36672

Лекции и исследования по древней истории русского права

Книга

История и СИД

Но под источником права можно разуметь и продукт этой силы в данном случае самый закон; это на том основании что судья берет норму для решения известного случая прямо из закона который является для него источником права отдельных лиц. Начичность обычая проявлятся в том что известные юридические действия совершаются постоянно по единообразной норме. Чтобы доказать что в данное время действует известный обычай нужно привести ряд единообразных действий определяемых одним какимлибо юридическим началом. Если нет повода думать что...

Русский

2013-09-23

7.31 MB

5 чел.

 

 

Сергеевич В. И.
Лекции и исследования по древней истории русского права
С.-Петербург,
 типография М. М. Стасюлевича, 1910 г.

 

Глава первая. Источники права

 

Внешнею историею права называется история источников.

 Под источниками права можно разуметь те силы, которые производят право. С этой точки зрения источником права будет, например, законодательство, как сила, создающая закон. Но под источником права можно разуметь и продукт этой силы, в данном случае самый закон; это на том основании, что судья берет норму для решения известного случая прямо из закона, который является для него источником права отдельных лиц.

 Эти две точки зрения не исключают, а взаимно пополняют одна другую. Второе воззрение имеет дело с готовыми уже нормами, на основании которых разрешаются сталкивающиеся притязания сторон. Первое идет глубже, к самому источнику этих норм, и имеет целью показать, как возникли эти нормы.

 Для историка обе точки зрения одинаково обязательны. Он не может ограничиться одним только собиранием норм обычного или законодательного права, он должен остановиться и на самом порядке их возникновения.

 Для истории нашего древнейшего, а может быть и всякого древнейшего права, выяснение этого порядка имеет особенное значение. Продуктов деятельности созидающих право сил от этого времени сохранилось очень немного. Право, действовавшее в глубокой древности, вовсе не может быть восстановлено во всей его полноте. Мы можем составить себе определенное понятие только о некоторых сторонах древнего юридического быта. Этот недостаток сведений по древнему праву может быть несколько восполнен общей характеристикой творческих сил, его созидавших. Очерки самого права, конечно, не сделаются от этого полнее; но общее состояние юридического быта значительно выяснится.

 Уяснив, вопрос, какие в данное время существуют силы, созидающие право, мы этим самым облегчаем себе разъяснение самого права. Эти силы, созидающие право, в разное время различны и стоят в связи со всем бытом общества.

 От источников права надо различать источники истории права. Под этим последним названием разумеют все письменные памятники, в которых можно найти указание на действовавшее в известное время право. Сюда относятся, например, летописи, разные сборники юридического материала, разные юридические документы, как, например: судные списки, духовные завещания, разные грамоты и пр.

 

Обычай

 

Самым первым и самым главным в древности источником права является обычай, как творческая сила, и обычное право, как продукт этой силы.

 Под обычаем во втором смысле разумеют такое право, нормы которого применяются к отдельным случаям в силу согласного убеждения действующих, лиц в необходимости подчиняться им. Имея источником согласное убеждение отдельных лиц, обычай не имеет личного происхождения, он безличен, в противоположность закону, который всегда издается определенным законодателем; обычай выходит из народа, как безличной массы, все такт. думают и все так поступают. Будучи безличным, обычай не имеет определенного видимого начала; мы можем заметить его существование только тогда, когда он уже сложился, когда люди уже действуют сообразно с ним. Начичность обычая проявлятся в том, что известные юридические действия совершаются постоянно по единообразной норме. Например: вступление в брак в известной местности совершается при соблюдении известных, постоянно повторяющихся условий и форм, след., этим актом управляют одни и те же нормы, От единообразных действий, постоянно повторяемых в одних и тех же случаях, мы приходим к убеждению о существовании единообразных норм, которые осуществляются в этих действиях. Чтобы доказать, что в данное время действует известный обычай, нужно привести ряд единообразных действий, определяемых одним каким-либо юридическим началом. Это один способ. Но если нельзя собрать такого ряда, в таком случае его может заменить свидетельство достоверных людей о действующих в их время нормах права. Если нет повода думать, что свидетельствующее лицо говорит ложно, то его показание может иметь совершенно такое же значение, как и ряд единообразных действий.

 Теперь займемся другим вопросом, как возникает обычное право? Старая школа говорит, что оно возникает из привычки поступать известным образом. Новаядопускает, что отдельный человек, часто поступая известным образом, может, наконец, получить привычку действовать именно так, а не иначе, но находит совершенно немыслимым, чтобы из повторения отдельных действий, в основе которых нет ничего общего, могло возникнуть общее народное убеждение о праве, а потому считает необходимым принять, что в основе согласных действий отдельных лиц лежит не только их личное (бессознательное) убеждение, но и общенародное (Пухта). Привычка, с этой точки зрения, предполагает уже существование некоторой общей юридической нормы, лежащей в сознании народа. Эта норма, определяя характер действий отдельных лиц, и созидает обычное право. Сила, производящая обычай, есть, следовательно, народное сознание, которому, естественно, соответствует народное (национальное) право.

 Такой взгляд на обычное право сделался достоянием в немецкой науки, затем он перешел и в нашу литературу.

 Рядом с обычаем Пухта ставит еще два источника права: законодательную деятельность и деятельность юристов. Они, по его мнению, имеют один корень с обычаем. Государственная власть есть только внешний орган для выражения общей воли народа. Она должна распознать эту общую волю и выразить. Она делает это путем законодательства, которое определяет в чем состоит народное убеждение о праве; это определение и есть закон. Деятельность законодателя носит, сравнительно с обычаем, более формальный характер: законодатель не может иметь своего особого правового сознания, он берет его из народного духа.

 Третий источник, ученая деятельность юристов, представляется на первый взгляд не народным. Научное убеждение человек имеет не как член народа, но как особь; таким образом, народный дух не является здесь творческой силой. Но, говорит Пухта, наука права имеет дело с национальным предметом, поэтому она станет только тогда действительно наукой, когда будет рассматривать свой предмет, как народный; это и значит рассматривать его "в его истине".

 Только в этом случае наука будет иметь производительную силу. Юристы, если хотят иметь влияние на образование права, должны действовать, как представители народа.

 Таким образом, всякое право национально, и настоящий его источник одиннародное убеждение.

 В последнее время является сомнение в верности такого взглядах на происхождение обычного права. Он предполагает существование единого обычного права у каждого народа. В действительности же исторические памятники древнейшего времени не знают обычаев, которые были бы действующим правом целого народа; они имеют дело с дробными обычаями отдельных местностей, которые являются объединенными в пределах одного или нескольких племен, а никак не целого народа. Наш начальный летописец различает, например, обычаи полян от обычаев древлян; у радимичей, вятичей и северян он находит один обычай, но этот обычай не во всем совпадает с обычаями двух прежде названных племен. To же явление представляет в древности и Германия. Каждое отдельное германское племя живет и судится на основании своего племенного права. Древние источники не знают обще-германского нрава, им известно только право отдельных племен: франков салических, рипуарских и т. д. Между обычными правами отдельных племен встречаются некоторые сходства в частностях. Но такие отдельные сходства, можно найти и между правами совершенно различных народов. Эти сходства, следовательно, нет надобности выводить из единства народного духа. С дальнейшим движением истории право отдельных германских племен объединяется; но это объединение вовсе не есть результат возникновения самостоятельного обще-германского права, которое явилось бы выразителем общенародного убеждения германцев; объединение достигнуто путем победы племенного права салических франков над правами других германских племен (Rudolph Sohm, Fraukisches Recht und Romisches Recht, 1880 r.).

 Это несоответствие с историческими фактами давно было замечено немецкими учеными и вызвало некоторые поправки к господствующему учению. Так, например, Кирульф согласен, что в основании обычая лежит "общее мнение", но не целого народа, говорит он, a "определенного круга людей" (Theorie des gemeinen Civilrechts, 1839, стр. 9 и сл.). Эта поправка подрывает всю теорию. "Определенный круг людей" ведь есть нечто совершенно неопределенное; у этого-то неопределенного субъекта мы должны предполагать свое общее мнение о праве. Откуда же оно? Почему один круг людей проникнут одним общим убеждением, а другой - другим? Сторонники общенародного убеждения, в доказательство своей мысли, обращаются к сравнению: общее убеждение о праве, говорят они, также точно присуще народу, как и народная речь. В пользу общего мнения о праве у "определенного круга лиц" нельзя привести даже этого, в сущности ничего не доказывающего сравнения.

 Древние памятники, как мы видели, говорят о племенных обычаях. He следует ли понятие племени поставить вместо понятия народа (нации) и выводить обычай из общеплеменного убеждения о праве? Тоже нет. Какое-либо убеждение и, следовательно, убеждение о праве может иметь только отдельный человек. Об убеждении народа или племени можно говорить только, как о сумме убеждений отдельных лиц.

 Из индивидуального убеждения, проявляющегося в действиях отдельных лиц, и надо выводить обычное право, а следовательно, и первое право, возникшее в истории.

 Но обычное право есть некоторая совокупность общих норм, исполнение которых считается обязательным; бытие этих норм проявляется в ряде единообразных действий, Как же могли возникнуть такие общие нормы из действий отдельных лиц, выражающих только их индивидуальное убеждение и, может быть, вовсе между собой несогласных?

Общие нормы возникают из действий отдельных лиц не всегда и не непременно, а только при наличности некоторых благоприятных для того условий. Разные люди, при единстве интересов и сходстве условий жизни, могут в одинаковых случаях поступать одинаково. Одинаковые поступки являются вследствие сходства характеров, потребностей и всей обстановки жизни. Если условия деятельности этих людей, в течение более или менее продолжительного времени, остаются те же, является последовательный ряд одинаковых действий в одинаких случаях. Первоначально эти согласные действия совершенно совпадают с волею действующих лиц и прямо ею условливаются. Ho пo мере их накопления, они сами начинают оказывать давление на волю и определять ее направление. Этому способствует, с одной стороны, желание оставаться верным самому себе (раз принятому способу действия), с другой - пример других людей. Возрастающие поколения, прежде чем начнут действовать самостоятельно, наблюдают действия старших; их личная воля слагается под влиянием установившихся уже способов действия взрослых людей. "Так поступали отцы, так поступаем и мы", это общечеловеческая черта. Нежелание выделяться своими действиями из среды других людей - имеет весьма важное влияние на поступки человека. Русская пословица недаром говорит: вперед людей не забегай, а от людей не отставай! Или: как люди, так и мы! He нами уставилось, не нами и переставится. Обязательность обычая возникает, следовательно, в силу присущего человеку свойства следовать раз намеченному пути. Туг есть что-то общее с свойством физических тел, известных под именем инерции.

 Итак, обычное право возникает благодаря действию двух сил. Во-первых, индивидуального сознания насущных интересов человека, под влиянием которого определяется тот или другой способ его действий. Это начало самоопределения (автономии). В его основе - личный интерес, личное усмотрение о том, что должно быть при данных условиях, а не отвлеченная идея правды или справедливости. Но самоопределение само по себе не творит еще обычного права. Из него возникают только отдельные действия, известная практика. Если действия личной воли разных лиц будут одинаковы вт. одинаковых случаях и их накопится значительная масса, возникает вторая сила, побуждающая всех знающих о существовании известного образа действия, известной практики - действовать также (Adickes 52, 90). Это инертная сила обыкновения. Образ действия, избранный некоторыми, всегда более энергичными людьми, становится общею нормою, обычаем, благодаря тому, что другие привыкают, более или менее пассивно, действовать также. Некоторая практика переходит в повальный обычай потому, что путем пассивного подражания действиям передовых людей слагается убеждение о необходимости всем действовать именно такт, а не иначе.

 Обычай идет не от общего, а от индивидуального убеждения, но становится более или менее общим. Говорим "более или менее" потому, что убеждение каждого, исполняющего обычай, в истинности, справедливости и разумности его оснований вовсе не нужно для действия обычая. Нужно только общее убеждение в необходимости действовать согласно с господствующей практикой. При этом условии люди будут подчиняться обычаю, хотя лично тот или другой из них может и не иметь соответствующего убеждения. "Повальный обычай, что царский указ", говорит русская пословица, т.е. обычай также обязателен, также связывает волю, как и указ. Но исполнение указа не стоит в зависимости от личных убеждений исполняющего о праве и справедливости. Точно также и исполнение обычая - обязательно, независимо от того, убежден ли исполняющий в его пригодности или нет. "Против обычая не спорь!" говорит другая пословица, т.е. исполняй обычай, хотя бы он казался и неуместным.

 Наличность соответствующего убеждения всех и каждого не есть необходимое условие действия обычая. Но отсутствие такого убеждения есть зерно разрушения сложившегося обычая. Люди слабые будут действовать по обычаю, хотя и не убеждены в его целесообразности; наоборот, люди энергические могут восстать против пассивного подчинения обычаю, не соответствующему их воззрениям. Действуя посвоему, изо дня в день нарушая обычай, они могут положить начало образованию нового обычая. который с течением времени и при наличности благоприятных условий, может вытеснить старый. "На обык есть перевык", говорит русский народ; или "бык, да и тот отвык"!

Возникновением обычного права из индивидуального усмотрения, путем навыка, объясняются и многие особенности этого права. Обычное право возникает не в народе (нация) и даже не в племени, а в каждой группе людей, ведущих совместную жизнь и имеющих возможность влиять друг на друга своими действиями. "Что город, то норов, что деревня, то обычай, говорит русская пословица, или еще резче: "у Сидора обычай, a y Карпа - свой". Эти пословицы выражают всемирный факт. Ограничимся еще только одним примером. Во Фландрии говорит Варнкбниг (385). до самого присоединения ее к Французской республике не было общих обычаев; эта страна знала только местные права. Так называемое jus commune Flandriae, до введения римского права, состояло из некоторых общих основных начал, которые совершенно также встречаются и во всех других странах".

 Эти явления, необъяснимые с точки зрения общенародного убеждения, совершенно понятны с нашей. Если условия жизни не одинаковы, то в пределах одного и того же народа и даже племени могут возникнуть разные обычаи. Объединение их возможно только после долгой совместной исторической жизни и при наличности особенно благоприятных для того условий. Если таких условий не будет, история одного и того же народа и даже более мелких, племенных и местных его подразделений должна будет иметь дело с совершенно разными началами права. Наоборот, при сходстве условий жизни, сходные обычаи могут возникнуть у народов вовсе не родственных и не имевших случая оказывать какое либо влияние друг на друга.

 Если обычай идет от действий отдельных лиц, то, понятно, что первыми деятелями обычного права были люди энергические и сильные, а первоначальное обычное правоправом сильного. При отсутствии общественных учреждений, которые определяли бы права частных лиц и охраняли их, определение и охранение прав в начале истории было делом частного усмотрения. В то время, как слабый человек поневоле должен был уступать сильному, сильный мстил за нанесенную ему обиду и обращал слабого врага в рабство. Это институты древнейшего права, но это право есть право сильного и бесправие слабого. Кто от природы был поставлен в наименее благоприятные условия, чтобы отстаивать свою личность, тот имел право лишь на столько, на сколько это нравилось сильному. В связи с этим, во всех первоначальных обществах, стоит зависимое положение женщин и почти бесправое положение малолетних детей. От воли отца зависело признать за новорожденным право на существование или нет; в последнем случае он мог оставить его на произвол судьбы и даже убить. Почему? Так ему нравилось при данных условиях, и это было его право.

 Отдельные действия предшествуют образованию норм обычного права. Для того, чтобы образовался обычай, связывающий частную волю, в памяти людей должен уже накопиться на столько значительный материал сходных прецедентов, чтобы воля была подавлена этим материалом. Только при этом условии возникает "повальный обычай", обязательный, по русской пословице, как царский указ. Обычай, следовательно, при всей его древности не есть первоначальная норма, которою управляются действия людей. Что же было до обычая? Автономные действия, самоопределение вт, форме самоуправства. Отсюда, в начальной истории права каждого общества, надо предполагать великую безурядицу. Ясные следы этого первоначального порядка вещей можно наблюдать и в исторические времена и притом весьма уже поздняя.

 И царский указ не всегда строго исполняется. На практике всегда можно встретить частные отступления от него, вызываемая, между прочим, домогательством заинтересованных лиц. Такие отступления составляют нарушение указа; в них проявляется, однако, торжество частной воли, стремящейся к самоопределению. Если указ обходится, тем легче встретить случаи обхода обычая, который вовсе не .формулирован и держится единственно соблюдением. Отсюда, хотя обычай доказывается фактами его применения в случаях действительной жизни, но наличность действий, несогласных с обычаем, еще не может быть приводима, как доказательство несуществования самого обычая. "Может быть господствующий обычай (повальный) и при наличности частных перерывов и противоречий" (Kierullf, 11).

 Мы коснулись здесь самой слабой стороны всякого обычного права. Если обычай, не всеми и не всегда соблюдаемый, есть тоже обычай, - где же граница между обычаем сложившимся и отдельными автономными действиями, которые могут перейти в обычай, но еще не перешли? Твердой границы действительно нет. В период господства обычного права, право установившееся и только возникающее, право действующее и вымирающее стоят всегда рядом. Особенность этого периода состоит в том, что тогда действует не только право, которое мы называем положительным (positives Recht), но и нежные побеги еще только возникающего права, еще нуждающегося в общем признании, до которого оно может и не дорасти. В древности не всякое действующее право есть положительное (Adickes, 30)Эта особенность отразилась и на порядке древнего суда. Старые судьи не только применяли уже сложившееся и общепризнанное право, но иногда и сами отыскивали его вновь. Немецкие гаеффены в тех случаях, о которых обычай умалчивает, должны были судить согласно тому, что им казалось наиболее справедливым и лучшим. Нет надобности думать, что шеффены в этих случаях всегда сочиняли право совершенно вновь; они могли и, конечно, действительно пользовались известною им практикою, которая еще не успела перейти в непререкаемый обычай. Их личное участие, в большинстве случаев, состояло только в выборе того именно способа действий из многих практиковавшихся, который наиболее совпадал с их личными воззрениями.

 Вопрос о свойствах обычая далеко не праздный. To или другое понимание их всегда определяет и отношение исследователя к историческому материалу. Если он будет отправляться от народного убеждения, которое по необходимости мыслится, как единое, или от природы вещи, которая представляется философскому уму также единой, он будет искать общих обычаев и не будет в состоянии ориентироваться в том разнообразии начал обычного права, какое всегда представляет действительность; он будет доискиваться строгой определенности единых норм в периоды, когда в полном ходу индивидуальное самоопределение, еще не успевшее выработать обычая. Наше право весьма долгое время и уже на глазах истории оставалось в этом состоянии недостаточной определенности, выражавшемся в единовременном действии разнообразных начал обычного права и в разгуле индивидуального самоопределения. Даже в Московском государстве мы встречаемся с проявлениями частной автономии, и правительство Московского государства нередко признавало эти проявления и в своих указаниях санкционировало их.

 Образование права в каждую историческую эпоху имеет свои характерные особенности, отражающие дух эпохи и ее воззрения на право. Смотря на прошлое глазами нашего времени, мы не всегда отдаем должное этим особенностям; наоборот, мы бываем весьма склонны видеть в прошлом те же явления, к которым привыкли и в окружающей нас действительности. Такой невольный перенос настоящего в давно прошедшее замечается у тех исследователей, которые известные нам в современном юридическом быту понятия "закона" и "законодательства" применяют к объяснению явлений в области образования права XIV, XIII и еще более отдаленных веков.

 Так Мацеевский, в своей истории славянских законодательств, высказал мысль, что в словах начальной летописи о быте славянских племен, поселившихся в пределах современной России: "имяху бо обычаи свои, и закон отец своих, и преданья" надо видеть указание на деление права по различию его источников, т.е. что летописец противополагает здесь закон обычаю, и что славянские племена еще при первом вступлении их в историю знали не только обычаи, но и законы. Несмотря на то, что Снегирев еще в 1842 году заметил. что "Нестор Печерский давние обычаи и предания именует законами отец", взгляд Мацеевского продолжает держаться в нашей ученой литературе. И. И. Срезневский применил его к объяснению выражения Олегова договора с греками 911 года о клятве Русских: "мы же клянемся... по закону и по покону языка нашего". По закону и по покону он предлагает переводить римскими понятиями: lege et conbuetudine. Таким образом, наши предки с X уже века употребляют слово закон в смысле продукта законодательной деятельности; они отличают его от обычая совершенно так, как мы делаем это теперь.

 Очень трудно думать, чтобы так было в действительности чтобы с X уже века у нас существовала определенная законодательная власть, которая творила право по усмотрению. Но слово "закон" действительно употребляется в древнейших памятниках нашей письменности рядом с обычаем. Что же оно означает.

 Оно означает те же обычаи. Наш начальный летописец упоминает не одни только "законы отцов", но и "обычаи отцов". Слова: законы и обычаи заменяют у него одно другое. Предания, идущие от отцов, он без различия называет то обычаями, то законами. Эти законы и обычаи имеют у него один и тот же источник: деятельность отцов.

"Имяху бо обычаи свои, говорит летописец, и закон отец своих, и преданья, кождо свой нрав. Поляне бо своих отец обычай имут кроток и тих, и стыденье к снохам своим, и к сестрам, к матерям, и к родителем своим, к свекровем и к деверям велико стыденье имеху. Брачный обычай имяху... А древляне живяху зверинским образом, живуще скотьски, убиваху друг друга, ядяху все нечисто... И родимичи, и вятичи и север один обычай имяху: живяху в лесе, яко же всякий зверь ядуще все не чисто, срамословие пред отьци и пред снохами, - браци не бываху в них, но игрища межи селъ схожахуся на игрища, на плясанье, и на вся бесовския игрища. А кто умряше, творяху тризну над ним се же творяху обычая кривичи, прочии погании, не ведуще закона Божья, но творяще сами себе закон".

 Все место летописи представляет образчик столь свойственного древнему языку многословия. Летописец не ограничивается выражением: "древляне живяху зверинским образом", но добавляет: "живуше скотски"; или далее, сказав, что у радимичей и других племен были игрища между сел, он спешит прибавить: "схожахуся на игрища, на плясанье", и затем еще раз "и на вся бесовские игрища". Подобно этому, он не находит достаточным сказать, что у каждого славянского племени были свои обычаи, но прибавляет: "и законы отец своих, и преданья, кождого свой нрав" , а далее: "поляне бо своих отец обычай имуть". Совокупность этих слов служит ему введением к дальнейшему описанию внутреннего быта славянских племен. В этом описании он под ряд, без всякого различия, говорит о нравах славян, в тесном смысле этого слова, об образе их жизни, о пище, о юридических обычаях (порядок брака) и. наконец, о религиозных обрядах. Он передает все, что известно о быте славян, но без всякого обособления внешней обстановки жизни от нравов и юридических обычаев т, а этих последних от религиозных обрядов. Все собранные им черты суть для него одинаково обычаи, законы отцов и преданья. Можно ли, при таком смешении нравов, права и религии, думать, что в области права он различает уже обычай от закона и в том именно смысле, как можем различать их мы?

Слово закон, как и слово покон, означая одинаково обычай, происходят от слова "кон", которое значит начало, а вместе с тем предел, границу и некоторое определенное место, в известных границах, напр.: поставить бабки или деньги на кон, взять карту с кону. Предлог "за" с винительным падежом выражает предел движения, напр.: солнце скрылось за тучу; употребляемый слитно он придает слову значение границы, предела: забор, запруда и проч. Предлог "по" имеет то же значение: по гроб буду помнить; простонародное выражение - потудя. Отсюда, в словах закон или покон полагается граница человеческой деятельности или свободы; закон и покон есть тот порядок, которому человек должен подчиняться в своих действиях. Но и обычай есть то же порялок, подчинение которому обязательно; а потому обычное право представлялось со всеми признаками закона т.е. границы, и может быть названо законом. Как закон равен покону, так закос - покосу.

 В древнее время были в употреблении ссылки и на неписаное право, на живой, всем известный обычай. С такими ссылками встречаемся в истории франкского права. Некоторые редакции салического закона и другие документы того же времени делают ссылки на lex salica, a между тем ни в одной редакции этого закона нет постановлении, соответствующих ссылкам. Ясно, что в существующие редакции салического закона этот закон не перешел весь без остатка, и что ссылки на lex salica имеют в виду не писаное право, а живые народные обычаи, которые послужили материалом для издателей салического закона, но не исчерпаны ими вполне. В связи с этим стоит тот важный для нас факт, что слово lex в средневековых германских памятниках употребляется далеко не в том тесном смысле, какой оно имело в Риме В средневековой латыни оно обозначает не только закон, но и обычай. Lex salica, поэтому, не есть непременно закон или писаное право, это живой народный обычай, нигде не записанный (Pardessus и Zoepfl). To же могло быть и у нас. Это предположение не заключает в себе ничего невероятного, так как и у нас слово закон так же означает обычай, как у германцев латинское слово - lex. Ha эти живые, всем известные обычаи - договоры с греками и ссылаются.

 Противоположное мнение основывается, главным образом, на сходстве статьи договоров о штрафе за удар мечем или каким-либо орудием, с соответствующими постановлениями Русской Правды. Но это сходство, если сравнивать статьи Русской Правды в целом их составе со статьями договоров, далеко не так близко, чтобы можно было видеть в Русской Правде источник постановлений договоров. По Русской Правдe, денежный штраф за удар мечем назначается в том случае, если обиженный не отомстит за нанесенное ему оскорбление. По Русской Правде, значит, обиженный мог мстить; в соответствующей же статье договоров о мести вовсе не упоминается. Далее, в договорах есть и такие ссылки на "русский закон", которые вовсе не оправдываются известными нам редакциями Русской Правды. Такова, например, статья договора 945 года, по которой русский человек, поработивший грека с корабля, выброшенного на мель, подлежит ответственности по "закону русскому" и греческому. Русская Правда ничего не знает о таком случае. Ссылки договоров на "русский закон" и у нас шире известных редакций Русской Правды, явление совершенно аналогичное с тем, которое представляют ссылки памятников древнего франкского права на салический закон. "Русский закон" договоров с греками и начальной летописи - это русский обычай, из которого только очень немногое вошло в договоры и писанную Русскую Правду.

 Когда же и как слово закон разошлось в смысле со словом обычай?

Это случилось, когда на Руси начало распространяться византийское право. Переводчики греческих книг встречали слово "nomos" .в смысле императорских постановлений. Передать это слово на русский язык "обычаем" было неудобно, так как греческое право вносит новые начала, к которым у нас не было привычки; слово закон этого неудобства не представляло, им и стали переводить "nomos". Извлечение из постановлений императора Юстиниана носит в кормчих книгах наименование: "Юстиниана царя закон". Судебник царя Константина назван "судебником греческого закона", Откровенному учению присвояется название "закона Божия", закона христианского; и в наше время народ говорить: принять закон, жить в законе т.е. вступить в брак, состоять в браке. Слово же покон до сих пор народ наш употребляет в смысле обычая. Но, выражая границу деятельности, оно может употребляться и для обозначения княжеских распоряжений. В этом смысле встречаем его в Русской Правде. В 7 ст. Троицкого списка говорится, что при Ярославе были такие-то "поконы вирные". В списке Академическом в ст. 42 в этом же месте написано "поклон" вместо "покон". Это простая описка. В конце же статьи читаем: "то ти урок Ярославль", т.е., вышеприведенные поконы верные установлены Ярославом.

 Для обозначения древнего права, кроме слов "закон и покон", у нас были употребительны еще выражения: пошлина и старина. "Пошлиной" называется все то, что пошло издавна, из старины: "а дворяном твоим, княже, ходити по пошлине, како пошло исперва"; а "от Смоленска чистый путь до. Риги, а не надобе им ни вощец, ни мыто, а на Волоце, како то есть пошло". Это пошлина имеет, конечно, свое начало. Всякий порядок пошел от отдельного случая; моментом, определившим тот или другой способ действия в известном случае, была чьялибо личная воля, может быть даже воля князя; но этот порядок становится правом не потому, что так хотело известное лицо, а потому, что он соблюдался целым рядом лиц. Только в силу соблюдения делается он обязательным. Ссылаются не на лицо, которое так поступило, а на соблюдение из старины. Всякая пошлина есть старина.

 Весь порядок княжения в Новгороде представлялся людям того времени пошлиной и стариной. Князья обязываются держать Новгород в старине, по пошлине. Всякое отступление от старины, хотя бы оно произошло и по воле князя, новгородцы рассматривают, как нечто противозаконное, как насилие, и домогаются возвращения к установившимся обычаям. В их договорной грамоте с Ярославом Ярославичем Тверским читаем: "А пожне (сенокосы), княже, что пошло тебе и твоим мужем, то твое; а что был отъял брат твой Александр пожне, a то ти, княже, не надобе". И затем прибавляют: "А что, княже, брат твой Александр делал насилие в Новегороде, a того ся, княже, отступи".

 Конечно, это старина переменчивая, как и всякое право. Языческие обычаи брака, о которых говорит начальный летописец, изменились под влиянием христианства. Новгородская старина также должна была измениться, как скоро нашелся ряд князей, последовательно действовавших насилием в духе князя Александра, на которого жалуются новгородцы.

 В Пскове была также своя старина. Князь-наместник, садясь на княжение, целовал ко Пскову крест на вече на пошлинных грамотах и на всех старинах псковских.

 Но это пошлое, старинное право, не есть особенность одного Новгорода или Пскова. Оно было известно и всей Русской земле. "Новгородцы бо изначала, говорит летописец, и смоляне, и кыяне, и полочане, и вся власти якоже на думу на веча сходятся". To, что было изначала во всех волостях, есть, конечно, их старина, пошлина, обычай. Такая старина была во всех волостях.

 Вся жизнь древних княжений определялась обычаем. Частные и государственные права подчинялись его действию: права князей и народа, право наследования, мести, выкупа, право собственности и т.д. все было основано на обычае.

 И в Москве обычай продолжает действовать, не только сохраняя то, что прежде сложилось, но и являясь творческою силою, которая созидает вновь нормы права.

 Московские государи не обходятся без старины. Великий князь московский Иван Васильевич, 4 февраля 1498 года, при торжественном назначении преемником своим внука Дмитрия, обратился в Успенском соборе к митрополиту Симону с следующею речью: "Отче митрополит! Божиим изволением, от наших прародителей великих князей старина наша оттоле и до сих мест: отцы наши великие князья сыновьям своим первым давали великое княжение: и я было своего сына первого, Ивана, при себе благословил великим княжением; и Божия воля сталась, сына моего Ивана в животе не стало, у него остался сын первый Дмитрий, и я его ныне благословляю при себе и после себя великим княжением Владимирским, Московским и Новгородским, и ты бы его, отче, на великое княжение благословил".

 Почему князь, столь могущественный, как Иван Васильевич, не довольствуется простым заявлением воли своей о порядке престолонаследия, а находит нужным оправдывать ее ссылкой на старину? Иван Васильевич, конечно, мог назначить своим преемником внук и не ссылаясь на старину. Но такое назначение было бы только выражением его личной воли. Князь хотел утвердить свое распоряжение на основании более прочном и стойком; таким основанием представлялась ему одна старина, о которой он и возвестил торжественно в присутствии духовенства и всенародного множества. Старина, следовательно, и в Москве была надежнее личной воли князя.

 Иван Васильевич не единственный пример. Сын его, великий князь Василий, находясь при смерти, сказал жене своей: "Благословил я сына своего Ивана государством и великим княжением, а тебе написал в духовной грамоте, как писалось в прежних грамотах отцов наших и прародителей, как следует, как прежним великим княгиням шло". Нам все равно, действительно сказал эти слова великий князь или летописец заставил его так сказать. И в том, и в другом случае вывод один: люди XVI в. признают долженствующим быть то, что делалось до них; как писали прародители, так и им писать следует.

 Иван Грозный, возымев намерение венчаться на царство, так объявил об этом митрополиту и боярам: "По твоему, отца своего митрополита, благословению, и с вашего боярского совета, хочу прежде своей женитьбы поискать прародительских чинов как наши прародители, цари и великие князья, и сродник наш великий князь Владимир Всеволодич Мономах на царство, на великое княжение садились; и я также этот чин хочу исполнить и на великое княжение сесть". Чтобы вступить на царство, Грозному понадобились прецеденты и из самой почтенной древности, с Владимира Мономаха. Когда царь говорил эти слова, ему было всего 16 лет; можно думать, что они были ему внушены. Это ничего не изменяет в существе дела. Если царь говорил под чьим-либо влиянием, это служить все же указанием, что в представлении людей Московского государства понятие о долженствующем быть соединялось со стариной. Приступая к составлению нового Судебника, царь благословился у митрополита и всего освященного собора "судебник исправити по старине". Все содержание Судебника представляется Ивану Грозному стародавним обычаем, а вовсе не актом его личного усмотрения. Таким же стародавним обычаем представляется ему и вся его политическая деятельность. В переписке с Курбским он дает такое объяснение своим самовластным действиям: "Самодержавства нашего почин от великого князя Владимира", мы родились на царстве, а не чужое похитили". Российские самодержавцы изначала сами владеют всем царством, а не бояре и вельможи. Доселе русские владетели не давали отчета никому, но повольны были подвластных своих жаловать и казнить, а не судились с ними ни перед кем". Таким образом и Иван Грозный не создал в Москве самодержавия: если он царствовал самовластно, казнил по усмотрению, то только потому, что так было изстари, так пошло от Владимира Святого.

 Указывая на такое значение обычая, мы вовсе не утверждаем, что в Московском государстве действуют одни старые обычаи. Из сказанного следует только, что значение права, в смысле обязательной общей нормы, признается прежде всего за обычаем: правом считается то, что освящено соблюдением. Это - первоначальное воззрение; но оно живо еще и в XVI в. Признание за волей государя способности творить правоявление вторичное, оно возникает на глазах истории и развивается весьма медленно. Еще в XVI в. великие князья московские находят нужным оправдывать свои распоряжения ссылкою на старину. Ясно, что еще нет сознания о том, что воля их, как субъекта верховной власти, творит право. В Московском государстве самые важнейшие вопросы государственного быта не были определены уставами. Московские великие князья, когда зашла речь о престолонаследии, о правах князя, ссылаются на старину, а не на устав. To же надо сказать и о порядке государственного управления. He только княжеская дума, но даже и царская не имеют устава. Если князья не спешат с своими определениями по вопросам, так близко их касающимся, то что же сказать о гражданском и уголовном праве? Понятие собственности, способов ее приобретения и утраты, наследства, все семейные отношения понятие о возникновении обязательств из договоров и правонарушений, понятие о том, что убийство и татьба суть преступления и подлежат наказанию, все это такие понятия, которые возникли из обычаев и существовали гораздо ранее, чем появились князья Рюриковичи.

 

II. Уставная деятельность князей

 

Второй источник права составляют княжеские уставы. Одним из главных предметов деятельности князей был суд. По общему правилу суд ведал сам князь, но не будучи в состоянии везде судить сам, он посылал своих мужей для производства суда, а сам определял, каким образом им судить, какие делать взыскания и проч. В виде исключения князья жаловали различные привилегии отдельным лицам, напр., освобождали их от суда своих мужей и от даней. На эти привилегии выдавались грамоты. К числу постановлений князей относятся, далее, их духовные завещания, в которых они распоряжались своим имуществом и определяли порядок преемства престола. Наконец, князь, как представитель силы, завоевывает волости и, как победитель, налагает на побежденных условия подчинения, облагает их повинностями. Таковы предметы, которых касается древнейшая княжеская уставная деятельность. Распоряжения князей и царей не носят еще наименования закона, для них существуют другия названия: устав, урок, позднее - указ, уложение.

 Устав - древнейшее слово. По летописи уже Ольга, идя к Новгороду, "уставила по Мсте погосты и дани". Она же, покорив древлян, поехала по древлянской земле, "уставляюще уставы и уроки". По смерти Ярослава сыновья его собрались и "уставили" судить на тех же основаниях, на каких судил и отец их.

 Слово урок встречается в Русской Правде в смысле установления. В Академическом списке сказано, что платеж вирнику есть "урок Ярославль". В договорной грамоте великого князя рязанского с братом читаем: "А мне, великому князю, в душегубстве и в разбое... твоих людей судити и казнити воля во всем. А на ком урку что яз, великий князь, продажи своему наместнику, и в том уроце твоему третчину треть". Уркать - урекать = назначать.

 Указ - есть приказ князя, уложение - его установление. Первоначально уставы были словесные распоряжения князей. С распространением грамотности их стали записывать, но для памяти, а не потому, что письменная форма была необходима. От письменной формы распоряжениям князей стало усвояться наименование грамот. Отсюда - уставные грамоты, жалованные грамоты, память и проч. Но эти древнейшие продукты княжеской уставной деятельности не обладали вполнив признаками современного закона. Закон действует до его официальной отмены, княжеские же грамоты, уставные и жалованныя, нуждаются в последовательных подтверждениях преемников того князя, которым они даны. Закон в наше время публикуется во всеобщее сведение; княжеские же уставы доводились до сведения только тех лиц, которых они непосредственно касались. Древнейшие указания на публикацию едва ли древнее XVI в.; но и в это время объявление указов народу не составляло общего правила, а применялось только к некоторым из указов. По содержанию большинство дошедших до нас от древнейшего времени княжеских грамот представляют не общие нормы права, имеющие действовать на пространстве всего княжения, a частные распоряжения, определяющие права и льготы отдельных лиц или отдельных общин. Только с конца XV в. замечается объединяющее направление законодательства. Прежде всего оно выразилось в судных грамотах вольных городов Пскова и Новгорода, затем уже и в московских судебниках 1497 и 1550 годов. Но и судебники не уничтожают прежде данных уставных грамот, а допускают их существование на ряду с собой. Судебник действует только там, где нет уставных грамот, и по вопросам, не разрешенным грамотами.

 Но судебники и грамоты далеко не содержат всего права, действовавшего в их время.

 Московское государство управлялось не законами, в настоящем смысле этого слова, а усмотрением; не уставы и уложения государей предшествуют практике, а практика уставам. В уложения и судебники заносится то, что уже выработалось практикой. Это и разумел Иван Грозный, когда брал благословение у митрополита и всего освященного собора "исправить судебник по старине".

 Ни одно уложение не передает всего действовавшего в старое время права. Да мы и думать не можем, чтобы московское правительство могло даже желать точно определить в каком-либо уставе начала своей деятельности. Это стеснило бы его усмотрение, да и самая задача эта совсем не была в духе времени. Читая древние уложения, надо всегда помнить, что остается еще некоторый плюс, действовавший на практике и существенно пополнявший эти уложения, но нам неизвестный. Первый Судебник, например, запрещает посулы, но не определяет никакого за них наказания. Значит ли это, что взяточничество не наказывалось в XV веке? Едва ли. Невозможно допустить, чтобы такой государь, как Иван Васильевич, или сын его Василий, не опалялся, когда узнавал о нарушении воспрещения брать посулы, и не наказывал ослушников. Второй Судебник определяет уже и наказания за принятие посулов. Мы думаем, что эти наказания не вновь установлены вторым Судебником, a практиковались и ранее первого судебника, но не были в него записаны.

 Ho раз Судебник определил наказания, значит ли это, что не налагалось других наказаний, помимо перечисленных в Судебнике? Опять - едва ли. Судебник определяет за взятие посулов, между прочим, и торговую казнь, но для низших чинов судебного ведомства, начиная с подьячего; дьяки же, бояре и окольничие торговой казни не подлежали. А иностранцы рассказывают, что при царе Борисе и дьяков, не пользовавшихся особенным расположением власти, возили по городу и секли, привесив им на шею мешок со взяткою (Соловьев, VIII, 61). Так называли не всех дьяков, а только тех, которые не пользовались расположением власти. Отсюда должно заключить, что так действовали не на основании какого-либо неизвестного нам уложения, отменившего постановления Судебника, а на основании усмотрения.

 Приведем еще пример. Наш первый юридический сборник, Русская Правда, почти совсем не знает государственных преступлений. Древнейшему времени известны, главным образом, преступления, направленные против прав частных лиц. Это совершенно понятно и объясняется тем, что слабое при своем возникновении государство не успело еще прийти к сознанию своих специальных интересов и подумать об установлении особых мер для их охранения. С течением времени, однако, и именно по мере того, как развивалась идея государственности, такая особая охрана возникла. Спрашивается, как же появились виды государственных преступлений и определилась мера их наказуемости? Начали ли князья с установления состава этих преступлений и определения наказаний за разные их виды? Нисколько. Князья наказывают преступников этого рода по усмотрению, ничего не определяя законодательным путем. Здесь господствует такой же произвол, как в былые времена в частной мести. Для примера остановимся на государственных преступлениях в тесном смысле этого слова. По этим преступлениям и суд-то не всегда имел место. Дело нередко решалось без всяких форм суда: князь "опалялся" и назначал по своему усмотрению наказание.

 Первое общее указание на преступления этого рода можно видеть только вт. Судебниках. Но относящееся сюда определение Судебников сделано как бы мимоходом; оно так кратко, что не дает никакого понятия о действительном положении дела. О государственных преступлениях Судебники говорят, перечисляя преступления против частных лиц и церкви. "А государскому убойце и коромольнику, церковному татю, и головному, и подметчйку, и зажигальнику, ведомому лихому человеку, живота не дати, казнити его смертною казвию.", говорит первый Судебник. "Государский убойца" не есть убийца князя, это убийца своего господина, так как государь, на языке того времени, означает вообще господина. К государственным преступлениям можно относить только одно выражение "коромольник". Но и это выражение не имеет точно определенного и специального значения какого-либо вида государственных преступлений. Переводчик Градских законов воспользовался этим словом для передачи слова turba, которое он перевел так: крамольницы или мятеж творящие. Но в XVI, а, может быть, и в XV веке и даже ранее, это слово стало употребляться не в одном только смысле мятежа. В указе 1582 г. крамола употребляется в смысле ябеды, Крамольник тот, кто лжет на суде, говорит не по делу, продает своего доверителя, возбуждает дела, уже решенные, и пр. Если это будет лихой человек, если он продаст своего доверителя и так будет вести дело, что его обвинят, в таком случае он подлежит смертной казни. Слово крамола не имеет, следовательно, специального значения мятежа или измены, в смысле государственного преступления; оно обозначает и проступок частного поверенного, нарушившего данную ему доверенность. Статью Судебников можно понимать и в этом последнем смысле, вовсе не относя ее к преступлениям государственным. Но в указе 1582 года есть и такое выражение: "а назовет (ябедник, крамольник или составщик) кого вором, а убивства или кромольи рокоша на Царя Государя не доведет, и того самого казнити смертию". Здесь крамола поставлена рядом с рокошем, то-есть, с восстанием. В виду любви старого языка к повторениям, можно думать, что крамола употреблена здесь в смысле мятежа, a слово рокош служит только для усиления этого понятия.

 Таким образом, указ 1582 года одинаково употребляет слово крамола для обозначения как преступлений против частных лиц, так и преступлений против государства. Если мы, в виду этого, допустим, что и Судебники разумеют под крамолой не только преступление против частных лиц, но и государственное, именно измену и восстание против царской власти, то все-таки понятие этого государственного преступления является не обособленным от измены частному доверителю и карается нисколько не строже. Второй Судебник к "коромольнику" прибавляет еще "градского сдавца", т.е. военачальника, сдавшего город прежде истощения всех средств защиты. Вот и все. Преступления против жизни главы государства, его здоровья, личной неприкосновенности, оскорбление его словом и т. д. - вовсе в Судебниках не упоминаются. В XV и даже XVI веке государственные преступления, судя по Судебникам, отличаются чрезвычайно слабым развитием. Те, о которых упоминают Судебники, наказываются не строже, чем такие же действия, совершаемые против частных лиц.

 Так ли было в действительности? Совершенно наоборот. Действительность представляет государственные преступления в значительном развитии, но не на основании уставов, а путем практики. И до, и после Судебников, московские князья карают такие действия, которые нельзя подвести не только под Судебники, но даже и под Уложение 1649 года, сделавшее в этом отношении большие успехи, и карают такими казнями, которых нет ни в каком уставе. Наши летописи полны указаниями на эту практическую деятельность московских государей, благодаря которой сложилось чрезвычайно широкое понятие о государственных преступлениях, господствовавшее в XV и последующих веках. Мы не будем приводить практики из второй половины царствования Ивана Грозного; произвольность ее достаточно известна. Ограничимся несколькими примерами из царствования государей, деятельность которых не доходила до такого необузданного самоуправства.

 В 1471 году великий князь Иван Васильевич опалился на Борецкого и еще трех новгородцев и велел казнить их смертию за то, что они за короля задаваться хотели. На каком это основании? Новгородцы были в договорных отношениях со своими князьями. На основании договоров, у них княжили то тверские, то московские князья; могли княжить и литовские, так как в выборе князя они были вольны и обязательства - постоянно признавать своими князьями князей тверского или московского дома - на себя не принимали. Впервые такое обязательство встречаем в договоре с Иваном Васильевичем, заключенном в 1471 году) уже после того, как было обнаружено намерение Борецких задаться за короля. Но и в этом договоре смертной казни за намерение отступить от московских государей не положено. Почему же наказаны были четыре новгородца за намерение задаться за короля, и именно смертною казнью? Так нравилось великому князю, это дело его усмотрения.

 В 1499 году великий князь Иван Васильевич заключил в тюрьму двух псковских посадников, бывших в числе послов от Пскова, по поводу назначения великим князем особого князя Новгороду и Пскову в лице сына его Василия.

 Послы просили не назначать Пскову особого от Москвы князя. В чем тут московский государь усмотрел преступление? Единственно в смелости говорить против его распоряжения. Было ли каким-либо уставом запрещено возражать князю? Никаким. Наоборот, мы знаем, что тот же Иван Васильевич даже любил "встечу" *(1). A здесь возражение псковичей не понравилось ему, и он опалился. Это опять дело его усмотрения.

 В 1497 году великий князь казнит мучительными казнями, о которых не знает изданный им Судебник, сторонников сына своего Василия и противников внука Дмитрия, а в 1499 г. наоборот, сторонники Дмитрия приговариваются к смертной казни; года два спустя, и сам Дмитрий венчанный наследник престола, заключается в тюрьму, где и умирает. В чем могла состоять его вина и какой суд осудил его? Все решено усмотрением великого князя *(2).

 Так же произвольно ссылают, заключают в тюрьмы, казнят торговою казнью и лишают жизни правительница Елена и бояре в малолетство Ивана Грозного. Иван Грозный вырос в этой практике. Произвол в наказании государственных преступников он должен был рассматривать, как дело самое обыкновенное. Еще 13-ти лет он приказывает псарям своим схватить неугодного ему первосоветника царского, князя Андрея Шуйского. Псари убили Шуйского. Года два спустя, Афанасию Бутурлину режут язык за невежливые слова. Преступления невежливым словом не знает даже Уложение. При царе Феодоре вдовствующая царица Марья была лишена свободы, пострижена в монахини и заключена в Выксинскую пустынь за недостаточный надзор за сыном своим, царевичем Дмитрием, который, играя ножом, в припадке падучей болезни, сам закололся. Опять преступление неизвестное ни одному уложению. Царь Борис опалился на Богдана Бельского и велел своему врачу вырвать его длинную и густую бороду. За что? историки не знают (Соловьев, VIII, 64). Но в чем бы ни провинился Бельский, наказание, которому он подвергся, не установлено ни одним уложением. Это московская практика. В 1547 году; в Петров пост псковичи послали к Ивану Грозному, тогда еще 17ти летнему юноше, 10 человек послов с жалобой на Турунтая, наместника псковского. Жалобщики били челом государю на сельце, на Островке. "И государь опалился на пскович сих, рассказывает летописец, бесчествовал, обливаючи вином горячим, палил бороды и волосы, да свечи зажигал, повелел их покласти нагих по земли".

 Судебники и Уложение 1649 года вычисляют множество случаев употребления пытки, но нигде не говорят о применении ее к расследованию политических преступлений; a между тем она постоянно применяется к делам этого рода и в таких формах, какие только приходили в голову человеческой изобретательности. Внешний вид уставов. В древнейшее время письменная форма устава не была необходима. Довольно было словесного приказа. С течением времени их стали записывать для памяти, и назывались они "памятями" или "грамотами". Подписи князя не требовалось. Обыкновенно подписывался дьяк писавший грамоту. В важных случаях прикладывали печать. На договорах князей между собой иногда подписывался митрополит *(3).

 

III. Договоры

 

Третий также очень обильный источник возникновения права в древнее время составляет соглашение договаривающихся сторон касательно начал, имеющих определять их взаимные отношения. Договор в этом смысле выходит за пределы известных нам в современном гражданском быту договоров. Эти последние определяют отношения сторон на основании существующего уже права. Нового права они не созидают, а только применяют действующее к известным лицам и отношениям. В древнее время роль договоров была гораздо шире, они не применяли только известное уже право, а установляли его вновь.

 Это особенная роль договоров в древнее время стоит в тесной связи в отсутствием законодательной власти, в настоящем смысле этого слова, и с преобладающим образованием права путем обычая. Обычай, как мы видели, идет от действий автономной воли частного человека. Та же автономная воля во всех тех случаях, которые не определены еще обычаем или относительно которых он не ясен или спорен или, наконец, когда он ей не нравится, и она желает отступить он него, определяет свои отношения соглашением и этим путем творит новое право. Это древнее свое значение договоры сохранили и в настоящее время, но только в международных отношениях. Здесь они по прежнему творят новое право. И причина, вызывающая это, прежняя: отсутствие законодательной власти. Область действия договоров, как источников права, в древнее время была гораздо шире. Они встречаются с этим творческим значением не только в международных сношениях, но и внутри государства: разные составные его элементы определяют свои отношения путем договоров. В Германии, например, такие договоры заключаются между сословиями (Landstande) и государями (Landesherren), в Англии между королями и рыцарством, у нас между городами и князьями. Но и это еще не все. Даже отдельные лица, определяя свои частные отношения путем договоров, творили для себя новое право, не известное обычаям и уставам.

 Но договоры имеют для нас и другое значение. Иногда они определяют отношения сторон на основании существующего уже обычного права. В этом случае нег творчества нового права; договоры только формулируют и скрепляют соглашением уже существующее. Но зачем же нужно скреплять существующее право? Необходимость такого формулирования и скрепления обусловливается некоторой свойственной всякому обычному праву неопределенностью. Обычное право познается из отдельных действий, из соблюдения, но оно не формулировано в точные положения. При этом условии, естественно, понимание начал обычного права может быть спорно. Чтобы поставить его вне споров и сомнений, оно формулируется договорами и скрепляется обоюдным соглашением сторон. Здесь мы имеем дело с конкуренцией двух источников: обычая и соглашения.

 Наконец, договоры содержат в себе иногда и просто указания на существующие порядки, ничего относительно их не установляя.

 В наших древних памятниках договоры называются: миром, рядом, докончанием, целованием. Олег посылает мужей своих "построити мира и положити ряд меж русью и грекы".

 Мы имеем несколько видов договоров: 1) договоры русских князей, как представителей русской земли, с иностранными государствами; такие договоры называются международными; 2) договоры между князьями различных русских областей, договоры междукняжеские; 3) договоры между составными злементами одной и той же волости, между народом и князем.

 

IV. Вечевые постановления

 

Четвертый источник права составляют постановления веча. Древнейшие из них до нас не дошли; только в летописях находим краткие указания на вечевые постановления относительно условий призвания князей, заключения мирных договоров и проч. Дошли до нас только вечевые грамоты Пскова и Новгорода.

 Точное определение времени составления псковской судной грамоты представляет большие затруднения. В начале грамоты сказано: "Ся грамога выписана из вел. кн. Александровы грамоты, и из князь Констянтиновы грамоты, и из всех приписков псковких пошлин по благословению отец своих, попов всех 5 соборов и священноиноков, и дияконов, и священников, и всего божия священства, всем Псковом на вечи, в лето 6905".

 6905 год есть 1397. Но пятый собор в Пскове был учрежден только в 1462 г. Это противоречие можно примирить двумя предположениями. Во-2-х, тем, что переписчик ХI-го века, снимавший копию с грамоты после 1462 года, когда в Пскове было уже 5 соборов, счел ошибкой то, что в грамоте говорится о меньшем числе их, и написал "5 соборов". Во-2-х, тем, что грамота могла быть составлена действительно после учреждения 5-го собора и в год написания грамоты вкралась ошибка от небрежности переписчика. Он написал ( ***) вместо того, чтобы написать ( ***). В первом случае год составления грамоты будет 1397, во втором 1467.

 Затем возникает вопрос, кто были эти князья, Александр и Константин, грамоты которых вошли в состав псковской? В Пскове встречаются два князя Александра: Александр Невский в 1263 и Александр Михайлович Тверской в 1399. Более вероятия приписать грамоту первому. Митрополит Киприан, живший в XIV веке, в послании своем кт новогородцам, называет Александра, упомянутого в псковской грамоте, великим князем. Это и служит основзнием для заключения, что Александр грамоты есть Александр Невский. Мит. Киприан не почтил бы Александра тверского именем великого князя, так как он находился во враждебных отношениях с московскими князьями и был ими гоним и преследуем. Древнейшие основы псковской грамоты восходят, таким образом, к памятнику первой половины XIII века.

 Относительно князя Константина мы имеем еще более смутные сведения. Этот может быть Константин Дмитриевич 1433, брат вел. кн. московского Василия Дмитриевича.

 Текст псков. суд. грамоты дошел до нас в одном только списке. Он издан Мурзакевичем ст, facsimile, перепечатан с примечаниями в хрестоматии Буданова. В Акт. Экспед. напечатана небольшая часть грамоты, извлеченная из летописи, хранящейся в московской синодальной библиотеке. По недосмотру она названа новогородской записью о церковном суде (т. I, N 103).

 Псковская грамота содержит богатый материал для изучения гражданского права, уголовного и судопроизводства. Прекрасное исследование о гражданских законах псковской судной грамоты написано проф. Энгельманом.

 Относительно возможных в будущем изменений в грамоте установлен такой порядок: "А которой строке пошлинной грамоты нет, и посадником доложити города Пскова на вече, да тая строка написать. А которая строка в сей грамоте не люба будет господину Пскову, ино та строка вольно будет выписать вон из грамоты" Ст. 108.

 Новгородская судная грамота была составлена тоже на вече. Об этом говорится в самом ее начале: "Доложа господы великих князей, великого князя Ивана Васильевича всея Руси и сына его, великого князя Ивана Ивановича всея Руси, и по благословению нареченного на архиепископство великого Новагорода и Пскова священноинока Феофила, и покончаша посадники ноугородские, и тысяцкие ноугородские, и бояря, и житьи люди, купци, и черные люди, вся пять концов, весь государь великий Новгород на вече, на Ярославле дворе". Первая строка приведенной надписи не принадлежит к первоначальному составу грамоты. Эта надпись была сделана после 1471 года. В 1471 году в Новгороде возникла мысль отложиться от вел. кн. московского и задаться за вел. кн. Литовского. Начатая по этому поводу война с Новгородом кончилась в пользу вел. кн. Ивана Васильевича. В заключенном после этой войны мире находим такое условие: "А что грамота докончальная в Новгороде промеж себя о суде, ино у той грамоты быти имени и печати великих князей". В первоначальной редакции новогородской судной грамоты, следовательно, имени великих князей не было. Она была составлена новогородцами только "промеж себя" без утверждения великих государей. Переписка грамоты на имя великих князей совершилась в 1471 году или в следующем. Но когда была составлена грамота на вече, этого мы не знаем. Можно думать, что это произошло около половины XV века. Если бы грамота была очень старая, московский князь едва-ли бы обратил на нее внимание и стал требовать переписки ее на свое имя.

 Новгородская грамота дошла до нас тоже в одном только списке и, к сожалению, неполном. Она не имеет конца. Дошедшая до нас часть содержит постановления об организации и порядке суда.

 Список, напечатанный Карамзиным, т. V. пр. 404" и в АктАрх. Эксп., т. I, N 92" имеет в своем основании один и тот же оригинал.

 

V. Византийское право

 

Принятие христианства имело своим необходимым следствием перенос в Россию памятников византийского церковного права. Для потребностей церковного управления к нам получили доступ два греческих номоканона: в 50 титулов и в 14. Номоканон в 50 титулов составлен из двух сборников, приписываемых Иоанну Схоластику (VI в.). Первый из этих сборников канонического содержания: это свод церковных правил, расположенный в 50 титулах; второй - сборник светских законов по делам церковным; он заключает в себе выборку из разных новелл и состоит из 8 глав. Второй, позднейший по времени номоканон в 14 титулов, приписываемый патриарху Фотию (883), также состоит из канонов и светских законов. В IX веке этот номоканон был только пересмотрен и дополнен постановлениями шестого и седьмого вселенских соборов и соборов, бывших при Фотии; первоначальную же редакцию его относит ко второй четверти VII в.

 В виду зависимости нашей церкви от константинопольской, она должна была подчиняться тем же правилам, какие действовали в церкви греческой, а потому греческие номоканоны и признавались у нас действующим церковным правом. Русские епископы во всех случаях, восходивших на их решение, обращались за ответом к номоканону. По вопросу о правах усыновленного митрополит Киприан отвечал: "и аз, воззрев есмо в номоканун, да изнашел есми правило..." Наши канонисты думают, однако, что до митрополита Кирилла II в славянском переводи у наг существовали и употреблялись номоканон в 50 титулах и номоканонт, в 14 титулах, но в древнейшей доФотиевской редакции. Фотиев же номоканон сделался у нас известен в славянском переводе только со времени получения из Болгарии нового списка кормчей, о чем митр. Кирилл и заявил на Владимирском соборе 1274 года. Павлов, Первоначальный славянорусский номоканон.

 Помимо памятников церковного законодательства, у нас были известны и византийские сборники светского права: эклога и прохирон.

 Эклога издана в 741 году импер. Львом Исаврянином и сыном его, Константином. В истории византийского права Льву Исаврянину принадлежит роль смелого реформатора (Васильевский в Ж. М. Н. Пр. за 1878 г., N 10-й). Преобразования его имели место в области религиозной и гражданской. В области религиозной он не касался догматов, а только внешнего проявления религиозного чувства: икон, мощей, монастырей. Он ограничил число монастырей, отнял у духовенства общественное обучение и подчинил общим налогам церковные имущества. В области гражданской законодательство его коснулось крестьян, положение которых он улучшить, семейного права, постановления которого он старался привести в согласие с воззрениями церкви на брак, и, наконец, уголовного права.

 Важнейшим памятником законодательства имп. Льва является эклога. Она носит такое заглавие: "Избрание законов вкратце, учиненное Львом и Константином, мудрыми и благочестивыми царями, из институций, дигест, кодекса и новых постановлений великого Юстиниана, с исправлением в смысле болыпого человеколюбия". Повод к изданию этого сборника объяснен в предисловии так: "законоположения прежних царей содержатся во многих книгах и заключающийся в них разум для одних трудно постижим, а для других и совершенно недоступен... Посему мы сочли приличным, чтобы в этой (одной) книге частью сообразно с тем, что содержится в тех книгах благоприличного, частью сообразно с тем, что мы вновь постановили, были более ясно и кратко изложены решения относительно дел, чаще всего встречающихся..."

Эклога состоит из 18 титулов или граней. Первые 16 посвящены гражданскому праву. Правила о браке и приданом помещены в трех первых титулах, в 4-м речь идет о дарении, в 5 и 6 - о наследовании по завещанию и без завещания, в 7 - об опеке и попечительстве, в 8 - об отпущении рабов на волю, в 9 по 13 - об обязательствахи, в 14 - о свидетелях, в 15 - о заимообразных сделках, в de castrense peculio vel quasi castrense. Уголовное право содержится в 17-м титуле, в 18 речь идет о разделении военной добычи.

 Обещание предисловия, в котором возвещено исправление прежнего законодательства, всего более оправдывается постановлениями о браке. Здесь наблюдается некоторое стремление возвысить положение жены в семье: для вступления детей в брак необходимо и ее согласие. Отменяется конкубинат: с конкубиной надо вступить в брак, или отпустить ее. Случаи развода очень стесняются. Наконец, дозволены браки между лицами разных исповеданий. Важные изменения встречаются и в наследственном праве. После смерти мужа все права его, по отношению к имуществу и детям, переходят на пережившую его жену: дети должны состоять в ее воле и во всем ей подчиняться. Родителям дано право наследовать впереди боковых родственников. Уголовный титул изобилует телесными наказаниями и даже членовредительными, но и в нем замечается некоторое движение вперед: телесные наказания заменяют иногда смертную казнь, которая назначалась прежними законами.

 Реакция против реформаторского направления, выразившегося в законодательстве Льва Исаврянина, началась уже при имп. Льве Хозарском. Во главе партии ненавистников нового направления выступила имп. Ирина, стоявшая на стороне обрядности, икон и монахов. Но реформы возбуждали противодействие не при одном только дворе. Монахи, простой народ и особенно женщины с ужасом отвращались от нововведений, которые, казалось им, подрывали самые основы христианской веры.

 Борьба старого с новым продолжалась около 100 лет. Противники реформ не ограничились восстановлением поклонения иконам: они шли против всех нововведений эклоги. В царствование Василия Македонянина многие из них были не только отменены, но и осуждены. В отмену эклоги Василий Македонянин издал новую ручную книгу законов, прохирон. Мотивы издания так объяснены им во введении: "Скажет кто-нибудь: так как наши предки оставили нам нечто подобное, то почему бы не успокоиться на этом сокращении и зачем было прибегать нам ко второму избранию?.. Следует знать, что это такт. называемое руководство содержало не столько избрание, сколько извращение добрых законоположений, допущенное намеренно собирателем... Посему еще нашими предшественниками это прежнее руководство было отвергнуто, хотя и не вполне, а сколько это требовалось".

 Этот второй сборник, составленный в 870 году, есть возвращение к началам Юстинианова права; только в области уголовного законодательства он повторяет эклогу.

 Прохирон действовал до падения Восточной империи. Ho несмотря на формальную отмену эклоги, ею продолжали руководствоваться и после издания прохирона. В греческих сборниках сводов церковных постановлений на ряду с правилами святых отцов и учителей церкви помещались и оба краткие руководства: прохирон и эклога. Знаменитый флорентийский кодекс, содержащий греческий номоканон. заключает в себе и лучший список эклоги.

 Возникает вопрос, с какого времени эти сборники сделались известны у нас? В греческих оригиналах они, конечно, находились в руках первых епископов греков. Что касается славянских переводов эклоги и прохирона, то наши древния кормчия содержат в себе не полные переводы этих памятников, a только переводы некоторых отрывков из них. Такое состояние дошедших до нас древнейших кормчих не мешает, однако, проф. Павлову утверждать, что в состав первоначального славяно-русского номоканона несомненно входили эклога Льва Исаврянина и прохирон Василия Македонянина (81). Это предположение почтенного ученого подтверждается и составом пространных списков Русской Правды, некоторые статьи которых могут быть объяснены лишь действием в нашей практике соответствующих этим статьям правил эклоги. Влияние на практику церковных судов постановлений эклоги можно, однако, допустить и при наличности в первое время одних греческих текстов.

 Полный перевод прохирона находится в сербской кормчей, полученной митр. Кириллом изт. Болгарии. В печатной кормчей помещены прохирон под названием градских законов и эклога под заглавием: Леона царя премудрого и Константина верною царю главизны о совещании обручения, и о брацех, и о иных различных винах. Прохирон составляет 48 главу печатной кормчей, эклога - 49. В русском переводе эклоги есть некоторые отступления от оригинала. Перевод состоит не из 18, а только из 16 зачатков или титулов. Эта разница произошла от того, что 12-й титул об эмфитевзисах выпущен; 17-й же присоединен к 18-му. Затем есть разница и в порядке расположения титулов.

 Влияние светских византийских сборников на русское право, главным образом, обусловливалось подсудностью духовным судам вопросов брачного права и права наследственного. При решении этих вопросов духовенство, конечно, обращалось не к народным обычаям, а к постановлениям византийских императоров. Эта практика церковных судов и оставила свой след в пространных списках Русской Правды.

 Кроме указанных византийских сборников в русских кормчих находится еще юридический памятник, известный под именем "закона судного людям" или "судебника царя Константина". Существуют две редакции закона судного: пространная и краткая. Краткая - есть славянская переработка 17-го титула эклоги с небольшими заимствованиями из других титулов. Пространная заключает в себе. кроме того, еще извлечения из законов Моисеевых.

 

VI. Ханские ярлыки

 

К числу источников права относятся также ханские ярлыки. Княжения русские были завоеваны татарами, под влиянием которых произошли изменения в некоторых областях права. Татары во время своего господства считали русскую землю своим владением и на этом основании распоряжались ею, как хотели. Волю свою они выражали в ярлыках, которые давали князьям и духовенству. Ярлыки, даваемые князьям, касались определения прав князей на известный стол. Князья нередко спорили о княжении в том или другом городе и прогоняли друг друга. He имея возможности одолеть противника своими собственными силами, они обращались за помощью в Орду. Орда признавала за известным князем право на известный стол и выдавала ему ярлык на княжение. Об этих ярлыках говорится во многих местах летописи, но ни одного из них к нам не дошло. Другой род ярлыков - это ярлыки, даваемые духовенству (митрополиту, епископам и т. п.). Завоевав Русскую землю, татары, однако, не преследовали православие и русское духовенство, они покровительствовали ему и просили усердно молиться Богу за них. Вследствие такого отношения к духовенству, татары выдавали ярлыки епископам и митрополитам, в которых освобождали их от дани, признавали за ними право суда в принадлежащих им владениях, запрещали баскакам (татарским чиновникам) въезжать в имения духовенства и проч. Ярлыки, даваемые духовенству, сохранились до нашего времени. Они собраны и напечатаны Григорьевым. Приводим для примера ярлык, данный митрополиту Ионе: "Тайдулино слово. Где сей Иона митрополит, молебник, за нас молится от первых добрых времен и доселе, також и иные церковные молебны, ино не надобе им никоторая пошлина и не емлют у них ничего, занеже они молитву творят за нас Богу".

 Особенно важен ярлык, данный первому русскому митрополиту, поставленному после разорения Киева, Кириллу, основавшему православную епископию в столице ханов; он получил от Менгу Темира жалованную грамоту такого содержания: черное духовенство и белое, a также сыновья и братья последнего (живущие в одном доме) освобождаются от всяких даней и повинностей денежных и натуральных. Церковные земли и люди объявляются неприкосвенными. На церковных людей, к которым причислены мастера и всякие слуги и работники, не могут быть возложены никакие службы и работы светскими властями. Все принадлежности богослужения объявлены неприкосновенными. За хулу против православной веры возвещена смертная казнь. To же наказание угрожает и за всякое нарушение предоставленных духовенству привилегий. Рум. Собр. II, N 2. С таким ярлыком в руках русское духовенство не только было независимо от местной княжеской власти, но даже ограничивало ее. He только татарские баскаки, но и русские князья не могли облагать духовенство повинностями, не могли касаться его вод и земель, не могли проявлять свою власть над его слугами и работниками. Переселение митрополитов на север совпадает с моментом формального признания полной независимости духовенства от русской светской власти. Это привилегированное положение вспоминалось нашему духовенству еще в XVI в. Когда при вел. князе Иване Васильевиче был возбужден вопрос о секуляризации церковных имуществ, духовный собор обсуждавший этот вопрос, в своем ответе царю, между прочим, говорит: "Мнози и ог неверных и нечестивых царей в своих царствах от св. церквой и от свящ. мест ничто же не имаху, и недвижимых вещей не смели двигнути, и судити, или поколебати... и зело по св. церквах побораху, не токмо в своих странах но и в Российском вашем царствии, и ярлыки давали" Карамзин, VI, пр. 622). Независимое положение, упроченное за духовенством ханскими ярлыками XIII века, служит ему средством в борьбе ст. московскими вел. князьями даже в ХVI-м.

 

Русская правда

 

Этот памятник древнейшего русского права был открыт Татищевым в Новгородской летописи письма исхода XV века. Татищев оценил его важность, выписал из летописи, перевел, снабдил примечаниями и представил в 1738 году в Академию Наук. Там Русская Правда оставалась без движения почти в течение 30-ти лет, и только Шлецер отдал ей должное и впервые напечатал в 1767 году. С этого времени она сделалась предметом изучения.

 Списки Русской Правды находятся вт, новгородских летописях, в кормчих книгах и в сборниках разного рода статей, которые содержат вт, себе, между прочим, и целый ряд юридических памятников, например: судебник царя Константина, извлечение из книг Моисеевых, договор смоленского князя Мстислава с немцами, устав о мостовых и пр., а между ними и Русскую Правду Некоторые из сборников этого рода носят наименование "Мерило Праведное".

 В настоящее время известно более 50 списков Русской Правды. Перечислим важнейшие из напечатанных в порядке древности письма тех рукописей, в которых эти списки были найдены.

 Список Синодальный находится в кормчей, принадлежащей московской Синодальной библиотеке. Из предисловия кормчей видно, что она написана в конце XIII века повелением новгородского князя Дмитрия и "стяжанием боголюбивого архиепископа новгородского Климента" и положена вт, Софийской новгородской церкви "на почитание священником и на послушание крестьяном и собе на спасение души". В этой кормчей, после уставов вселенских и поместных соборов, находятся статьи, относящиеся до России; среди них помещена И Русская Правда под заглавием: Суд Ярославль Володимирица. За Русской Правдой идут: устав св. Владимира о церковных судах и устав новогородского князя Святослава о десятинах. Рукопись Синодальной кормчей по письму относят к исходу XIII века.

 Этот список напечатан в I томе Русских Достопамятностей за 1815 г., перепечатан проф. Мрочек-Дроздовским в его Исследованиях о Русской Правде вып. II, 1885 г., и принят в основание систематического издания Калачова в его исследовании о Русской Правде 1846 г. Это древнейший список Правды по письму. Он может служить одним из образцов древнейшей по письму ее редакции, но далеко не лучшим. Переписчик этого экземпляра имел под руками оригинал с значительными описками и присоединил к ним новые.

 Гораздо лучше этого списка некоторые позднейшие. Из них относятся к тому же роду списков: Троицкий; он находится в сборнике, известном под именем "Мерила Праведного" и принадлежащем библиотеке Троицко-Сергиевской лавры. Сборник писан уставом конца XIV века. Русская правда помещена здесь вслед за статьею "о церковных людех и судех". Список этот напечатан Калачовым в его издании 1847 года Русской Правды по четырем спискам.

 Список Пушкинский; он находится в сборнике разных юридических статей, принадлежащем графу МусинуПушкину, и помещен здесь под заглавием: "Суд Ярослава князя и устав о всяких пошлинах и о уроцех"; конец его непосредственно сливается с так называемым судебником царя Константина. Рукопись этого сборника, по мнению Калайдовича, принадлежит XIII веку, a пo мнению Строева, к которому присоединился и Калачов, к концу XVI. Она напечатана в Русских Достопамятностях т. II, 1843 г., Дубенским, который приложил к своему изданию и объяснительный словарь речений Правды. Этот список относится к одной редакции с двумя предшествующими и замечателен многими вариантами, из которых особенно важен вариант к ст. о наследовании, который один дает возможность правильно ее истолковать.

 Весьма близок к этому списку, но в некоторых отношениях исправнее его и ближе к первоначальному оригиналу, список Археографической комиссии, написанный в половине XV века. Он находится в рукописи, содержащей в себе родословия русских князей, списки новогородских посадников и тысяцких, списки русских митрополитов, летопись Акима, епископа новгородского и несколько юридических статей, среди которых и Русскую Правду, которая помещена между церковным уставом Всеволода и судебником царя Константина. Список этот напечатан в приложении к новгородской летописи по Синодальному харатейному списку.

 Карамзинский список, принадлежащий к тому же разряду, но содержащий в себе много добавочных статей. Он находится в новгородской летописи, писан почерком XV века и напечатан в издании Калачова 1847 года.

 В упомянутом сборнике Археографической комиссии находятся еще два других списка Русской Правды, более древней ее редакции. Оне помешены в самом тексте летописи под 1016 г. после описания войны Ярослава Владимировича со Святополком, за словами: "Ярослав иде Кыеву и седе на столе отца своего Володимира нача вое свое делити: старостам по I0 гривен, а смердом по гривне, а новегородцам по I0 веем; и отпусти я домов вся, и дав им правду и устав списав, тако реши им: по сей грамоте ходите, якоже списах вам, такоже держите".

 К этому же второму роду списков относятся: список впервые открытый Татищевым и так называемый Академический, находящийся в Новогородской летописи, принадлежащей Академии Наук. Рукопись этой летописи по письму относится к концу XV века, а потому она немного моложе Археографической. Первое издание Шлецера сделано с этой рукописи. Академический список Правды был вновь напечатан Калачовым в издании 1847 года. Татищев имел под руками какой-то другой список этой Правды, до нас не дошедший, из которого и привел два важных варианта. Они воспроизведены у Калачова.

 В заключение укажу на список князя Оболенского; он взят из кормчей письма половины XVII века. Русская Правда помещена здесь под заглавием: "Суд Ярославль Володимеричя указ". Этот список служит образцом самой поздней редакции Правды; он напечатан Калачовым в изд. 1847 г.

 Издания Синодального, Пушкинского и Археографического списков представляют точное воспроизведение подлежащих рукописей. Таково же издание Русской Правды и проф. Мрочек-Дроздовского по спискам Синодальному, Чудовскому и некоторым другим. Издатель приложил к своему труду и объяснительный словарь, дополняющий словарь Дубенского.

 Кроме таких изданий, точно воспроизводящих памятник, мы имеем еще целый ряд изданий, приспособленных для учебных целей. В таких изданиях Русская Правда делится на статьи с нумерацией. Калачов еще в 1847 г. напечатал Правду по четырем характерным спискам: Академическому, Троицкому, Карамзинскому и по списку кн. Оболенского с делением их на статьи. Проф. Владимирский-Буданов в своей христоматии воспроизводит из этого издания Русскую Правду по спискам Академическому и Карамзинскому, а в примечаниях под текстом дает опыт "христоматии историко-юридической литературы, относящейся к памятнику". В этом издании можно найти, таким образом, не только два текста Русской Правды, но и высказанные в литературе мнения в целях ее толкования.

 Всего более отступает от текста рукописей издание Калачова, сделанное им 1846 г., в его Исследованиях о Русской Правде. Русская Правда не только делится здесь на статьи с нумерацией, но содержание ее приводится в систематический порядок и печатается в искусственной последовательности, а не в той, какая соблюдается в рукописях. Издатель дает сперва статьи, относящиеся к государственному праву, потом к гражданскому, затем к уголовному и наконец к процессу. Деление права на государственное, гражданское, уголовное и процессульное было совершенно не известно составителям Правды. Применение нашей современной системы к изданию древнего памятника лишает его своеобразного колорита и ни в каком, случае не заслуживает подражания. Достоинство этого издания не в его системе, а во множестве приводимых автором вариантов. В основание издания положена рукопись Синодального списка, а в примечаниях с величайшим трудолюбием и вниманием собраны варианты из 50 списков, бывших в распоряжении автора. Без пользования этим изданием невозможно изучение Правды.

 Первое деление изданных списков Русской Правды на статьи было сделано еще Татищевым. Открытый им список древнейшей Правды он разделил на 35 статей; в этом виде список этот и был напечатан Академией Наук в 1786 г. в I т. Продолжений Древней Российской вивлиофики. Списки древнейшей по письму редакции впервые были разделены на статьи в издании дерптского проф. Тобина. Этот опыт древнейшего деления Правды на статьи в нашей литературе не удержался; он был вытеснен делением, предложенным Калачовым в его систематическом издании Правды, которое потом перешло и в его издание Правды по четырем спискам 1847 г. Это деление принято в изданиях Утина и Лазаревского, Владимирского-Буданова и других.

 Деление такого памятника, как Русская Правда, на статьи есть дело большой трудности и большой важности. В делении на статьи выражается понимание смысла памятника. Что издатель соединит в одну статью, то, значит, относится к одному предмету; что он разделил, - то к разным. Но этим еще не исчерпывается возможное зло ошибочного деления. Принятое деление может оказывать влияние на позднейшие исследования. Исследователь может принять существующее деление не как выражение понимания издателя, а как нечто, принадлежащее самому памятнику, и толковать статьи именно в той совокупности и раздельности, в какой они явились у издателя. Правильное деление может явиться только в результате полного объяснения Русской Правды, а никак не предшествовать ему. Вот почему к существующим делениям надо относиться с болыпою осторожностью. Они допускают изменения.

 Эверс в своем исследовании о древнейшем русском праве следовал делению Татищева; новые издатели предпочли Калачовское, но никак нельзя сказать, чтобы все Калачовские отступления от старого деления были шагом вперед.

 Деление Тобина очень сложно. Он, во-первых, делит по заголовкам. Таких статей у него 88. Затем каждую из таких нередко очень больших статей он подразделяет на мелкие. Таких мелких у него выходит до 214. Деление по заголовкам, конечно, совершенно лишнее и позднейшие издатели хорошо сделали, что его оставили. Но в делении на мелкие статьи у Тобина есть многое, что следовало бы восстановить. Им было предложено весьма основательное деление статей: I, I5, I7, 23, 85, 88, 95 и некоторых других, на которое позднейшие издатели совсем не обратили внимания.

 В своем систематическом издании Правды Калачов пользовался 50 списками. В действительности их сохранилось гораздо более. По словам Строева число списков Правды доходит до 300. Калачов, этот большой знаток рукописей Правды, выражает, однако, сомнение, чтобы можно было еще найти списки с важными и нам неизвестными особенностями.

 Для того, чтобы изучать Правду, необходимо классификацировать ее списки. На вопросе о классификации первый остановился дерпсткий проф. Тобин в его Sammluug kritisch bearbeiteter Quellen der Geschichte Jes Russisclien Rechtes. B. I. Die Prawda Russkaia. 1844. Все списки Правды он делит на две фамилии по различию их объема и содержания. Первую фамилию составляют краткие списки, находимые в древних новогородских летописях; вторую - все остальные, пространные. Калачов в своем исследовании о Русской Правде значительно отступил от этой классификации и предложил новое основание деления. Он делит эти списки Русской Правды на 4 фамилии, но не по различию списков, a пo различию тех памятников, в которых они находятся. К I-й фамилии он относит списки, находящиеся в древнейших летописях, Новгородской и Ростовской. Это будет краткие списки. Первая фамилия Калачова случайно совпадает с первой фамилией Тобина. Ко второй Колачов относит списки кормчих так называемого Кирилловского разряда и близко подходящих к ним древних сборников, известных под именем Мерила Праведного; к третъей - списки позднейших (софийских) временников; к четвертой - списки позднейших сборников отдельных статей весьма различного содержания. Разделив все списки Русской Правды на четыре фамилии, автор указывает затем сходства и различия между ними. Списки первой фамилии существенно отличаются по объему и содержанию от списков трех последних. Спрашивается, так ли велики различия между списками трех последних фамилий, чтобы из них можно было сделать разные фамилии? В ответ на это вот что читаем у Калачова: "Текст списков второй фамилии, отличающийся довольно ясно от текста списков первой фамилии, не представляет никаких существенных различий от текста двух последних фамилий. Следовательно, за исключением списков первой фамилии, текст, рукописей второй фамилии можно признать за общий всем спискам Русской Правды". Если нет существенных различий между списками трех последних фамилий, если текст рукописей второй фамилии можно признать за общий всем спискам Русской Правды, то нет основания делить эти списки на три фамилии. Они составляют одну фамилию, а существующие между ними различия могут дать повод лишь к подразделению этой фамилии на некоторые подфамилии. Итак, когда дело дошло до подробностей, автору самому пришлось признать, что его 2-я, 3-я и 4-я фамилии, по отношению к первой, представляют только одну. Это есть необходимое следствие того, что он избрал неправильное основание деления. Списки должны делиться на фамилии по различиям, которые свойственны им, а не по различию памятников, в которых они находятся. В разных памятниках могут находиться однородные списки, как и оказалось в действительности. Классификация Калачова считается, однако, правильной и до наших дней. ее придерживается, например, проф. Мрочек-Дроздовский.

 В третьем издании настоящей книги я держался Тобиновского деления на две фамилии, прибавив к ним третью, позднейшую, которая ушла от внимания дерптского профессора потому, что списки этой фамилии не были тогда изданы и остались ему неизвестны. Сделав в 1904 году собственное издание Правды и ознакомившись для этого с рукописями, я пришел к убеждению, что мы имеем не 3, a 4 фамилии или редакции Правды. Под такими редакциями или фамилиями я разумею совокупность памятников, носящих общее название Русской Правды или Правды Русской земли, но различных по объему, содержанию, расположению статей и очень не редко самою их формулировкой. Каждая такая редакция сохранилась в нескольких однородных списках, представляющих иногда некоторые, более мелкие различия. Эти более мелкие различия списков, по мнению Калачова, могут дать повод к образованию в отдельных редакциях еще особых видов Правды. Доселе изданные списки Правды отдельных ее редакций не представляют таких существенных различий, что бы были достаточные основания образовать особые подвиды в редакциях этого памятника.

 Издатели рукописных списков Правды, о которых речь была выше, при всей точности их превосходных изданий, не обращают, однако, большего внимания на некоторые особенности рукописей, которые имеют значение. Я разумею буквы, писанные киноварью. Старинные писцы, как и современные писатели, каждый имеет свои особенности. Тем не менее старое письмо имеет общие характерные признаки, которыми отличается от современного. Эти признаки хорошо известны, и мне нет надобности перечислять их. Я остановлюсь только на одном различии старого и нового письма, имеющем значение в данном случае. В наше время существуют абзацы, которыми писатели и пользуются для расчленения отдельных мыслей. У некоторых это расчленение доходит до того, что чуть ли не каждое предложение начинается с новой строки; у других целые страницы идут одна за другой без всяких абзацев. Для расчленения крупных отделов одного и того же труда новыми строками не довольствуются, а делают значительные отступления от последней строки, а иногда новый отдел начинают с новой страницы, оставляя предшествующую недописанной. Перед новыми отделами ставят заголовки в особых строках и особым шрифтом. Все это очень облегчает понимание написанного и напечатанного. Но ничего подобного не встречаем в старых книгах. Есть кормчие, мерила праведные, летописи, написанные с начала до конца в одну строку. Совершенно разные статьи следуют одна за другой не только без отступления, но в ту же строку. Дороговизна писчих материалов, по всей вероятности, была причиной такой бережливости места. Но это не значит, что старые писцы ничего не различали и все сливали в безразличную массу. У них были свои способы расчленения, это киноварь. Где мы сделали бы абзац, там старый писец начинает слово с красной буквы. Летописец излагает свои известия по годам. В современных печатных изданиях летописи каждый год начинается с новой строки; а в рукописях он пишется в строку, но буква "В" в первом слове "В лето" - красная. Для большей ясности и первая буква начинающегося изложения тоже красная. Летопись, кроме расчленения по годам, допускает и другое расчленение по предметам. При изложении текущих событий года, могут встретиться выдающиеся события, нуждающиеся в особом выделении. Летописец пишет и их в строку, но с красной буквы, а иногда, для большей ясности, выписывает киноварыо и несколько первых слов, например: Убиение Бориса и Глеба, Начало княжения Святослава и пр. To же самое наблюдаем в кормчих и мерилах праведных. Там соединены в одном месте совершенно различные памятники. Все они обыкновенно пишутся в ту же строку, но расчленяются киноварными буквами, а иногда и целыми речениями. Случается, что красные буквы и заголовки приходятся с новой строки: они пишутся в этих случаях не с отступлением право, как это делаем мы, а влево; таким образом красная буква выступает влево из ровного ряда черных - левой стороны страницы. Правая же сторона страницы заканчивается не ровно, здесь строки то длиннее, то короче. Страница рукописной книги имеет, следовательно, совсем другой вид, чем страница печатной.

 Делать расчленения при помощи киновари не так легко, как расчленять абзацами. Для этого надо положить перо, которым писал, взять другое и погрузить его не в чернила, а в киноварь; а потом опять переменить перо и погрузить его не в киноварь, а в чернило. Это весьма сложная операция и требует особого внимания; иначе легко можно перемешать киноварь с чернилом. Вот почему писцы для киноварных буки оставляли место и заполняли его после, а иногда и забывали заполнить. Мы имеем список Правды без буквы П, - написано "равда" но место для "П" оставлено. На ряду с книгами богато украшенными киноварью, есть книги, в которых красные буквы встречаются редко. Это тоже, что наши книги без абзацев. Читателю предоставляется разбираться, как ему угодно.- Забота о сохранении места также не у всех писцов одинакова. Рязанская кормчая написана в два столбца и довольно разгонисто. Новые статьи начинаются иногда с новой строки, хотя было место и на предшествующей. Наоборот, кормчая 1516 г. из библиотеки гр. Толстого написана очень тесно. Недописанных строк совсем нет. Красные заголовки всегда пишутся в строку.

 Такими красными буквами различены в летописи и два списка Татищевской Правды. Особенно яркое различие cделано в Академическом списке летописи. Первая Правда идет здесь в строку после приписываемого Ярославу обращения к новгородцам: "По сей грамоте ходите; яко же списах вам, такоже держите", но отделена от них красной буквой и особым знаком. В конце этой Правды такой же знак *(4). Вторая Правда начинается не только с красной буквы, но и с новой строки, хотя в предшествующей оставалось довольно места для написания слова "Правда". Но и этим ясным расчленением летописец не удовольствовался. На левом поле бумаги против начала первой Правды он написал "зри", такое же "зри" стоит и против начала второй Правды. Летописец, значит, хорошо понимал, что он вносит в летопись. Он вносит в нее два совершенно различных памятника. Первый он приписывает Ярославу, второй был уже раньше, в попавшем в его руки документе, приписан его сыновьям. Летописец заметил это, а потому и нашел нужным второй документ отличить не только красной буквой, но новой строкой и особой припиской на стороне. Этот второй документ не относится к тому году, под который он занес первый, и он сделал новое совершенно необычное расчленение, чтобы читатель обратил особое внимание на этот не обычный в летописях документ и не смешал двух Правд *(5).

 Сличение новгородских летописей типа московского Синодального списка дает возможность документально решить вопрос и о подлинности относящегося до Ярослава известия: "И дав им (новгородцам, помогавшим князю в войнe со Святополком) Правду и устав списав, тако рекши им: по сей грамоте ходите; яко же списав вам, такоже держите". Мы имеем несколько копий этого типа летописи. Древнейшая и ближайшая ко времени написания оригинала есть московская Синодальная. Известия, относящиеся к годам с 1016 по 1200-й, по заявлению издателя, написаны почерком начала XIII века. В этом древнейшем списке приведенных слоев нет, а также нет в нем и Русской Правды. Надо думать, что ни того, ни другого не было и в оригинале. Следующие по времени списки сохранились от половины ХV-го века (Археографической комиссии) и от второй его половины (Академический). В них есть и Русская Правда и известие о том, когда и при каких обстоятельствах дана она новогородцам. Так как эти два очень близкие по времени списка различаются тем, что в позднейшем есть многозначущее слово "зри", а в более раннем нет, то надо думать, что эти списки не произошли один от двугого, и что Русская Правда впервые занесена в летопись не в один из этих списков, а несколько ранее. Предостережение "зри", конечно, поставил не переписчик, а тот писец, который внес впервые в летопись этот новый материал; обогащая летопись необычным материалом, он и нашел нужным обратить на него особое внимание читателя. Это случилось, следовательно, не ранее половины XIII века и не позднее начала ХV-го. Итак, первая редакция Правды, могла быть составлена еще при Ярославе, ходила по рукам не менее двух сот лет, а может быть и значительно больше, прежде чем нашла себе вечный приют в новогородской летописи. В руки летописца попал документ, в котором не значилось никакого имени князя, это была "Правда русская" и ничего более. Вместе с этой русской Правдой в его руки попала и другая Правда, в которой было написано, что она дана Русской земле, когда совокупились сыновья Ярослава. Летописцу надо было занести вт. свою летопись обе Правды. Куда же? Мог он в половине XIII века знать, что сказал Ярослав в 1016 году новогородцам? Конечно, нет. В летописи, которую он переписывал, этих слов не было. Но вторую Правду дали сыновья Ярослава, это написано в самой Правде; от сюда легко было заключить, что первую дал их отец. Так возникла легенда о Ярославовой Правде. Ей поверил даже такой тонкий и проницательный критик древних памятников, каким был Шлецер. Это понятно: он не видал Синодального списка летописи и мог думать, что известие о даровании Правды новгородцам принадлежат оригиналу летописи.

 Итак, открытый Татищевым список дает две разных редакции Правды; древнейшую, которая не упоминает ни об одном князе, и вторую по ней, которая говорит о сыновьях Ярослава. В настоящее время все видят в этих двух Правдах одну; но так не всегда было. Первый издатель Правды, знаменитый Шлецер, так много сделавший, для объяснения начальной летописи, посмотрел на дело иначе. В Татищевском списке он увидал не одну, a две Правды, и в этом виде напечатал их в 1767 году, приписав первую Ярославу, а вторую сыну его Изяславу. Такая точка зрения совершенно соответствовала и самому содержанию памятника. Первая его половина сохранила черты гораздо более глубокой древности, чем вторая. Взгляд Шлецера проводит и Эверс в своем превосходном труде о древнейшем русском праве (1826). Он различает там Ярославову Правду в ее первоначальном виде от Правды сыновей Ярослава, которая составляет, по его мнению, второй по времени памятник нашего законодательства. Характеристику нашего древнейшего права он делает на основании только одной первой Правды. На этой точке зрения стоит и Рейц, давший нам первый опыт истории русских государственных и гражданских законов (1829).

 Третью редакцию Правды составят списки Синодальный, Троицкий *(6), Пушкинский и им подобные; четвертую - список кн. Оболенского и ему подобные.

 Эти четыре редакции или фамилии существенно между собою различаются по времени составления, содержанию, объему и так далее.

 Сперва о времени возникновения разных редакций.

 Первая фамилия Правды не содержит в себе никакого указания на князя, при котором была составлена. В заголовке следующей за ней, второй, говорится, что эта вторая редакция была составлена при сыновьях Ярослава. Отсюда можно заключить, что первая старее. На эту мысль наводит и ее содержание: оно более архаическое, чем другие фамилии. В этой первой редакции есть пять статей (I, 2, 6, 7, 10), в которых речь идет о мести, и княжие мужи не выделены еще от мужей вообще; в Правде третьей редакции о мести говорится только в двух статьях (I и 2), где появляются уже и княжие мужи. Первая редакция Правды вместо "кун" употребляет слово "скот" и таким образом дает указание на обращение скота в смысле меновой единицы (20): это древнейший порядок вещей; Правда третьей редакции вместо скота говорит уже о кунах (59). Наконец в этой древнейшей Правде есть статья (23), которая Правдой третьей редакции приписывается Ярославу (88). Итак, Правда первой фамилии содержит в себе более глубокие следы древнейшего права всех народов; а так как в ней есть статья, принадлежащая Ярославу, то можно думать, что она была составлена в его время или скоро по его смерти.

 Вторая редакция Правды была составлена при сыновьях Ярослава. Но указной деятельности этих князей принадлежат не все ее статьи, а не более четырех первых. Пятая статья передает судебное постановление, произнесенное одним из сыновей Ярослава, Изяславом; двадцать четвертая же статья содержит в себе постановление, сделанное еще самим Ярославом. Мы имеем возможность определить, к какому времени относится совокупная указная деятельность сыновей Ярослава. Ярослав умер в 1054 году и с этого времени началося княжение его сыновей в назначенных им отцом уделах; а в 1073 году Изяслав был уже изгнан из Киева братьями, Святославом и Всеволодом. Следовательно, статьи, принадлежащие указной деятельности всех трех князей и 5-я возникли между 1054 и 1073. Весь памятник мог быть составлен не позднее последней четверти XI века, когда еще были в действии распоряжения Ярослава. Статья 24-я, говорящая о вирах Ярослава, заканчивается такт: "To ти урок Ярославль". Ярославовы виры приводит и третья редакция, но не как действующее право, а как прежде действовавшее. Их перечислению она предпосылает такое замечание: "А се покони вирнии были при Ярославе".

 По объему эти две редакции самые краткие. Каждая из них составляет менее 1/6 Правды третьей редакции.

 Списки Правды двух первых редакций находятся в Новгородской летописи. Они дошли до нас в очень небольшом числе: Калачов насчитывает только 5 таких списков. По объему они самые краткие; по содержанию совершенно между собой различны и имеют только одну общую статью: 4 я ст. древнейшей фамилии перешла в II-ю второй.В отдельных списках первой редакции есть важное различие в ст. 22-й; во второй редакции такое же различие в ст. 5-й, а ст. 20-я находится не во всех списках. Этим и исчерпываются существенные различия в содержании отдельных списков.

 Место составления Правды двух древнейших редакций определяется их названием: это Русская Правда или Правда Русской земли. Так называлась в это время Киевская волость. Обе редакции составлены в Киеве

Третья Правда по времени составления моложе Правды второй редакции. В начале ее находим указание на второй съезд сыновей Ярослава Мудрого, состоявшийся после первого, о котором была речь во второй редакции Правды. В четвертой статье читаем: По Ярославе же паки совкупившеся сынове его" и т. д. Для этих двух съездов, как мы уже знаем, можно отвести небольшой промежуток времени в 20 лет. Второй съезд мог произойти не позднее 1073 года. Начавшись во второй половине XI века, накопление материалов, вошедших в состав этого памятника, продолжалось довольно долго. В средине помещен устав о процентах Владимира Мономаха, который был составлен по Святополце, то-есть после смерти Святополка. Если время составления Мономахом устава о процентах редактор обозначает временем смерти кн. Святополка, то, надо думать, смерть эта была у всех еще в памяти, а потому время этой записи надо отнести ко второму десятилетию (Святополк 1112) XII века. Вот и все данные, которые мы имеем для определения времени накопления материалов для списков этой фамилии.

 Статья 4-я говорящая о втором, по смерти Ярослава, съезде его сыновей, и 65-я, определяющая время составления устава Владимира Мономаха о процентах - смертию князя Святополка, наводят на мысль, что составители этих статей были современниками упоминаемых в них событий. Возникает вопрос, это разные лица или одно и то же? Одинаковое определение времени события смертию князя предшественника в 4-й и в 65-й статье дает основание думать, что обе статьи написаны одной рукой. Но возможно ли это допустить? Крайний срок, когда мог состояться второй съезд Ярославичей, будет 1072-1073-й год; первый год, когда по смерти Святополка, Владимир мог составить свой устав о процентах будет 1113-й. Оба события, на которые ссылается Правда, разделены промежутком времени в 40 лет. Эго такое время, которое легко может обнимать память одного человека. Если составителю Правды в I073 г. было 25 лет, в 1113 ему было только 65; он мог быть свидетелем, обоих событий и сам записать свои воспоминания. He представляется, таким образом, ни малейшей несообразности приписывать составление пространной Правды труду одного и того же человека. Нет, однако, необходимости думать, что он работал над нею в течение всей своей жизни, с 25 лет и до глубокой старости. Гораздо вероятнее допустить, что он приступил к своему труду уже в почтенном возрасте, после смерти Святополка. Он захотел пополнить старые Правды умудренный опытностью многих лет. В этом труде ему не раз приходилось обращаться к событиям своей молодости. Статья 4 я не единственный пример таких воспоминаний. Воспоминание о старине находим и в статье 88-й. Автор воспроизводит в ней 22-ю статью первой редакции о последствиях удара, нанесенного холопом свободному мужу, но дополняет ее замечанием, что убийство холопа, о котором говорит статья, установлено Ярославом, а сыновьями его оно было отменено. Да и весь конец пространной Правды никак нельзя рассматривать как новое право, возникшее в XII веке Мы находим, например там статью о том, что сестры при братьях не наследницы. Это, конечно, исконный народный обычай. Таковы же и многие правила о рабах, помещенные в самом конце Правды. Статьи о наследстве, заимствованные из Эклоги, тоже не новость XII века; византийское право сделалось, предметом заимствования с Владимира Св., и занесенная в Правду практика есть, конечно, практика XI века.

 Составление пространной Правды должно быть отнесено к самому началу XII века; новый же материал, в нее вошедший, за небольшими исключениями, никак не моложе ХI-го века. В 20-30-х годах двенадцатого века оригинал Правды мог уже поступить в оборот и сделаться предметом списывания.

 Свидетель смерти киевского князя Святополка, хорошо знающий участников второго съезда сыновей Ярослава и совещания Мономаха в Берестове, жил, надо думать, в Киеве, где и составил свою Правду. Третья редакция Правды также должна принадлежать матери городов русских, как и две более древних.

 Эта третья Правда дошла к нам в очень многих списках. Калачову было известно более 40. Они находятся в кормчих, в мерилах праведных и подобных им сборниках и в позднейших новгородских летописях. Важных различий между отдельными списками немного. К более крупным можно отнести варианты, встречающиеся в статьях: 16, 36, 67, 84, 105, 115, I2I, 122, 152. Все остальные суть описки переписчиков. Некоторые списки имеют лишние против других статьи, но число лишних статей невелико и не дает повода предполагать особую редакцию. Это дополнения к той же основной редакции. Так же не существенны и перемены в последовательности статей. Это небольшие перестановки, объясняемые невниманием переписчика *(7).

 Самое большое различие в содержании представляет Карамзинский и однородные с ним списки. После 64 ст. там помещено I7 статей, представляющих рассчет прибыли, которая должна получиться по иегечении известного числа лет от данного количества самок известного рода скота. Например: "А от 20 овец и от двою приплода на I2 лет 90.000 овец, и 100 овец, и 12 овец, а баранов 90000 и 100, и 12 баранов, а всего баранов и овец на 12 лет 180000 и 200 и 23. А овца метана по 6 ногах, а баран по 10 резан. А за то за все коунами 40.000 гривен и 5000 гривен и 50 гривен и 5 гривен и 40 резан. А на тех овцах и на баранех роун 300 000 и 60 000 и 400 и 40 и 6 роун; а на тех роунех коунами 7000 гривен и 200 гривен и 8 гривен и 4 - резан и 6 резан. А роуно чтено по резане". Оканчивается эта вставка статьей "О сиротьем вырядке" такого содержания: "А жонка с дочерью, тем страда на 12 лет по гривне на лего, 20 гривен и 4 гривны кунами". Статьи эти, представляя какой-то хозяйственный рассчет, практическое значение которого совершенно ускользает от нашего понимания, не имеют ни малейшего отношения к праву, а потому и не подлежали бы включению в Русскую Правду. Переписчик, вставивший их в Русскую Правду, очевидно, не знал, что делал. Вставка эта находится в списках не старее XV века и отсутствует в более древних. Она важна для нас в том отношении, что свидетельствует о возможности вставок в средине памятника после того, как редакция его уже установилась.

 Вставку о хозяйственном рассчете приплода скота, переходящую в рассчет прибыли сеянной ржи, овса и сена, я не отношу к содержанию Русской Правды. Но так поступают не все исследователи. Пример старого переписчика нашел подражателей и среди новых ученых. Калачев относит статьи о приплоде к понятиям гражданского права. Печатая их в своем систематическом издании Правды, он предпосылает им такое толкование: "К договору найма должно также отнести целый ряд статей, который указывает на отдачу хозяином в чужие руки земли, хлеба, скота и пчел на 12 или 9 лет, с вычислением приплода или прибытка, происходящего от них по истечении определенного времени". Итак, это правила найма земли, скота и т. д. Едва ли нужно доказывать, что эти статьи не имеют ни малейшего отношения к договору найма. Вычисленная же прибыль совершенно фантастична.

 Возникает вопрос об отношении списков третьей фамилии к двум первым. Списки третьей фамилии составляют самостоятельную редакцию. Есть основание думать, что составитель оригинала этой фамилии имел пред собой оба древние списка. На это наводит 4-я ст. "По Ярославе же паки совкупившеся сынове его" и т. д. Какой новый съезд сыновей Ярослава имеет здесь в виду составитель Правды? Он говорит о съезде трех старших сыновей Ярослава с целью определения порядка суда. О таком же съезде идет речь и во второй Правде. Надо думать, что составитель списков третьей фамилии знал это, а потому свой съезд и называет вторым съездом. В ст. 12-й он перечисляет "покон вирный", о котором речь идет и в 24-й ст. второй Правды. Там, в конце статьи, сказано, что эти сборы определены Ярославом. Можно думать, что составитель 12-й ст. читал это, а потому своему перечислению тех же сборов предпослал такое замечание: "А се покони вирнии были при Ярославе". Он воспроизводит здесь статью более древней Правды и только.

 Но он не только списывает, он совершает акт умственной работы, дополняя правила древнейшей Правды новыми более поздней редакции, второй. Свою 1-ю ст. он берет из древнейшей (1-я же), 2-ю-из более поздней (1-я и 4-я), а 3-ю опять из древнейшей (3-я же), и таким образом дополняет в подлежащем месте древнейшую Правду новым постановлением сыновей Ярослава.

 С внешней стороны списки этой Правды тем отличаются от списков Правды древнейшей, что имеют в средине заголовки, написанные то в строку, то отдельной строкой. Сама Правда в целом также имеет особый заголовок, который пишется над текстом, Заголовки эти различны. В Синодальном и Троицком списках; "Соуд Ярослаль Владимирица", в Карамзинском: "Оустав великого князя Ярослава Владимерича о суде. Соуд о душегубстве"и т. д. За этим заголовком, но уже в строку, идет другой: "Правда роусьская".

 Заголовки, которые встречаются в средине памятника, не имеют ничего общего с заголовками, которые делаются в наше время. В наше время наличность заголовка обусловливается разделением законодательного материала на отделы. He то в эпоху составления Правды. Законодательный материал того времени вовсе не систематизировался и не сводился в отделы по различию содержания. To, что идет за заголовком, не есть особый отдел, соответствующий заголовку. Заголовку соответствует нередко только несколько первых строк, а затем речь идет о предметах другого содержания. Например перед, ст. 108 стоит заголовок "о гумне"; но только три первых строки относятся к этому заголовку. В конце же третьей строки речь идет о повреждении скота, а затем с новой строки, но без нового заголовка, помещена процессуальная статья о послухах, которая без красной строки переходит в перечисление пошлин с железного. За заголовком "о гумне" и следующими за ним статьями разного содержания следует заголовок "о жене", но и к нему относятся только две строки; а в следующих речь идет уже о последствиях убийства холопа и рабы. Заголовки Русской Правды представляют, таким образом, нечто совершенно случайное и относятся к одной следующей статье, а не к отделу. Составитель Правды то делает заголовок, то нет. Когда делает, то, обыкновенно, обращает в заголовок первые слова следующей статьи. Например, 21-я ст. начинается так: "А иже свержег виру" и т, д. Перед ней заголовок: "А иже свержет виру"; 71-я "Аже закуп бежит от господы", перед ней заголовок: "Аже закуп бежит". Иногда заголовок выражает некоторое обобщение мысли первой строки следующей за ним статьи. Например, статья 68-я начинается так: "Аже кто многим должен будет" и т. д., а заголовок: "О долзе".

 Возникает вопрос, как возникли эти заголовки: до составления текста, вместе с ним или после ? Из трех возможных предположений можно допустить только последнее. Чтобы сделать такие заголовки, примеры которых я только что привел, надо иметь перед собой уже готовые статьи.

 Заголовки представляющие обобщение, свидетельствуют о большей работе мысли списателя, чем те, в которых находим простое повторение первых слов следующей за ними статьи. Список в котором заголовки обобщены, надо считать по написанию позднейшим. Сперва, конечно, в заглавие обращали подлинные слова статьи, а при дальнейшем переписывании стали вдумываться в это повторение первых слов и заменять его обобщением.

 Калачов, рассматривая подлинные рукописи Правды заметил, что в некоторых кормчих эта Правда составляет не одну главу, а две, то-есть является не в виде одного памятника, а двух. Вторая глава начинается уставом князя Владимира Всеволодовича о процентах. Начало этой второй главы украшается киноварью, а иногда переносится на следующую страницу, с оставлением пробела на странице предшествующей. Это наводит его на мысль, что "вторая половина Русской Правды (с устава Владимира), могла быть присоединена к первой не во время составления ее первоначального текста, а гораздо позже, и что обе они сами по себе составляли сперва нечто друг от друга отдельное". Твердых основ предположение это не имеет. Разделение на две главы свидетельствует только о том, что лица, вносившие Правду в кормчую, были знакомы с византийскими юридическими памятниками, которые делились на главы. Они и применили это разделение к Правде В конце второй главы в некоторых списках написано: "До сде слово о Правде Русской". Итак, и эти переписчики считали обе главы Правды одним памятником. Правда в списке карамзинском оканчивается так: "По си место Судебник Ярославль", т.е., не два отдельных памятника, а один.

 Думать, что первоначально возникла не одна пространная Правда, а два разных памятника и под разными заглавиями, не допускает и самое содержание Правды. Во второй ее половине, следующей за уставом Владимира, мы встречаем целый ряд статей, которые входили уже в древнейшую Правду XI века. Трудно объяснить, почему потом их понадобилось внести в устав Владимира, a не в Русскую Правду, которая существовала ранее этого устава. Заголовок: "Устав Владимира", как все заголовки, более позднего происхождения, чем следующая за ним статья, и относится-то он только к этой одной статье. Выделение устава Владимира есть дело списателей кормчих, а не первоначального составителя Правды.

 До какой степени переписчики искажали первоначальный текст списываемого памятника видно из кормчей, хранящейся в библиотеке Московского Успенского собора под N 173, письма конца XVI века (Калачов, 63). Русская Правда разделена там на две главы по двум отделам, о которых говорит Калачов. Но впереди помещена вторая глава под заглавием: "Устав великого князя Владимира", а потом уже первая, Суд Ярослава, Правда Русская. Почему? Перед этим уставом в кормчей написан церковный устав Св. Владимира. Переписчик, надо полагать, был человек к своему делу внимательный и перечитывал прежде то, что потом переписывал. Списав церковный устав Св. Владимира, он стал читать далее. Прочел I главу "Суд Ярославль Владимирович", затем II-ю "Устав великого князя Владимира" и нашел неправильность расстановки памятников. Великого князя Владимира он принял за Владимира Святого, давшего церковный устав, который он только что переписал. Ясно, этот другой устав Владимира надо поместить вслед за первым; а суд Ярослава надо поместить после, так как Ярослав княжил после Владимира. Никакой нет даже надобности соединять их вместе; вот почему за уставом Владимира (то-есть второй главой Русской Правды) он поместил несколько статей другого содержания, а потом уже принялся переписывать Суд Ярослава, то-есть первую главу Русской Правды. Таким образом из Русской Правды получилось два совершенно отдельных памятника. А причина в том, что один переписчик, знакомый с порядком деления на главы юридических памятников Византии, перед уставом Владимира о процентах поставил: II глава. Следующий переписчик украсил это надписание киноварью; a coвершенно добросовестный и внимательный к своему делу переписчик Успенской кормчей сделал из этого устава совершенно отдельный памятник. *(8).

 По объему Правда 3-й редакции более чем в шесть раз превосходит каждую из более древних, тем не менее не все их содержание вошло в нее. Из древнейшей Правды не вошло две ст. (6 и 10), из второй - три (5, 20, 23); да и те, которые вошли, иногда вошли не целиком, а с опущением некоторых частей. Составитель третьей Правды выбирал. Особенно любопытен в этом отношении пропуск 6-й и 10-й ст. древнейшей Правды. По ст. 6 допускается месть за кровавые раны. Правда третьей редакции за такие раны полагает денежное вознаграждение (31 ст.) и о шести не говорит. Надо думать, что составитель заметил это и опустил 6-ю ст. во избежание противоречия. To же сделал он и со ст. 10, дозволяющей детям "смирять" того, кто нанес отцу их такое повреждение ноги, что тот стал хромать. "Смирять" значит в данном случае бить; а при бое можно и убить. Это будет тоже месть. Составитель не механически списывал, а производил умственную работу. Статьи второй редакции, 5 и 20, находятся не во всех ее списках, а потому и могли быть ему неизвестны. 23 ст., тоже не вошедшая в третью редакцию, говорит о разных сборах в пользу органов суда. В его время эти сборы могли измениться. Четвертую фамилию Правды составляют списки по объему средние, по времени составления - самые поздние. Образцом их может служить список князя Оболенского, напечатанный в первый раз у Калачова в издании Русской Правды 1847 года. Он взят из кормчей письма второй половины XVII века и носит такой заголовок: "Суд Ярославль Владимерича указ", за которым следует, как и во всех списках: "Правда Русская".

 В этой редакции Правды есть только одна новая статья (16), не встречающаяся уже в рассмотренных. Четвертая фамилия предоставляет извлечение из более старых списков с изменениями и большими пропусками. Этим определяется и время составления этой редакции: это позднейшая редакция. Этот вывод подтверждается и относительной новизной некоторых изменений старых статей и тем обстоятельством, что в этой Правде не упоминается имени ни одного князя. Составитель этой редакции имел перед собой старые редакции, из которых и брал материал для своего труда; в них упоминается: Ярослав, его сыновья и Владимир Мономах; ни одно из этих имен не перешло в его список. Это, кажется мне, указывает на то, что ни с одним из этих имен не соединялось у него никакого определенного представления. Эти имена ничего ему не говорили. Вот почему надо думать, что эта редакция могла возникнуть в XIII веке и ни как не ранее конца ХII-го.

 Списки четвертой редакции находятся вт. кормчих. Калачову известны только два таких списка. Скажу несколько слов об отношении редактора этой Правды к тому материалу, который у него был под руками. Он пользовался первой и третьей редакцией. Первые три статьи по содержанию и последовательности соответствуют трем первым статьям списков первой фамилии, но изменены. Все остальное взято из списков третьей фамилии с сохранением последовательности, но с изменениями и большими пропусками. Эти пропуски не случайны, они обнимают целые отделы, а потому представляют большой интерес, возбуждая вопрос о причине пропуска. На вопрос этот можно отвечать только гадательно и то не всегда. В некоторых случаях мы, кажется, имеем дело с составителем, который опускал все архаическое, потерявшее для него значение и смысл.

 Как и все его предшественники, он начинает Правду со статьи, допускающей месть и замену ее выкупом. Первая статья, первой редакции знает один выкуп - 40 гривен, вторая и третья статья третьей, по различию убитых, упоминает выкуп в 40 и 80 гривен. Весьма вероятно, что практика, применяясь к бесконечному различию лиц, знала и другие размеры выкупов. Это и выражает составитель сокращенной Правды. Сказав, что за голову берут 80 гривен, он прибавляет: "Любо рассудити по мужи смотря". Кроме статей, говорящих о размерах виры, в пространной Правде есть ряд статей, озаглавленных "о княжи мужи", в которых определяется плата за убийство разных лиц. Сказав в первой статье, что плата берется "по мужи смотря", редактор четвертой Правды нашел последовательным выпустить это детальное перечисление плат, как излишнее.

 Затем он выпустил: все статьи, в которых идет речь об испытании железом, статьи о процентах, статью, не допускающую раба к свидетельству, статьи об огнищанине и смерде, статью "о заднице смерда"; статью об уроках городнику и мостнику, и все статьи о судебных пошлинах. Можно допустить, что статьи эти, за последовавшим изменением нашего права, представляли для составителя совершенно непонятный материал, а потому и были им опущены. Но такой же остракизм постиг статьи о закупе, статью о наследстве после смерти мужа, статьи о наследстве после смерти матери, и, наконец, статью о подсудности князю споров о наследстве. Трудно думать, чтобы статьи о личном найме (озаглавлены в Правде - "о закупе"), не заключающие в себе ничего архаического, не имели уже практического значения в период составления третьей редакции; что касается статей о наследстве после смерти супругов, то отголосок статей Правды раздается еще в наказах депутатов екатерининской комиссии. Точно также не подлежит сомнению и проходящее чрез всю нашу историю право князя производить суд в делах по наследству. Опущение этих статей составляет загадку. Предположение, что мы здесь имеем дело не с сокращением пространной Правды, а с более древней ее редакцией, в которую еще не были внесены статьи, считаемые нами выпущенными, - недопустимо потому, что статья 2-я этой редакции несомненно имеет более поздний характер, чем редакция той же статьи в списках первой и третьей фамилий.

 Перехожу к вопросу о делении Правды на статьи. Оно встречается и в рукописях, но не во всех списках. Правда двух древнейших редакций на статьи не делится. Деление встречается только в списках пространной Правды, но не во всех в одинаковой мере. Производится оно написанием киноварью первой буквы новой статьи. Всего более таких статей, начинающихся с красной буквы, я заметил в Троицком списке, их там 53Некоторые статьи совершенно совпадают со статьями Калачовского деления. Первые пять статей Калачова и в Троицком списке отмечены киноварью; 6-я слита с пятой; но 7 и 8 опять, как и у Калачова, разные статьи и т. д. Можно думать, что эти первые опыты деления Правды на статьи возникли под влиянием памятников греческого законодательства. Непосредственно перед Правдой в Мериле Праведном помещены грани Градского закона (конец вырван). Грани разделены на статьи и каждая начинается с красной буквы. To же писец сделал и с Русской Правдой, только нумерацию не проставил. В виду того, что две древнейшие редакции на статьи не делятся, трудно думать, чтобы и оригинал пространной Правды был разделен на статьи. Это, по всей вероятности, дело переписчиков, хорошо знакомых с внешним видом памятником византийского законодательства. Для деления Правды на статьи самим составителем требовалась с его стороны гораздо большая обработка отдельных статей и округление их содержания; он не нашел даже нужным свести в одно место предметы однородные. При таком способе писания, ему и в голову не могла придти мысль о делении его заметок на статьи. Рукописное деление, различное в разных списках и конечно не принадлежащее оригиналу, для нас не имеет большого значения.

 Но Нужно ли делить Правду на статьи, если в оригинале этого деления не было? Думаем, что в издании, имеющем своей задачей выяснить юридическое содержание Правды, это необходимо. Составителям Правды пришла гениальная мысль собрать нормы действовавшего в их время права. И они это сделали, но как? Они изложили знакомое им право не только без разделения на статьи, но даже без знаков препинания, которые мы считаем необходимыми для уразумения смысла написанного. В настоящее время и ученые люди собственные свои мысли излагают с такими (с обмолвками и недомолвками", что бывает трудно разобрать, что они собственно думают. Составители Правды были в гораздо более трудном положении. Они излагали не собственные мысли, а народные обычаи, судебную практику, княжеские уставы. Уловить настоящий смысл всего этого дело не легкое, а изложить всем понятно еще более трудное. Они писали для своих современников, многое считали хорошо известным, a потому многое и не договаривали. To, что они написали с неизбежными "обмолвками и недомолвками", дошло до нас в поздних копиях, искаженных переписчиками. В списках Правды встречаются повторения, пропуски и недописки, формулировка юридических мыслей оригинала не всегда ясна. К ней надо подходить с знанием особенностей древнего права. Такое знание может дать руководящую нить для соединения некоторых предложений в одно целое и для расчленения других, чтобы мысль оригинала выступила ясно. Мы уже видели, что потребность в делении Правды на статьи почувствовали еще писцы XIV века. С ХVIII-го, когда началась ученая обработка Правды, эта потребность значительно возрастает. В настоящее время мы имеем несколько опытов деления Правды на статьи. Древнейший принадлежит Татищеву. Его деление было принято Шлецером и Эверсом. Следующий опыт был сделан Тобином. Он не нашел последователей, хотя многое разделено у него очень хорошо и заслуживает быть удержанным. Последний принадлежит Калачову и в настоящее время принят всеми новыми издателями. Деление необходимо, как руководство к пониманию Правды.

 Приступая к опыту нового деления, в котором я воспользуюсь всем хорошим, что есть в трудах моих предшественников, я вижу ясно все трудности предстоящего мне дела. Правильное деление Правды обусловливается правильным пониманием ее содержания. А такое понимание составляет задачу, может быть, еще не вполне разрешенную современной наукой.

 Издание Правды с неправильным делением гораздо болee вредно, чем издание без всякого деления. Особенно вредно соединение в одной статье таких норм, которые не имеют никакого отношения одна к другой. Такая статья толкуется исследователями, как одно целое, а потому выводы получаются совершенно ложные. От такого толкования не ушел даже Неволин, этот осмотрительнейший исследователь, далекий от всяких фантастических увлечений и великий знаток памятников нашего древнего права. Так неотразимо действует на направление мыслей исследователя "статья" законодательного памятника. Менее опасно разделение одной мысли на две статьи, но и такого деления надо избегать..

 Я буду держаться такого правила: каждая отдельная мысль должна быть выражена в особой статье; то, что говорится в ее развитие, может войти в ту же статью В списках Правды, нередко, разные статьи соединяются союзами "а" и "но". Признаком единства статьи я буду считать не эти союзы, нередко стоящие не на месте, a действительное единство мысли. Следуя этому правилу, мне придется многие статьи ныне принятого деления разделить, а некоторые соединить.

 Приведу несколько примеров, чтобы сделать ясными основания моих перемен.

 У Калачова в списке Академическом напечатано:

 33. А иже межу переореть любо перетес, то за обиду 12 гривен.

 34. А оже лодью украдеть, то за лодью платити 30 резан, а продажи 60 резан.

 Тут разделены две статьи, которые надо соединить потому что в 33 ст. мысль не договорена. По второй Правде преступления ведут за собой частное вознаграждение и штраф в пользу князя; 33-я же статья говорит только о частном вознаграждении. Если мы соединим ее с последующей, продажа будет относиться и к нарушению межи, и мысль оригинала будет передана верно. На том же основании надо соединить в одну ст. 35, 36, 37 того же списка и ст. 75, 76, 77 и 78 Троицкого списка по Калачовскому изданию.

 У Татищева и Калачева в том же списке находим такую статью:

 9. Аще ли ринеть муж мужа любо от себе любо к собе: 3 гривне; а видока два выведет, или будет вараг или колбяг, то на роту.

 Некоторые из наших ученых из этой статьи выводят заключение: "Личное оскорбление должно быть доказано посредством двух видоков (свидетелей), но для варяга или колбяга делается исключение, они могут доказывать присягою, по трудности найти послухов в чужой земле". Толкователь рассматривает эту статью, как одно целое, и в таком смысле и объясняет ее.

 С объяснениями его, однако, очень трудно согласиться. Почему личное оскорбление доказывается только свидетелями? Если не было свидетелей, у нас обращались к другим доказательствам: к послухам, судам Божиим, присяге. Это общее правило; чтобы оно не действовало в личных оскорблениях, этого ни от куда не видно. Также трудно допустить и "исключение", сделанное в пользу варяга и колбяга. Насколько приведенное толкование расходится с нашей старинной практикой, видно из более подробной статьи о том же предмете некоторых списков пространной Правды. Там читаем:

"Аще ли пхнет муж мужа любо к себе любо от себя, любо по лицу ударит, или жердию ударит, а без знамения, а видока два выведут, то 3 гривны продажи".

"Оже будет варяг или колбяг, крещения не имея, a будет има бой, а видока не будет, ити има на роту по своей вере, а любо на жребии, а виноватый в продаже. во что и обложат".

 Свидетели доказывают, если они есть. Варяг и колбяг тоже могут обращаться к свидетельским показаниям; а если свидетелей нет, они доказывают наличность обиды присягой по своей, конечно, вере.

 Та же мысль, но не так полно, выражена и в Правде четвертой редакции:

"Если кто кого пхнег или ударит, если будет боярин... или варяг,

 крещения не имея... аще видока не будет, ити им на жребий..."

Вышеприведеная 9-я ст. Калачовского издания дошла до нас в очень несовершенном виде. В ней речь идет сперва обо всем населении, потом о варягах и колбягах; ао многое не договорено. Чтобы не вводить читателя в заблуждение, ее надо разделить на две статьи. В первой речь будет идти о последствиях толчков для всего населения, во второй о том, что варяги и колбяги допускаются тоже к присяге. Недоговоренность останется, но читатель не будет иметь лишнего побуждения рассматривать постановление второй статьи, как исключение.

 To, что первая статья соединена со второй союзом "а", не должно нас смущать. Союзы в Правде стоят иногда совсем не на месте. Вот совершенно ясное тому доказательство. В Калачовском издании Троицкого списка есть такая статья:

 94. Аче же и отчим прииметь дети с задницею, то такоже есть ряд, а двор без дела отень всяк меншему сынови.

 Первое предложение говорит об ответственности отчима в том случае, если бы он взял на себя права и обязанности опекуна; вторая о правах младшего сына в порядке наследования без завещания. Оба предложения не имеют между собой никакой связи, они говорят о совершенно разных вещах и их не следовало бы соединять в одной статье, а между тем они связаны союзом "а". Такие неуместные союзы могли попасть в рукопись по невниманию переписчиков; а, может быть, эти союзы имели в старину несколько иное значение, чем то, какое мы имт, придаем.

 В Калачовском издании Троицкого списка напечатана такая статья.

 95. Аще будеть на кого поклепная вира, то же будеть послухов 7, то ти выведут виру; паки ли варяг или кто ин, тогда; a пo костех и по мертвеци не платить верви, аже имене не ведают, ни знают его.

 Здесь соединены три совершенно различных мысли, из которых средняя еще и не договорена. Уже Тобин выделил совершенно правильно третье предложение в особую статью. Я иду далее и из второго предложения делаю также особую статью. Получается не полная статья, но она имеет не полный смысл и в Калачовском издании. Поставленная в средине и тем приведенная в связь с началом и концом статьи, которые и между собой-то не имеют никакой связи, она только затрудняет понимание предшествующего и последующего.

 В целом мое деление дает более статей, чем общепринятое. Троицкий список в издании Калачова распадается на 115 ст.; в моем с 6 статьями, добавленными из других списков, на 159; Академический у Калачова - на 43. У меня на 50; кн. Оболенского у Калачова - 55. У меня - 68. Для сопоставления статей Калачовского издания с моим, к изданию приложена особая таблица.

 В заключение этого отдела о различии фамилий Правды, обращу внимание читателя на различие отдельных списков Правды третьей фамилии. Каждая фамилия предполагает один первоначальный оригинал, с которого делались позднейшие списки и, конечно, с переменами. Для следующих переписчиков оригиналами служили эти списки и т. д. Дошедшие до нас списки представляют работу не первоначальную, а копии позднейших переписчиков. Которая же из них ближе к оригиналу?

Для решения этого вопроса необходимо иметь под руками самые списки. К сожалению, их напечатано очень немного. Только относительно напечатанных уже списков можно представить некоторые по этому предмету соображения.

 Сравнивая разные списки 3-й фамилии, мы должны придти к заключению, что все они идут от одного первоначального текста, но различаются от, него описками в отдельных словах, пропусками, изменением последовательности статей и вставками. Описки и пропуски - суть случайные искажения первоначального оригинала; в списках этой редакции нет намеренных пропусков; все они произошли от невнимания переписчиков. Намеренные пропуски составляют характерную черту списков 4-й фамилии. Если заполнить эти ненамеренные пропуски, мы получим полный текст первоначального оригинала. To же надо сказать и об изменении последовательности статей. Вставок немного. Они, конечно, внесены с намерением пополнить Правду и свидетельствуют о позднейшей над нею работе.

 Пропуски и вставки дают материал для суждения об относительной близости списков к первоначальному тексту. Древность рукописи не имеет в этом отношении решающего значения. Список, по письму более древний, может более удаляться от оригинала, чем список по письму более молодой.

 Рассмотрим с этой точки зрения напечатанные списки.

 В Троицком списке пропущено начало статьи 15 2-й. Совершенно такой же пропуск есть и в списке Чудовском *(9). Ясно, что оба эти списка списаны с одного оригинала, в котором уже была эта описка; или Чудовский списан с Троицкого, но не наоборот. Троицкий не мог быть списан ст. Чудовского (или его более древнего оригинала) потому, что в последнем есть искажение, не перешедшее в Троицкий. Статья 89-я Чудовского списка до конца не дописана, а прерывается заголовком следующей статьи: "о бороде", написанном в строку. За этим заголовком следует пропущенное окончание предшествующей статьи, а затем уже речь идет и о бороде. Итак, Троицкий список ближе к оригиналу, чем Чудовской.

 Обе указанные описки Чудовского списка принадлежат еще Крестининскому *(10) и Синодальному спискам. Но эти списки прибавили к ним и свои описки, нигде более не встречающиеся. Крестининский список, однако, лучше Синодального. У него к опискам Чудовского прибавился только пропуск конца 92-и статьи и начала 93-й, который очевиден и не может смутить исследователя. Синодальному же недостает трех статей 18, 19, 20, да кроме того перепутана последовательность очень многих статей. Так как порядок статей Синодального списка нигде более не повторяется и не может быть сведен к какому-либо определенному намерению, то и надо думать, что это вина рассеянности переписчика *(11).

 Синодальный список, древнейший по рукописи, не есть, следовательно, ближайший к первоначальному оригиналу. Ближе его Чудовский и Крестининский, а еще ближе Троицкий. Среди этих четырех списков оригинал Троицкого будет древнейший; с него списан оригинал Чудовского, но с новой ошибкой; с оригинала Чудовского списаны Крестининский и Синодальный и опять с новыми ошибками. Оригиналы, о которых мы говорим, до нас не дошли, дошли только позднейшие списки с них, содержащие, конечно, и новые против оригиналов описки.

 Но могут быть списки еще более близкие к первоначальному тексту, чем Троицкий. Это - все те, в которых не будет не только что указанных пропусков, но и никаких других. К сожалению, таких списков мы не имеем. Все напечатанные списки имеют свои пропуски; между ними нет ни одного, о котором можно было бы сказать, что он стоит к первоначальному тексту ближе Троицкого. О лучшем из них можно только сказать, что он находится на той же ступени отдаления от оригинала, как и Троицкий.

 Среди таких списков первое место принадлежит списку Археографической комиссии. Он не имеет ни одной из указанных нами описок, как и все т Б списки, о которых будет речь ниже; но у него есть свои описки. Ему недостает конца 10-й статьи, начала 11-й и 17-й; 16-я опущена целиком, попорчено начало 102-й, а в 106-й недостает лебедя и журавля; не говорим о более мелких описках, от которых не свободен ни один список. Но этот список имеет и выдающиеся достоинства. Он сохранил единственно правильное чтение статей 115, 119-й и 120-й. представляющих камень преткновения в толковании Правды и совершенно искаженных в четырех нами рассмотренных уже списках *(12). Список этот, далее, не имеет ни одной позднейшей вставки; последовательность статей соответствует последовательности большинства списков, за единственной перестановкой 139 статьи на место 140-й и обратно.

 Ближайшим к нему является список Пушкинский. Он находится в более древней рукописи, чем Археографический, а потому и не мог быть с него списан; но он списан с общего им обоим оригинала. Это доказывается общим пропуском статьи 16-й, одинаковой опиской в начале статьи 17-й и совершенно одинакой редакцией статей 115, 119 и 120. К этим общим признакам Пушкинский список присоединил свои особенности, из которых важнейшие: пропуск 139-й и конец 142-й статьи и две вставки новых статей: после 113-й "о коне" и 155-й "о копьи". Последняя взята из краткой редакции Правды, в другие списки пространной редакции эта статья не вошла.

 Эти два списка представляют вторую ветвь списков, пошедших от первоначального текста Правды. В их оригинале уже были встречающиеся в них описки, а потому они никоим образом не могут быть ближе Троицкого к первоначальному тексту. Пушкинский же список, хотя и находится в более древней рукописи, более удален от оригинала, чем Археографический, ибо имеет лишние против него вставки.

 Третью ветвь представляют списки Карамзинский, Софийский, Беляевский *(13). Эти три списка тоже имеют общие им всем признаки, что позволяет думать, что и они пошли от одного оригинала. Общие признаки состоят в одинаковой редакции статей 115-й, 119-й и 120-й *(14) и в одинаких вставках. Они имеют лишнюю статью после 23-й "о ссудных кунах", целый ряд лишних статей о прибыли скота и, наконец, три общих добавочных статъи в конце. Оригинал, от которого пошли эти списки, судя по редакции 115-й статьи, родствен оригиналу списков второй ветви, но отступает от него в редакции ст. 119-й и 120-й. К опискам оригинала каждый список прибавил свои: Карамзинский пропустил 141-ю статью. Софийский - 140-ю, Беляевский перенес на другое место шесть статей (115-120).

 Оригинал списков третьей ветви, в виду искажения статей 119-120 и многочисленных вставок, надо считать более удалившимся от первоначального текста, чем оригинал списков второй ветви. А потому из всех до сего времени напечатанных списков наиболее близким к первоначальному тексту надо считать Троицкий и Археографический.

 Из сказанного следует, что прежде чем Русская Правда была занесена на страницы одного из древнейших памятников нашей письменности, списки ее имели уже свою долгую историю и в Синодальную кормчую попал далеко не первый и не лучший из этих списков. Тогда уже были налицо не только оригиналы Троицкого и Чудовского списков, но и оригиналы Археографического списка и, может быть, Карамзинского и ему подобных.

 Сличая разные списки Русской Правды пространной редакции, надо придти к заключению, что после того, как их текст сложился в самом начале XII века, над ним не происходило более никакой серьезной работы; он только переписывался в раз установившейся форме и ничего более. Вставки новых статей большого значения не имеют, потому что оне очень незначительны и представляются чем-то случайным. Вставка 17 статей о приплоде скота есть плод непонимания смысла этих статей. Прибавка четырех статей в конц-е списковт, третьей ветви - есть чисто внешняя пришивка. За этим остаются только две дополнительных статьи, внесенных в текст Правды: одна в списке Пушкинском, другая вт, списках третьей ветви. Вот и все. На этом основании можно сказать, что текст пространной Правды, сложившись в XII веке, затем не подвергался никакой переработкии. Несомненный опыт переработки Правды представляет ее четвертая редакция. К сожалению, цели этой переработки готового уже материала представляют темную историческую загадку.

 За много веков, в течение которых переписывались списки пространной Правды в разного рода памятниках, работа списателей сосредоточивалась единственно на заголовкахе; они делают новые заголовки и обобщают уже существующие. Чем более список переписывался, тем более в нем новых заголовков и их обобщений. Любопытно в этом отношении сравнение Синодального списка с Карамзинским. Их разделяет промежуток времени более ста лет. Список Карамзинский прошел, конечно, чрез большее число рук, чем Синодальный. Благодаря этому он имеет девять лишних заголовков *(15). На этом примере мы можем наблюдать возникновение заголовков, после того, как статьи были уже написаны. Но отсюда не следует, что первоначальный текст вовсе не имел заголовков и все они возникли в копиях с него. Составитель первоначального текста имел уже перед собой готовые статьи краткой Правды. Составляя свою пространную редакцию, он мог уже начало готовых статей выписывать и заголовки *(16).

 Среди большого числа заголовков встречаем и более обобщенных. Приведем несколько примеров. В Синодальном списке заголовок 31-й статьи только повторяет первые слова статьи: "Оже придет кровав муж", в Карамзинском же читаем: "О муже кроваве"; то же в ст. 58: пo Синодальному "а оже кто скота взыщет", по Карамзинскому "о запрении кун", и т. д. Особенно любопытно изменение заголовков в статье 71, 73, 76 и 84.Все эти статьи говорят о закупе, а потому каждой из них Синодальный список дал особый заголовок: "о закупе", который повторяется четыре раза. Списатель Карамзинского списка нашел это совершенно излишним и остановил заголовок только перед 71-й статьей, а перед остальными опустил. Совершенно также поступил он, опустив заголовок 56 статьи, удовольствовавшись заголовком к статье 53. Из всех переписчиков Правды, переписчик Карамзинского списка (или его оригинала) представляется нам самым рассудительным и вдумчивым. Но и его умственная работа шла не далеко. Он нашел нужным опустить лишние заголовки и хорошо сделал; но написать подряд все статьи о закупах, перенеся на другое, более приличное место, статью о холопе, которая попала в средину статей о закупе и нарушила их цельность, это было выше его средств.

 Ни древность списков, ни предполагаемая близость их к первоначальному тексту еще не решают вопроса о лучшей редакции отдельных слов и речений Правды. Для выбора настоящего чтения нужно особое исследование по каждому отдельному слову. При этом лучшие чтения могут оказаться сохранившимися в разных списках. Статья 16-я, например, лучше сохранилась в списках первой ветви, статья 115-я в списках второй и третьей, 119 и 120-я только в списках второй и т. д.

 Перехожу к обзору содержания Правды. Сделать это, однако, труднее, чем может показаться на первый взгляд. Всего легче было бы указать, что такие-то статьи относятся к уголовному праву, такие-то к гражданскому, такие-тo к процессу и т. д. При этом пришлось бы одну и ту же статью отнести в две, а иногда в три разных рубрики, так как случается, что одна и та же статья говорит об уголовном материальном праве, о процессе и проч. Это, конечно, не беда, но беда в том, что такое указание, по его общности, дало бы очень слабое понятие об особенностях содержания древнего юридического памятника. Необходимо, поэтому, обозначить содержание несколько подробнее.

 Две древнейшие Правды говорят только о материях уголовных и о процессе. В них к убийству относится семь статей, к отнятию членов три, к нанесению ран три, к обидам действием семь, к кражам четыре, к разным иным нарушениям имущественных прав четырнадцать, к порче межевых знаков одна, к запрещенному самоуправству одна, к процессу - семь; судебные пошлины определены в трех. Одна статья определяет платумостовщикам. Юридический характер ее сомнителен. Едва ли она содержит в себе общее правило, то-есть# таксу мостовых работ вообще. He есть ли это обобщение одного определенного подряда на мостовые работы, сделанное составителем? Две древнейших Правды имеют, таким образом, своим предметом исключительно уголовное право; из 50 статей только десять посвящены другим предметам, процессу и судным пошлинам; но и эти статьи, кроме двух, стоят вт, связи с уголовными материями. Из статей двух кратких Правд можно, однако, делать заключения к состоянию людей, то-есть по вопросам государственного права; но этих вопросов Правда касается случайно, говоря о правонарушениях.

 Несравненно богаче содержанием пространная Правда. Убийству в ней посвящено девятнадцать статей, отнятию членов - две, ранам - пять, оскорблению действием одиннадцать, кражам - двадцать три, поджогу одна, иным нарушениям имущественных прав - восемнадцать, порче межевых знаков - три, запрещенному самоуправству одна; одна статья дает оценку домашнего скота и молока, по которой должны определяться убытки в случае кражи; к договорам - двадцать три, к наследству - девятнадцать; к опеке - две, к процессу - двадцать одна; судебные пошлины определены в десяти статьях; кроме того есть еще две статьи об уроках городнику и мостнику. О действительной принадлежности их к составу Правды можно высказать то же сомнение, какое мы высказали относительно ст. краткой редакции *(17).

 Таким образом, пространная Правда, кромe статей права уголовного, содержит в себе еще целый ряд статей no материям гражданским. Из нее мы узнаем о поклажах, процентах, последствиях несостоятельности, об отношениях нанимателей к работникам, о способах установления рабства, о наследстве, опеке и т. д.

 Правда средняя не представляет, кроме одной статьи ничего нового; это выбор из статей более древних редакций. Она замечательна своими изменениями старых, статей и особенно своими пропусками, на что было уже указано.

 Перехожу к вопросу о характере содержания разбираемого памятника с точки зрения его происхождения. Здесь надо рассмотреть, во-первых, какое право содержится в нашем памятнике - туземное или пришлое со стороны; во-вторых, если эти право туземное, то какое именно, обычное или уставное княжеское, и, наконец, третье, как это право было собрано в один памятник, официальными путем или частным.

 Первые исслеиздователи Правды, заметив сходство многих институтов этого памятника с такими же институтами западных народов, думали, что Правда содержит в себе заимствованное право. Шлецер полагал, что содержание Правды заимствовано у датчан и шведов. Ему возражал Эверс, указывая, на то, что сборники датские и шведские составлены позднее Правды, а потому и не могли служить ей источником. Но и Эверс не считал содержания Правды местным продуктом; он полагал, что оно извлечено из сборников салического и рипуарского права. Того же мнения держался и Погодин: месть, выкуп, суд двенадцати граждан - все это не славянский, а скандинавский закон, утверждал он. Современная наука оставила взгляд, в силу которого всякое сходство предполагает заимствование. Она знает, что сходные институты встречаются у народов, которые никогда не были ни вт, каких между собой сношениях и ничего не могли, поэтому, друг у друга заимствовать. Сходные институты права возникают в силу единства условий быта, которые могут иметь место у весьма многих народов, особенно на первых ступенях ихт, исторического развития. Вследствие этого такие институты, как месть и выкуп, наблюдаются у всех первобытных народов, не будучи никем из них у кого-либо заимствованы. Современная наука не отрицает, однако, и заимствований; они появились у нас не с Петра Великого, а встречаются в отдаленной древности; но наличность их должна быть всякий раз доказана; должны быть указаны взаимные сношения двух народов, из которых один заимствовал у другого, и путь, которым шли заимствования.

 Туземное право, занесенное в Русскую Правду, по происхождению своему является, главным образом, обычным; а потому содержание Правды далеко заходит в глубь веков и гораздо древнее того времени, когда было записано. Месть, выкуп, институт рабства, устранение сестер при братьях от наследования - все это исконные народные обычаи, которые соблюдались задолго до призыва Рюриковичей. В Русскую Правду внесены и княжеские уставы, но уставной деятельности князей принадлежит в ней, сравнительно, немного. Законодательная деятельность развивается поздно, на глазах истории, первоначально же все народы живут по обычному праву. Таково содержание и так называемых варварских законов; в них нередко встречаются королевские уставы, но и они не всегда содержат в себе новое право, а в очень многих случаях только формулируют обычное (Brunner, Deutsche Rechtsgeschichte, I, 286). To же надо сказать и о содержании Русской Правды. Для распознавания княжеских уставов имеется только один твердый признак. Упоминание в самом тексте Правды о том, что такая-то статья составляет устав такого-то князя.

 Содержание Русской Правды, таким образом, не выписано из какого-либо иностранного сборника; оно представляет отражение современной составителю русской обычной и уставной практики. Но так как эта практика руководилась не местными только обычаями, но и иноземными уставами, то на ряду с русским правом в Русской Правде отразилось и иноземное. Влияние иноземного права заметно в двух направлениях: с севера и с юга. Призвание варягов открыло к нам доступ скандинавскому праву. Варяжские князья, как судьи, не могли не применять начал привычного им права. С принятием христианства духовенство получило право суда в некоторых делах. Оно совершало свой суд по византийским сборникам. Таким образом, открылся путь для проникновения в сознание русских людей начал скандинавского и византийского права.

 Источники, которыми пользовался составитель Правды, сводятся к двум: к судебной практике и княжеским уставам.

 В виду преобладания в древнее время обычного права над уставным, и княжеские суды руководствовались обычаями. Эти обычаи, проявлявшиеся чрез посредство судебной практики, составитель и записывал: первая статья всех редакций Правды говорит о мести. Историки, которые видят в Правде официальное издание, в пояснение этой статьи утверждают: Ярослав дозволил первою статьею месть. Что бы это значило? Ярослав княжил от l015 до 1054 г. До него, значит, месть не была дозволена? Невозможное предположение. До начала XI века у нас не было мести; а в первой половине этого века Ярослав, второй христианский князь, любивший до излиха книжное просвещение (то-есть христианское) и монашескую жизнь, дозволяет месть! Месть была правом искони и, конечно, не была заимствована, а жила в нравах. О мести, как о действующем праве, говорит даже редактор списков четвертой фамилии, которая едва ли моложе XIII века. Откуда взялась эта первая статья, утверждающая, что в случае убийства брат мстит за брата, сын за отца, отец за сына, дядя за племянника? Составитель записал то, что происходило в окружавшем его обществе, но далеко не исчерпал существа дела. Формулировать явления окружающей жизни дело очень трудное и далеко не под силу автора, а потому он частью переговорил, а частью недоговорил. Что эта статья есть отзвук судебной практики того времени, на это указал еще Калачов. Таковы все статьи о мести и многия другия.

 Иногда автор вносит вт, свой сборник отдельные судебные решения по частным случаям. Такова вторая половина статьи 5 второй редакции Правды: "А конюх старый оу стада 80 гривен, яко оуставил Изяслав в своем конюсе, его же оубиле Дорогобоудци". Здесь мы имеем старого конюха, который пас стадо дорогобужцев, которые его убили, и князя Изяслава, который сулил это дело. Это отдельный случай княжеского суда, который вовсе не имеет значения общей нормы. Старый пастух лошадей, конечно, был раб; князь взыскал за него 80 гривен потому, что был очень раздражен этим убийством, а не потому, чтобы такое взыскание обыкновенно налагалось за убийство людей этого рода. Указание на отдельный случай судебного решения находится и в 12 ст. того же списка. Говоря о краже, она приводит случай кражи, в котором участвовало 18 воров.

 Широко черпая из судебной практики, составитель не мог обойти и применявшихся у нас начал чуждого права.

 Наказание возникает сперва в форме частного вознаграждения лица пострадавшего. С течением времени начинает карать и государство. Наказания, налагаемые на преступников представителями государственной власти, сперва имеют характер частных кар, то-есть выражаются в выкупе. Возникает, таким образом, вопрос об определении меры выкупа. Единицы выкупа, встречаемые в Правде, совпадают в некоторых случаях с таковыми же германских народов. Так как платежи в пользу князя возникли при первых князьях, то можно допустить, что они были определены согласно скандинавскому праву.

 Уже в Правде древнейшей редакции находим статыо, объясняемую на основании Моисеевых законов, сделавшихся известными из византийских сборников; такова 53 статья об убийстве вора, которого связали и продержали до света. В пространной же Правде находим целый ряд статей, заимствованных из византийского права. Таковы статьи о наследстве и опеке (117, 118, 122-124, 129-132, 136-137 и др.) Но надо думать, что автор познакомился с византийским правом не в его сборниках, а в его применении к отдельным случаям. Как он был знаком с практикой светских судов, так он знал кое-что и из практики духовных. Эту практику он и занес в Правду. Византийское право было ему известно не из первых рук; он не списывал Эклогу и, может быть, никогда ее не видал; он знал только судебную практику, основанную на Эклоге. Этим и объясняется не ясность и спутанность его статей.

 Кроме судебной практики составитель Правды пользовался еще княжескими уставами и заносил содержание их своими словами в свой сборник. Так составлены во второй редакции статьи: 1-3, 24; а в третьей: 4, 65, 87 и 88.

 Таковы источники Правды. Приурочивая их к судебной практике и княжеским уставам, мы, однако, не можем в каждом отдельном случае указать происхождение статьи. К княжеским уставам мы относим статьи, в которых прямо указан этот их источник. Но могут быть статьи того же происхождения без указания их источника. Статьи 87, 88 пространной Правды говорят, что Ярослав уставил убить раба, ударившего свободного мужа. В Правде краткой есть статья (23) об убийстве раба за удар свободному мужу, но без ссылки на устав Ярослава. Очень, однако, вероятно, что она взята из устава этого князя, на который ссылается пространная Правда.

 Переходим к последнему вопросу о происхождении Русской Правды. Первые исследователи этого памятника думали, что он представляет оффициальный сборник. Такого мнения держались: Татищев, Шлецер, Болтин, Карамзин. Мнение это дожило и до наших дней. В его пользу высказываются: Тобин, Погодин, Беляев, Ланге. Разница между старыми и более новыми исследователями состоит только в том, что первые всю Правду приписывали законодательству Ярослава; последние обратили внимание на то, что Правда знает не одного Ярослава, но сыновей его и Владимира Мономаха. Это привело их к мысли, что она есть результат последовательной законодательной деятельности целого ряда упоминаемых в ней князей. Г. Иловайский нисколько не сомневается, что это Ярослав в 1 ст. Правды дозволяет месть, то-есть, узаконяет; что сыновья его пересмотрели Правду, изменили и дополнили ее; и что Владимир Мономах предпринял новый законодательный пересмотр Правды. Но с начала текущего столетия стало высказываться и противоположное мнение о Правде, как частном сборнике. Такой взгляд встречаем у Розенкампфа, Полевого, Морошкина, Калачова. Из двух приведенных мнений мы считаем правильным - второе. Вопрос этот далеко не праздный. Решение его имеет существенное значение для понимания Правды. Если она плод законодательного труда целого ряда князей, последовательно дополнявших и исправлявших законодательство своих предшественников, то этим уже определяется и время происхождения ее статей и взаимное их отношение. Если это частный сборник, то он не дает нам ни того, ни другого, ибо частное лицо могло записывать известные ему нормы и не в хронологическом порядке их возникновения.

 Рассмотрим основания, приводимые в пользу первого мнения. Оно покоится на заголовках памятника, упоминающих имена князей, и на свидетельстве летописи о том, что Правда дана новогородцам великим князем Ярославом.

 Мы уже знаем, что заголовки нельзя считать принадлежащими первому составу Правды. Списки первой фамилии не приписываются никакому князю. Их заголовок"Правда Русская" и только. Ярослава в заголовке нет; не упоминают о нем и отдельные статьи. Имя этого князя упоминается только в конце 42-й статьи. Текст памятника не дает, следовательно, никакого основания говорить, что Ярослав издал первую Русскую Правду.

 Но новогородская легопись приписывает эту редакцию Ярославу и указывает год и случай, когда и почему она была им написана. Татищев дал полную веру этому известию и заключительные слова Ярослава предпослал своему изданию Правды. Я уже имел случай указать выше (58), что эти слова не принадлежат оригиналу летописи, а внесены в нее позднейшим переписчиком.

 Хотя списки третьей фамилии начинаются видоизмененным повторением 1-й статьи списков первой редакции, ничего не знающей о редакторстве Ярослава, хотя за этой первой следует четвертая статья, свидетельствующая о смерти Ярослава, тем не менее эти списки приписываются в заголовке князю Ярославу. Заголовок этот, конечно, не может принадлежать первому составителю, который отправляется от текста Правды, не приписанной Ярославу, и сейчас же начинает говорить об изменениях, произведенных в суде Ярослава его сыновьями. Он также дело вторых рук. С ним надо сопоставить заключительное слово некоторых списков: "По си место судебник Ярославль". Таким образом, вся пространная Правда, от начала до конца, приписывается законодательству Ярослава. Заголовки и заключительное слово, конечно, не дело рук первого составителя, который хорошо знал откуда он брал свой материал, а позднейших переписчиков.

 Также не доказывают официального происхождения Правды и имена других князей, в ней упоминаемых. В списках второй фамилии есть известный уже нам заголовок: "Правда оуставлена Роуськой земле, егда ее съвокоупил Изясдав, Всеволодг, Святослав" и т. д. Но еще Калачов высказал сомнение, чтобы сыновьям Ярослава можно было приписать все содержание Правды, следующее за этим заголовком. Им можно приписать только первые четыре статьи, трактующие об одном и том же предмете: о последствиях убийства огнищанина. Следующая за ними пятая статья - есть судебное решение, постановленное одним из сыновей Ярослава, Изяславом. Статья 24-я приписана самому Ярославу.

 Упоминаются те же сыновья Ярослава и в пространной Правде; но здесь имена их приводятся не в заголовке некоторого отдела или части Правды, а в отдельной статье, которая говорит, что они, по смерти отца, отложили убиение за голову, а во всем остальном определили судить так, как судил Ярослав. Это есть известие о том, что произошло на втором съезде сыновей Ярослава и только. Исследователи, которые видят в Правде официальную работу, ставят эту статью в связь с последующими статьями. Чего с этой точки зрения мы должны ожидать в последующих статьях? Так как приведенная статья говорит, что за исключением убиения за голову, замененного кунами, во всем остальном сыновья Ярослава судили согласно правилам отца, то в последующих статьях мы должны были бы ожидать изложения правил суда Ярославова. А в действительности как раз наоборот. Следующая статья есть повторение второй статьи 1 и 4 Правды, представляющей нововведение сыновей Ярослава: они стали взыскивать 8о гривен за убийство княжих мужей. Итак, статья 2-я ни по форме, ни по содержанию не есть заголовок следующих за ней статей и не стоит с ними в связи.

 Сыновья Ярослава упоминаются еще в статье 88-й. Им здесь приписывается некоторое изменение правил Ярослава, которое тут и приводится. Таким образом, и здесь сыновья Ярослава имеют отношение только к этой одной статье.

 Кроме сыновей Ярослава, пространная Правда упоминает еще Владимира Мономаха (65), и это опять дает повод утверждать, что Владимир Мономах пересмотрел Правду Ярослава и его сыновей и дополнил ее. Из текста Правды этого вовсе не следует. Статья 65-я говорить, что, по смерти Святополка, Володимир Всеволодович созвал дружину свою и сделал постановление о процентах и только. Мономах является здесь не редактором новой Правды, а издателем специального указа о процентах. Переписчики дали этой статье заголовок: одни - "А се оустави Володимир", другие - "Оустав Володимер Всеволодича", третьи, по примеру византийских юридических памятников, поставили: "II глава. Устав великого князя Владимира", и, наконец, совсем отделили все следующее за этим заголовком от начала Ярославовой Правды. Таким образом, старые переписчики первые высказали мнение, что Ярославль начал издавать Правду, а Мономах пересмотрел ее и сделал к ней дополнение. Но они не заметили, что списки, упоминающие о Владимире, в то же время всю Правду приписывают одному Ярославу. Это прямое противоречие.

 Итак, мнение историков об официальном происхождении Правды есть только повторение того, что говорили об этот предмете старые составители летописей и переписчики кормчих и Мерил Правдых, и не имеет вт, свою пользу никаких научных оснований. Правда и по форме своей и по содержанию должна быть приписана труду частного составителя. Мы хорошо знаем, как писались древние княжеские уставы. Они писались от имени князя и приводили это имя не в заголовке, а в тексте: "Се аз, князь такой-то, дал, пожаловал, уставил", и проч. Так начинаются и церковные уставы Владимира и Ярослава. В дошедшем до нас виде, они, конечно, не подлинные, но их составители хорошо знали, как сочиняются подобные документы, а потому в их внешней форме и надо видеть сохранение традиционных порядков. Ничего подобного не представляет ни один список Правды; она не княжеский устав, а памятник своего рода: Русская Правда.

 По содержанию труднее распознать частное собрание от официального издания, так как и то и другое одинаково содержит нормы права; но и в этом отношении текст Русской Правды носит явные следы частной работы. Составитель сообщает сведения о содержании княжеских уставов, но из того, как он это делает, ясно видно, что текст сообщаемого принадлежит не самому законодателю, а частному лицу, сообщающему о законе то, что ему известно. Например, в статье 4-й читаем: "По Ярославе же паки совкупившеся сынове его: Изяслав, Святослав, Всеволод и мужи их: Коснячко, Перенег, Никифор и отложиша оубиение за голову, но кунами ся выкупати, а ино все, яко же Ярослав судил, такоже и сынове его оуставиша". Это не устав сыновей Ярослава, а сообщение о нем знающего человека. Или статья 88: "А се иже холоп оударит свободна мужа...... то Ярослав оуставил оубити й: но сынове его, по отци, оуставиша на куны"... Здесь, в одной статье, знающий человек соединил новое и старое право.

 Помимо рассмотренных вопросов некоторые исследователи возбуждают еще вопрос о системе распределения юридического материала в Правде. Вопрос о системе едва ли возможен; составитель, конечно, не расчленял права на какие-либо виды, а потому и не мог положить какую-либо систему в основание распределения своего материала. Bсe, что можно заметить в порядке расположения статей, заключается в том, что все редакции Правды начинаются с убийства, а потом переходят кто более мелким правонарушениям. Это, конечно, потому, что убийство, как самое крупное преступление, прежде всего привлекало к себе внимание наблюдателя. Но здесь и оканчивается некоторый определенный порядок, который можно возвести к началу важности преступлений. В первой редакции Правды 4-я и 5-я статьи процессуального порядка: они говорят о доказательствах кровавых или синих ран, а 6-я определяет штраф за такую рану. Следующие статьи говорят о последствиях обиды действием и телесных повреждений. Итак, с 7-й статьи автор переходит к телесным повреждениям и обидим действием, но не только не располагает их в порядке нисходящей важности, но даже не исчерпывает их в этом месте, а переходит к другим предметам и возвращается к ним только в конце, в статьях 22-й и 23-й. Если бы он начал с убийства в сознательном намерении говорить о преступлениях в нисходящем по их важности порядке, то за убийством следовало бы говорить о таких телесных повреждениях, которые имеют последствием потерю члена: руки, ноги, пальца и прочее, затем следовало бы говорить о ранах кровавых и синих и, наконец, об обидах действием. У него же порядок совершенно случайный. Отнятие члена и с точки зрения людей XI века более тяжкое преступление, чем обида действием, ибо карается полувирьем, а обида действием только 12 гривнами, тем не менее обида действием идет впереди потери члена. Ясно, что, начав с убийства, составитель вовсе не имел в виду идти в нисходящем порядке. Убийство поражает воображение сильнее всех других преступлений, а потому составитель с него и начал. Так же поступил и составитель пространной редакции. За статьями об убийстве он приводит Ярославов устав о судных пошлинах; за ним идет определение частного вознаграждения за убийство не свободных людей, потом одна процессуальная статья, одна о судебных пошлинах, еще одна процессуальная, и, наконец, об обиде действием, отнятии члена и т. д., в порядке первой редакции. Вопрос о системе не представляется нам существенным и нуждающимися в каких-либо изысканиях *(18).

 Последний вопрос, на котором надо остановиться, есть вопрос о практическом значении Русской Правды. Некоторые исследователи полагают, что она имела в свое время важное практическое значение, то-есть, что она служила руководством при решении дел; подтверждение этому мнению находят в том, что Правда усердно вписывается в летописи, кормчия, мерила праведные. А так как списки Русской Правды весьма часто встречаются в таких памятниках, то отсюда и заключают к большому ее практическому значению в древности. С этим мнением трудно согласиться. До нас не дошло ни одного указания на то, чтобы кто-нибудь пользовался Русской Правдой при решении практических вопросов права, о пользовании же византийскими сборниками мы имеем указания. Повторяющееся переписывание Правды в разных сборниках ничего не доказывает. Ее переписывают не только в XIV и XV веках, но даже в XVI и XVII. А кто же решится утверждать, что Русская Правда имела практическое значение в XVI или XVII веки. Практическое значение Правды в свое время, то-есть XI-XIV веках, предполагает решение судных дел на основании писанного права и соответствующее распространение среди судей грамотности. Ни то, ни другое предположение не допустимо. Дела решались на основании местных обычаев глашатаями которых были судные мужи, присутствовавшие на суде княжеских чиновников. Епископы, пря решении подлежащих их суду дел, раскрывали кормчую и отыскивали в византийских сборниках подходящее правило. Княжеские же судьи - не Русскую Правду раскрывали, которую они и прочесть-то не умели, а обращались к присутствующим на суде старостам, целовальникам и добрым людям, без которых они и суда производить не могли.

 В настоящее время русскую Правду читают люди, интересующиеся нашими древностями. Их очень немного. А кто читал Русскую Правду в древности? В старину не легкое дело было читать книги. В наше время всякий может выучиться читать книги. В древности это было занятие, доступное только выдающимся умам. Представьте себe рукопись, написанную хотя и четко, но со словами, не вполне написанными, а под титулами, со словами не отделенными одно от другого, а поставленными слитно и без знаков препинания. He только слова не отделены друг от друга и придаточные предложения от главных, но и главные от главных. Где прекращается мысль автора, что с чем слить и что от чего отделить, на это нет ни малейшего намека в рукописи. Это все дело самого читателя. Современная книга дает читателю каждую мысль автора, изложенную отдельно от других; в старой книге читатель должен был сам раскрыть мысль автора. Много ли таких читателей? Старые грамотеи были люди большого ума.

 В наше время человек, выучившийся читать, может читать всякую книгу. He то было в старину. Тогда мало было постигнуть механизм чтения, это не давало еще ключа к пониманию написанного. В старину учитель должен был научить разделять слова и предложения, он должен был знакомить ученика с содержанием книги. В старину учились читать не книги вообще, а известную книгу: псалтырь, часослов и пр. Учение читать переходило в заучивание книги на память. Выучившийся читать псалтырь, мог не справиться с другою книгой. И теперь еще кое-где продолжают учиться читать известную книгу, псалтырь и пр.

 Кому было нужно встарину учиться читать Русскую Правду? Учиться читать священные книги нужно было всем, их читали и знали даже на память. А Русскую Правду? Кому она была нужна? Практического значения она не имела, а потому едва ли кто учился читать ее. С нею имели дело только переписчики книг, эти светочи нашего древнего просвещения. Они и сохранили ее до наших дней.

 Но такое решение вопроса не лишает ли Правду значения для науки? Нисколько. В Правде отразилось современное ей право, и она составляет почти единственный источник для его изучения.

 

Глава вторая. Государственное правовое устройство

 

Отдел первый. Устройство

 

Некоторые историки середины прошлого века думают, что речь о государственном устройстве может быть в России только с XII в., до этого же времени государства не было, а был родовой быт. Так С. М. Соловьев, Кавелин относит зарождение государственных начал ко времени Ивана III. Для разрешения этого вопроса необходимо условиться, что нужно понимать под государством? Государство - это такой союз людей, который вышел за пределы рода: Несколько родов, образующих племя, могут уже положить начало государственной жизни. Следующие три признака существенны для бытия государства: 1) некоторая территория, 2) народ, живущий на этой территории, 3) общая власть. которая соединяет этот народ в одно целое.

 В понятие о государстве нельзя вносить качества организации. Ошибка помянутых историков в том заключается, что они в понятие о государстве вносят признак хорошей организации. С этой точки зрения американец, например, не назовет Турции государством, а между тем Турция все-таки государство. И так, понятие о государстве не зависит от его хорошей или дурной организации, поэтому и о русском государстве можно говорить с самого древнего времени, еще до князей-рюриковичей. Где есть налицо указанные три признака, там есть и государство. Относительно того, что древний быт России подходит под понятие государства, мы имеем достаточно указаний. Так, в летописи есть свидетельство о призвании князей новгородцами: славяне, кривичи и чудь собираются и решают призвать князя; эти племена населяли известную территорию и собирались для обсуждения общих вопросов. О древлянах имеем свидетельство, относящееся к X веку. Известна история убийства Игоря, мужа Ольги. Рассказывая об этом, летописец говорите, что после смерти Игоря древляне посылают к Ольге послов с предложением ей выйти замуж за князя Мала. Их послы говорят: "посла нас Деревьска земля", причем под землею они разумели, конечно, территорию и народе: послал их народ; населяющий Деревскую землю. Возьмем еще пример. Когда козары напали на киевлян и потребовали от них дани, то, говорит летописец, "сдумавше же кияне и вдаша от дыма меч". Кияне занимали известную территорию; этой территории угрожает другой народ и требует дань. Вследствие этого требования, кияне собираются и соглашаются платить известную дань. Этих указаний достаточно, чтобы убедиться, что мы с древнейшего времени имеем уже дело с государствами.

 

I. Территория

 

Рассмотрим, на каких основаниях делаются новые приобретения к Московской территории и как приобретенные части соединяются?

Существуют два способа присоединения.

 Первый способ, инкорпорация, состоит в том, что вновь присоединяемые части входят в состав государства, как его провинции. Этому способу поглощения, когда присоединенная часть входит как бы в плоть и в кровь государства, противополагается:

 Второй способ, соединение государств.

 Различают два вида соединения: личное и реальное. Под личным разумеют соединение двух государств под властью одного правителя, причем оба государства могут иметь различное устройство. Этот вид соединения самый слабый и притом, обыкновенно, происхождения случайного, путем избрания чужого государя на освободившийся престол, напр.: соединение Германии и Испании при Карле V. Такое соединение продолжается, пока жив избранный государь. По смерти его соединение прекращается. Личное соединение может иметь и другую причину. Допустим, что царствующие династии двух разных государств, которые имеют разный порядок престолонаследия, состоят между собою в родстве. Несмотря на разные порядки престолонаследия, может, однако, случиться, что в данный момент на престол одного из двух таких государств, по законам его, должно будет вступить такое лицо, которое уже занимает престол в другом. Так, например, случилось в 1714 г., когда курфирст ганноверский Георг-Людвик, родственник царствующего дома в Англии, должен был вступить на основании английских законов престолонаследия, и на английский престол. В его лице Англия соединилась с Ганновером не по избранию, а в силу случайного совпадения разных законов о престолонаследии на одном лице. После Георга I на престол обоих государств вступил Георг II, затем Георг III и, наконец, Вильгельм IV. Все эти государи были вместе с тем и ганноверскими курфирстами, такт. как законы о престолонаследии того и другого государства продолжали совпадать. Но после смерти Вильгельма IV оказалась разница между законами. По законам Англии на престол могла вступить в данном случае женщина, по ганноверским законам преимущество принадлежало мужской линии и должно было вступить на престол лицо мужского пола, a не женского. Так как Вильгельм IV не оставил сыновей, ближайший же к нему брат оставил дочь, Викторию, то она и вступила на английский престол; на ганноверский же престол вступил дядя королевы Виктории, младший брат ее отца, Эрнст-Август, последний сын короля Георга III. Таким образом, в рассматриваемом случае соединение произошло в силу совпадения правил законного наследования на одном лице и прекратилось, как скоро правила разошлись.

 Второй вид, реальное соединение, соединение не случайное, а на законе основанное, и более прочное, чем личное. Тут не только один общий государь, но могут быть и общие учреждения. Напр.: В Швеции и Норвегии для избрания новой династии, в случае прекращения царствующей, существует особое общее учреждение.

 При образовании территории Московского государства, соединения большею частью происходят на основании инкорпорации. Москва поглощала все то, что приходилось ей присоединять. Ho с большими уделами московские князья иногда делали это не с разу. Так, присоединив Тверь, великий князь Иван III посадил там своего сына, Ивана? который носил титул великого князя тверского до своей смерти, и только после его смерти Тверь слилась с Москвою. В XVII же веке присоединение Малороссии произошло по началам соединения государств.

 На ю.-з. России с давних пор совершалось объединение русских волостей, а в том числе и Малороссии, под властью Литвы. При Ягайле в 1387 г. Литва соединилась личной унией с Польшей; при преемниках его это соединение перешло в реальное. Вместе с Литвою присоединена была и Малороссия. В половине XVII века Малороссии переходит к Москве. Виновниками этого были казаки. Что же такое казачество и на какой почве оно возникло?

Когда Малороссия вместе с Литвою соединилась с Польшей, в Малороссию перешли и польские учреждения, а в том числе и разделение населения на три класса: шляхту, городское сословие и крестьян. Шляхта Литвы, получившая одинаковые права с польскою шляхтою, имела преимущественное пред другими двумя сословиями право участия в сеймах и владения крестьянами. Крестьяне были порабощены панами. Среднее же сословие, городское, имело свои особые права; короли давали городам так называемое магдебургское право. Эти города представляли как бы маленькие республики, они имели свое собственное управление, суд, а иногда и войско. Горожане имели право выбирать в магистрат председателя бургомистра и к нему совегниковрайцев; выбирали судей-лавников и председателя их-войта, полицейских чиновников-дозорцев; город имел свой герб, печать, пользовался правом безпошлинной торговли, был свободен от воинской повинности, постоя и проч. Это магдебургское право, впрочем, не всегда строго применялось: случалось, что короли сами назначали войтов и даже сажали по городам своих воеводов и старост.

 При таких важных преимуществах шляхты и горожан, сельское население было очень подавлено, от чего естественно возникали неудовольствия. Недовольные уходили в пограничные местности и там жили всякими вольными промыслами, а между прочим и войной, делая набеги на татар и турок, Эта вольница и называлась казаками (казак, слово татарское, значит бродяга, вольный человек). Число этой вольницы постоянно пополнялось крестьянами, бегавшими от притеснений шляхты *(19). Эта вольница соединялась под властью выборных начальников. Притоном малороссийских казаков служило несколько островов ниже порогов Днепра. Там была Запорожская Сечь. Во главе Сечи стоял выборный кошевой атаман (кошстан), а обитатели ее делились на несколько куреней с куренным атаманом во главе. Казаки не любили, чтобы кошевой кичился пред ними, а потому у них существовал обычай, по которому вновь выбранного кошевого мазали грязью.

 Военные набеги казаков заходили далеко, они нападали на татар в Крыму и даже бывали под Константинополем. Пока казаки не вредили Польше, она их терпела, и нередко шляхта даже пользовалась ими, призывая в состав своих дворовых людей; но когда поведение их ставило Польшу в неловкое положение перед Турцией и когда панам приходилось опасаться, что они останутся без крестьян, такт. как число казаков все увеличивалось беглыми крестьянами, польское правительство обращалось к мерам ограничить эту вольницу: пришли к мысли, что нужно допустить существование казаков на ряду с другими тремя сословиями, но с тем, чтобы число казаков не увеличивалось произвольно.

 Король Сигизмунд-Август первый учредил реестровых казаков, которые подчинялись коронным гетманам. Позднее Стефан Баторий дал им правильное устройство, ограничил их число 6000 человек и разделил на полки, которые приурочил к городам. Казакам (реестровым) назначено из казны жалованье, а начальнику их гетману отдан город Трехтемиров с доходами. Гетман, таким образом, приравнялся к высшим польским чинам - старостам. Но эти меры не удовлетворили вольницу. Правда, образовался класс умеренных казаков, связанных с правительством, именно реестровые казаки, но их было немного; большинство, не попавшее в реестр, продолжало быть недовольным.

 Началась борьба польского правительства с недовольным казачеством, которая еще осложнилась религиозными несогласиями. Преобладание католицизма в Польше повело к преследованию православия, господствовавшего в Малороссии. Гонение православных вызвало их восстания, которые подавлялись с величайшею жестокостью. Предводителей восстания колесовали, жарили живых; вольница платила тем же. Борьба Польши с населением Малороссии велась с переменным счастьем. В случае военного успеха, казаки выигрывали, число реестровых увеличивалось и они получали разные преимущества; в случаe неудачи права их ограничивались. Так было и при Богдане Хмельницком. Наконец, он решил обратиться к покровительству православной Москвы. В 1649 г. он бил челом Алексею Михайловичу, чтобы был царем и самодержцем. Московский государь отклонил предложение Богдана, находя, что о присоединении Малороссии может идти речь только в том случае, если бы Польша признала ее независимой. Этот вопрос был снова возбужден в 1652 году. Малороссийские послы снова просили московского государя принять их под свою высокую руку. "Если же царское величество не желает нарушить мира, - говорили они, - то пусть дозволит перейти всим казакам на свои порубежные земли около Путивля".

 Московское правительство, понимая неудобство такого близкого соседства казаков с Польшею предлагало им места за Доном, но казаки отклонили это предложение.

 В 1653 году между Москвой и Польшей возникли переговоры о религиозных притеснениях в Малороссии. Польское правительство отвечало, что православная вера в Малороссии не преследуется, а что казаков удерживают только от самоуправства. Вскоре после этого Алексей Михайлович, посоветовавшись с земским собором, решил принять Малороссию под свою высокую руку и отправил к гетману послов с вестью об этом решении. Гетман собрал раду в Переяславле, на которой объявил, что четыре государя хотят обладать Украйною: "Турецкий султан, король польский, хан крымский и российский самодержец согласны принять Украйну под свою высокую руку. Но кроме его (т.е. российского самодержца), говорил гетман, не обрящем нигде тишайшего пристанища. Кто с нами не соглашается, куда хочет, вольная дорога!" На эту речь гетмана громада отвечала: "лучше желаем быть под царем московским православным, нежели ненавистникам Христовым достаться!" Так решено было на переяславской раде соединение с Москвой.

 Московский государь обещался сохранить все особенности Малороссии, т.е. оставить раду, право избирать гетмана и всю войсковую старшину; местное управление оставалось по-прежнему в руках выборных органов. Казацкое войско также сохранено, причем была определена довольно высокая его цифра, а именно 6о т. реестрового войска. Малороссия сохранила за собою даже право иностранных сношений, а именно было установлено что малороссийские власти принимают к себе послов, и если послы приходили с добрыми вестями, то малороссийские власти как принимают их, так и отпускают от себя (след., самостоятельно ведут переговоры); а если они придут с нехорошими вестями, то малороссийские власти должны их .задержать и известить московское правительство. Местные власти сохранили за собою право собирать всякие сборы по старому порядку. Эти сборы поступают в казну московского государя чрез посредство тех чиновников, которые для этого будут назначены государем. Московские чины на собирают сами сборов, а только принимают уже собранное местными выборными органами.

 Из этих сборов государь обещал назначить жалованье малороссийскому войску. Таким образом, Малороссия не была присоединена как провинция, как были присоединены, напр., Тверь, Рязань и др. княжения. Малороссия осталась особенным государством, с своим особенным устройством, с своим войском, с своим законодательством и даже с правом сношения с иностранными государствами.

 Спрашивается, под какое понятие можно подвести это - соединение, под понятие личного или реального соединения? Если принять во внимание те условия, на основании которых Малороссия присоединилась к России, и жалованную грамоту, данную Малороссии, то характер этого соединения легко уяснится. В жалованной грамотe говорится: "Малороссия принимается под Нашу высокую руку и обещается служить Нам, сыну Нашему и наследникам". Отсюда видно, что присоединение имело характер личный, а не реальный. Малороссия не соединилась с Московским государством, а только признала своим государем царствующего. в Москве государя с его потомством. Это случай личного соединения в силу избрания. Но так как избран был московский государь с его потомством, то соединение должно было продолжаться до тех пор, пока будет продолжаться потомство Алексея Михайловича.

 Гетман и полковники просили, чтобы московский государь присягнул на жалованной Малороссии грамоте. Но в Московском государстве этот старый обычай давно уничтожился, и Московский государь отказался присягнуть: "Подданные, отвечали послы, повинны присягать, царское же слово переменно не бывает. Согласие на соединение с Москвою не было так единодушно, как можно заключить из приведенного выше описания переяславской рады. Были не довольные даже среди духовенства. Современник рассказывает, что когда в Киеве встречали московских послов, духовенство плакало, а митрополит киевский в начале даже запретил своим людям присягать царю. Объясняется это тем, что духовенство Малороссии было проникнуто идеями польского быта и боялось подчинения московскому, на которое смотрело свысока, считая его менее образованным. Позднее, когда московский воевода хотел укрепить Киев стеною для защиты от поляков, митрополит был против этого и даже готов был силою ему противиться. На убеждения воеводы митрополит отвечал, что гетман мог подчиняться Москве, но духовенство никому не подчиняется: "оно живет о себе, а не под какою-либо властью". Далее, и запорожцы не хотели присягать, но гетман заявил, что в Сечи живут люди маленькие, нечего на них смотреть. Самые условия присоединения были таковы, что легко могли привести Малороссию к столкновению с Москвою. Есть даже основание думать, что в Москве не понимали настоящего смысла условий присоединения, а может быть, и не хотели понимать. В жалованной Малороссии грамоте, которой подтверждаются прежние права и вольности, встречаемся и с такой фразой: "...и во всем быть в нашей государской воле и послушании на веки". (П. С. 3. N 119, 1654).

 Рознь между Малороссиею и Москвою обнаружилась очень скоро.

 Присоединение Малороссии повело к войне России с Польшей. В этой войне Россия пользовалась силами Малороссии и помощью Швеции, приставшей к союзу стараниями Хмельницкого. Война была удачна для Московского государства, но она скоро окончилась, благодаря посредничеству германского императора Фердинанда III, послы которого открыли Алексею Михайловичу виды на возможность быть призванным на польский престол. Это сделало Алексея Михайловича сговорчивым и он заключил мир с Польшею. К ускорению мира привело и некоторое соперничество между Швецией и Москвой. Швеция своими военными успехами возбудила опасения Москвы. Московское государство, заключив мир ст. Польшею, обратило свое оружие против Швеции, своей прежней союзницы. Между тем Богдан Хмельницкий продолжал воевать с Польшею а со Швециею находился в дружественных сношениях. Алексей Михайлович требовал, чтобы Малороссия заключила мир с Польшей и помогала ему против Швеции. Богдан Хмельницкий не доверял миру с Польшею и, в виду ее стесненного положения, думал совершенно ее уничтожить. Но московский царь настоял на заключении мира, Тогда открылись переговоры, на которые не допустили по" слов Хмельницкого, и мир был заключен без его участия.

 Это очень оскорбило гетмана. В самом казачестве возник антагонизм мелких людей со старшиной. Рядовые казаки говорили, что, настаивая на войне, старшина хочет. их головами добыток свой увеличить, и выразили желание, чтобы московский царь прислал в Малороссию своих воевод, чем московское правительство и не преминуло воспользоваться.

 Но это случилось уже после смерти Хмельницкого, который умер вскоре по заключении мира с Польшей. После него гетманом был выбран Выговский. При нем произошло одно обстоятельство, показавшее, как понимало московское правительство свои отношения к Малороссии. Выговский в грамоте, посланной в Москву, назвал казаков "вольными подданными". Выражение "вольные подданные" в Москве поправили на "вечные подданные", а гетману сделали выговор.

 Выговский, сторонник польских порядков, стал стремиться к новому соединению с Польшей. В Малороссии образовались две партии: польская и московская.

 На правом берегу Днепра получила перевес первая партия, и эта часть Малороссии снова признала над собою власть польской короны. Левый берег остался за Москвой,, он имел своего гетмана - сперва Юрий Хмельницкаго, а затем Брюховецкого, при котором произошло существенное отступление от пунктов первого соединения в смысле усиления власти Москвы. Брюховецкий был вызван в Москву, где его очень хорошо приняли, ласкали и возвели в звание боярина. В акте пожалования Брюховецкого боярским званием говорится, что Брюховецкий "челом ударил ему, Великому Государю, чтобы он, Великий Государь, пожаловал, велел те городы с слободами и с уезды принять, и указал бы он, Великий Государь, в тех городах быть и доходы всякие собирать своим государевым боярам и воеводам, кроме войска запорожского казацкого; а войско запорожское и войсковые всякие дела ведать ему гетману по прежнему, как о том положено в договорных статьях". Поэтому с Брюховецким приехали из Москвы царские воеводы во все малоросийские города, московские сборщики всяких доходов и пошлин и писцы для переписи народа. Эти новости вызвали большое неудовольствие и на левой стороне Днeпpa. В Переяславле вспыхнуло восстание и гетман правой стороны, Дорошенко, был признан и на левой стороне переяславской радой. Война с Польшею приняла, между тем, невыгодный для Москвы оборот. Военные действия были прекращены Андрусовским миром (1667), пo которому правый берег Днепра отошел к Польше, а город Киев должен был оставаться за Москвою только в течение 2 лет, после чего он также присоединялся к Польше. Этим договором московский государь освятил разделение Малороссии, что вызвало множество противников, в числе которых главным был гетман Дорошенко, который об андрусовскомт, договоре выражался так: "андрусовским договором государи разорвали на части Украйну". Он высказал решительное желание не отдавать Киева и составить из Малороссии одно целое. Преследуя эту цель, Дорошенко не останавливался перед тем, кто будет государем. Ему было совершенно все равно: соединить ли Малороссию с помощью России или Турции. Поэтому он вступил в переговоры с Турциею и с помощью ее начал войну. Русским пришлось иметь дело с поляками и с турками. Русское оружие имело преимущество, и в последовало новое присоединение к России 10-ти полков правого берега Днепра. При этом вторичном соединении были сделаны некоторые изменения в пунктах Б. Хмельницкого, которые вновь легли в основу соединения, а нововведения Брюховецкого были отменены. Изменения, главным образом, касались иностранных сношений, а именно в 1674 г. Малороссия была лишена права иностранных сношений на том основании, что "от этого чинятся многие ссоры в малороссийском народе". За исключением иностранных сношений, все остальное было оставлено согласно статьям Б. Хмельницкого (избрание гетмана, местное самоуправление, свое особенное войско и т. д.). Но и относительно иностранных сношений у Малороссии осталась некоторая тень самостоятельности. Это видно из того, что в тех случаях, когда переговоры с иностранными послами касались Малороссии, то Московское государство обязано было сообщить об этом Малороссии. Таково второе соединение Малороссии с Москвою.

 Дальнейшая история отношений Малороссии к Москве состоит в том, что русское правительство все более и более входит во внутреннее управление Малороссии и, наконец, совершенно ее инкорпорирует. Окончательный процесс слития происходит в императорскую эпоху. Еще в XVII в. стали доходить в Москву из Малороссии жалобы на неправильные действия местных выборных властей. Гетманы установляли, например, новые подати и повинности, которые были противны старым обычаям и являлись излишней тягостью для низшего класса. Жалобы на неправый суд и произвольные действия полковников и генеральной старшины раздавались и в XVIII в. Кроме этой внутренней неладицы, решительным толчком ко вмешательству русского правительства в дела Малороссии послужила измена Мазепы, хотя непосредственно она и не повела еще к отмене малороссийских вольностей.

 

II. Население

Местничество

 

Изучение местничества крайне затруднительно: это один из мало разработанных вопросов русской истории, во-первых, потому, что в 1682 году масса документов о местничестве была сожжена, и, во вторых, потому, что местничество не дожило до конца своего развития, а находилось все время в процессе сложения.

 Все рассмотренные чины и должности жаловались государем. He должно, однако, думать, что московские государи были совершенно свободны в раздавании чинов и наград: они должны были руководствоваться установившимися обычаями и правами, которые принадлежали служилым лицам. Эти-то обычаи, которые ограничивали свободу государей в назначении чинов, а. выразились в местничестве.

 Местничество было правом служилого человека отказаться от чина, от должности и всякой награды, которые он находил ниже своей отеческой чести. Права требовать назначения на известное место или известной награды никто не имел, но право отказаться от должности или награды, несоответствовавшей отеческой чести. имели все, за кем таковая честь признавались.

 В основе местничества лежит представление об отеческой чести. Каждое служилое лицо, поступая на службу, приносило с собою определенную честь, которая не ему лично принадлежала, а слагалась мало-по-малу и передавалась по наследству от прадеда, деда и отца, почему она и называлась отеческою *(20). Государь должен был сообразоваться с этою честью. Понятие отеческой чести по большей части относительное, т.е. служилый человек отказывался от назначения на известное место не в силу того, что должность сама по себе не соответствовала его отеческой чести, а в силу того, что место рядом с ним или выше будет занимать такое лицо, предки которого по службе стояли всегда ниже его предков.

 Но бывали случаи безотносительного отказа от должности, когда предлагаемая должность сама по себе считалась несогласной с отеческою честью. Так, Головин отказывался от чина окольничего на том основании, что никто из предков его ниже боярина никогда не бывал. В 1625 году князь Пронский был назначен ехать в дворянах вместо окольничего. Пронский отказался, говоря что, Пронские и в прямых окольничих никогда не бывали. В 1629 г. одного из кн. Хованских и Пушкина послали в Вязьму готовить запасы для войск. Оба обиделись, потому что такое назначение не получал никто, кто был бы "в версту с ними", т.е. равен им по отеческой чести.

 Каким образом возникло местничество, имеются ли аналогические явления в других государствах, или это есть особенность Московского государства? Корень местничества общечеловеческий. В местничестве дело состоит в том, что сыну вменяется в заслугу служебное положение отца и других восходящих. Весьма естественно со стороны отца стремление упрочить за сыном то положение, которым он сам пользовался; также естественно и со стороны сына желать достигнуть положения отца. Первый слабый зародыш этого явления можно наблюдать в княжескую эпоху, в особом разряде лиц, именовавшихся детьми боярскими. Бояре сообщают свое выдающееся положение и своим детям. Посадники в Новгороде и Пскове, выбиравшиеся из богатых и лучших людей, даже и после того, как оставляли должность посадника, все-таки занимали передовое положение и назывались "старыми посадниками". Это привилегированное положение переходило и на детей их которые составляли в обществе как бы особенный разряд лиц под именем детей посадников. Положение отцов необходимо бросает некоторую окраску и на положение детей. В княжеский период встречаемся и со случаями перехода должности отца к сыну. При Ярославе упоминается воевода Вышата, а позднее в качестве воеводы сын его, Ян. У Владимирских князей встречаемся с целым рядом нисходящих одной и той же фамилии, которые занимали место воеводы. У Андрея Боголюбского был воевода Борис Жирославич, у брата его, Всеволода Юрьевича, несколько позднее встречается в том же звании Михаил Борисович, сын Бориса Жирославича; у Юрия Всеволодовича, сына этого Всеволода и племянника Андрея Боголюбскаго, Жирослав Михайлович, внук Бориса. С подобным же стремлением перенести на детей служебное положение родителей встречаемся и в Западной Европе: оно выразилось там в наследственности должностей; должности судей (графы) и местных правителей (герцоги, маркграфы) закрепились за нисходящими лицами графских и герцогских фамилий. У нас не самые должности сделались наследственными, a честь, которую они доставляли служилому человеку.

 И на Западе Европы мы встречаем споры из-за мест. Так, когда невеста Филиппа II Испанского, Елизавета Французская, отправлялась в Испанию, ее сопровождали знатные французские дамы, между прочим графиня Pie и др. На границе Испании невесту встречали испанские знатные дамы с графиней Уреньей во главе. Спор между двумя графинями из-за места дошел до драки между их слугами. При погребении дон-Карлоса (сына Филиппа) между сопровождавшими погребальную процессию также возник спор из-за мест.

 Местничество вырабатывалось у нас под влиянием двух сил - обычая и княжеской власти. Обычай слагался практикою служилых людей; княжеская власть являлась силою, ограничивающею развитие местничества.

 Что же такое отеческая честь? Раз приобретенная предками, переходила ли она неизменно ко всем потомкам, или должна была поддерживаться постоянною службою? Несомненно, что отеческую честь нужно было поддерживать постоянной службой; если кто не служил или отъезжал к другому князю, он умалял этим свою честь. Так, в 1501 году, Зюзин в спори; о местах говорил: "мне до Бахтеяра дела нет, так как Бахтеяр отъезжал в Литву и место свое проездил". В 1609 г. Лыков, в споре с Пожарским, следующими словами доказывает свое первенство: "И по вашему государеву уложению, кто от вас, государей, отъезжал, ино им и в своем роду счету вы, государи, не давали кому они в версту".

 Отеческая честь, следовательно, состоит из двух элементов: родового и служилого. Родовой элемент имеет значение не только в пределах рода, но и в столкновении с лицами других родов. Он измеряется по родословцу, которым определяется степень удаления от родоначальника; родословцу усвоялось у нас в старину наименование лествицы. Все члены рода по лествице находились в известном отношении родового старшинства. Это старшинство определялось счетом ("пo лествице". Но этим еще не определялось служебное положение лица," его служебная честь. Она определялась "по разряду", т.е. по тем назначениям на места, которые давались известному лицу из Разряда (приказ) и отмечались в его списках. Это два разных счета: можно быть высоким по родословцу, по лествице, и низким по разряду и наоборот.

 Счет по лествице находится в постоянном соприкосновении со счетом по разряду. Объясним это на примере. Лицо X в роде А занимает 5-е место от родоначальника. По разрядам он равен лицу Z в роде В. Отсюда все родственники X, занимающие по лествице место выше его, будут выше и лица Z; все, кто ниже X, будут ниже Z. Если бы Z был назначен на место ниже кого-либо из этих последних, он может ссылаться на свое равенство по разряду с X и "утягивать" им его младших родственников и наоборот.

 При спорах не все, однако, ссылки на разряды имели одинаковое значение. Предпочтение отдавалось позднейшим разрядам перед древнейшими. Вельяминов в споре с кн. Вяземским говорит: "По вашему царскому указу, искони во всех родах, кто напослед перед кем потерял, тот тому и виноват. "Потерял" - по службе, по разрядам, т.е. кто в последнее время не занимал первых мест, тот потерял перед тем, кто такие места в последнее время занимал, хотя бы предки его были по службе и выше. А это значит, что отдается предпочтение личной службе и службе ближайших родственников перед дальнейшими. Вот почему судьи говорят тем, кто в доказательство своих местнических прав ссылается на службу отдаленных предков, а не ближайших: "Твои случаи застарели" и отказывают в челобитьи.

 Самое слово "отеческая честь" показывает, что внимание главным образом обращалось на служебное положение ближайших родственников.

 Вследствие этого члены одного и того же рода могли иметь разную служебную честь.

 Так, Измайловы, хотя и принадлежали к одному роду с Кавериными, тем не менее не считают себя в версту с ними, а говорят, что они от Кавериных "разошлись далече" по службе. Лыков в споре с Пожарским, между прочим, говорит: "Пожарский ставит отца своего по лествице (т.е. по родству в противоположность счету "по разряду" или по службе) выше многих Стародубских и Ряполовских (все они одного рода), а своих ближайших родителей, деда и отца, по худобе, ни в каких случаях не подает и в Разряде они не велики". В доказательство того, что вт. местнических спорах лучше было ссылаться на ближайших родственников, а не на дальнейших, с которыми, по Разряду, спорящие могли давно уже разойтись, Лыков приводит практику других родов, князей Воротынских и Звенигородских. Звенигородские по родословцу большие люди, так как произошли от третьяго сына Михаила Черниговского, и Одоевские и Воротынские, происходящие от пятаго сына того же князя, меньше их; но Звенигородские на них не ссылаются, так как в "разряде пред младшими потеряли". Поэтому и существовало право: "худые роды с добрыми пo родословцу лествицею не тяжутся, а тяжутся, по случаям, разрядами". Счет по разряду получает полный перевес пред счетом по лествице. Счет по лествице отпадает, он не ведет более к утягиванию: считаются только ближайшими случаями службы. "Худые роды" в приведенном месте означает худые по службе, а не по родословцу; по родословцу они велики, но по разрядам малы. И наоборот, "добрые роды", о которых здесь идет речь, суть добрые - по разряду, а не по родословцу. О князьях Звенигородских читаем: "Звенигородские по родословцу велики, а лествицею Воротынских и Одоевских не безчестят и в судах ими не тяжутся, а тяжутся своими ближними да разряды", Тоже и в Ростовских князьях: "Приимковы и Бахтеяровы лествицею Катыревыми и Буйносовыми не тяжутся". Приимковы и Бахтеяровы происходят от старшего брата кн. Федора, а Катыревы и Буйносовы от младшаго, Константина; по лестнице Примаковы и Бахтеяровы старше, но по разряду - моложе, а потому и не утягиваюг своих противников младшей линией. Для них их родство не приносит уже пользы в местнических спорах. Князь Лыков сам признает, что "Одоевские живут в разрядах везде больше их", а он по лестнице старше, он от четвертого сына св. Михаила Черниговского, а Одоевские от пятого.

 Различие в чести членов одного и того же рода вызывалось очень различными причинами. Кроме отъезда и добровольного уклонения от службы, такое различие происходило иногда от уступчивости, вызываемой отношениями дружбы членов одного рода к членам другого. В конце XVI в. князья Иван Сицкий и Александр Репнин Оболенский находились в большой между собой дружбе (были великие други). В 1598 г. они оба были назначены на службу в полки и Сицкий выше Оболенского. Оболенский по дружбе принял это назначение и не бил челом об отечестве, хотя оно этим назначением и было умалено. Другие члены рода Оболенских не захотели примириться с таким умалением их отеческой чести и уполномочили князя Федора Ногтева-Оболенского бить челом об отечестве за всех князей Оболенских. На это челобитье последовала такая резолюция: "что князь Александр Репнин был на государеве службе в его государеве походе со князем Сицким по дружбе и князь Александр Репнин князю Ивану виноват один, а роду его, всем князьям Оболенским, о том порухи в отечестве нет никому". Благодаря этому в роде Оболенских образовалась ветвь с меньшею отеческою честью.

 На преимущество, которое в Москве имела действительная служба перед родовитостью происхождения, указывает и спор кн. Волконского с Головиным. О родовитости князей Волконских не может быть никакого сомнения: они идут от пятого сына Михаила Черниговского. Головины же происходятг от грека, крымского выходца. А между темь на челобитье Волконского последовала такая резолюция: "По государеву указу неродословным людям с родословными суда и счету в отечестве не бывало". Как же это так, потомок Михаила Черниговского оказался менее родословным потомка выходца грека, который и в Москву-то прибыл всего в 1391 г. Это родовитость не по лестнице, a no разряду. Потомки выходца - давно на службе московского государя, в XVI веке они служат, в окольничих, а с 1616 г. достигают уже боярства. А Волконские появляются в крупных чинах только в XVII веке. В Шереметевской книге встречаем только в 1616 году первого Волконскаго, Григория Константиновича, в звании окольничого. Вот что значит родословность Головиных и неродословность Волконских. Волконские, надо думать, не очень спешили стать в ряды московских служилых людей.

 Надо думать, что служилая честь слагзлась обыновенно на военной службе в должностях воевод. На это указывает то, что при спорах о чести, обыкновенно ссылались на службу предков в ратных воеводах: военная служба составляег основание служилой чести. С развитием двора московских государей начинает выдвигаться и придворная служба.

 Честь разных родов была чрезвычайно различна.

 Первый разряд составляют роды, члены которых бывали только боярами.

 Второй разряд образуют роды, члены которых бывали боярами и окольничими.

 Третий - роды, члены которых бывали окольничими и в низших должностях *(21).

 Четвертый - роды, члены которых не поднимались выше мелких придворных должностей-стольников и стряпчих.

 Пятый - роды, члены которых служили с городом.

 Различие между перворазрядными родами и мелкими было так очевидно и ясно, что не допускалось никаких споров между людьми знатными и худородными. Например: Погожеву, который в 1613 году бил челом на Плещеева, дан такой ответ: "Неделом бьешь челом, доселева такие не родословные люди, дети боярские, на таких родословных людей не били челом". Плещеевы с XV века бывали уже в окольничих и боярах, а Погожевыгородовые деги боярские.

 Погожеву же в 1616 г. отказано в челобитьи на кн. Борятинского на том основании, что он (ни в воеводах, ни в головах, нигде не бывал, ни в каких чинах".

 Кн. Ромодановские и на суд не пошли с Леотьевыми на том основании, что им невозможно судиться с Леонтьевыми, людьми не родословными, коширянами. На том же основании Плещеевы не находили возможным отвечать на суде Пушкиным.

 Члены родов перворазрядных никогда не бывали окольничими, но стольниками и стряпчими бывали. По московским понятиям эти сравнительно низшие придворные должности не умаляли чести; должность же окольничего низводила род во второй разряд. Быть возницей, сидеть на козлах государева экипажа и стоять у крюка - также не вело к умалению чести и не мешало быть впоследствии окольничим и даже боярином. Так, в 7183 (1875) году мы видим возницей Федора Петровича Салтыкова, а спустя 8 лет он был уже боярином. На козлах же сидел князь Юрий Андреевич Сицкий, в роде которого, в период времени с 7067 по 7152 г., было 6 бояр, в том числе его отец и сын.

 Причина такого различия между чином окольничего и следующими за ним низшими чинами для меня не ясна.

 Если кто с кем бывает "безсловно", т.е. без возражений, то ему с тем "не сошлось", т.е. спор между ними не допускался. Спор возможен только между лицами, кому с кем "сошлось. Эти суть "местники" между собой. Если, по рассмотрении спора, окажется, что они равны, им дается "невместная грамота". Такая же грамота дается и тому челобитчику, который докажет, что он больше своего противника. Так, Алексей Михайлович пожаловал Михаила Михайловича Салтыкова невместной грамотой", по которой род его признавался выше рода Сицких "многими местами".

 Но в Московском государстве были и такие служилые чины, для которых местничество было недоступно. Это - дьяки. Чин их считался "худым", а они людьми "неродословными" и счету им не давали: они должны были служит, где государь укажет *(22).

 Посмотрим теперь, как относилось правительство к местническим спорам. Деятельность правительства была двоякая: 1) оно регулировало местнические отношения своими указами, и 2) оно было судьей в местнических спорах.

 Существовали правила, определявшие, какая степень родства стоит выше другой и насколько, какое служебное место было почетнее других. Из родных братьев старший считался одною степенью выше следующего и т.д. Сравнительно с отцом сын стоял на четвертом от него месте; он, следовательно, был равен своему четвертому дяде. Есть известие, что последнее правило установлено указом царя Ивана Васильевича.

 Местнические споры происходили, обыкновенно,