских отношений резко возрос, центр системы предпринял попытку, не отступая от политики скрытой дестабилизации, разрядить обстановку активным внешнеполитическим маневрированием и снижением реального присутствия в регионе. В 1974 г. госсекретарем Г. Киссинджером был провозглашен «новый диалог» с Латинской Америкой, основанный на зрелом партнерстве. На деле речь шла в общем-то о единственно возможном в тех условиях маневре — снижении политического присутствия в регионе за счет сокращения численности дипломатических, торговых и военных миссий, свертывании объемов помощи (если в 1970 г. на долю Латинской Америки приходилось около 70% помощи США иностранным государствам, то в 1985 г. — лишь 22%). В условиях сильно развитых националистических антиамериканских настроений была предпринята попытка свернуть формальное присутствие и проявлять куда большую толерантность к антиимпериалистической риторике, в 70-е годы активно экс плуатировавшейся не только военными режимами Перу, Панамы, Боливии (1969—1971 гг.) и Эквадора (1972—1976 гг.), но и правящими элитами Мексики, Аргентины, Венесуэлы.

Следует признать, что этот маневр во многом удался. Национализации собственности американских компаний в 70-е годы практически не было. Более того, несмотря на обострение конкурентной борьбы за латиноамериканские рынки со стороны западно-европейских государств и Японии, объемы американских инвестиций в регионе неуклонно росли, о чем свидетельствуют цифры. За 70-е годы объем американских инвестиций в Латинской Америке утроился. Если в 1970 г. они составляли 13 млрд дол., то в 1980 г. — уже 39,6 млрд долл.

В целом же США продемонстрировали в этот непростой для себя период высокие адаптационные возможности, благодаря которым неоднократно удавалось снять остроту кризисных явлений межамериканских отношений. Однако в этой политике практически отсутствовало конструктивное начало. И хотя острота конфликтных ситуаций снималась, межамериканская система стремительно теряла свою дееспособность, по сути, превращаясь в форум диалога между США, с одной стороны, и Латино-Карибским* регионом с другой.

Правление администрации демократов во главе с Дж. Картером (1976—1980 гг.) являло собой вторую после политики «новых рубежей» Дж. Кеннеди за послевоенные годы серьезную попытку США внести конструктивное начало в межамериканские отношения, восстановить их лидерство в регионе.

Перестройка латиноамериканского курса началась с ряда крупных внешнеполитических акций администрации Дж. Картера. Речь прежде всего шла о решении проблемы Панамского канала. Администрация Дж. Картера выступила за пересмотр договора о Панамском канале 1903 г., предоставлявшего США право контроля над зоной канала на вечные времена, и за заключение нового договора, учитывавшего бы интересы Панамы, США и латиноамериканских стран. Несмотря на мощное сопротивление консервативно настроенного американского истэблишмента, правительство демократов предприняло весьма эффектную, а главное результативную попытку устранить из межамериканских отношений один из традиционных объектов противоречий, который стал в XX в. своеобразным символом гегемонии США в регионе. Седьмого сентября 1977 г. президент США Дж. Картер и лидер Панамы генерал О. Торрихос в присутствии глав государств большинства стран Западного полушария  подписали  новые  договоры  о  Панамском  канале,

* В 70-е годы в ОАГ вступила большая группа англоговорящих островных карибских государств. В 1990 г. членом ОАГ стала Канада.

сутью которых являлся постепенный демонтаж американского поенного присутствия в зоне канала и передача его под полную юрисдикцию и управление Республики Панама к 31 декабря 1999 года.

Существенные сложности возникли у администрации Дж. Картера с практической реализацией политики «прав человека», в особенности в таком близлежащем и геополитически важном районе, как, например, Центральная Америка, где в течение десятилетий политика США находилась в «прокрусто-ном ложе» альянса с репрессивными диктатурами, обеспечивавшими столь необходимое «статус-кво». Белый дом неоднократно публично критиковал режимы и Центральной Америки, и Южного конуса за нарушения прав человека. Были установлены связи с оппозиционными политическими силами в этих странах. В августе 1977 г. Вашингтон ввел эмбарго на поставки современных, технически сложных вооружений военным режимам Аргентины, Чили, Уругвая и Парагвая*. В феврале-марте 1977 г. военные режимы Гватемалы и Сальвадора вслед за Аргентиной, Уругваем и Бразилией заявили об отказе от американской военной помощи в знак протеста против вмешательства Вашингтона в их внутренние дела.

Не была реализована установка направить развитие событий в Никарагуа в русло плавного и ненасильственного демонтажа режима А. Сомосы. В тех условиях администрация Дж. Картера сделала максимум возможного в этом направлении, активно поддерживая легальную оппозицию, привлекая к посреднической миссии ОАГ, а также правительства Венесуэлы, Панамы и Коста-Рики. В частности, в рамках сформированной из представителей США, Гватемалы и Доминиканской Республики посреднической группы Вашингтон оказал нажим на диктатора с тем, чтобы он ушел в отставку".

Для продвижения ненасильственного варианта урегулирования конфликта в Никарагуа США попытались активно задействовать межамериканскую систему. Выдвинутый ими на Консультативном совещании министров иностранных дел стран-членов ОАГ в Вашингтоне (20—25 июня 1979 г.) план урегулирования носил комплексный характер и включал прекращение огня, введение эмбарго на поставки оружия в Никарагуа, создание и посылку в страну Межамериканских сил мира, направление в Манагуа делегации ОАГ для мониторинга мирного процесса, разработку в рамках этой организации специальной программы гуманитарной помощи населению страны. Не

Эмбарго просуществовало 20 лет и было снято администрацией У. Клинтона в августе 1997 г.

" Нажим, в частности, выразился в отсрочке займа в 20 млн долл. по линии МВФ.

исключено, что если бы план был принят и, главное, реализован, то это в дальнейшем могло предотвратить регионализацию никарагуанского конфликта, имевшую место в 80-е годы, и в целом направить развитие событий в Центральной Америке в иное русло.

Идея «коллективного вмешательства» под эгидой ОАГ во внутренний конфликт в Никарагуа, как и ожидалось, была достаточно эффектно заблокирована ведущими странами региона. Страны-члены Андской группы внесли контрпроект резолюции, которая наряду с общими пожеланиями ухода Сомосы, создания коалиционного правительства и скорейшего проведения выборов в Никарагуа на первый план выдвигала «скрупулезное уважение принципа невмешательства».

То, что в те годы интерпретировалось как крупная победа латиноамериканской дипломатии, не допустившей вмешательства США в конфликт с целью воспрепятствовать победе Сан-динистской революции, представляется корректным лишь отчасти. Ведь ситуацию можно представить, в особенности обладая знанием того, как развивались события в Центральной Америке в дальнейшем, и иным образом. ОАГ и межамериканская система в целом продемонстрировала свою неспособность, за исключением отстаивания принципа невмешательства и суверенитета, предложить сколь-либо конструктивное решение. Попытка администрации Дж. Картера реанимировать эту организацию, вывести ОАГ за рамки форума-диалога и «перетягивания каната» между двумя Америками, вернуть ей изначально заложенные в Уставе, но мало реализованные функции гаранта мира и. безопасности в регионе, окончились безрезультатно.

В условиях, когда в межамериканских отношениях в 70-е годы резко усилился конфликтный заряд и окрепли центробежные тенденции, иной исход вряд ли был возможен. Тем более именно военно-политические аспекты межамериканской системы после короткого периода взлета в 60-е годы первыми вступили в период нарастающего кризиса и распада. Противопоставить этой тенденции что-то реальное и выдвинуть новую концепцию региональной безопасности администрация Дж. Картера оказалась не в состоянии, тем более что политикой «прав человека» она обострила отношения с военными режимами региона. В этих условиях включенное в американский план урегулирования по настоянию советника президента по национальной безопасности 36. Бжезинского создание «межамериканских сил по поддержанию мира» оказалось не просто контрпродуктивно, а сработало как красная тряпка для быка, породив взрыв протеста в Латинской Америке.

Конец 70-х годов охарактеризовался началом фрагментации межамериканской  системы.   Просуществовав  более  тридцати лет, она в известном смысле оказалась невостребованной ни Соединенными Штатами, ни Латинской Америкой. Большинтво южно-американских государств вне зависимости от политической ориентации почти однозначно отказались следовать принципам континентальной солидарности и высказались за наполнение системы безопасности экономическим содержанием, а также резкое ограничение военно-политических функций. США, в течение нескольких десятилетий более или менее спешно противостоя именно такому сценарию развития межамериканских отношений, оказались, по сути; в одиночестве и известном смысле сами стали вносить все больший вклад, если не в целенаправленную дезартикуляцию ОАГ и МДВП, о, по крайней мере, в ограничение их реальной дееспособноси. Попытки администрации Дж. Картера вывести межамерианские отношения из тупиковой ситуации были мало результативными. Слишком мощными оказались центробежные силы, которые как бы разрывали систему на отдельные мало-низанные между собой блоки отношений. США все больше замыкались на «карибском кризисном круге». Южно-америанские гиганты — Бразилия и Аргентина — активизировали усилия по созданию Южно-атлантического пакта (САТО)*, что конце 70-х годов, как писал Дж. Чайлд, делало вполне реальным сценарий «выпадения этого блока» из Межамериканского оговора о взаимной помощи. Стремительно нарастал конфликтный потенциал американо-мексиканских отношений.

Вступление межамериканских отношений в фазу глубокого кризиса было многократно усилено очередным витком конфронтации «Восток — Запад» и стремлением пришедшей к власти в 1980 г. республиканской администрации Р. Рейгана максимально интегрировать регион в стратегию неоглобализма. Напомним, что латиноамериканской дипломатии в 70-е годы удалось достаточно эффективно «очистить» межамериканскую систему от атрибутики «холодной войны», успешно дистанцироваться от противоборства сверхдержав и даже порой играть на их противоречиях.

И вот спустя почти полтора десятилетия, в течение которых США пытались адаптироваться к новым латиноамериканским реальностям, и, в первую очередь, к снижению собственного влияния в этом районе мира, новой республиканской администрацией был взят курс на силовое восстановление присутствия и регионе. Возврат к идеологической гармонии и укрепление межамериканских институтов мыслились идеологами «новых

Впервые идея военно-политического блока в Южной Атлантике возникла еще в 1957 г. и в последующие два десятилетия неоднократно «озвучивалась» и Соединенными Штатами, и Аргентиной, однако практически так и осталась нереализованной. правых» через подключение Латинской Америки к очередному витку конфронтации «Восток — Запад», одним из центров которой в начале 80-х годов стали Центральная Америка и Карибский бассейн. В этом была суть «Новой межамериканской политики на 80-е годы», положенной в основу курса администрации Р. Рейгана в латиноамериканском регионе.

Ее главным достижением стало превращение центральноамериканского конфликта в один из наиболее взрывоопасных и трудно поддающихся урегулированию региональных конфликтов послевоенного периода. Не менее значимым оказался и другой результат. Односторонний силовой курс в Центральной Америке не только не привел к обновлению межамериканской системы, а имел своим последствием ускоренную утерю ею своей дееспособности. Заложенные в системе функции миротворчества и конфликторазрешения оказались заблокированы политикой ее «центра». Потерпела откровенную неудачу попытка восстановления политической дисциплины через подключение ведущих латиноамериканских государств на стороне США не только к центрально-американскому конфликту, но и к курсу на противодействие «восточному блоку» в целом.

Межамериканское взаимодействие по наиболее острому, взрывоопасному конфликту, когда-либо возникавшему в Западном полушарии, не только не состоялось. Ведущие государства региона к середине десятилетия в лице Контадорской группы, впоследствии преобразовавшейся в Группу Рио, приступили к созданию вне рамок межамериканской системы новых механизмов поддержания мира и политической стабильности, фактически противопоставив «силовой терапии» Вашингтона свой план урегулирования конфликта в Центральной Америке.

Практически одновременно с обострением ситуации в Центральной Америке и Карибском бассейне в начале 80-х годов возникло вооруженное столкновение между Аргентиной и Великобританией из-за принадлежности Фолклендских (Мальвинских) островов. Классический территориальный спор, длившийся почти полтора столетия и периодически приводивший к разрыву дипломатических отношений между двумя странами, но никогда не ставивший их на грань военного столкновения, в считанные месяцы (апрель-май 1982 г.) совершенно неожиданно для подавляющего большинства экспертов «реализовался» в кровопролитном вооруженном конфликте, унесшем жизни более полутора тысяч человек. Будучи в течение десятилетий фактически вне контекста межамериканских отношений*, англо-аргентинский спор не только оказался в 1982 г. в их эпи-

* Аргентина неоднократно предпринимала попытки через ОАГ добиться поддержки своих претензий на острова, однако все ограничивалось лишь общими пожеланиями по деколонизации владений внеконтинентальных держав.

центре, но и привел к ускоренному распаду всей системы военно-политических связей в рамках межамериканской системы.

Вновь, как уже неоднократно бывало в предшествовавшие десятилетия, США столкнулись с латиноамериканским дипломатическим прессингом, направленным на принятие резолюции, поддерживающей суверенные права Аргентины на Фолклендские острова, осуждающей действия Великобритании и санкции ЕЭС. Попытки американской делегации убедить латиноамериканских представителей в том, что кризис был спровоцирован Аргентиной и поэтому не подпадает под определение «внеконтинентальная агрессия», а также может спровоцировать попытки силового решения других территориальных споров, имели весьма ограниченный результат. Резолюция, принятая на Консультативном совещании министров иностранных дел стран-членов ОАГ 26 апреля 1982 г., несмотря на сдержанный характер, все же содержала требование к Соединенному Королевству немедленно прекратить военные действия и воздержаться от акций, которые могут нарушить межамериканский мир и безопасность. Резолюция была принята подавляющим большинством голосов. Лишь США, Колумбия и Тринидад и Тобаго воздержались при голосовании.

Вторая резолюция, принятая 29 мая 1982 г., в самый разгар военных действий, когда США уже однозначно встали на сторону Великобритании, среди прочего содержала требование к правительству США немедленно отменить санкции против Аргентины и прекратить предоставление материальной помощи Великобритании в соответствии с Межамериканским договором о взаимной помощи. За резолюцию проголосовало 17 государств, против не было никого, воздержались США, Колумбия, Тринидад и Тобаго и Чили.

По сути, это был беспрецедентный в истории межамериканских отношений случай, когда латиноамериканское большинство потребовало от США выполнять положения уставных документов системы. И тот факт, что те, по существу, проигнорировали резолюцию, носившую не рекомендательный, а обязывающий характер, оказал сильнейшее дезинтегрирующее влияние на отношения двух Америк.

Причем важна даже не столько эмоциональная реакция правящих элит большинства государств региона, охарактеризовавших такие действия США как «историческую ошибку», нарушение принципов солидарности стран Западного полушария и просто предательство. Была, как представляется, во многом дискредитирована роль привилегированного союзника Соединенных Штатов в регионе, на которую на протяжении почти всего XX в. периодически претендовал ряд латино-карибских стран. Ненадежность Вашингтона как внешнеполитического партнера, который в случае, если межамериканская система несрабатывает в его интересах, либо намеренно блокирует ее деятельность, либо открыто игнорирует принимаемые большинством ее членов решения, дала сильный импульс переоценке ценностей и поиску латиноамериканскими государствами альтернативных форм регионального взаимодействия.

Очевидно, что речь при этом не шла о выходе государств региона из ОАГ либо денонсации «Пакта Рио-де-Жанейро». В тот момент внешне все ограничилось такими демонстративными акциями, как, например, отказ ряда стран от участия в 1982 г. в совместных с США военно-морских маневрах «Уни-тас». Правящие элиты региона отнюдь не были заинтересованы в намеренном обострении ситуации, тем более в условиях, когда в начале 80-х годов силовая конфронтация «Восток — Запад», казалось бы, вновь распространялась на этот район мира. Ни о какой принципиальной смене внешнеполитических координат, поиске новых точек опоры в лице противоположного лагеря не было и речи.

В крайне неблагоприятных условиях резкого обострения общемировой обстановки и обрушившегося на большинство стран региона в начале десятилетия кризиса внешней задолженности среди правящих элит ведущих государств, причем как военных, так и гражданских, начался процесс переоценки ценностей. В его основе лежало стремление найти пути нейтрализации внешней уязвимости и усиления внешнеполитического потенциала. Этот поиск имел различные формы выражения. Так, для военного режима в Бразилии конфликт в Южной Атлантике дал импульс к пересмотру военной доктрины, в которую была включена и возможность столкновения с «развитой страной» Северного полушария. Для Мексики, Венесуэлы, Колумбии, Перу и ряда других государств одним из путей наращивания внешнеполитического потенциала стал поиск новых, нетрадиционных форм коалиционной дипломатии вне рамок межамериканской системы.

Конфликт в Южной Атлантике отчетливо обозначил, что межамериканская система к началу 80-х годов утратила большинство из заложенных в ней функций и вновь спустя почти тридцать лет стала превращаться в площадку дипломатической борьбы между двумя Америками. Причем, в отличие от конца 50-х годов, когда впервые отчетливо обозначились признаки незаинтересованности США в ее дееспособности, к середине 80-х годов и латиноамериканские государства заметно утратили интерес к системе, которая все больше стала напоминать организацию, пережившую свое время.

80-е годы стали временем зарождения нового компонента системы международных отношений в Западном полушарии. Речь идет о формировании чисто латиноамериканских структур политического диалога и коалиционной дипломатии. Они небыли в прямом смысле слова альтернативными межамериканской системе, однако во многом оказались порожденными отчетливо обозначившейся низкой результативностью попыток продвижения интересов стран региона в рамках ОАГ.

Первоначальный импульс коалиционной дипломатии стран региона обеспечила резкая эскалация в начале 80-х годов конфликта в Центральной Америке. Этот региональный конфликт по целому ряду позиций напрямую затронул интересы целой группы латиноамериканских государств и в особенности тех из них, которые либо уже присутствовали в этом районе, либо, ак или иначе, испытывали на себе влияние происходящих в нем событий.

В январе 1983 г. Мексика, Колумбия, Венесуэла и Панама образовали Контадорскую группу, выдвинувшую свой собственный план мирного урегулирования, основанный на демилитаризации этого субрегиона и ограничении в нем иностранного военного присутствия. В 1985 г. была создана «группа поддержки Контадоры» в лице Аргентины, Бразилии, Перу и Уругвая, а спустя год слияние двух группировок привело к институцио-нализации Группы Рио, которая превратилась в весьма непростого для США политического контрагента, причем не только по урегулированию центрально-американского конфликта, но и таким набиравшим актуальность вопросам как решение проблемы внешнего долга, борьбы с наркотрафиком и др.

Именно в тот момент, когда межамериканская система, казалось бы, уже необратимо приближалась к стадии паралича и последующего распада, появилась знаменитая «Инициатива для Америк», провозглашенная в 1990 г. администрацией Дж. Буша. Программа предусматривала создание «единой зоны процветания и благополучия от Аляски до Огненной Земли», в основу которой было положено формирование целостного торгово-экономического и инвестиционного пространства в Западном полушарии.

Столь, на первый взгляд, неожиданный разворот США в сторону Латинской Америки был обусловлен не просто очередной переоценкой ценностей в правящих элитах США после окончания «холодной войны». Он был обусловлен, главным образом, тем, что и американская экономика, и общество в целом в полной мере ощутили на себе действие компонентов взаимозависимости двух Америк, в предшествовавшие десятилетия проявлявшихся не столь рельефно.

Среди них, в первую очередь, следует выделить торгово-экономический. Воздействие финансово-экономического кризиса в Латинской Америке на экономику США впервые рельефно проявилось в 1982 г. Меры по «спасению тонущих» самых крупных должников — Мексики и Бразилии — уже тогда во многом были продиктованы именно этим. Только в1983 г. кризис в Мексике стоил экономике США потери сотен тысяч рабочих мест. Под удар были поставлены интересы американских банков, которым Мексика задолжала более 25 млрд дол. Финансово-экономический «коллапс» Мексики имел бы прямые последствия для 10-миллиардных американских инвестиций в этой стране.

В дальнейшем зависимость США от финансово-экономического кризиса в Латинской Америке становилась все более ощутимой. За 1982—1989 гг. саккумулированный дефицит США в торговле с Латинской Америкой достиг впечатляющей величины в 93 млрд. дол. Журнал «Форин Афферс» приводил следующие данные: ежегодно в этом десятилетии США теряли на кризисе в Латинской Америке 20—30 млрд дол., что сопровождалось потерей сотен тысяч рабочих мест.

По-новому для США в этой ситуации встала проблема внешней задолженности. Обозначившийся к этому времени непривычно высокий для них уровень обратной связи, заинтересованность в стабилизации международной финансовой системы подкрепляли опасения, что нерешенность долговой проблемы может довести отношения с Латинской Америкой до «точки кипения». Осознание того факта, что хрупкие латиноамериканские демократии могут не вьщержать кризиса, что в перспективе превратит регион в очаг социальных и политических катаклизмов, являлось еще одним веским аргументом в пользу перемен в подходе США к долговой проблеме.

К блоку финансово-экономических проблем в 80-е годы добавились и другие, по-новому «заработавшие» компоненты взаимозависимости. Так, именно в этом десятилетии США буквально захлестнула миграционная волна с Юга. При этом речь шла не только о резко возросшей нелегальной миграции из соседней Мексики (в среднем 1,5 млн человек в год). Сильный импульс миграции в США придал конфликт в Центральной Америке. Только численность беженцев из Сальвадора, спасавшихся от гражданской войны, превысила 500 тыс. человек. Резко возрос поток мигрантов из стран Карибского бассейна, что в немалой степени было обусловлено «сахарным шоком» — резким сокращением американских закупок сахара из стран субрегиона (на конец 80-х годов США импортировали лишь 10% от объемов закупок на начало десятилетия).

Причем речь шла не просто о резко возросшей миграционной нагрузке на южные штаты США и соответственно новых проблемах в социальной сфере, в борьбе с контрабандой наркотиками и оружием, в обуздании преступности. Центральные власти утрачивали контроль над ситуацией в области нелегальной миграции, что порождало в обществе настроения уязвимости и даже утери страной одного из элементов национального суверенитета. К концу 80-х годов США уже превратились в шестую в мире испано-язычную страну. Испаноговорящая община превысила 20 млн человек. По оценкам специалистов, стремительный рост соотношения испаноязычных американцев к общей численности населения США стал одним из самых драматичных демографических явлений в послевоенной истории этой страны. К концу XX в. численность латиноамериканской «общины» росла в 4 раза быстрее, чем в среднем по стране. Согласно появившимся тогда прогнозным расчетам, к 2005 г. ис-паноязычная диаспора должна была опередить афро-американскую и превратиться в самую крупную группу этнических меньшинств, превысив по численности 30 млн человек.

Испаноязычные общины превращались в своеобразные группы давления, активно занимавшиеся лоббированием по конкретным направлениям официальной политики Вашингтона. Наиболее ярким примером являлась деятельность Кубино-американского фонда, долгие годы возглавлявшегося М. Каносой, по срыву любых попыток диалога с режимом Ф. Кастро. Все большим политическим влиянием начинали пользоваться и мексикано-американцы (чиканос). Во Флориде, Южной Калифорнии, Техасе решающее влияние на исход избирательных компаний оказывали голоса выходцев из Латинской Америки.

В 80-е годы в системе отношений между США и Латинской Америкой во всю «заработал» и такой фактор взаимозависимости, как проблема наркобизнеса. То, что к концу десятилетия эта проблема заняла одно из приоритетных мест в латиноамериканской политике Вашингтона, вполне естественно. Зависимость самого крупного в мире северо-американского рынка наркотиков от Латинской Америки достигла чрезвычайно высокого уровня. Три страны региона — Перу, Боливия и Колумбия — обеспечивали почти все 100% потребляемого в США кокаина, одна лишь Мексика — около 40% героина.

К началу последнего десятилетия XX в. США ощутили еще один, новый компонент взаимозависимости двух Америк — внешнеполитический. В продвижении своих инициатив, направленных на создание управляемого и во многом подконтрольного США миропорядка после окончания «холодной войны» роль ведущих латиноамериканских стран существенно возросла. Причем это уже была не просто зависимость Вашингтона от «латиноамериканской машины голосования» в ООН, что имело место в конце 40 — начале 50-х годов. Без реального и заинтересованного участия, например, Бразилии, любая система глобального управления ресурсами и защиты окружающей среды изначально «зависала в воздухе».

Существенному переосмыслению на рубеже 80—90-х годов подверглись и военно-политические аспекты отношений между США и Латинской Америкой. Идея опоры на Западное полушарие для утверждения глобального лидерства США подразумевала и перестройку региональной системы безопасности в условиях нереальности реанимирования МДВП, и наличия в регионе ряда неразрешенных территориальных споров.

В целом же «Инициатива для Америк», или «План Буша», естественно, не возникла в одночасье. В первую очередь, она явилась реакцией наиболее дальновидно мыслящих представителей правящей элиты на заметно изменившийся глобальный мировой контекст. Процесс затухания «холодной войны» все больше высвечивал, как мы уже отмечали, растущее влияние новых полюсов экономической мощи. К 1993 г. в Западной Европе должен был завершиться процесс образования единого общего рынка, что, как писал в те годы американский профессор М. Розенберг, обеспечивало этому объединению центральную роль в формирующейся новой мировой экономической системе. Наступающая «эра Тихого океана» вела к смещению в Азиатско-Тихоокеанский регион торговых и финансовых потоков и выдвижению Японии в качестве мирового финансового лидера и центра нового мегаблока.

США оказывались вне формирующихся новых торгово-экономических пространств, что само по себе существенно ослабляло их переговорные позиции. Это, в частности, подтвердилось в ходе «Уругвайского раунда» переговоров в рамках ГАТТ.

Естественным партнером для создания «своего» торгово-экономического пространства оказывались страны Западного полушария. Начавшее. действовать с 1988 г. американо-канадское соглашение о свободной торговле само по себе не могло обеспечить новое дыхание американской экономике, а тем более служить противовесом набиравшим силу интеграционным процессам в Западной Европе и Азиатско-Тихоокеанском регионе. Латинская Америка, делавшая в тот период первые шаги по строительству «открытой экономики», виделась и действительно, по существу, была единственным резервом. И хотя экономическим позициям США в этом регионе в тот период напрямую не угрожали ни Западная Европа, ни Япония, дальнейшее укрепление этих двух полюсов в перспективе могло привести к определенной переориентации на них ведущих южно-американских стран.

«Инициатива для Америк» существенно динамизировала межамериканские отношения, найдя поддержку подавляющего большинства стран региона. Пожалуй, впервые в XX в. Вашингтон выступил главным инициатором создания единого интеграционного пространства. Только в 1991—1992 гг. США подписали рамочные соглашения о создании зоны свободной торговли практически со всеми интеграционными группировками Латинской Америки и Карибского бассейна.

Интеграционная «эйфория», охватившая практически весь регион, была во многом вызвана «Инициативой для Америк». Рассматривая межамериканские отношения начала 90-х годов под углом зрения событий сегодняшнего дня, невольно приходишь к выводу, что и «План Буша», и последующие шаги и республиканской, и сменившей ее в 1992 г. демократической администрации по продвижению «Инициативы для Америк», кроме всего прочего, были и чрезвычайно эффектным политико-дипломатическим маневром. Центр системы не только сам «развернулся» к периферии, но и посредством целого ряда конкретных действий продемонстрировал, что она таковой больше не является. Более того, новое, спустя почти четыре десятилетия, «включение» Латинской Америки в глобальную стратегию Вашингтона создало иной контекст для фактически приостановившегося в 80-е годы межамериканского диалога.

Наиболее весомым подтверждением нового курса США в отношении Латинской Америки безусловно стало начало в 1991 г. переговорного процесса о присоединении Мексики к созданной в 1988 году американо-канадской зоне свободной торговли*.

Встреча глав 34 государств Западного полушария в Майами (1994 г.) стала своеобразным пиком тенденции к сближению США и государств региона. Результатом саммита, охарактеризованного рядом латиноамериканских президентов как «новая эра отношений», явилось принятие «Декларации принципов партнерства во имя развития и процветания: демократия, свободная торговля и развитие на Американском континенте», а также состоявшего из 100 пунктов «Плана действий», в которых было провозглашено создание к 2005 г. общеамериканской зоны свободной торговли.

Заметная роль в этом процессе отводилась ОАГ, обретшей и 90-е годы второе дыхание и превратившейся в один из главных органов, в рамках которого разрабатывались конкретные шаги по продвижению к зоне свободной торговли. С этой целью в структуре организации в 1995 г. был создан комитет по торговле.

Однако продвижение в данном направлении оказалось куда более проблематичным, чем это изначально представлялось авторам «Инициативы для Америк». Администрация Клинтона не смогла обеспечить подключение к НАФТА Чили, хотя в начале десятилетия этот вопрос казался практически решенным.

Мексика стала полноправным членом Северо-американской зоны свободной торговли с 1 января 1994 г.

Более того, добившийся, несмотря на изначально пессимистические прогнозы, впечатляющего успеха Общий рынок Южного конуса (МЕРКОСУР)*, по сути, превратился в региональный мегаблок, который противопоставил североамериканскому проекту создания единого панамериканского интеграционного пространства свой собственный.

Сложности, и даже определенное торможение на пути продвижения общеконтинентального проекта в конце XX в., на наш взгляд, носили объективный характер. Несмотря на заработавшие механизмы взаимозависимости было бы наивным ожидать, что создание единого интеграционного пространства, включавшего бы страны столь разных весовых категорий как, например, Бразилия и Карибские минигосударства решится всего за несколько лет. По всей видимости это будет куда более длительный и сложный процесс.

В начале 90-х годов одной из главных тем межамериканских форумов стала проблема создания региональных механизмов поддержки демократических систем. Сама по себе постановка комплекса вопросов обеспечения демократического развития для Организации американских государств была не новой. Более того, в утверждении принципа демократического устройства государств ОАГ заметно опередила ООН. В то время как в Уставе ООН не было, да в тех условиях и не могло содержаться какого-либо упоминания о системах правления, в преамбуле Устава ОАГ говорилось о том, что «представительная демократия является неотъемлемым условием стабильности, мира и развития региона». Этот принцип развивался в целом ряде статей Устава.

Одна из главных причин того, что этот принцип в течение более четырех десятилетий фактически не реализовался, заключалась в том, что межамериканская система изначально оказалась интегрированной в силовую схему «Восток — Запад». Соединенные Штаты в рамках Realpolitik в качестве главного критерия в отношении того или иного режима рассматривали его лояльность в противодействии «коммунистической угрозе», что и вело к альянсам с военными диктатурами. Правящие круги большинства стран региона вполне оправданно видели в любой попытке США организовать коллективную акцию по «защите демократии» стремление сверхдержавы устранить неугодный политический режим и восстановить дисциплину в собственном лагере. Для них отстаивание принципа невмешательства превращалось в главную стратегическую задачу. В этом отношении интересы и режимов представительной демократии, и

* Договор о создании объединения был подписан президентами Аргентины, Бразилии, Парагвая и Уругвая в марте 1991 г. в г. Асунсьон (Парагвай).

военных диктатур совпадали, что и реализовалось в совместной борьбе в 70-е годы за утверждение в Уставе ОАГ принципа «идеологического плюрализма», который исключал саму возможность какого-либо участия этой организации в деле политического устройства стран-членов.

Однако в том, что провозглашенный ОАГ принцип демократического устройства в течение десятилетий находился в открытом противоречии с принципом невмешательства, была «виновата» не только глобальная конфронтация «Восток — Запад». И в плане политической культуры правящие элиты государств региона оказались вплоть до конца XX в. просто не готовыми к наднациональному мониторингу внутриполитического процесса. Инерционная энергия отстаивания принципа невмешательства и максимальной защиты национального суверенитета, саккумулированная в довоенный период, оказалась чрезвычайно мощной.

Со второй половины 80-х годов ситуация стала постепенно меняться. И связано это было, в первую очередь, с особенностями процесса демократизации в регионе. Речь шла не только о том, что завершившийся к концу десятилетия процесс перехода к гражданским формам правления и установление во всех государствах региона, за исключением Кубы, режимов представительной демократии объективно создавали благоприятную среду для сотрудничества в этой области. Для пришедших к власти новых политических элит, осознававших ограниченность своего влияния в условиях, когда реальные рычаги власти сохранялись в руках вооруженных сил и политических кругов, опиравшихся на авторитарные режимы, создание таких механизмов превращалось в жизненную необходимость.

Существенно изменился сам международный контекст после демонтажа конфронтационной схемы «Восток — Запад». Межамериканские отношения оказались окончательно освобожденными от атрибутики «холодной войны», которая существенно деформировала систему, блокировав целый ряд изначально заложенных в ней действительно прогрессивных начинаний. Это относилось, в первую очередь, к такому основополагающему принципу, как обеспечение демократического развития американских республик.

В начале последнего десятилетия XX в. проблема безопасности демократических систем, во многом благодаря усилиям Группы Рио, была внесена в повестку дня Организации американских государств и прочно заняла в ней место одной из центральных тем. Это был тот достаточно редкий случай почти в полувековой истории ОАГ, когда дискуссии проходили в обстановке действительно конструктивного и заинтересованного диалога и сопровождались совместным поиском новой модели коллективной системы политической стабильности.

Для США новая обстановка в регионе оказалась чрезвычайно благоприятной, так как давала возможность наконец-то освободиться от издержек «холодной войны», столь дискредитировавших «демократическую составляющую» во внешнеполитической идеологии и практике. Возврат к традиционным американским ценностям нашел выражение в том, что с начала 90-х годов демократическое устройство и права человека вновь, спустя почти два десятилетия, были выдвинуты в качестве приоритетных задач Вашингтона в регионе. Администрация Б. Клинтона буквально подняла на щит эти принципы.

США действительно были заинтересованы в стабилизации представительных систем в странах региона. Это обеспечивало большую открытость, прозрачность и предсказуемость государств региона. Их подтягивание под англосаксонскую модель политического устройства заметно облегчало для США глобальное регулирование в этом районе мира, расширяло возможности воздействия на политические процессы и экономическое развитие. «Демократические правительства, разделяющие наши ценности — важнейшее условие для обеспечения интересов США в регионе», — говорилось в запросе о помощи латино-карибским странам Агентством международного развития Госдепартамента на 1998 год.

Организация американских государств стала «разворачиваться» в сторону демократической консолидации еще в конце 80-х годов. На рубеже двух десятилетий ОАГ осуществила мониторинг президентских выборов в Никарагуа, Гайане, Парагвае, Сальвадоре и Перу. В 1990 г. решением Генеральной ассамблеи при Генеральном секретариате был создан Отдел по поддержке демократии, которому вменялось в обязанность техническое обеспечение контроля над соблюдением в государствах-членах конституционных норм.

Началу разработке новых уставных положений в области защиты демократии в регионе положили два документа: «Обязательство Сантьяго по обеспечению демократии и обновлению межамериканской системы» и составленная на его основе резолюция 1080, одобренные на сессии Генеральной ассамблеи (ГА) ОАГ в июне 1991 г. в Сантьяго (Чили). Суть этих документов сводилась к следующему: правительства стран-членов становились подотчетными региональной организации в отношении тех средств, посредством которых они приходят к власти и ее удерживают.

Специальная сессия ГА ОАГ в декабре 1992 г. в Вашингтоне приняла специальный протокол о внесении изменений в Устав, добавив в главу III, регламентирующую членство в организации, статью, устанавливающую специальный механизм приостановления членства государств, где «силой свергнуты демократически избранные правительства» (ст. 9). Кроме того, в на-

чале 90-х годов в рамках системы был разработан и применен в период конституционных кризисов на Гаити (1991—1994 гг.), в Перу (1992 г.), в Гватемале (1993 г.) комплекс коллективных мер по восстановлению демократических норм правления.

Не во всех случаях и в особенности в ходе разблокирования ситуации на Гаити коллективные меры оказались эффективными. Тем не менее, в 90-е годы в ОАГ были получены интересные наработки в области создания регионального механизма обеспечения стабильности демократических систем. Межамериканская система в этом отношении продвинулась заметно дальше других региональных аналогов, предприняв оригинальную попытку пересмотреть традиционную концепцию неограниченного и абсолютного национального суверенитета и создать юридическую основу для «квалифицированного» коллективного вмешательства при определенных условиях.

Однако формирование коллективной системы «безопасности демократии», несмотря на благоприятную обстановку начала 90-х годов, существенно осложнялись тем, что США в послевоенные годы сумели существенно дискредитировать политику «продвижения демократии».

Именно политика США, казалось бы, поднявшая на щит защиту демократии, как это ни парадоксально звучит, в 90-е годы стала одним из главных препятствий на пути создания многосторонней системы в этой области. Контуры однополюсного миропорядка, отчетливо просматривавшиеся в 90-е годы, объективно расширяли возможности США прибегать к практике односторонних силовых мер, направленных на изменение политического строя государств, которые Вашингтон рассматривал как недемократические.

Главным объектом «силовой демократизации» в начале десятилетия стала Куба. Американо-кубинский конфликт в начале 90-х годов вышел из состояния стабильного непокоя, в котором он находился на протяжении почти трех десятилетий.

В мае 1992 г. Дж. Буш подписал одобренный Конгрессом «Акт в поддержку демократии на Кубе», известный как «Акт Торричелли»*, предусматривавший ужесточение торгово-экономических санкций.

«Акт Торричелли» стал первым очевидным признаком того, что, несмотря на разработку в рамках межамериканской системы коллективного механизма обеспечения «безопасности демократии», США резервировали за собой право действовать вне его рамок и, более того, принимать односторонние меры, не считаясь с тем, что те затрагивают интересы других стран-членов ОАГ.

* Законопроект был подготовлен сенатором Л. Торричелли.

Реакция большинства государств Латинской Америки на принятие «Акта Торричелли» была достаточно настороженной. Ведь это было время, когда в регионе был пик эйфории присоединения к североамериканскому интеграционному блоку. К тому же после распада послевоенного миропорядка Латинская Америка осталась один на один с США и искала пути адаптации к новой геополитической ситуации. Все это неизбежно оказывало сдерживающее влияние на внешнеполитический курс ведущих стран региона. Тем не менее ряд государств, и прежде всего Мексика, Колумбия, Бразилия, выступили с критикой экстерриториального характера закона. Однако большинство государств региона воздержалось при голосовании внесенного Кубой проекта резолюции на сессии ГА ООН в сентябре 1992 г., осуждавшего меры США по ужесточению экономической блокады острова.

Однако голосование через год было совсем иным. Число ла-тино-карибских государств, поддержавших резолюцию, возросло более, чем вдвое и составило 25. В последующие годы подавляющее большинство стран региона стабильно голосовало в поддержку вносимой Кубой резолюции, осуждавшей торгово-экономическую блокаду. На голосовании в 1999 г. среди 157 государств, поддержавших резолюцию, было 28 латино-кариб-ских. Против проголосовали лишь США и Израиль.

Изначально резко отрицательной была реакция подавляющего большинства стран региона на Закон о свободе и солидарности с Кубой, разработанный сенаторами Дж. Хелмсом и Д. Бертоном в 1995г. и подписанный Б. Клинтоном 12 марта 1996 г. (этот документ получил название Закон Хелмса — Бер-тона). Новый законопроект, внесенный в условиях, когда «Акт Торричелли» не принес ожидаемых результатов, а кубинским властям удалось стабилизировать экономическую ситуацию и даже добиться в 1994—1995 гг. некоторого экономического роста, был направлен на существенное ужесточение эмбарго.

Уже в июне 1996 г. на очередной сессии Генеральной ассамблеи ОАГ в Панаме латиноамериканские государства и Канада инициировали обсуждение Закона Хелмса — Бертона, хотя этот вопрос изначально не фигурировал в повестке дня. Несмотря на ожесточенное сопротивление США, подавляющим большинством голосов была принята резолюция, выражающая серьезную озабоченность принятием этого закона и содержащая поручение Межамериканскому юридическому комитету (МЮК) дать ему правовую оценку. В конце августа 1996 г. Межамериканский юридический комитет на своем экстренном заседании в Рио-де-Жанейро принял документ, в котором отмечалось несоответствие Закона Хелмса — Бертона международному праву, а также то, что он уже нанес ущерб компаниям Канады и Мексики.

При общей отрицательной первоначальной реакции правительствам стран региона стоило немалого труда выработать единую позицию. Это наглядно проявилось на десятой по счету встрече президентов стран-членов Группы Рио в г. Коча-бамбе (Боливия, сентябрь 1996 г.), где лидеры ведущих 13 государств региона в течение четырех дней согласовывали текст заключительного документа.

Латиноамериканским правительствам приходилось преодолевать непростой барьер, причем не только психологического порядка. США, максимально используя «новое партнерство» с Латинской Америкой, предприняли попытку не просто нейтрализовать негативную реакцию стран региона на Закон Хелмса — Бертона, но и опереться на латиноамериканские голоса в ООН. Рассчитывали США и на поддержку стран региона в смещении с поста Генерального секретаря ООН Б. Бутроса Гали. Другими словами, Вашингтон вновь, спустя почти пять десятилетий, стремился включить латиноамериканскую «машину голосования» в этой организации. О том, что решению этой задачи уделялось повышенное внимание, свидетельствовала поездка в Кочабамбу М. Олбрайт, в то время занимавшей пост постоянного представителя США в ООН.

«Мы отвергаем любую попытку введения односторонних санкций, придающих экстерриториальный характер национальному законодательству», — говорилось в тексте документа, принятого на встрече Группы Рио. Было бы, видимо, излишним преувеличением характеризовать подобный демарш Группы Рио как «дипломатическую победу». И тем не менее, в очень непростой ситуации группировка сумела занять позицию, ясно показывающую, что любые рецидивы прошлого, связанные с односторонними акциями США, несмотря на новые партнерские отношения и проект создания Панамериканской зоны свободной торговли, будут встречать противодействие со стороны ведущих государств региона.

Более того, латиноамериканские государства сумели заручиться поддержкой в этом вопросе Ибероамериканского сообщества. Речь идет о ежегодно проводимых с 1991 г. встречах глав государств Латинской Америки, Испании и Португалии, которые на саммите в г. Барилоче (Аргентина, ноябрь 1995 г.), по сути, конституциировали организационную структуру объединения.

В целом же в политике «продвижения демократии» в Западном полушарии к концу 90-х годов выявлялось два малостыку-ющихся друг с другом подхода. Один — односторонние меры по «силовой демократизации» — был вновь взят на вооружение Соединенными Штатами. Другой — многостороннее несиловое воздействие, главным образом, через ОАГ, отстаивался ведущими государствами Латинской Америки.

Об обостренном восприятии в регионе любых односторонних мер, тем более откровенно нарушавших международное право, свидетельствовало не только энергичное неприятие подавляющим большинством стран региона Закона Хелмса — Бертона. Весьма показательной была реакция на военную акцию НАТО в отношении Югославии в марте—мае 1999 г. Группа Рио оказалась, по существу, единственной региональной организацией, которая выступила против бомбардировок и обвинила Северо-Атлантический альянс в нарушении международного права. В специальном заявлении от 6 марта 1999 г. было указано, что действия НАТО не только не являлись адекватным ответом на межэтнический конфликт в Косово, но и противоречили ст. 50 (пункт 3) Устава ООН.

Другой острой темой межамериканских отношений в 90-е годы стала «война с наркотиками». В Западном полушарии к этому времени завершилось формирование разветвленной международной системы наркобизнеса и наркотрафика. Была создана специальная банковская сеть по отмыванию денег, в которой оказались задействованы финансовые учреждения США, Мексики, Карибских государств. Наркокартели обеспечивали себе многовариантность транзитных маршрутов доставки наркотиков на американский рынок через Мексику и Карибский бассейн. Наркомафия глубоко проникла в политические структуры, силовые ведомства, судебную систему ряда стран региона. Наглядным примером были Колумбия и Мексика, где наркобизнес затронул верхние этажи власти.

В начале последнего десятилетия XX в. наркотрафик в регионе не просто не поддавался контролю со стороны США, несмотря на существенное наращивание усилий по противодействию ему, но и получал «новый ресурс» развития, активно осваивая европейский континент и постсоветское пространство.

Взаимодействие со странами-производителями началось еще в 1986 г. и обрело весьма специфическую форму. Сенат США своей резолюцией ввел механизм ежегодной сертификации стран мира в области борьбы с наркобизнесом и наркотрафиком. С тех пор сертификация превратилась, пожалуй, в наиболее конфликтообразующий элемент во внешней политике США, на протяжении полутора десятилетий вызывавший наибольшую напряженность в отношениях с латиноамериканскими партнерами. Ни по какому другому вопросу, не считая Закона Хелмса — Бертона, США не сталкивались с практически единодушным неодобрением международным сообществом. Тем не менее, сертификация проводилась из года в год, и в конце 90-х Вашингтон не был намерен отказываться от этого внешнеполитического механизма, несмотря на очевидные международные издержки.

Сертификация, будучи наиболее ярким носителем односторонней проекции во внешней политике США, не означала категорического неприятия каких-либо многосторонних инициатив и, в частности, создания региональных механизмов борьбы с наркобизнесом. Об этом, казалось бы, свидетельствовала созданная еще в 1988 г. при поддержке США в рамках ОАГ Межамериканская комиссия по борьбе со злоупотреблениями наркотиками, которая должна была превратиться в координирующий механизм в этой области. В течение целого десятилетия комиссия, по сути, так и не приступила к выполнению своих основных функций. С одной стороны, США не были заинтересованы в расширении ее реальных полномочий, стремясь не потерять единоличный контроль за наркополитикой в регионе. С другой — ведущие страны — производители наркотиков испытывали опасения, что Комиссия станет еще одним механизмом сертификации и соответственно международного давления на неблагополучные страны.

Рассматривая в качестве главной задачи «войну с наркотиками» США предприняли немалые усилия с тем, чтобы не только оживить военно-политические связи с государствами Латино-Карибского региона, но и выстроить обновленную систему континентальной безопасности в условиях, когда Межамериканский договор о взаимной помощи уже почти просто не упоминался. Старт новому проекту был дан в июле 1995 г. в г. Вильямсбурге (Вирджиния, США), где министр обороны США У. Перри провозгласил начало «нового этапа межамериканского военного сотрудничества на принципах коллективной безопасности». Главной задачей вооруженных сил региона в новую постконфронтационную эпоху должна была стать «защита демократических ценностей как основы континентальной безопасности, а также совместное противодействие наркотерроризму и наркотрафику».

Такая постановка вопроса в чем-то напоминала кратковременный период интенсификации межамериканских военных связей три десятилетия назад. Как уже отмечалось, и тогда США стремились замкнуть вооруженные силы на внутренний фронт. Параллели эти весьма условны, и в первую очередь, в силу принципиально иных условий в мире. Тот факт, что Пентагон вновь стал продвигать разработанный в одностороннем порядке континентальный проект, в котором расписывалась роль вооруженных сил региона, неизбежно порождал уже знакомый нам по предыдущим эпизодам «иррациональный эффект неприятия» со стороны ряда государств, хотя, по сути, никто не мог что-либо серьезное противопоставить американскому проекту.

Попытки США возглавить создание новой системы континентальной безопасности, несмотря на внешний успех совещания в Вильямсбурге, где «на волне» саммита в Майами много говорилось о новой эре сотрудничества, как показали дальнейшие события, оказались результативными лишь отчасти. Военно-политическое сотрудничество действительно заметно интенсифицировалось, и, в частности, на базе ЮЖКОМа, расположенного до 1998 г. в зоне Панамского канала. В середине десятилетия здесь неоднократно проходили многосторонние маневры, в ходе которых отрабатывались операции по поддержанию мира, оказанию гуманитарной помощи и противодействию наркобизнесу и наркотрафику. Командующий ЮЖКОМом У. Кларк незадолго до своего перевода в НАТО в мае 1997 г. заявил, что Южное командование распространило свою ответственность с 19 государств Карибского бассейна на все 32 государства Западного полушария в целях поставить под единое начало войну с наркотрафиком.

Вместе с тем, далеко не все соответствовало первоначальным планам. И это подтвердили результаты последующих совещаний глав военных ведомств в Барилоче (Аргентина, октябрь 1996 г.) и Майами (США, сентябрь 1997 г.). В частности, не нашла ожидавшейся единодушной поддержки выдвинутая в Барилоче американской делегацией инициатива создания в Вашингтоне Межамериканского центра изучения континентальной безопасности, в котором проходили бы подготовку гражданские служащие военных ведомств стран региона. Бразилия, Мексика, Никарагуа достаточно сдержанно отнеслись к идее создания многонациональных формирований для борьбы с наркотрафиком в регионе, которая в свою очередь была решительно поддержана Аргентиной.

Камнем преткновения во многом была Бразилия, которая, будучи региональной державой, заметно влияла на позиции соседних государств. Идея создания стратегического пояса вокруг Амазонии за счет размещения Соединенными Штатами радарных установок в Перу, Колумбии, Эквадоре, Боливии, Венесуэле и Гайане с целью концентрации усилий в борьбе с наркотрафиком, в правящих кругах Бразилии интерпретировалась как попытка ограничить суверенитет страны в этом районе и в конечном итоге поставить его под международный контроль.

Главным объектом внимания к концу 90-х годов становилась Колумбия, где ситуация с наркотрафиком, в которой оказались задействованы и воюющие с партизанами парамилита-ристские структуры, связанные с армией, и сами партизаны, стала выходить из-под контроля центральный властей. Попытка правительства А. Пастраны в 1998—1999 гг. оживить переговорный процесс не дала каких-либо ощутимых результатов. Более того, именно в 1999 г. захваты заложников, бои с регулярной армией и парамилитаристскими отрядами обрели особенно ожесточенный характер, унося сотни человеческих жизней. Возникла ситуация, когда боевые действия могли выплеснуться через границы страны на территорию соседней Венесуэлы и других государств. Венесуэла, Перу, Эквадор, Панама существенно укрепили свои воинские контингенты на границах с этой страной.

Все лето 1999 г. в прессу то и дело просачивались слухи о возможной либо односторонней американской, либо многосторонней интервенции в Колумбии. В особенности ситуация обострилась после того, как над территорией, контролируемой партизанами, 23 июля 1999 г. был сбит американский самолет-разведчик.

На конец 2000 г. сценарий интервенции выглядел маловероятным. Практически все страны региона и, в первую очередь, Бразилия, выступали против коллективной вооруженной акции, а односторонняя американская интервенция имела бы слишком высокую политическую и моральную цену. Да и проведенный зондаж американского общественного мнения после событий в Косово показывал, что Белый дом вряд ли мог рассчитывать на поддержку в случае отправки в Колумбию вооруженных сил, даже если бы с подобной просьбой обратились власти этой страны. Однако потенциальные риски полной утери контроля колумбийских властей над ситуацией, а также возможное расползание конфликта на территории соседних Панамы и Венесуэлы — главного поставщика нефти на американский рынок, в перспективе не исключали и такой вариант развития событий.

Обострившаяся ситуация в Колумбии и вокруг нее в известном смысле заслонили собой проблему создания многостороннего регионального механизма контроля за борьбой стран-членов межамериканской системы против контрабанды наркотиками, обсуждавшуюся на второй встрече глав государств Западного полушария в Сантьяго (апрель 1998 г.).

На встрече в верхах в Сантьяго было официально принято решение о разработке многосторонней системы оценки усилий стран-членов в борьбе с наркобизнесом. Много говорилось о необходимости повышения роли Межамериканской комиссии по борьбе со злоупотреблениями наркотиками, которая и должна превратиться в орган, ежегодно рассматривающий и утверждающий национальные стратегии.

В 1999 г. Комиссией был одобрен Механизм многосторонней оценки (ММО). Разработанный межправительственной рабочей группой ММО, как отмечал в своем ежегодном докладе Генеральный секретарь ОАГ С. Гавирия, был ориентирован на отслеживание совместных усилий по борьбе с наркобизнесом в Западном полушарии. Основанный на принципе разделенной ответственности, взаимности, комплексном подходе и уважении национальных законодательств, ММО не был нацелен на

применение санкций, а наоборот, — на сотрудничество в войне с наркотиками.

На сессии ГА ОАГ в Гватемале (6—8 июня 1999 г.) был создан новый коллективный механизм — Межамериканский комитет по борьбе с терроризмом, который должен был тесно взаимодействовать с Комиссией по борьбе со злоупотреблениями наркотиками.

Слишком короткий срок деятельности новых образований в рамках системы, к сожалению, не позволяет сделать определенный вывод об их реальной эффективности. Создание ММО, безусловно, стало весомым шагом на пути к налаживанию многостороннего сотрудничества в этой области. Сам факт, что были разработаны критерии оценки, а международная группа экспертов уже приступила к работе, свидетельствовал о том, что большинство латиноамериканских государств выразили не вербальную, как это нередко бывало в прошлом, а реальную заинтересованность в наращивании совместных усилий в борьбе с наркотиками.

Вместе с тем, США продолжали не выказывать особой заинтересованности в реальной передаче функций контроля за состоянием борьбы с наркобизнесом какому-то многостороннему органу. Не исключено, что смысл демаршей, демонстрировавших предрасположенность Вашингтона к созданию многостороннего механизма, сводился лишь к тому, чтобы дополнить одностороннюю сертификацию некоей региональной процедурой и, тем самым, снизить дипломатические издержки.

Не следует забывать, что США в течение полутора десятилетий не только не способствовали созданию действительно эффективного многостороннего механизма, но и ежегодно откровенно противопоставляли ему одностороннюю сертификацию, чем во многом ограничивали саму возможность создания такого механизма. Оказалось, что преодолеть накопленную инерцию взаимной подозрительности и неверия в возможность равноправного и конструктивного взаимодействия существенно сложнее, чем выработать дипломатически «причесанную» резолюцию на встрече в верхах. США, признавая необходимость многостороннего взаимодействия, по-прежнему невысоко оценивали реальную способность своих латиноамериканских партнеров результативно сотрудничать.

С другой стороны, латиноамериканские правительства, не ставя под сомнение то, что ни одно государство в мире не предпринимает таких усилий в борьбе с международной контрабандой наркотиками и что сотрудничество с США имеет императивный характер, вместе с тем отчетливо понимали, что, пожалуй, еще никогда прессинг на них, даже, несмотря на наступление «новой эры» после саммита в Майами, не был так силен. Соединенными Штатами не только выставлялось жесткое требование сотрудничать на американских условиях в обеспечении своих собственных национальных интересов. Эти условия затрагивали практически все основные стороны жизнедеятельности национального государства: конституционный строй, судебную систему, военно-гражданские отношения, социальную политику, банковское дело. По всем этим позициям страны региона обязаны были «вписываться» в американскую стратегию войны с наркотиками. Очевидно, что это само по себе рождало мощную реакцию отторжения и противодействия. В результате парализовывались даже те начинания, которые действительно носили необходимый характер.

Порой цифры оказываются куда красноречивее любых рассуждений. Из 17 млрд долл. «наркобюджета» США на 1998 г. лишь 5 млн долл. шло на многосторонние программы сотрудничества в борьбе с наркобизнесом и наркотрафиком.

В XXI в. США и Латинская Америка вступают с целым багажом проблем, по которым их позиции не совпадают, начиная от разного видения нового миропорядка и заканчивая такими конкретными вопросами, как односторонние сертификации, торговый протекционизм, ущемление прав мигрантов. Список легко можно продолжить, и все это лишний раз подтверждает необходимость системы, призванной в рамках единого международно-правового пространства способствовать разрешению противоречий и взаимодействию на многосторонней основе по все более широкому кругу вопросов. В этом отношении заметно обновившаяся в 90-е годы межамериканская система оставалась одним, хотя и не единственным механизмом решения этих задач, ресурс которого не исчерпан.

Литература

Интеграция в Западном полушарии на пороге XXI века. М., 1998.

Латинская Америка в международных отношениях XX век. М., 1988. Т. 1-2.

Сударев В. П. Взаимозависимость и конфликт интересов: США и Латинская Америка (вторая половина XX века). М., 2000.

Центральноамериканский конфликт: от противоборства к урегулированию. М., 1992.

The United States and Latin America: the New Agenda. L., 1999,

Глава З.
Эволюция наднациональных институтов
Европейского союза в региональной подсистеме
международных отношений
Европейская интеграция представляет собой нечто большее, нежели только создание общего рынка в рамках региональной подсистемы международных отношений. Как продемонстрировало последнее десятилетие ХХ в., в Европейском союзе (ЕС) речь также идет и о политическом регулировании. Сфера полномочий институтов ЕС расширяется, охватывая все новые аспекты жизни европейских граждан. Интеграционный процесс оказывает свое влияние и на содержание проводимой в странах Европы политики, и на формы политического управления в этих странах. Попытаемся это показать, представив развитие институтов ЕС в региональной подсистеме международных отношений в исторической перспективе.
В ходе развития Европейского союза его структуры радикально трансформировались по крайней мере дважды. Институты ЕС меняли свою конфигурацию, совершая крутые развороты в довольно короткий период. В 60—70-е годы наднациональные черты первоначальной структуры отступили в тень, уступив место межправительственным институтам. С 80-х годов получила развитие система многоуровнего управления, контроль  национальных правительств был ослаблен действиями национальных и субнациональных действующих лиц. Чем были вызваны столь резкие перемены?


1950-е годы


После Второй мировой войны в Западной Европе государство, те. иерархический национальный порядок, подверглось множеству нападок. Народы стали требовать от своих правительств большей эффективности и большей ответственности, чем эти правительства в состоянии были обеспечить. Послевоенная разруха, голод, массовый страх перед возможностью новой войны привели к тому, что именно в этот период из частной сферы в публичную переместились многие экономические и социальные ожидания европейского населения, связанные с базовыми стандартами в обеспечении людей продовольствием, жильем, работой, в предоставлении молодежи возможности получить хорошее образование. Все эти по сути своей эгалитарные требования, если бы национальные правительства продолжали их игнорировать, грозили вылиться в социально-политические изменения, катастрофические для государства как института иерархического социального порядка.
В таких достаточно драматичных условиях идея региональной интеграции явилась одним из возможных ответов на подобные вызовы. Она подразумевала, что репутация государства в глазах эгалитарного настроенной публики может быть восстановлена, если оно примет политическую форму, отличную от национальной
а  именно форму европейской федерации.
Авторы Плана Шумана предложили постепенно двигаться к этой цели, чтобы подготовить национальные общества западноевропейских стран к глубоким политико-организационным изменениям. Начальным шагом должно было стать создание общего рынка для производства и продажи угля и стали. В согласии с неофункциональной логикой авторов проекта, в начале 50-х годов явился особый набор наднациональных институтов, чьи полномочия должны были постепенно расширяться.
Ожидалось, что при успешном выполнении поставленных задач этим институтам будет гарантирована поддержка и национальных элит, и массовой публики. Подспудное намерение состояло в том, чтобы заманить национальные правительства в «ловушку» интеграционного процесса, из которой потом они уже не смогли бы выбраться, так как интеграционные институты доказали бы свою более высокую эффективность в удовлетворении целого ряда приоритетных потребностей населения в сравнении с более узкими возможностями национального государства.
Европейское сообщество зарождалось как институт «Европы», приверженной методам активного государственного вмешательства в экономику. Ведь уголь был объектом особенно жесткого государственного и межгосударственного регулирования. Предполагалось, что бюрократы будут играть в Европейском объединении угля и стали (ЕОУС) важную роль в распределении доходов. Такие предположения в конечном счете оправдались: шаг в сторону создания в рамках ЕОУС единого рынка явился не естественным результатом свободной конкуренции, а был осуществлен сверху, бюрократическим путем.
В тот период идеологический климат в Западной Европе был исключительно благоприятен для распространения представлений, будто строительство сверхгосударства может стать средством преодоления недостатков государства-нации с его относительно ограниченной территориально-административной базой. Считалось также, что это особенно важно для предотвращения будущих войн в Европе. Во Франции, Западной Германии, Италии и странах Бенилюкса многие политики социалистического, христианско-демократического и либерального направлений симпатизировали подобным идеям, которые с социокультурной точки зрения были идеями иерархическими, так как порядок и стабильность
это по существу центральные приоритеты иерархической культуры.
В соответствии с Парижским договором 1951 г., главным институтом в структуре ЕОУС стал Верховный руководящий орган
бюрократическое образование, занимавшееся регулированием угледобывающей и сталелитейной промышленности шести вошедших в объединение государств. Чтобы Верховный орган был независим от национальных правительств и, тем самым, была бы укреплена новая иерархическая структура регионального политического управления, он должен был получать свой собственный доход на финансирование административных и управленческих дел от налога на продукцию соответствующих отраслей.
Для многих наблюдателей сам по себе образ динамичной и просвещенной бюрократии, который воплощал собою Верховный руководящий орган, был непосредственным отражением особенностей «французской политической и административной культуры». Непосредственным прототипом Верховного руководящего органа послужил Комиссариат планирования, созданный в 1945 г. наряду с Советом планирования и Модернизационной комиссией, для выполнения в послевоенных условиях французского плана промышленной модернизации и привлечения инвестиций в промышленность Франции.
К появлению ЕОУС подтолкнули опасения, что без наднационального руководства неравномерное распределение французских и германских угольных и железорудных ресурсов, которые в те времена считались ключом к экономической власти в целом, может вскоре привести к началу новой войны. Перенеся ответственность за угольную и сталелитейную отрасли промышленности с национального уровня на наднациональный, эти ключевые отрасли надеялись изолировать от разрушительного политического давления.
К 1955 г., вдохновленные успехами ЕОУС, авторы и непосредственные основные участники интеграционного проекта стали все более склонялся к мысли о создании нового сообщества
на этот раз в сфере мирного использования атомной энергии, которая вызывала к себе огромный интерес как новый фактор, обещавший трансформировать всю промышленность и существующий в Западной Европе социальный порядок. Относительно небольшой группе квалифицированных и хорошо информированных бюрократов как будто бы предоставлялась еще одна возможность продемонстрировать свою способность эффективно действовать во имя общего блага на
основе еще только обретаемого научного знания.
В сравнении с новыми проектами француза Ж. Монне по развитию отраслевой интеграции идея общей интеграции в форме общего рынка, с которой примерно в то же время выступил голландец И. Бейен, оставляла меньше места для независимых  действий технократов. Она несла с собой и более сильные эгалитарные мотивы. Ведь отраслевая интеграция не могла способствовать укреплению чувств солидарности и единства в Европе в той же мере, как общая экономическая интеграция. Бейен и те, кто разделял его точку зрения, в частности, читали особо важным, что чувство совместной ответственноси западноевропейских государств за общее благосостояние должно найти свое воплощение в организации, преследующей общие интересы. Такая организация должна была бы иметь исполнительный орган, ответственный не перед национальными правительствами, а перед наднациональным парламентом.
На практике удалось достичь компромисса между идеями отраслевой и общей экономической интеграции. Евратом и Общий рынок (Европейское экономическое сообщество) одновременно вступили в действие в 1958 г. Но Евратом впоследствии не оправдал возлагавшихся на него больших надежд, а ЕЭС, как материализация идеи общего рынка, оказалось более успешным и с тех пор заняло центральную территорию на поле практической интеграции.
Институциональная структура ЕЭС, как и Евратома, была смоделирована по образцам ЕОУС, но имелись и существенные отличия. Самое важное среди них
это более влиятельный Совет министров. Сильный Совет логически хорошо сочетался с эгалитарным пониманием Европы как «семьи» наций, которые сами ответственны за свое общее будущее. Подобный союз наций (семья) не нуждается в институте экспертов, которые бы их понукали и контролировали. В результате родился новый облик Комиссии (взамен практически независимого в своих полномочиях Верховного органа) как исполнительного секретариата при Совете министров. В сравнении с ЕОУС, произошло значительное падение роли бюрократического органа в общей институциональной структуре.
В изменившихся обстоятельствах Совет стал центральным институтом во всей системе как главный инструмент достижения того, что нации (а на деле национальные правительства) хотели бы получить от регионального сотрудничества. Но эгалитарная организация редко бывает эффективной в принятии решений наднациональной значимости. Британский специалист  Дж. Пиндер пишет по этому поводу: «Здравый смысл подсказывает, что если все должны прийти к согласию прежде, чем что-либо решается, то решений вряд ли будет много...

Единственная известная группа, которая эффективно функционирует при системе единогласия, это квакеры. Квакеры чувствуют моральную ответственность, которая побуждает их прийти к согласию. Но национальные правительства не похожи на квакеров. Они идут на международные встречи, чтобы защитить национальные интересы. Зачастую одно или два правительства явно намерены вообще предотвратить достижение какого-либо решения».
Чтобы избежать организационной слабости чистого эгалитаризма, в ЕС была согласована система голосования по принципу квалифицированного большинства. В первую очередь, она была распространена на решение вопросов, имевших для ЕС особое значение
таких, которые, к примеру, касались импортных тарифов и сельскохозяйственной политики. В тех же областях Комиссии была дана существенная свобода для исполнения принятых решений.
Такая система объединяла черты эгалитаризма и иерархии.
В итоге более крупные страны, такие как Германия, Франция
и Италия, получили в Совете по четыре голоса каждая, Бельгия
и Голландия
два голоса, а Люксембург один. Это означало, что, хотя в системе и не было очевидного гегемона, конструкция сообществ ставила крупные страны впереди остальных.
Подобное институциональное устройство может быть оправдано и с эгалитарной точки зрения
в том случае, если за точку отсчета берется человек, а не нация. В более крупных странах проживает больше жителей. Если бы у каждой страны частницы ЕС было равное с другими странами число голосов в Совете, то можно было бы радикально ставить вопрос о не- оправдан вой дискриминации граждан более крупных стран. Если взглянуть на институциональное устройство Сообщества под этим углом зрения, то оно являло собой шаг в правильном отношении, однако не решало в полной мере проблемы дискриминации против населения более крупных стран, в особенности Германии (имеется в виду, что процент жителей Западной Германии относительно численности населения ЕС в целом был существенно выше в сравнении с числом, характеризующим пропорцию от общего числа голосов в Совете, которая пришлась на долю Западной Германии).
На относительную дискриминацию такого рода в ЕС пошли сознательно, так как при более точном учете численности населения в институциональном устройстве ЕЭС политические позиции крупных и малых стран разнились бы между собой очень значительно. Облегчили этот шаг слабости в позиции Западной Германии как «политического карлика» в послевоенный период. В целом использование принципа квалифицированного большинства давало некую гарантию, что крупные государства-члены не будут действовать в ущерб интересам трех малых стран.
Укажем, что вопрос перераспределения голосов, которым наделена каждая страна в Совете министров ЕС и Европейском парламенте при принятии решений, в целях более полного учета в системе голосования демографического веса каждого государства-участника Союза, с новой силой прозвучал в самом конце 90-х годов, однако его принципиальное решение пока все еще остается недостижимым ввиду столкновения «национальных  эгоизмов».


1960-е годы


В следующем десятилетии человеком, более других повлиявшим на развитие ЕС, стал французский президент Шарль де
По словам Дж. Пиндера, при генерале де Голле власть закона во Франции оказалась под вопросом: «Он ограничил исполнительную власть, которая более не вызывала уважения, к предпочел руководить с помощью референдумов, стараясь уничтожить всех посредников между собой и народом», на доверие которого он и опирался в своей политике. Его личная власть легитимизировалась харизматическим способом
как класть «отца нации», героя войны. Вопросы экономической эффективности не слишком его интересовали.
В целом такое описание свидетельствует, что де Голль был настроен анти-иерархически и в политике отдавал предпочтение авторитаризму. Новый президент страны видел самого себя во
 главе «семьи» французов. Прямые истоки националистической идеологии голлизма можно проследить в неспособности слабого государственного режима Четвертой Республики во Франции отреагировать на нарастающий вал эгалитарных требований со стороны населения.
Левые партии этого периода, включая левые партии во Франции, также формулировали эгалитарные претензии к власти, однако они отдавали предпочтение бюрократическим методам решения общественных задач, что примирило их с бюрократией Сообщества, хотя и после некоторых колебаний. Идеологической основой той поддержки, которую в конечном счете оказали Сообществу левые, стало признание идеи экономического роста, который Общий рынок должен был ускорить. Ожидалось, что качественный рост будет благотворен для всех, включая трудящихся. Голлисты же, со своей стороны, отвергали право бюрократии, тем более международной, регулировать поведение людей. Судить о том, что верно и что ложно, они доверяли только нации, к которой, предположительно, принадлежали все лица французской национальности. Чтобы перестроить сообщества  на сугубо межгосударственных началах, уничтожив самый дух наднациональности, де Голль инициировал серию переговоров по планам Фуше*, которые не принесли ему искомого результата, и пошел на подписание в 1963 г. так называемого Елисейского договора между Францией и ФРГ о двусторонних консультациях по внешнеполитическим и военным вопросам. Елисейский договор гоже не принес большого успеха французской дипломатии, потому что запа,дногерманское руководство предпочло, как и в многочисленных случаях в дальнейшем, не отказываться от ортодоксального проатлантического курса.
Немногого добившись подобными обходными маневрами, французское правительство остановилось на грани, за которой произошло бы разрушение институциональной системы
Сообщества, и перешло к тактике «политического бартера», или «пакетных сделок, которые согласовывались в Совете министров: «Де Голль принудил Германию согласиться на единую сельскохозяйственную политику (ЕСП) угрозами бойкота. В обмен немцы получили высокие сельскохозяйственные цены…
и настояли на том, чтобы французы приняли на себя обязательства по «раунду Кеннеди» и более свободным условиям мировой торговли». Французские угрозы бойкота, которые привнесли в институциональный контекст ЕС «культуру вето», повлияли в направлении дальнейшего усиления в европейском региональном режиме эгалитарных черт, если судить с точки зрения участвующих в нем наций, которые представляют их политические лидеры.
Происходило это следующим образом. Искушаемая успехом единой сельскохозяйственной политики, Комиссия во главе е В. Хальштейном предложила, чтобы
ЕЭС получала свой совет венный доход из отчислений от сельскохозяйственных и таможенных сборов (это повторяло бы, но в более крупных масштабах, принцип формирования бюджета ЕОУС). Укрепление способности центральных институтов ЕЭС к перераспределе нию доходов приближало бы их к выполнению традиционных функций национальных государств по сбору налогов и проведению социальных выплат.
В знак протеста против данной инициативы французские представители в июле 1965 г. покинули все заседания в рамках Французский дипломат К.Фуше (Cristian Fouchet) стоял во главе меж правительственного комитета, занимавшегося разработкой планов западноевропейского сотрудничества в области внешней политики, обороны и культуры В центре внимания комитета была французская концепция создания Европейского политического союза, направленная против <наднациональной> Запал ной Европы. В конечном счете она была отвергнута партнерами Франции в ЕЭС, которые предпочли сохранить присутствие наднационального принципа. в политическом устройстве <малой Европы>. Сообщества. Продолжительный французский бойкот завершился только в январе 1966 г. «люксембургским компромиссом», который дал руководителям национальной исполнительной власти право вето в отношении любого решения, которое должно было бы приниматься большинством голосов, под предлогом угрозы жизненно важным национальным интересам. В деле укрепления «эгалитарного устройства Совета министров» был достигнут еще один принципиальный успех.


1970-е годы


Хотя 70-е годы обычно называют периодом застоя в интеграционном развитии, тогда тоже были осуществлены несколько институциональных нововведений, которые важны с точки зрения организационной культуры ЕС. Это были годы, когда Сообщество переживало интенсивный процесс расширения. Сначала в него вошли Великобритания, Ирландия и Дания. Затем в конце 70
начале 80-х годов последовали две стадии средиземноморского расширения. Расширение привело к тому, что в организации ЕС эгалитарные тенденции получили дальнейшее распространение.
Во-первых, подсистема Европейского политического сотрудничества (ЕПС), которая возникла в Сообществе в это десятилетие и имела целью институционализацию консультаций и сотрудничество по внешнеполитическим вопросам, в итоге явилась по преимуществу межправительственным механизмом. От нее исходили решения, обычно отражавшие не более, чем наименьший общий знаменатель национальных взглядов.
Во-вторых, в 1972 г. зародилась также межправительственная система валютно-финансового сотрудничества. получившая обиходное название «валютной змеи». После краха послевоенной бреттон-вудсской международной валютной системы потребность в координации валютной политики западноевропейских стран продолжала усиливаться, что привело к формированию в 1978—1979 гг. Европейской валютной системы, включавшей механизм совместного колебания валютных курсов и европейскую валютную единицу
экю, построенную по принципу «стандартной корзины» входящих в нее национальных валют.
В-третьих, в 1974 г. регулярно проходившие и до этого речи глав государств и правительств стран-участниц объединил инстуционализированы в форме Европейского совета Этот высший орган в системе
ЕС отныне должен был форрмулировать политические предложения для Совета министров. Так как дискуссии национальных руководителей в рам ЕС проходили за закрытыми дверями и не подчинялись никакой формальной процедуре, они создавали лучшие, чемпрежде, возможности для достижения компромиссов между ними.
В-четвертых, институционализации подверглась система ротации председательских функций в Совете и функций представительства ЕС во взаимоотношениях с внешним миром. Иными словами, председательские функции в межправительственных органах институциональной системы ЕС поочередно выполняются с тех пор каждой из стран-участниц Союза. При этом они раз в полгода сменяют друг друга в алфавитном порядке. Наличие подобных организационных элементов подтверждает высокую степень децентрализации системы в целом. Институт ротации председательских функций обеспечил малым государствам -членам при выступлении в роли временного председателя ЕС значительно более влиятельные позиции в международной политике, чем те, на которые они обычно могли бы рассчитывать, так как подразумевается, что мнения, которые звучат из уст председателя ЕС, есть выражение европейского консенсуса.
Несмотря на то, что власть национальных лидеров в принятии решений в Сообществе еще более укрепилась, они не воспрепятствовали тому, чтобы «бюрократы» из Комиссии и особенно члены Суда ЕС, чьим институциональным интересам прямо отвечало сохранение наднациональных элементов в региональном политическом режиме, в этот период тоже наложили свой специфический отпечаток на институциональную эволюцию Сообщества. В частности, даже в те моменты, когда деятельность Совета и Комиссии бывала парализована разногласиями между государствами-членами, Суду ЕС удавалось поддерживать динамику интеграционных процессов благодаря судебному нормотворчеству.
В данной связи в специальной литературе наиболее часто упоминается вердикт, вынесенный Судом по делу Са8i ае Вiоп (1979 г.). Речь шла о том, что некая германская фирма, планировавшая имгтортировать в страну ликер под таким названием, столкнулась с запретом со стороны Федеральной монопольной администрации. Последняя действовала на том основании, что в
ФРГ существовало правило, по которому устанавливалось минимальное содержание алкоголя в отдельных категориях спиртных напитков. Принятое по этому делу на региональном уровне судебное решение не подвергало сомнению право государств-членов контролировать производство и продажу спиртных напитков на собственной территории. Однако в нем было подчеркнуто, что регулирование минимального содержания алкоголя не служит гарантией справедливости торговых сделок и не является отвечающей общим интересам целью, которую можно было бы поставить выше требования обеспечить свободное движение товаров. Как и в большинстве последующих случаев судебного нормотворчества в ЕС, речь в данном случае шла об условиях конкуренции, свободе перемещения и устранении препятствий для внугрирегиональной торговли. Как считают специалисты, именно этот вердикт послужил своего рода провокацией в период усугубившегося в ЕС застоя и вызвал политический ответ со стороны Комиссии, которая постаралась использовать его для нахождения нового всеобъемлющего подхода к промышленной гармонизации в рамках общего рынка, действия Комиссии, в свою очередь, мобилизовали интересы определенных национальных групп производителей, которые стали активно лоббировать свои правительства, выступая за или против практики взаимного признания продукции стран-членов ЕС.
Тогда же Сообщество стало демонстрировать интерес к таким областям, как охрана окружающей среды и защита прав потребителей. По этому поводу наметился союз между определенными внутриполитическими группами и Комиссией, которая апеллировала к ним уже через голову национальных администраций. Институты ЕС приобрели некоторые полномочия в указанных областях даже ранее, чем это произошло с национальными правительствами.
Поскольку дело стало доходить до ограничения национальной автономии в определенных сферах политики, резонно задать вопрос, почему государства-члены, которые держали в своих руках ключи к дальнейшему развитию ЕС не мешали Комиссии и особенно Суду в их бурной деятельности? Один из возможных ответов состоит в том, что эта деятельность отвечала интересам самих государств до тех пор, пока они могли держать наднациональных акторов под контролем. Такой ответ можно принять применительно к периоду до радикального поворота к использованию принципа большинства при голосованиях в Совете, который произошел в 90-е годы. После такого поворота политический контроль отдельных правительств над содержанием законодательства и политики Сообщества был подорван. В объяснение можно было бы также подчеркнуть особую институциональную роль национальных политических лидеров, которые, в отличие от постоянных агентов исполнительной власти, таких как дипломаты, государственные служащие и военные, особо ограничены во времени. Из-за этого их часто больше заботят текущие вопросы избирательной кампании, чем долговременные последствия принимаемых ими решений. В дополнение к этому, по мере того как государства-члены привыкают извлекать разнообразные выгоды из сочетания пакетных сделок, которые зачастую невозможно расчленить, альтернатива участию в ЕС в форме выхода из него становится все более проблематичной и дорогостоящей. Таким образом повышается заинтересованность национальных правительств в эффективном функционировании институтов ЕС.


1980-е и 1990-е годы


На новом этапе более активной стала роль Европарламента, где также концентрировалось недовольство возникшими осложнениями в интеграпионном развитии. В 1980 г. большая группа европарламентариев, возглавляемая ревностным федералистом А.Спинелли, предприняла инициативу, которая в дальнейшем привела к одобрению Парламентом договора о Европейском союзе (1984 г.).
Эта инициатива имела целью произвести радикальные изменения во всей институционалыной системе интеграции. Критике были подвергнуты и логика введения в действие наднациональной иерархии, которой отдавал предпочтение первоначальный План Шумана, и эгалитарная логика межгосударственных отношений в последующем устройстве Общего рынка. Выступая перед Парламентом в июле 1981 г., Спинелли заявил:
«Впервые дискуссию о Европе уже не будет вести незначительное меньшинство... Наши народы наконец-то смогут решать, причем методами демократического участия, а не в результате инициативы или обструкции того или иного правительства, нужно ли двинуть вперед европейскую унификацию».
С его точки зрения, частичные бюрократические решения 50-х и 60-х годов более или менее соответствовали той повестке дня регионального объединения, которая сосредоточивалась вокруг проблем экономического подъема и военной безопасности, решавшихся европейцами под неоспоримым американским лидерством. Но ни эти методы, ни организационные методы 70-х годов, включая межправительственные соглашения, проходившие через систему политического сотрудничества и межправительственного валютного сотрудничества, не казались Спинелли и его соратникам достаточными для решения проблем безработицы, инфляции, реструктуризации промышленности, повышения конкурентоспособности Европы на мировых рынках и преодоления экологического кризиса, которые вышли на первый план в 80-е годы. Еврофедералисты полагали, что пришло время превратить Комиссию в федеральное правительство, назначаемое Европейским парламентом и ответственное перед ним.
Точка зрения Парламента основывалась на классической модели взаимоотношений законодательной и исполнительной власти, отраженной в конституционном устройстве большинства западноевропейских государств. Парламентарии доказывали, что федерация Европы непременно должна характеризоваться суверенитетом наднациональной парламентской и/или исполнительной власти. Таким образом, демократическая легитими
 зация ЕС должна была бы логически подразумевать либо большую роль Европарламента в определении состава наднационального правительства, либо систему массовых прямых выборов в члены Комиссии.
Если следовать федеративной парламентской модели, положение Председателя Комиссии ЕС должно было бы быть аналогичным положению главы национальной администрации, которому дано право выбирать остальных членов своего <кабинета . Потребовался бы и упрощенный механизм, дающий Парламенту возможность отправлять в отставку отдельных членов Комиссии. Предоставление Европарламенту такой возможности, в свою очередь, влечет за собой идею, что именно, он должен назначать Комиссию для выполнения парламентских решений. В целом для создания
такой структуры, как того и требовал Спинелли, нужна была европейская конституция.
Жесткая конституция должна была бы поставить политические структуры «большого региона» под общественный контроль, тогда как Сообщество на более традиционной базе многостороннего договора давало руководителям национальной исполнительной власти свободу эксплуатировать и развивать наднациональные институты по собственному усмотрению при условии, что им удавалось достичь консенсуса на этот счет в своих собственных рядах.
Но на практике существование ЕС подтверждало, что, вопреки радикальным федералистским представлениям, наднациональная организация сохраняет управляемость и вне наличия централизующего ядра
до тех пор, пока участвующие в ней правительства согласны, исходя из соображений о собственной выгоде, следовать правилам квалифицированного большинства при голосовании в Совете, подчиняться решениям Суда при возникновении разногласий, уважать роль Комиссии как основного «локомотива» интеграции и предоставить Парламенту, как представительной структуре, некоторые ограниченные полномочия.
Сохранению на региональном уровне подобного гибридного институционального устройства способствовали и преобладающие в Западной Европе общественные настроения. Несмотря на усилия европарламентариев, в 80-х годах им так и не удалось привлечь на свою сторону последовательную массовую общественную поддержку.
В отсутствие заинтересованной массовой поддержки интеграция в основном оставалась делом элиты. У элиты же, в свою очередь, не было собственных причин, чтобы заботиться об устройстве ЕС как полностью подотчетной массам демократии. Ввиду этого отсутствие прогресса в развитии интеграции в период после
60-х годов объяснялось не столько незаинтересованностью в интеграции национальных политических элит (в конце концов, мало что могло бы предотвратить полный роспуск Сообщества, если бы именно в этом состояло коллективное желание национальных лидеров участвовавших в нем стран), сколько отсутствием согласия между ними в вопросе, насколько действительно полезна могла быть интеграция в противостоянии экономическому, социальному и политическому кризисам, которые тогда разразились. Основы ориентированного на экономический рост социального компромисса предшествующих десятилетий были подорваны. В его отсутствие преимущественно эгалитарное межгосударственное устрой - ство более не работало.
Несмотря на существование Парламента, у которого был уже более, чем чисто консультативный статус, а также Суда, уполномоченного разрешать споры между участниками, та центральная роль, которую получил в институциональной структуре ЕС Совет, все же позволяла числить объединение в ряду других, более традиционных межправительственных организаций. В силу своей природы, Совет должен был быть (и во многих случаях в 60-е и 70-е годы действительно был) тормозом на пути к единой федеративной Европе. И все же в середине 80-х годов тот же Совет принял решение двигаться к более полной интеграции. Такое решение выразилось в одобрении Единого европейского акта (ЕЕА). Почему же это произошло?
В те годы в странах-учасницах Сообщества наблюдалось смещение вправо общего идеологического «центра тяжести». Наиболее отчетливо соответствующие изменения проявились в Великобритании в 1979 г., когда премьер-министром страны стала М.Тэтчер. После того, как в 1983 г. находившееся под контролем социалистов французское правительство встало на жесткий курс денежно-финансовой политики, была обеспечена прочная основа для достижения согласия в отношении новой модели экономической политики
а именно неолиберальных программ 80-х годов, в которых прежние нормы государственного регулирования экономики были отвергнуты.
Так как большинство национальных правительств были уверены в своем общем твердом намерении сократить впредь вмешательство государства в экономику, им стало проще поддержать утверждение принципа голосования большинством в областях, которые относятся к внутреннему (взамен прежнего общего) рынка. Ожидалось, что завершение создания программы единого внутреннего рынка поможет преодолеть «евросклероз», который невыгодно отличал экономику стран ЕС от ее глобальных конкурентов. Выражаясь иначе, национальные правительства были достаточно уверены в существовании «европей
ского» консенсуса в базовых экономических вопросах, чтобы разделить с институтами ЕС окончательное право на принятие соответствующих решений, контролировавшееся ими через Совет министров. Это коснулось большинства случаев, непосредственно относящихся к законодательству по внутреннему рынку, где не удавалось достичь межправительственного единогласия.
Институциональные новации на данной стадии включили новые положения о голосовании по правилам большинства в Совете министров, возросшие полномочия Европейского парламента и создание Суда первой инстанции для сокращения объемов работы, с которыми Суд ЕС столкнулся после введения в действие постановлений по функционированию единого внутреннего рынка. До ЕЕА большая часть законов Сообщества получала одобрение через процедуру консультации. Это значит, что Комиссия выдвигала законодательное предложение, Парламент высказывал свою точку зрения по нему, а Совет принимал окончательное решение. С тех пор ЕЕА и Маастрихтским договором были последовательно введены в действие процедуры сотрудничества и совместного решения. По Амстердамскому договору 1997 г. процедура совместного решения (статья 1 89в Договора) заменила процедуру сотрудничества (статья 189с) во всех областях ее прежнего применения за исключением Экономического и валютного союза.
Законодательное предложение, которое относится к любой из областей хозяйственной политики, где решения ныне принимаются в соответствии с одной из двух вышеназванных процедур, исходит от наднационального органа (Комиссии), затем обдумывается в многонациональном кругу (в Совете). Вслед за тем удовлетворительное решение достигается в ходе сложной процедурной игры с твердо установленными правилами, в которой участвуют Совет, Комиссия и Парламент. Когда решение принято, оно не требует ратификации на национальном уровне. Однако национальные правительства обязаны его выполнить, действуя при этом под наблюдением Комиссии и в
пределах юрисдикции Суда.
Ради большей эффективности процесса принятия решений от прежнего постоянного поиска межправительственного согласия по ряду вопросов в режиме элитного управления отказались в пользу политической игры, по правилам которой отдельные государства-члены или институты ЕС иногда могут оказаться в положении проигравшей стороны. Решения саммита ЕС в Ницце в декабре 2000 г. это опять-таки подтверждают:
как следует из «Договора Ниццы», который еще предстоит ратифицировать, руководители стран Союза договорились, что впредь право вето не сможет применяться уже в 35 законодательных сферах. Впрочем, Германия по-прежнему не собирает
ся отказываться от права вето в вопросах иммиграции, Великобритания в сфере налогообложения и социальной защиты, а Франция в области внешней торговли и культуры.
Хотя отдельные и в особенности крупные нации-государства в рамках Сообщества вряд ли когда-либо будут исключены из процесса принятия решений, как это легко может произойти в конкретными группами интересов в пределах нации, их можно изолировать и исключить из неформальных стадий данного процесса. Теперь, когда единогласия во многих случаях уже более не требуется, участие в неформальных сделках и коалициях становится принципиально важно. При этом по каждому вопросу хозяйственной политики возможно формирование целого ряда коалиций, которые способны провести устраивающее их решение. Создается обстановка, в которой государства вынуждены идти навстречу пожеланиям партнеров, чтобы сохранить доступ к более ранним, а тем самым, и более определяющим стадиям переговоров. Безапелляционно отстаивая свои национальные интересы (как это с успехом практиковал де Голль в условиях прежнего во многом эгалитарного устройства), под действием правила большинства нация в конечном счете участвует в формальных стадиях процесса принятия решений, но исключает себя из предшествующих неформальных стадий, которые по сути более важны.
Только на этой стадии поддержка рынка как социального института стала центральной целью региональных политических институтов. До этого рыночные механизмы скорее рассматривались как средство достижения целей безопасности и благосостояния в Западной Европе.
С точки зрения политической структуры, несмотря на сохраняющийся дефицит в плане демократической отчетности, в организации ЕС в последнее время был сделан важный шаг от модели политического управления, ориентированной на интеграцию и коллективные действия, к политической модели, которая ориентируется на установление и перераспределение в обществе благ и тягот.
Итак, региональный политический режим ЕС зародился в 50-е годы как режим элитного управления. Сейчас, спустя ряд десятилетий, мы наблюдаем довольно медленный и болезненный, далеко не во всем последовательный процесс его превращения в режим выборной политики на уровне «большого региона». Демократизация регионального политического режима ЕС в организационном отношении теоретически может привести к оформлению режима мажоритарного, в большой мере напоминающего политическое устройство в США, либо режима консенсусного, больше похожего на устройство
ФРГ. Впрочем, более реальным представляется выбор в пользу режима консенсусного. Хотя строительство институтов и затрагивает прерогативы      правительств государств-членов, именно они до сих пор остаются его окончательными арбитрами. Интеграция развивается неравномерно в различных сферах политики. Так, валютные вопросы, проблемы внешней политики и политики безопасности, сотрудничества в сфере борьбы с уголовными преступлениями на уровне ЕС по-прежнему решаются в процессе межправительственных согласований.


Литература
Манфред И.А. Париж
Бонн: 1958—1968. М., 1970.
Стрежнева М.В. Великобритания и Западная Европа: Политичесне аспекты. М., 1988.
Шебанов А.Н. Европейское объединение угля и стали. М., 1968.
Шемятенков В.Г. Евро: Две стороны одной монеты. М., 1998.
1992 год: новые контуры Западной Европы / Отв. ред. В.А. МарI1,IНОВ. М., 1992.

Глава 4.
Азиатско-Тихоокеанский регион на раннем этапе становления региональной подсистемы
международных отношений
(1900—1920-е годы ХХ в.)
В начале ХХ в. в результате Первой мировой войны и Октябрьской революции 1917 г. в России рухнула старая европейская система баланса сил. Первая мировая война привела к новому распределению сил на мировой арене и придала интернационализму новый смысл, а Октябрьская революция 1917 г. посулила народам революционными средствами преобразовать мир и установить в нем новый порядок, в то время как старые демократии боролись за претворение в жизнь старых демократических принципов. Изменения в политике, экономике и технологии также способствовали трансформации старой дипломатии: идея дипломатической секретности была пересмотрена в соответствии с новыми потребностями демократизирующихся обществ, а дипломатам, ранее выполнявшим в основном политические функции, теперь пришлось заниматься также экономическими и торговыми вопросами. Символом нового интер- национализма стала Лига Наций, в основе деятельности которой лежали положения Версальского и Вашингтонского договоров. США перешли на позиции изоляционизма, а Германия и Россия оказались аутсайдерами среди европейских держав.

Азиатско-Тихоокеанский регион накануне и в ходе  Первой мировой войны

Первая мировая война оказала сильное влияние на региональные подсистемы международных отношений. В одной из крупнейших и важнейших региональных подсистем, Азиатско-Тихоокеанском регионе (АТР), предвоенный баланс сил деформировался: внутри АТР и Восточной Азии сложился свой собственный субцентр дальневосточный, состоящий из двух наиболее крупных государств-антагонистов Японии и Китая, вокруг которых сосредоточились интересы великих держав, и «вторичной» колониальной периферии (Юго-Восточной Азии и Океании), события в которой определялись как противоречиями в субцентре, так и во всей системе международных отношений.
Япония и Китай к концу ХIХ в. были вынуждены отказаться от политики самоизоляции, но Китай, переживавший глубоки политический и экономический кризис, оказался не в силах противостоять колониальной экспансии великих держав, а Япония после «реставрации Мэйцзи» 1868 г. приступила к модернизации по западному типу и к началу ХХ в. сумела стать ведущей региональной державой.
К началу ХХ в. Англия, Франция, Германия и Россия разделили слабый Китай на сферы влияния, в которых получили целый ряд привилегий
экстерриториальность иностранных граждан, концессии, право консульской юрисдикции, право охранять иностранными войсками регльменты (укрепленные международные кварталы в крупных городах), право собственности или управления железными дорогами. В 1900 г. в Китае началось антииностранное «боксерское восстание» (восстание «ихэтуаней»), подавление которого вызвало прямую интервенцию великих держав и оккупацию их войсками северо-востока страны и китайской столицы. Подписание Цинским правительством и представителями великих держав Пекинского протокола 1901 г. означало окончательное превращение Китая в полуколониальную страну, очертили его зависимый статус в региональной подсистеме международных отношений и определили на будущее задачу внешней и внутренней политики Китая восстановление полного суверенитета. Эта цель была поддержана США, которые, выдвинув в противовес традиционному европейскому колониализму доктрину «открытых дверей», стали претендовать на роль естественного союзника Китая. Однако экономические методы проникновения США в Китай продолжали наталкиваться на сохраняемые военно-политическими методами сферы влияния европейских держав.
Синьхайская революция 1911 г. смела институт монархии в Китае, изменив политическое устройство, но не статус страны в системе международных отношений. Напротив, последовавшая после провозглашения Китайской республики территориально- политическая дезинтеграция и политический раскол Китая к 1917 г. на Север и Юг (с двумя фактически самостоятельными правительствами) только еще более ослабили международный статус страны.
Япония, в отличие от Китая, успешно провела начальный этап индустриализации по западному типу и заключила военно-политический союз с Великобританией, формальным лидером международной системы того времени. Этот союз в конце концов помог Токио усилить свои позиции за счет ослабления позиций и выдавливания из региона Германии, Китая и России. Одержав победу над Россией в 1904—1905 гг., по Портсмутскому мирному договору, заключенному в августе 1905 г. при посредничестве нарождающегося нового лидера-соперника в международной системе
США, Япония приобрела исключительные права в Корее, сферу влияния в Южной Маньчжурии, южную часть Сахалина и согласие России сократить свое военно-морское присутствие в зоне Тихого океана. Ослабив в регионе Россию, Япония получила возможность реализовать свою концепцию особых интересов в континентальном Китае.
В августе 1914 г. Япония вступила в Первую мировую войну на стороне Антанты, соответственно, смогла захватить колонии Германии на Тихом океане, Кантон (Гуанчжоу) и оккупировать провинцию Шаньдун.
В январе 1915 г. Япония предъявила китайскому правительству так называемое «двадцать одно требование», фактически расширяя свою сферу влияния за счет ослабленной Германии. Пятая, наиболее одиозная, группа требований предусматривала установление монопольного японского контроля над китайским государственным аппаратом, армией, финансами и дипломатической службой. Выдвижение этих требований фактически означало заявку на переход Японии из региональной в великую державу.
Китайское правительство Юань Шикая, не имея иной возможности противостоять Японии, было вынуждено принять эти требования (за исключением наиболее унизительной пятой группы), что, с одной стороны, резко усилило антияпонские настроения в самом Китае, с другой
вызвало обеспокоенность европейских держав, которые осознали, что Япония готова установить контроль над всей территорией Китая.
Правительство США в русле своей особой политики по отношению к Китаю в 1912 г. первыми признали Китайскую республику и в октябре 1913 г. установили дипломатические отношения с правительством Юань Шикая. В сентябре 1914 г. США подписали с Китаем первый равноправный договор о содействии всеобщему миру, который предусматривал разрешение всех двусторонних споров международной арбитражной комиссией. В тоже время и США не могли помочь Китаю перед лицом японской агрессии, а потому убедили китайское правительство вступить в Первую мировую войну на стороне Антанты, чтобы после окончания войны перенести обсуждение китайско-японского вопроса на послевоенную международную конференцию.
Однако Китай, будучи союзником Антанты и, соответственно, Японии, ни на шаг не продвинулся по пути восстановления своего собственного суверенитета. Его независимость была еще более урезана. Главная же угроза суверенитету Китая нависла со стороны Японии
использован полную вовлеченность западных держав на европейском театре и выступив на стороне Антанты, Япония прибрала к рукам владения, права и привилегии германского империализма в Китае и на Тихом океане. Игнорировав протесты Китая, Япония высадила 30-тысячную армию в Шаньдуне, захватила Цзяочжоу, железнодорожную линию Цзиндао-Цзинань и фактически поставила всю провинцию под свой контроль. Этим участие Японии в войне на стороне Антанты закончилось. Оккупация Шаньдуна объяснялось не военными нуждами Антанты или угрозой Японии со стороны Германии, а геополитической необходимостью закрепления на территориях, дававших дополнительные стратегические преимущества в борьбе за установление господства над всем Китаем. Обеспокоенная успешной дипломатической деятельностью Китайской Республики, Япония по- спешила в феврале-марте 1917 г. заключить секретные соглашения о послевоенном устройстве с Англией и Францией. В соответствии с этими соглашениями Англия и Франция признавали передачу Японии прав Германии в Китае, германских колоний на Тихом океане и оккупации Шаньдуна. Соответствующие соглашения также были заключены с Италией и Россией.
США отказались сепаратно решать эти вопросы, но в конце концов в ноябре 1917 г. были вынуждены признать «особые интересы» Японии в Китае в соглашении Лансинга-Исии.


Парижская мирная конференция
и Версальский договор
1919 г


К исходу мировой войны Япония занимала в Китае мощные военно-политические и экономические позиции, В мае 1918 г. были заключены два японо-китайских договора (военный и военно-морской), предоставившие Японии не только возможность контролировать китайские вооруженные силы, но и использовать территорию Китая для подготовки агрессивных операций против соседних стран. Используя давние связи с северными милитаристами и свое особое положение в Маньчжурии, Япония фактически контролировала действия центрального правительства в Пекине. На случай непредвиденного развития ситуации она обеспечила себе контроль над кратчайшими подступами к китайской столице. Недаром железнодорожные магистрали Циндао-Цзинань из Шаньдуна и Южно-Маньчжурская железная дорога в мировой печати того времени сравнивались с «японскими щипцами», сжвмавшими «пекинский орех». Несмотря на то, что с предстоявшей мирной конференцией в Китае связывали чуть ли не открытие новой эры во взаимоотношениях с великими державами, обстановка была тревожной, а в самом Китае явно нарастали радикальные антияпонские настроения.
Парижская мирная конференция наряду с общими вопросами послевоенного переустройства системы международных отношений обсуждала и ситуацию в Азии. Держав-победительниц волновали два вопроса
судьба германского «наследства» в Восточной Азии и условия вхождения Китая и Японии в Лигу Наций. Китай, который представляла на Парижской конференции объединенная делегация Северного и Южного правительств, заручившись поддержкой США, требовал пересмотра колониальной политики раздела на «сферы влияния» и восстановления своего суверенитета над провинцией Шаньдун.
Однако японское засилье в Пекине и существование в стране фактически двух параллельных правительств, порождали в Китае беспокойство за судьбу страны. Япония опасалась усиливавшихся США, а потому спешила до начала конференции активизировать начатые еще правительством Тэраути переговоры с Квтаем о принятии дополнительных требований к договору 1915 г. и военному соглашению 1918 г., смыслом которых было дальнейшее расширение японских прав в Маньчжурии и Шаньдуне, достижение фактического контроля над китайскими армией и флотом и формирование в них института японских военных советников. Кроме того, японцы попытались добиться согласия китайского правительства на предоставление их интересов японской делегацией на предстоящей Парижской мирной конференции.
США, рассчитывавшие на конференции заставить Японию потесниться в Китае и сумевшие обеспечить представительство на конференции объединенной (Север-Юг) делегации Китая, чтобы нейтрализовать влияние засевшей в Пекине прояпонской клики, тем не менее ,сочли несвоевременной широкую постановку китайского вопроса посланником в Вашингтоне Гу Вэйцзюнем (Веллинггон Ку)
ведущим китайским дипломатом на начальном этапе конференции, который планировал, оперевшись на поддержку США, добиться на конференции ликвидации системы неравноправных договоров и признания Китая равноправным суверенным государством. Эту «широкую» программу был вынужден поддерживать даже глава китайской делегации Лу Чжэнсян, имя которого было неразрывно связано с капитуляцией Китая перед «двадцати одним требованием Японии», когда он возглавлял Министерство иностранных дел в правительстве Юань Шикая. На пути в Париж Лу сделал заявление для печати, в котором специально отметил, что китайские дипломаты, наряду с требованием о возвращении Шаньдуна, готовятся добиваться согласия держав на восстановление тарифной автономии и отмену экстерриториальности.
С первых шагов своей деятельности на конференции китайская делегация столкнулась с откровенным нежеланием признать Китай равноправным партнером. Представительство Китая на конференции (два места) было сокращено даже относительно таких стран как Бельгия и Бразилия (по три места), Китай участвовал только в тех заседаниях, на которых обсуждались «чисто» китайские вопросы. Китайская делегация находилась в полном неведении в какой форме будет обсуждаться вопрос о Шаньдуне, рассмотрение этого вопроса на «Совете десяти» было инициировано не представлением китайской стороны, а требованием японской делегации (ее возглавлял Сайондзи) передать Японии бывшие владения и права Германии в Шаньдуне как «честную компенсацию» за «заслуги и потери, причем о своем приглашении на «Совет десяти» китайская делегация узнала лишь за два часа до начала заседания, о существовании секретного соглашения между Японией и правительством дуань Цижуя (от 24 сентября 1918 г.)
лишь за два дня до обсуждения китайского вопроса, а о секретных договорах Японии о Шаньдуне со странами Антанты вообще лишь непосредственно перед тем, как Гу Вэйцзюнь должен был изложить китайскую позицию.
Япония, в свою очередь, в качестве условий подписания мирного договора и участия в Лиге Наций настаивала на признании другими державами и Китаем всех статей своих секретных соглашений 1917 г. с Англией и Францией, причем она вообще попыталась лишить Китай права голоса на конференции ссылками на соглашение с Пекином о Шаньдуне и на договоры с Антантой. Японский делегат Макино Нобуаки предъявил на конференции одно за другим несколько требований японского правительства. Одно из них касалось устава Лиги Наций, в который предлагалось внести положение о равноправии иностранцев в странах Лиги Наций в независимости от их расы или национальности. Японская делегация планировала, с одной стороны, выступить в качестве защитника «всей желтой расы, добиваясь отмены ограничений на «желтую» иммиграцию, существовавших в США и английских доминионах, а с другой, инициировав эту дискуссию,
тихо провести «шаньдунский» вопрос, как решенный де факто. Японская делегация таюке подготовила завершающее заявление, в случае отказа удовлетворить которое она должна была покинуть конференцию, сорвав подписание договора о создании Лиги Наций и нанеся чувствительный удар лично президенту В. Вильсону.
После трудной дипломатической борьбы правительство США было вынуждено признать, что участие Японии в Лиге Наций более важно, чем признание требований Китая и удовлетворилось устным обещанием японской делегации вернуть Шаньдун Китаю. 30 апреля 1919 г. главный орган конференции
«Совет трех» (в него входили представители США, Франции и Великобритании) принял требования Японии. Соответственно, Япония стала не только одним из пяти постоянных членов Совета Лиги Наций, но и получила мандат Верховного совета Антанты и Лиги на управление бывшими Германскими тихоокеанскими владениями (островами, лежащими к северу от экватора) и международное признание своей фактической аннексии Шаньдуна.
Фактически отстраненная от участия в решении судьбы Шаньдуна китайская делегация распространила заявление «Расторжение мирной конференцией договоров и нот, которые были заключены между Китаем и Японией и которыми стороны обменялись 25 мая 1915 г., как действий, возникших из войны и связанных с нею и меморандум «Вопросы для пересмотра», в которых говорилось о незаконности соглашений, навязанных Китаю Японией и бескомпромиссно выдвигались требования ликвидации полуколониального положения страны.
Версальский договор, условия которого не были признаны китайской делегацией, породил внутри Китая антизападное движение «4 мая», всколыхнувшее всю страну. Китайская делегация отказалась поставить свои подписи под Версальским договором и единственная из всех не присутствовала на церемонии его подписания 28 июня 1919 г. В выступлении для печати китайская делегация опротестовала соглашение держав за счет Китая, заявив, что поскольку мирная конференция отказала Китаю в справедливом решении вопроса о Шаньдуне и таким образом лишила его возможности подписать договор, не принеся при этом в жертву истину, справедливость и патриотический долг, китайские делегаты выносят свой вопрос на беспристрастный суд мира.
Возвращение китайской делегации было встречено массовыми патриотическими выступлениями в Пекине и всей стране.
Однако уже в сентябре 1919 г. правительство республиканского Китая было вынуждено присоединиться к Лиге Наций, удачно подписан Сен-Жэрменский договор с Австрией, в котором не упоминались унизительные для Китая статьи о провинции Шаньдуна, а в сентябре 1920 г. заключило с Германией сепаратный мирный договор, в соответствии с которым как экс- территориальные привилегии Германии, так и ее право на «боксерскую контрибуцию» были ликвидирован ы.
Решения Парижской мирной конференции по Дальнему Востоку, фактически узаконившие преобладание Японии в Восточной Азии и Азиатско-Тихоокеанском регионе (АТР) в целом, вызвали сильное недовольство в США, китайская политика которых в Версале потерпела явное поражение. С тем, чтобы ограничить японское влияние в акватории Тихого океана, США приступили к осуществлению широкомасштабной программы военно-морского строительства. В октябре 1918 г. основные силы ВМФ США были переведены из Атлантического в Тихий океан, а с вводом в строй в июне 1920 г. Панамского канала им уже не требовалось по пути из Атлантики огибать весь латиноамериканский континент. Однако военно-морской вызов США был принят Японией, которая в 1920 г. приступила к реализации феноменальной по тем временам программы строительства 8 линкоров, 8 крейсеров и большого количества вспомогательных кораблей.
Напряженность в Восточной Азии, вызванная Первой мировой войной и половинчатыми решениями Версальского договора, стала только возрастать. Способствовало этому и ослабление военно-морского могущества Британской империи. В то же время послевоенная обстановка явно подрывала англояпонский союз, так как тихоокеанские доминионы Великобритании Канада, Анстралия и Новая Зеландия, и даже Южно-Африканский Союз стали переориентироваться на США, подталкивая Лондон к союзу с Америкой. Эти события происходили на фоне дальнейшей дезинтеграции Китая и Российской империи Романовых, на обломках которой вырастало новое государство Советская Россия, появление которого меняло как конфигурацию мировой системы международных отношений, так, в частности, и самого дальневосточного региона.


Советская Россия и Дальневосточная Республика
в региональной подсистеме международных отношений
(1918—1921 гг.)


Распад Российской империи после Февральской и Октябрьской революций 1917 г. привел к тому, что Россия перестала быть центром силы в региональной подсистеме международных отношений. Октябрьская революция и рождение Советского государства повлекли за собой радикальный пересмотр как всей внешней политики России, так и ее политики на дальневосточном направлении. В своем первом внешнеполитическом документе
Декрете о мире Советская Россия фактически провозгласила курс на выход из войны и аннулирование всей системы старых военно-политических блоков. Эта радикальная программа позже была дополнена целой серией дипломатических актов, поставивших Советскую Россию вне мировой системы международных отношений того времени. Однако с точки зрения большевиков, такая внешнеполитическая линия была вполне логичной большевики ожидали приближения мировой революции, которая должна была бы радикально преобразовать международные отношения, а потому ориентировали свою внешнюю политику на приближение мирового революционного взрыва.
Страны Антанты, не приемля идеологию и внешнюю политику нового Советского государства, которое рассматривалось ими просто как одна из двух сторон в гражданской войне, отказались его признать. В ответ на это правительство Советской России фактически разорвало союзнические отношения с Антантой и вступило в сепаратные переговоры с германским блоком, необходимые для передышки с целью укрепления своего непрочного внутриполитического положения и завершившиеся подписанием Брест-Литовского договора.
Внешняя и внутренняя политика большевиков базировалась на целом комплексе противоречивых и утопичных идей, центром которых была теория мировой социалистической революции. В контексте этой общей идеи важная роль предписывалась подрыву и разрушению империалистической периферии посредством национально-освободительных революций. Революции в других странах, понимаемые как прелюдия к мировой революции, рассматривались в качестве средства, способствующего выходу СССР из международной изоляции. Сначала Советская Россия возлагала надежды на Европу и только после 1923 г., когда революции в Европе потерпели крах, стала уделять больше внимания революционному движению в Китае, где изначально в качестве главного ориентира был избран Гоминьдан (ГМД).
Общетеоретическая схема для развития национально-освободительных движений в колониальных и полуколониальных странах была разработана на 11 конгрессе Коминтерна (19 июля
7 августа 1920 г.). Ввиду весьма малых объемов доступной информации о том, что происходило в странах Востока, эта схема носила чисто умозрительиый характер и отражала попытку применить российский опыт революции и гражданской войны к национально-революционным движениям в колониальных странах. В то же время, коль скоро большевики избавились от своих иллюзий относительно быстрого пришествия мировой социалистической революции, они стали рассматривать ее осуществление через призму интересов Советского государства, ибо при новых условиях сохранение власти большевиков в одной стране было единственной гарантией возможности при благоприятном стечении обстоятельств начать мировую социалистическую революцию. Таким образом, концепция осуществления мировой революции посредством свержения правящих режимов силой революционных народов при прямой поддержке извне (из Советской России) была заменена программой, нацеленной на организацию и поддержку антиправительственных революционных движений в других странах и в то же время на установление и развитие дипломатических отношений с правительствами этих стран. По мере того, как надежды на революцию в странах Запада отодвигались на все более дальний план, зрела и набирала силу идея о перемещении революционной деятельности на периферию, в соответствии с чем Китай стал рассматриваться как все более и более важная цель для стратегов коммунизма. Расхождение между заявленными большевиками установками (фактически государственными интересами Советского государства) и всемирно признанными нормами международного права и обусловили своеобразие внешней политики Советской России того периода.
С первых дней Октябрьской революции 1917 г. одной из основных задач советской внешней политики стало предотвращение японской интервенции. Дело в том, что с первыми известиями об октябрьской революции в России японское правительство стало разрабатывать планы захвата русских дальневосточных владений. Япония добивалась от Антанты, чтобы проведение интервенции против Советской России было поручено японским вооруженным силам.
В ответ на это в 1917 г.
НКИД сообщил третьему секретарю японской миссии С. Уэда о готовности Советской России заключить с Японией экономическое соглашение, а также политическую конвенцию о положении на Дальнем Востоке. Одновременно планы большевиков по экономическому освоению Восточной Сибири и Дальнего Востока были доведены и до США. Председатель Совета народных комиссаров В.И. Ленин вполне резонно полагал, что соперничество между Японией и Америкой во многом определяет международное положение Советского государства и, в особенности, его дальневосточных окраин. Однако в 1918 г. судьба Советского государства стала решаться на фронтах гражданской войны, и основной проблемой для большевиков стала угроза иностранного вмешательства, могущего повлиять на исход этой борьбы.
После 1917 г. Россия утратила свои позиции в Маньчжурии
попытка установить Советскую власть в полосе КВЖД была обречена на неудачу и в декабре Китай при согласии Антанты, которая не желала советизации Северной Маньчжурии, установил контроль над КВЖ,Д и полосой отчуждения дороги и разогнал Совет в Харбине, созданный после Февральской революции. К августу 1918 г. за Уралом возникло девятнадцать антибольшевистских правительств, к осени 1918 г. наиболее влиятельные из них создали коллегиальную власть в лице Директории с центром в Омске. К этому времени Советы были ликвидированы и к востоку от Байкала во всех больших городах Владивостоке, Хабаровске, Благовещенске, Верхнеудинске, Чите и на смену им пришли земские правительства, состоящие, главным образом, из эсеров и меньшевиков.
18 февраля 1918 г. верховный военный совет Антанты принял решение об оккупации японскими войсками Владивостока и Харбина, а также Китайско-Восточной железной дороги. Япония, действовавшая формально под эгидой Антанты, ввела свои войска в Северную Маньчжурию, а чуть позже к ней присоединились США, Англия и Франция. Слухи о германском влиянии в Сибири и миф о вооружении большевиками немецких военнопленных, распространяемые чехословацким корпусом в Сибири, а также фактически подведенная Японией юридическая база под сепаратную интервенцию, вынудили в конечном счете Президента В. Вильсона принять решение об отправке американских войск для помощи чехам и охраны Транссибирской магистрали от австро-германской угрозы.
Вводя войска, Япония преследовала собственные цели
- создать на Дальнем Востоке зависимую местную администрацию под протекторатом Японии, то есть буферное государство, отделенное от остальной России.
Весной 1920 г. Пятая Красная Армия, разгромившая Колчака, вступила в непосредственное соприкосновение с японскими войсками. Поскольку на западе назревали военные действия с Польшёй, Москва опасалась военного конфликта еще и с Японией. В.И. Ленин писал, что вести войну с Японией мы не можем и должны все сделать для того, чтобы попытаться не только отдалить войну с Японией, но, если можно, обойтись без нее, потому что нам она по понятным условиям сейчас непосильна.
Именно в этих условиях и возник проект создания буферного государства между Советской Россией и Японией как противоядие созданию зависимых от Японии местных дальневосточных правительств. Большевики также не без оснований считали, что буферное государство позволит сыграть на американо-японских противоречиях, так как США отказывались иметь дело с Советской Россией, но нуждались в российском партнерстве для давления на Японию. В этих условиях в марте 1920 г. была провозглашена Дальневосточная республика (ДВР), включающая в себя Забайкалье, Приамурье и Приморье.
После образования ДВР 6 апреля 1920 г. Советское правительство пыталось наладить отношения с Китаем, используя ДВР как буфер. Для этого по согласованию с
НКИД РСФСР в июне 1920 г. в Китай была послана дипломатическая миссия Верхнеудинского правительства во главе с ИЛ. Юриным. Юрин предложил установить консульские отношения между Китаем и ДВР, заключить торговый договор и решить проблему КВЖД. Однако миссия Юрина в Пекине рассматривалась только как торговая. В тоже время приграничные отношения РСФСР и ДВР с Китаем развивались достаточно успешно. 27 мая 1920 г. было подписано соглашение о пограничной торговле между властями Советского Туркестана и Синьцзяна, которое в частности давало возможность Красной Армии преследовать отряды белых на территории Синьцзяна при содействии местных властей, а в марте 1921 г. аналогичное соглашение было подписано между властями ДВР и китайской провинции Цицикар.
Параллельно Китай явочным порядком ликвидировал права и привилегии России. Права экстерриториальности и консульской юрисдикции российских граждан были отменены, ликвидирован российские концеесии в Тяньцзине и Ханькоу, которые переходили под китайское управление «до установления законной власти в России>, к 1920 г. Китай также ужесточил свои позиции по отношению к КВЖд
три вакантных места в правлении дороги из закрепленных за Китаем пяти мест были заполнены китайскими гражданами. Впервые за всю историю КВЖД Китай получил в правлении дороги большинство, и стал преобразовывать КВ)КД в чисто коммерческое предприятие, согласно букве контракта 1896 г., начав ликвидацию политических полномочий администрации КВ)КД. К концу 1920 г. Китай освоил весь объем уступок в отношении привилегий царской России, от которых отказалось Советское правительство, в то же время проигнорировав все усилия Москвы установить с Китаем дипломатические отношения.
Одновременно, Советская Россия и ДВР начали концессионные переговоры с США, смыслом которых было повлиять на американскую администрацию в пользу официального признания ДВР и оказать давление на Японию с целью эвакуации ее войск с Северного Сахалина. Однако уже весной 1921 г. стало ясно, что дВР находится под фактическим контролем Дальбюро ЦК РКП(б), захватившего ее силовые структуры, и Япония в мае 1921 г. ликвидировала власть читинского правительства ДВР в Приморье, создав в противовес ему во Владивостоке областное правительство во главе с предпринимателем С.Д. Меркуловым, а новый президент США У. Хардинг (Гардиi-iг), который будучи сенатором зон.дировал почву для контактов с большевиками и политическая философия которого была более приемлема для Советского правительства, чем глобализм В. Вильсона, после вступления на президентский пост не захотел взаимодействовать с РСФСР и ДВР на антияпонской основе.


Структура региональной подсистемы
в соответствии с Вашингтонским
договором 1921 г.


За время Первой мировой войны США превратились в могущественную державу. Из страны-должника они превратились в мирового кредитора. Администрация У. Хардинга (Гардинга) полагала, в отличии от В. Вильсона, что жизненные интересы США сосредоточены не в европейской региональной подсистеме, а в латиноамериканской и в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Соответственно политика «сфер влияния» в Китае, оз- начавшая укрепление позиций Великобритании и Японии, не устраивала США, которые выдвинули в противовес доктрину «открытых дверей».
В 1916 г. США приняли гигантскую судостроительную программу, целью которой являлось желание закрепить за собой положение первой военно-морской державы мира. Великобритания также хотела усилить свои позиции на дальнем Востоке и потому был выдвинут план сооружения новой британской военно-морской базы в Сингапуре. Этот план требовал огромных ассигнований и поэтому Великобритания была вынуждена сокращать свой флот и перестала быть для США конкурентом. Одновременно и США, и Великобритания соперничали с Японией, динамично расширявшей свое военно-морское строительство, и в их интересах было не дать Японии окончательно утвердиться на дальнем Востоке в качестве государства-доминанта. Однако ни США, ни Великобритания не были заинтересованы в открытом столкновении с Японией, а потому для обсуждения вопроса об ограничении морских вооружений
У. Хардинг (Гардинг) выступил с инициативой проведения в Вашингтоне международной конференции. Чуть раньше этого британский министр иностранных дел
д. Керзон обратился к президенту СIIIА о созыве конференции по дальневосточным и тихоокеанским проблемам. Так из объединения двух встречных предложений и родилась идея о проведении конференции в Вашингтоне, которая была поддержана британскими доминионами, Китаем и ведущими европейскими державами. Япония приветствовала проведение конференции, но пыталась избежать международной дискуссии по проблемам Восточной Азии.
Конференция открылась в Вашингтоне 12 ноября 1921 г. В ее работе приняли участие 14 стран
США, Британская империя (Великобритания и доминионы Канада, Австралия, Новая Зеландия, Южно-Африканский Союз, Индия), Япония, Франция, Италия, Китай, а также европейские страны, имевшие традиционные интересы в Восточной Азии и АТР Бельгия, Голландия и Португалия. Делегацию США возглавлял государственный секретарь Ч. Хьюз (Юз), избранный председателем конференции, во главе британской стоял А. Бальфур, французской премьер-министр А. Бриан, а японской Като Томосабуро.
Германия, у которой по Версальскому договору были отняты все владения на Тихом океане и Россия «в виду отсутствия единого правительства на конференцию приглашены не были, а потому правительство РСФСР заявило, что оно не признает решения конференции. Делегация ДВР, находящаяся в Вашингтоне без приглашения, но с благосклонного разрешения США, пыталась вести переговоры вне рамок официальной повестки дня с Хьюзом (Юзом), который пообещал ей добиться вывода японских войск с территории Приморья.
Китай на Вашингтонской конференции был представлен только Пекинским правительством, в адрес которого было направлено официальное приглашение. Поскольку все усилия Сунь Ятсена добиться признания держав и получить приглашение на конференцию оказались тщетными, правительство Южного Китая заявило, что не будет считать для себя обязательными ее решения. Хаос и разложение в Пекине к моменту созыва конференции достигли предела и проблемой стало даже финансирование участия китайской делегации. Китайская делегация выехала в Вашингтон без официального главы (министр иностранных дел Янь Хуэйцин должен был остаться в Пекине, чтобы прикрыть «политический тыл» делегации), без твердой программы действий и без достаточных средств.
Как и предполагалось устроителями, конференция сразу же вышла за рамки первоначальной узкой повестки дня. Обсуждение вопроса об англо-японском союзе проходило секретно в рамках «большой тройки», а не на пленарных заседаниях. В ходе переговоров США отклонили идею о тройственном союзе США-Великобритания-Япония, поскольку опасались, что Великобритания и Япония могут оказать на США совместное давление, и настояли на включении в союз, оформленный в качестве «договора четырех держав», Франции.
В первый же день конференции на ней выступил государственный секретарь США Ч. Хьюз (Юз), который предложил план ограничения и сокращения морских вооружений. Новый политический вес Японии предусматривал, по плану Хьюза (Юза), высокую норму морских вооружений для Японии, но более низкий предельный тоннаж линейного флота, чем для США и Великобритании. Эти предложения были одобрены и Японией, и Великобританией.
Политические гарантии нового соотношения сил были закреплены в договоре о неприкосновенности островных территорий на Тихом океане, заключенном четырьмя державами («договор четырех держав») США, Японией, Великобританией и Францией 13 декабря 1921 г. договор предусматривал арбитражное урегулирование споров по поводу островных территорий на четырехсторонней конференции. Кроме того, «договор четырех держав» отменял военно-политический союз Великобритании и Японии, который рассматривался в США как элемент блоковой политики, скомпрометированный Первой мировой войной и вызывающий опасения других государств. Если договор «четырех держав» политически и юридически оформил принцип партнерства великих держав в Восточной Азии на основе коллективных гарантий безопасности, то технические гарантии его выполнения были зафиксированы в подписанном 6 февраля 1922 г. договоре «пяти держав»
США, Великобритании, Японии, Франции и Италии об ограничении морских вооружений.
Китайские делегаты на конференции поставили вопрос об упразднении сфер влияния держав в Китае и их отказе от односторонних прав и привилегий. Позиция Китая излагалась в виде «Десяти пунктов», которые представляли собой расши
ренный вариант «Вопросов для пересмотра», не принятых к рассмотрению в Париже. Они излагали основные принципы, на которых должны строиться отношения держав с Китаем: гарантирование Китаю уважения и сохранение территориальной целостности, политической и административной независимости; отказ от тайной дипломатии в отношении Китая; от прав экстерриториальности; снятие ограничений с юридической, политической, экономической, и административной жизни Китая; установление четких сроков в отношении существующих обязательств Китая; необходимость согласия Китая в отношении мер, гарантируюших права и привилегии держав; уважение нейтралитета Китая в будущих войнах в случае его не- участия в них. Китай же в свою очередь давал обязательство не отчуждать и не сдавать в аренду «какую-либо часть своей территории и побережья», соглашался с принципом «открытых дверей» в торговле и промышленности как основополагающим со всеми договорными державами, заявлял о своей заинтересованности в мирном решении международных конфликтов на Тихом океане и Дальнем Востоке на основе периодического созыва конференций для определения общей политики.
США поддержали китайскую делегацию. 6 февраля 1922 г. девять держав (Китай, США, Британская империя, Япония, Франция. Италия, Бельгия, Голландия и Португалия) подписали договор о принципах своей китайской политики. Подписавшие стороны обязались уважать суверенитет, административную и территориальную целостность Китая, строить отношения с Китаем на принципах «открытых дверей и равных возможностей».
С симпатией было встречено требование китайской делегации о выводе с территории страны иностранных войск и полиции, однако по инициативе Японии была принята резолюция о передаче вопроса для полного и детального изучения послам в Пекине. Державы не стали возвращать Китаю арендованные территории. Китай не добился на конференции отмены «21 требования» Японии. Выступая от имени японской делегации, Сидэхара Кцдзюро заявил, что «21 требование» были подписаны и скреплены печатями в законном порядке уполномоченными представителями обоих правительств.
Он отметил, что они были ратифицированы и потому должны сохранять полную силу. Однако Японии все же пришлось подтвердить отказ от 5-ой группы требований, согласиться передать в руки международного консорциума железнодорожное строительство в Южной Маньчжурии и Внутренней Монголии и отказаться от исключительных прав поставлять советников в Южную Маньчжурию. Во время переговоров о Шаньдуне в основу был положен компромиссный план Бальфура, который, оформленный впоследствии в качестве соглашения, предусматривал возвращение Китаю Цзяочжоу, ликвидацию японского контроля над железными дорогами Шаньдуна, но одновременно и выплату Китаем компенсации и сохранение за Японией до окончания выплат некоторых важных постов в управлении дорогами.
Кроме того, США заявили, что конференция должна защитить законные российские интересы и потребовать вывода японских войск с российской территории. Допущенная в Вашингтон неофициально делегация
ДВР была принята государственным секретарем США Ч. Хьюзом (Юзом) и ей было позволено провести успешную пропагандистскую компанию.
Мнение США было поддержано другими государствами и Япония, оказавшись в изоляции в связи со своими действиями в отношении России, была вынуждена заявить о готовности вывести из России свои войска.

Значение Вашингтонских соглашений для формирования региональной подсистемы международных отношений

Вашингтонские соглашения завершили послевоенный передел сфер влияния держав на Тихом океане и стали важным этапом формирования региональной подсистемы международных отношений. США официально утвердили себя как сильнейшая морская держава, равнозначная Великобритании. Великобритания и Япония в равной мере признали бесперспективность военно-морского соперничества с США. Японии удалось сохранить свое военно-морское господство на огромной части акватории Тихого океана, где не было английских военно-морских баз и которой в силу технических ограничений не достигали американские и английские корабли. Вашингтон- ские соглашения устранили самые одиозные ограничения китайского суверенитета, другие, более мелкие, должные были быть устранены постепенно, по мере стабилизации положения в Китае.
Хотя ни РСФСР, ни ДВР и не получили приглашение их интересы в общем не были ущемлены Вашингтонской конференцией: Япония обещала вывести свои войска с российской территории, а права России на КВЖД были подтверждены резолюцией конференции. В то же время Советская Россия, как и правительство Южного Китая, объявили о непризнании решении Вашингтонской конференции. Однако многие положения Вашингтонских соглашений были крайне выгодны для Советской России, а именно прекращение союза Великобритании и Японии, которых в Москве рассматривали как своих непосредственных противников, масштабное сокращение военноморских сил держав, демилитаризация Курильских островов. Соглашения по Китаю Советская Россия не приняла, нацелив
шись, в соответствии с внешнеполитическими установками Коминтерна, на разжигание революции в Китае.
После вывода японских войск с российской территории (за исключением Северного Сахалина), большевики перестали нуждаться в буфере, и ДВР была поглощена Советской Россией, что превратило ее в тихоокеанскую державу. Месяцем позже был образован СССР, который 31 мая 1924 г. подписал с Китаем соглашение об общих принципах для урегулирования отношений, установив дипломатические и консульские отношения. Одновременно в том же 1924 г. СССР и Япония в Пекине начали переговоры на уровне послов двух стран в Китае и в 20 января 1925 г. там же два государства подписали конвенцию об основных принципах взаимоотношений, установив дипломатические отношения друг с другом.
Вашингтонские соглашения в целом соответствовали национальным и государственным интересам держав-участниц. Вне остались только Советская Россия и территории, подвластные правительству Южного Китая. В соответствии со своими идеологическими установками и не связанная решениями Вашингтонской конференции Советская Россия, соответственно, видела главную свою задачу не в поддержании баланса сил на мировой арене и в региональной подсистеме, а в раздувании мировой революции, которая была призвана полностью изменить существующую глобальную систему международных отношений. Амбиции Японии по этим соглашениям были ограничены, а политика была нацелена, соответственно, не на достижение регионального равновесия, а на усиление своего влияния в регионе. Одновременно во внешней политике США
лидера глобальной международной системы нарастали тенденции изоляционизма и росло желание самоустраниться от решения мировых вопросов. Все это свидетельствовало о том, что Вашингтонские договоренности на длительное время не смогут обеспечить стабильность ни региональной подсистемы международных отношений, ни, тем более, международной системы в целом, что и показали последующие исторические события.


Литература
Бармин В.А. Советский Союз и Синьцзян. 1918—1941 (Региональный фактор во внешней политике Советского Союза). Барнаул, 1998.
Белов Е.А. Россия и Китай в начале ХХ века. Русско-китайские противоречия в 1911—1915 гг. М., 1997.
Белов Е.А. Россия и Монголия в начале ХХ века (1911—1919). М., 1998.
Белоусова ЭС., Наджафов Д.Г. Вызов капитализму: советский фактор в мировой политике.
/ ХХ век. Многообразие, противоречиность, целостность. М., 1996. ВКП(б), Коминтерн и Китай. Документы. М., 1994. Т. 1. 1920— 1925.

Воскресенский А.Д. Россия и Китай: теория и история Межгосударственных отношений. М., 1999.
Галенович Ю.М. «Белые пятна» и «болевые точки» в истории советско-китайских отношений. Т. 2. М., 1992.
Дацышен В.Г. Русско-Китайская война. Маньчжурия 1990 г. СП6., 1996.
Дацышен В.Г. Русско-Китайская война 1900 г. Поход на Пекин. СП6., 1999.
Европа между миром и войной. 1918—1939. М., 1992. Иванов Л.Н. Морская политика и дипломатия империалистических держав (между первой и второй мировыми войнами). М., 1964.
История Китая / Под ред. А.В. Меликсетова. М., 1998.
История Японии. 1868—1998. М., 1998. Т. 2.
Клейменова НЕ., Свдоров А.Ю. Версальско-Вашинггонская система международных отношений: проблемы становления и развития.
М., 1995. Ч. 1.
Коминтерн и идея мировой революции. Документы. М., 1998.
Кугаков Л.Н. Внешняя политика и дипломатия Японии. М., 1964.
Лузянин С.Г. Россия-Монголия-Китай в первой половине ХХ в. Политические взаимоотношения в 1911—1946 гг. М., 2000.
Мир между войнами. Избранные документы по истории международных отношений 1910—1940-х гг. М., 1997.
Новейшая история Квтая. 1917—1927. М., 1983.
Сидоров А.Ю. Внешняя политика Советской России
на Дальнем Востоке (1917—1922). М., 1997.
Системная история международных отношений в четырех томах. 1918—2000 / Под ред. А.Д. Богатурова. М., 2000. Т. 1—2.
Советская внешняя политика. 1917—1945 гг. Поиски новых подходов. М., 1992.
Степанов А.С. В борьбе за мир в АТР, 1917—1993. М., 1996.
Тихвинский С.Л. Россия-Япония. Обречены на добрососедство.
М., 1996.
Тихвинский С.Л. Путь Квтая к объединению и независимости,
1898—1949. М., 1996.
Шишкин В.А. Цена признания. СССР и страны Запада в поисках
компромисса (1924—1929). СП6., 1991.