38799

СТАНОВЛЕНИЕ И РАЗВИТИЕ СОВЕТСКОЙ СУДЕБНОЙ СИСТЕМЫ В СРЕДНЕМ ЗАУРАЛЬЕ (1918–1938 гг.)

Дипломная

История и СИД

Деятельность советских судебных органов в Среднем Зауралье 1918 –1938 гг. В условиях изменяющихся политических режимов происходит всесторонняя деформация судебной системы усиление политических и идеологических факторов и подчинение им органов правосудия. Потому для установления подлинной истории судебных советских органов необходимо преодолеть предвзятое отношение к советскому правосудию. Оценка и анализ деятельности судебных органов 19171938х гг.

Русский

2013-09-30

1.07 MB

12 чел.

PAGE  15

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ

ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ

ТЮМЕНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

На правах рукописи

ШАБАНОВА Инна Константиновна

СТАНОВЛЕНИЕ И РАЗВИТИЕ

СОВЕТСКОЙ СУДЕБНОЙ СИСТЕМЫ

В СРЕДНЕМ ЗАУРАЛЬЕ (1918–1938 гг.)

07.00.02 – Отечественная история

Диссертация на соискание ученой степени

кандидата исторических наук

Научный     руководитель доктор исторических наук О. Н.  Науменко

Тюмень – 2009


[1] Глава 1. Теоретические и организационные основы советской судебной системы в Среднем Зауралье.

[1.1] §1.1 Предпосылки и условия создания советской судебной системы в регионе

[1.2] §1.3 Кадровый состав

[2]
Глава 2. Деятельность советских судебных органов в Среднем Зауралье (1918 –1938 гг.)

[2.1] §2.1 Судопроизводство в годы гражданской войны

[2.2] § 2.2 Правосудие в условиях новой экономической политики

[2.3] §2.3 Судебная практика в период социалистической реконструкции (1928–1938 гг.)

[3]
Заключение


Введение

Актуальность темы. Усиление роли государства в политической сфере на фоне мирового экономического кризиса объективно влечет изменения в деятельности правоохранительной системы, в том числе ее основной составляющей – судебных учреждений. В условиях изменяющихся политических режимов происходит всесторонняя деформация судебной системы, усиление политических и идеологических факторов и подчинение им органов правосудия. В этой связи обращение к историческому опыту представляется необходимым звеном в процессе исследования настоящих и возможных деформаций. Кроме этого, провозглашенный в настоящее время курс на борьбу с коррупцией в органах государственной власти, включая правоохранительную систему, предполагает исследование методов этой борьбы в прошлом, в том числе и за счет усиления контроля государства.

В современной России продолжается реформа судебной системы. Ее целью провозглашено создание эффективно действующей, пользующейся авторитетом граждан системы правосудия. Начавшись в середине 1990-х гг., процесс реформирования до сих пор не завершен и сопровождается рядом трудностей и проблем. Как показывает практика, судебная система России пока не полностью соответствует принципам правового государства и не может в полной мере обеспечить быструю и надежную защиту прав и свобод человека и гражданина. Кроме того, она не пользуется в полной мере доверием населения.

Причина такого положения кроется в противоречии между традициями дореволюционной, советской и современной судебных систем, основанных на разных принципах правосудия. Современные реформаторы, используя достижения судебной реформы 1864 г., учредили мировые суды и суды присяжных заседателей. Однако искусственное введение прогрессивных институтов на неподготовленную почву бывшей советской юстиции, не изжившей в полной мере прошлый негативный опыт, не могло дать должного результата. При проведении современной судебной реформы необходимо учитывать не только дореволюционный исторический опыт, но и опыт и реалии недавнего советского прошлого. Основные проблемы, с которыми сталкивается современная судебная реформа, во многом имеют корни в советской юстиции, основные принципы и положения которой были заложены в 1917–1938-х годах. Учитывая это, необходимо обратиться к историческому опыту советской судебной системы, понять процесс и степень влияния прошлого на правосудие.

В то же время нужно учитывать, что у советской юстиции были и положительные стороны. Потому для установления подлинной истории судебных советских органов необходимо преодолеть предвзятое отношение к советскому правосудию. Каким будет современное правосудие, будут ли учтены накопленный исторический опыт, уроки и ошибки работы советской юстиции, - во многом зависит от правильной оценки тех принципов, на которых базировалось прежняя судебная система. Необходимо применить объективный исторический анализ, учитывающий политические, экономические и социальные факторы становления, эволюции и функционирования советской системы правосудия.

В силу этого появилась необходимость пересмотра истории становления и развития советской судебной системы, ее функций и методов деятельности. Нужно объективно рассмотреть эту проблему и оценить по-новому, не с догматических позиций, всю деятельность большевиков по формированию судебной системы, учесть все сложности и перипетии этого процесса, понять, каким образом стало возможным широкое применение органами юстиции судебных репрессий, и определить последствия влияния принципов советской судебной системы на современную российскую юстицию.

Историография вопроса. Проблема становления советского правосудия в первые годы советской власти до сих пор не была достаточно исследована в отечественной правовой и исторической науке. Оценка и анализ деятельности судебных органов 1917-1938-х гг. не получили должного освещения. Еще более слабо разработан региональный аспект данной проблемы. Между тем, без детального анализа истории государственно-политических механизмов советской власти в регионах, и в частности, в проявивших значительную специфику сибирском и уральском регионах, трудно понять и оценить всю динамику судебных преобразований и деятельность судебной системы в стране в целом, а также последующий ход событий. Это в полной мере относится к истории советских судебных органов Среднего Зауралья.

При рассмотрении вопроса становления советской судебной системы Среднего Зауралья, учитываются достижений предыдущих исследователей. Историографических работ по проблеме становления советских судебных органов немного. По причине недостаточной исследованности темы, в книгах и статьях, в которых так или иначе затрагивается данный вопрос, зачастую отсутствует историографический обзор. Большинство публикаций советского периода ограничиваются во введении цитированием работ В. И. Ленина о задачах пролетарского суда и провозглашением того, что современный авторам суд соответствует ленинским планам и представлениям.

Первые попытки дать историографический обзор по проблеме формирования органов юстиции в РСФСР, стали осуществляться относительно недавно. Так, В. М. Курицын1 обобщил работы по вопросу становления и укрепления революционной законности в первые годы советской власти. Он отметил, что несмотря на достаточно большое количество работ по этой проблеме, в ее разработке много неясных и спорных моментов. Среди советских юристов и историков нет единого мнения по поводу понятия «революционная законность». Он предлагает пересмотреть некоторые решенные ранее вопросы, как например, роль революционной законности в укреплении государственного аппарата и экономики.

Ю. П. Титов в труде "Развитие системы советских революционных трибуналов"2, сделал краткий историографический обзор по истории становления ревтрибуналов. В. П. Портным и М. М. Славиным в монографии "Становление правосудия Советской России (1917–1927гг.)"3, был сделан обзор литературы по интересующей нас теме, вышедшей до 1990 года.

К сожалению, вышеперечисленные авторы ограничились весьма краткими аннотациями указанных трудов. Но нужно отметить большую работу по выявлению и систематизации изданных за многие годы публикаций, и подведению некоторых итогов деятельности предшественников по данной теме, проделанную этими исследователями. Они оценили степень изученности интересующего проблемы и наметили вопросы, требующие дальнейшего разрешения.

Существуют обзоры литературы, освещающие деятельность органов юстиции по отдельным регионам страны. Детальное освещение трудов по истории правоохранительных органов в Сибири во время осуществления нэпа, дан во введении монографии Н. М. Кучемко4. Он выявил основные периоды изучения, а также дал глубокий анализ трудам предшественников, отмечая их достижения в исследовании данного вопроса. Но в то же время он с критических позиций подходит к выводам и обобщениям по ряду вопросов, содержащихся в некоторых работах. Так, Н. М. Кучемко оспаривает мнение ряда авторов о том, что к осени 1921 г. в Сибири были подавлены последние бандитские мятежи, и криминогенная обстановка нормализовалась. Он приводит примеры, доказывающие, что в некоторых районах Сибири это произошло значительно позднее. Не соглашается автор и с характеристикой социально-политической обстановки в стране в период перехода к нэпу, как времени обострения классовой борьбы. Он высказывает свою точку зрения, что враги революции перешли от открытых форм ведения борьбы к скрытым, и задачей правоохранительных органов в новых условиях стало выявление сопротивляющихся политических противников, а также пресечение распространения взяточничества и активизации уголовных элементов. Н. М. Кучемко полемизирует с некоторыми авторами по поводу причин и сущности «красного бандитизма», и дает им свою трактовку.

Историографический анализ работ, характеризующих процесс становления правоохранительных органов и укрепления правопорядка с момента освобождения Сибири от колчаковцев до начала осуществления нэпа в этом крае, также дан В. И. Шишкиным в статье «Советская историография революционных комитетов Сибири периода гражданской войны»5.

Работы по истории советской судебной системы можно разделить на две группы: написанные учеными-историками и учеными-юристами. В целом, в изучении проблемы становления советской судебной системы выделяются несколько этапов.

Первый этап: 1918 – середина 1930-х гг. Научное осмысление проблемы началось в годы гражданской войны. Специфика темы такова, что она исследовалась впервые юристами, по ведомственной линии. Вопросы советского суда привлекали внимание видных советских юристов, главным образом руководителей советской юстиции - П. И. Стучки, Н. В. Крыленко, Я. М. Бермана, Н. Н. Полянского, Д. И. Курского, М. Ю. Козловского6 и других. Вопросы становления и деятельности судебных органов освещались ими в специальных юридических журналах и вестниках в виде статей.

Вскоре после окончания гражданской войны появляются работы, обобщающие историю развития суда в СССР за первые годы существования советской власти - Я. Л. Бермана и Н. В. Крыленко7. Это были первые попытки осмысления пути, пройденного советскими судами. В это же время начали проводиться первые статистические исследования по социальной принадлежности и чистке личного состава органов юстиции8.

В этих работах достаточно фактического материала, позволяющего судить о процессе организации судебной системы в целом, ее задачах и функциях. В них анализировались первые законодательные акты о суде, принципы организации судебных органов на территории РСФСР, причины их создания; освещались отдельные вопросы судоустройства и уголовного процесса; делались попытки раскрыть сущность и значение для советского правосудия единого народного суда; анализировалась деятельность революционных трибуналов за первые годы их существования; давались сведения об эффективности борьбы с преступностью.

Второй этап: середина 1930-х – середина 1950-х гг. С начала этого периода научное изучение проблем развития судебных органов было существенно замедлено. Сказались не только запретительные меры, но и режим секретности в работе судебных органов. Работы репрессированных советских юристов оказались под запретом. Исследовались лишь отдельные вопросы истории советской юстиции9. Труды А. Я. Вышинского10 отразили изменение задач права и новую правовую концепцию.

В работах, посвященных созданию аппарата социалистического государства, проблемы становления советских (в том числе судебных) органов объяснялись препятствиями, чинимыми врагами революции11. Реальные трудности и динамика развития созданной судебной системы не рассматривалась. Но эти работы позволяют в некоторой мере оценить обстановку, в которой складывались и развивались новые органы юстиции, понять их место в государственном аппарате.

Независимое исследование проблемы истории советской судебной системы было возможно лишь за пределами СССР. Так, в середине 1950-х гг. Мюнхенским институтом по изучению истории и культуры СССР был опубликован ряд трудов советских эмигрантов12. Авторами этих работ впервые анализировалась деятельность советской судебной системы как органов охраны советской диктатуры и осуществления судебных репрессий. Так, Н. Семенов (советский юрист с 14-ти летним стажем), еще в 1953 г. в своей работе13 впервые поднял проблему партийного давления на судебный аппарат, вскрыл политические факторы, влиявшие на советское правосудие. Исследования Семенова и других русскоязычных эмигрантов по данной проблематике долгое время были недоступны для советских историков-правоведов.

Третий этап: середина 1950-х – середина 1980-х гг. После ХХ съезда КПСС, с общей либерализацией в стране, исследователи истории государства и права получили возможность пользоваться некоторыми ранее недоступными архивными источниками. Начинается разработка новых проблем по истории судебных органов.

Важным этапом в освещении истории советского суда явилась монография М. В. Кожевникова «История советского суда»14, охватывающая широкие хронологические рамки (1917–1956 гг.). В работе использован большой объем нормативных и архивных документов. Основное внимание уделено анализу законодательных основ судоустройства и судопроизводства, и статистическим данным, относящимся к характеристике отдельных аспектов судебной системы. Автором дан анализ исторических условий того или иного периода и вытекавших из них задач советского суда. Однако оценки, сделанные М. В. Кожевниковым, нуждаются в переосмыслении, поскольку труд был основан на советской идеологии и не в полной мере отражал существовавшую практику. В монографии нет реальной картины организации советских судов в регионах, которая, как показал анализ архивных документов, не всегда была зеркальным отображением законодательства. Не касается автор и практической деятельности судов, правоприменительного процесса на местах. Тем не менее, монография содержит материал, охватывающий все основные стадии формирования советской судебной системы.

В 1968 г. вышел фундаментальный коллективный труд в трех томах: «История советского государства и права»15. К интересующей нас теме относятся материалы второго и третьего томов: «Становление советского государства и права (1917–1920 гг.)» и «Советское государство и право в период строительства социализма (1921–1935 гг.)». Ряд авторов-юристов в соответствующих статьях этого труда рассмотрели темы, не исследовавшихся ранее в исторической и юридической науке. Авторы использовали солидную источниковую базу. Они стали ссылаться на труды П. И. Стучки, Я. Бранденбургского и других первых советских юристов, имена которых в годы культа личности были под запретом. Ими были рассмотрены особенности ведения дел по гражданским и уголовным делам в условиях отсутствия соответствующих законодательных актов. Также был дан подробный анализ Уголовного, Гражданского и Процессуальных кодексов, принятых в 1922–1923 гг., прослежено изменение осуществления судебного процесса в меняющихся социально-политических, экономических условиях, а также при принятии нового судебного законодательства. Впервые были подняты некоторые вопросы, как, например, чрезмерная зависимость судебных учреждений от местных органов власти. Практически все авторы упоминают этот факт, но оценивают его по-разному. Так, С. С. Иванов считал, что такое положение было неизбежно, законно и необходимо, т. к. центральные судебные органы были еще слабы и не могли в полной мере контролировать законность в стране. При этом он не умолчал о вытекавших отсюда «ошибках». Другой автор, О. В. Мартышкин, указывал, что такая ситуация была совершенно ненормальной, и требовала скорейшего установления независимости суда. Все авторы обращают внимание на ряд недостатков новой судебной системы в годы гражданской войны, но в заключении приходят к выводу, что в конечном счете они были устранены и судебная система стала эффективной и справедливой.

В трудах ряда историков16 речь идет о тех или иных этапах истории судебных органов, об отдельных судебных процессах, проведенных в судах РСФСР, о создании сети революционных трибуналов, а также об иных аспектах проблемы. В этих работах исследуется роль и место судебных органов в системе диктатуры пролетариата, осуществление ими мероприятий, направленных на установление революционного правопорядка и т. п.

В нескольких работах В. М. Курицина17 рассматриваются вопросы о роли законности в преобразованиях экономики страны и развитии советской демократии. При этом он уделяет большое внимание острой идеологической и политической борьбе, которая развернулась в начале 1920-х гг. вокруг разработки проектов реформ советского права, как против буржуазно-антисоветских сил, так и против оппортунизма «справа» и «слева» внутри партии.

Наряду с этим вышло множество юбилейных трудов по истории советского суда и прокуратуры (к 50-летию Великой октябрьской революции, 100-летию со дня рождения Ленина, 50-летию военных трибуналов). Эти труды кратко обобщали имеющиеся сведения, зачастую ограничиваясь шаблонными фазами об установлении справедливого советского суда, основанного на ленинских принципах, или описывают важнейшие события из истории его становления. То же можно сказать и о работах «Суд в СССР», «История советского государства и права», «Советская прокуратура. История и современность»18 и др., в соответствующих разделах которых весьма кратко освещаются вопросы становления советского правосудия. В работах по истории СССР также иногда в самой общей форме затрагивалась эта проблема19.

Некоторые дополнения в разработку темы внесли советские юристы. Истории судоустройства и уголовного процесса коснулись в своих работах Д. С. Карев, С. А. Голунский20 и др.

С середины 1980-х гг. появляются крупные монографии по интересующему нас вопросу. Необходимо отметить работу Ю. П. Титова «Создание системы советских революционных трибуналов»21. Автор исследует основные проблемы становления системы трибуналов в первые годы советской власти: правовые основы их организации, первые шаги ревтрибуналов, их борьбу с особо опасными преступлениями, изменение их роли в связи с политической обстановкой в стране.

В монографии В. П. Портного и М. М. Славина «Становление правосудия Советской России (1917-1927 гг.)»22 авторами делается попытка обобщить все имеющиеся сведения по вопросам правосудия с 1917 г. до времени написания работы. Они выявляют принципы организации и деятельности судебной системы, рассматривают изменения в судопроизводстве в связи с судебной реформой 1922 г. Однако оценки авторов носят идеологический отпечаток.

В этот период наблюдалось значительное повышение внимания к региональной истории проблемы: историки Сибири и Урала стали изучать деятельность правоохранительных и, в том числе, судебных органов по укреплению социалистической законности23. Так, монография Н. М. Кучемко – «Борьба коммунистической партии за укрепление социалистической законности и правопорядка в стране в первые годы НЭПа»24, была написана на материале Восточной Сибири. Автор, наряду с правоохранительными органами, рассмотрел отдельные аспекты деятельности судов и ревтрибуналов в период нэпа. Он поднял ряд важных вопросов, таких как: проблему материального положения судебных работников, плохую связь с центром; дал статистические сведения по уровню образованности судебных работников, по партийным чисткам служащих; обобщил некоторые итоги работы судов.

В основном в работе обращается внимание на формы и методы партийно-политической работы среди сотрудников суда и прокуратуры. Из приведенных автором фактов можно сделать вывод о широком вмешательстве и тотальном контроле партийных органов над всеми сферами организации и деятельности судебной системы. Однако автор придерживается мнения, что без помощи партийных органов местная юстиция не только не смогла бы действовать эффективно, а погрязла бы в пороках и проблемах. Все заслуги и достижения деятельности судебных органов приписываются партийным ячейкам. С такой точкой зрения согласиться нельзя, но возможно использовать приведенные сведения для анализа вопроса о степени воздействия и давления на судебные органы.

В целом можно сказать, что во всех вышеперечисленных работах советского периода господствовала стандартизированная схема, с марксистских классовых позиций рассматривавшая становление и развитие советской судебной системы, и предопределявшая «правильные» выводы. В силу этого историки не могли дать полного освещения темы, и ограничивались весьма узким кругом вопросов и источников. Все же в этих работах была частично освещена история создания, уровень полномочий и компетенция органов юстиции СССР в 19171938 гг. Однако не были затронуты периоды массовых репрессий 19281933, 19371938 гг., проблеме кадрового состава органов юстиции и взаимоотношений судебных и партийных органов также не было уделено достаточно внимания.

Четвертый этап: рубеж 19801990-х гг. – по настоящее время. С демократическими переменами в обществе, связанными с перестройкой и последующим разрушением СССР, начался особый период: марксистско-ленинская методология с ее принципами партийности и классовости стала заменяться на другие подходы изучения истории. Началась разработка нового направления - изучения политических репрессий в СССР. Переосмысление тоталитарного прошлого начали журналисты, публицисты, а также историки, первоначально без привлечения архивных источников. В юридических, исторических и общественно-политических журналах стали публиковаться статьи по отдельным сюжетам Эти работы в основном носили обзорный характер, в них преобладало отрицательное отношение к советской юстиции25.

Так, по утверждению С. С. Босхолова: «С первых же дней советской власти уголовное право стало одним из инструментов подавления идейного врага, классового противника большевиков. В основу уголовно-правовой доктрины была заложена человеконенавистная, сатанинская идея тотального насилия. Далеко не случайно начался красный террор, появились концентрационные лагеря…»26. Превалирующие в подобных воззрениях негативные политические оценки не отражали реальную судебную практику. Однако достоинством этих работ было то, что исследовательская проблематика была расширена, были обозначены проблемы для дальнейших исследований.

Рядом историков начал пересматриваться весь период становления советского государства. Так, М. Я. Геллер и А. М. Некрич27 отметили в своей монографии, что органы контроля над законностью, в т. ч. судебные, были поставлены на идеологическую службу государства и стали орудием террора в его руках. Авторы дают анализ Уголовных Кодексов 1922 и 1926 г. с новых позиций, поднимают тему о трудностях и трагических результатах претворения революционной законности в жизнь. При этом большее внимание они уделяют органам ВЧК-ОГПУ, а о судах и ревтрибуналах упоминают лишь вскользь.

Появляются и юридические исследования по проблеме28. Так, И. В. Упоров29 в своей статье анализирует институт уголовного наказания в советском государстве начального периода. Он указывает, что наказание носило двуединый характер. Первой его задачей было «подавление контрреволюции». Для этого советская власть применяла самые жесткие репрессии. Второй задачей было воспитание правонарушителей. Автор отмечает ярко выраженную противоречивость между политической и воспитательной задачами уголовного наказания: с одной стороны – «подавление, беспощадность, истребление», а с другой – «переход от тюрем к воспитательным учреждениям», «товарищеские суды» и т. д. Все же, по мнению автора, задача «подавления» выходила на первый план.

Рядом авторов стала широко рассматриваться проблема внесудебных репрессий, осуществлявшихся органами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Некоторые из этих работ касаются и судебных органов. Например, авторы работы «Политическая юстиция в СССР» В. Н. Кудрявцев и А. И. Трусов30 расценивают судебные органы как составную часть системы политической юстиции. При этом они затронули только те судебные органы, которые, по их мнению, рассматривали дела о контрреволюционных преступлениях: революционные и военные трибуналы, а также специальные судебные коллегии. Однако авторы не учитывают то обстоятельство, что с 1920-х гг. и до 1934 г. контрреволюционные дела рассматривались и в низовых народных судах (в том числе по ст. 58-8, 58-10 УК РСФСР). В 19281934 гг. на низовые судебные органы пришлась значительная доля контрреволюционных дел.

    В. Н. Кудрявцев и А. И. Трусов уделяют много внимания некоторым аспектам судопроизводства, например упрощенчеству судебного процесса. Авторами приводятся обоснованные выводы о том, что судебная система была более либеральной, чем органы предварительного расследования. Они указывают на то обстоятельство, что несмотря на давление чрезвычайных органов и указания партийного руководства, судебные инстанции пытались следовать законодательству, однако эти попытки пресекались. При этом авторы затронули тему возникающих трений и противоречий между НКВД, Прокуратурой и судебными органами. Также исследователи уделили некоторое внимание вопросу о сложностях взаимоотношений между партийным руководством и центральными органами юстиции, однако ими не был затронут вопрос о степени влияния и взаимоотношениях региональных, низовых партийных и судебных органов.

С открытием доступа исследователей ко многим ранее засекреченным документам, появились работы И. Е. Зеленина, Н. А. Ивницкого31, а также сибирских историков Н. Я. Гущина, В. М. Самосудова, В. Н. Уйманова, С. А. Папкова, С. А. Красильникова32, посвященные проблемам проведения коллективизации, раскулачивания и индустриализации. В них освещены этапы репрессивных акций, в том числе на региональном уровне, показаны механизмы репрессий (способы фабрикации обвинений, процедура следствия и ход крупных судебных процессов). Но акцент вновь был сделан на осуществление репрессий ОГПУ-НКВД и административными органами, потому не показана роль и место судебных органов в общей репрессивной политике.

Отдельные аспекты проблемы, в том числе на материалах Сибири и Урала, рассматриваются в исследованиях В. Н. Земскова, В. М. Кириллова, А. С. Смыкалина33. Так, статья С. А. Красильникова «Свободная профессия в год «великого перелома» (страница истории новосибирской адвокатуры)»34, рассматривает ход чистки Новосибирской коллегии адвокатов в 1929-1930 гг. И. Е. Плотников в статье «Как ликвидировали кулачество на Урале»35 определил причины развязывания массовых административных и судебных репрессий против крестьянства на рубеже 1920–1930-х гг.

В трудах Л. П. Рассказова, И. В. Павловой36 рассматриваются причины формирования и функционирование карательного механизма в СССР. Соавторами В. И. Исаевым и А. П. Угроватовым37 исследуется вопрос использования правоохранительных органов региональными парторганами для решения хозяйственных и политических задач, также отмечается, что правоохранительные органы сыграли важную роль в создании тоталитарной системы.

Отдельные аспекты проблемы рассматривались этими авторами и ранее. Так, А. П. Угроватов38. в монографии «Красный бандитизм в Сибири» рассматривает картину произвола и перегибов со стороны местных партийных, советских и правоохранительных органов власти. В монографии «НЭП и законность. (1921-1929 гг.)» он дает подробный анализ нэповского законодательства и особенностей его применения в Сибири, взглядов Ленина и Сталина на законность и террор, дискуссионных вопросов советских правоведов. Автор рассматривает региональные особенности перехода к нэпу, подводит его итоги и условия свертывания политики нэп на местах. При этом он рассматривает противоречия процесса становления и укрепления большевистского права, касается отношений между судебными, правоохранительными и административными органами (ОГПУ, милицией, РКИ, прокуратурой), причины деформирования «нэповской законности». На протяжении всего труда подчеркивается, что новый правовой порядок имел временный характер, и даже в годы разгара нэп законность постепенно сдавала позиции под возрастающим давлением партийного руководства.

Проблема истории советского суда привлекает внимание не только отечественных, но и зарубежных авторов. Интерес к отдельным аспектам темы становления советской судебной системы со стороны западных исследователей проявился еще до перестройки в СССР39. Однако возможность публиковать переводные работы появилась недавно. Так, английский исследователь Ю. Хаски посвятил свою работу «Российская адвокатура и советское государство»40 развитию института адвокатуры от его формирования в дореволюционный период до «поглощения его судебной системой в конце 1930-х годов». Он дает статистические данные об изменениях численности адвокатов и распределении их по регионам страны, об их социальном составе, о подзаконных нормативных актах и политических директивах, которыми ведомства «давили» адвокатуру. На фоне социальных процессов того времени он освещает этапы истории адвокатуры. В работе косвенно получили отражение вопросы организации судов и изменения принципов судопроизводства. Ценность этой работы также заключается в том, что автор дает историографический обзор работ зарубежных исследователей, касающихся проблемы советской адвокатуры.

Трудом, наиболее полно и объективно отражающим историю судебных органов в исследуемый период, представляется монография канадского профессора П. Соломона «Советская юстиция при Сталине»41 (1920-1950-е гг.). Это исследование освещает широкий круг вопросов об уголовном праве, политике и системе управления юстицией в СССР. Помимо детального исследования законодательной базы судебной системы, в том числе секретных актов партийного и судебного руководства, автор прослеживает реальное применение законодательства на местах. Он разбирает изменения хода уголовного судопроизводства в разных политических условиях, в том числе и по контрреволюционным делам в ходе хозяйственно-политических кампаний, раскрывает причины упрощения судебного процесса, а также крайнюю зависимость низовых судебных органов от местной власти. Примеры, приводимые П. Соломоном, взяты из судебной практики разных регионов СССР, что дает представление об общероссийских тенденциях, но не об особенностях соответствующих процессов в отдельных регионах42.

В статье Ш. Фицпатрик раскрываются особенности ведения судебных процессов по политическим обвинениям в регионах43. Анализируются различия центральных и местных политических процессов.

Проблеме осуществления репрессий непосредственно судебными органами посвящена работа юриста Ю. И. Стецовского44, сделавшего попытку объять период с 1917 по 1991 гг. Однако автор ограничился анализом нормативно-правовых актов по уголовному законодательству, не проследив результаты их применения, и отразил содержание репрессий в оценках публицистики начала 1990-х годов. Подобный просчет допустили в своих диссертациях И. Л. Лезов и К. А. Алакпаров45 (несмотря на значительную работу по сбору и обобщению материалов). Анализируя не реальную практику, а законодательство, они преувеличили его позитивную роль. Отсюда вытекает ряд неверных выводов. Так, К. А. Алакпаров считает, что партийное и судебное руководство из года в год улучшало судебное законодательство, и оно приобретало все более демократичные формы и принципы. Однако анализ реалий жизни в регионах показывает практическую изнанку применения судебного законодательства. Для советского суда было характерным расхождение официальных документов и лозунгов и реальных действий.

Вскользь касаясь фактов усиления судебных репрессий, К. А. Алакпаров перекладывает ответственность за перегибы с партийного руководства на рядовых неквалифицированных судей. При этом им не делается попытка проанализировать причины допущения к отправлению правосудия некомпетентных судей, а также выявить другие факторы, влиявшие на вынесение судьями жестких приговоров. Не выявлено воздействие на судебные органы со стороны партийных и советских органов. Не сделана попытка выяснить степень ответственности партийных органов за нарушение законодательства, развязывание массовых судебных репрессий.

Нельзя согласиться с утверждением И. Лезова, что «советские суды принимали участие в массовых политических репрессиях лишь в незначительной мере, в целом же карательная политика судов в данный период может быть охарактеризована как достаточно целесообразная и гуманная»46. Архивные материалы, содержащие конкретные судебные дела, позволяют утверждать обратное. Целесообразной карательную политику судов нельзя признать даже в отношении общеуголовных дел (направленных против личности и личного имущества). В соответствии с классовым подходом, преступникам пролетарского происхождения выносились зачастую «мягкие» приговоры, не соответствующие вине. Политику по делам государственного характера тем более нельзя назвать гуманной. Контрреволюционные дела в большом объеме рассматривались народными судами и особыми сессиями губернских, окружных, областных судов региона и во время нэпа (так называемая «историческая контрреволюция»), и особенно в 1928–1934 гг. (о вредительстве на производстве, о спекуляции, о хищении социалистической собственности). Случаи присуждения адекватных преступлению мер наказания имели место. Однако, как правило, в таких случаях судей обвиняли в мягкотелости и оппортунизме, и приговоры пересматривались в сторону ужесточения мер социальной защиты.

Диссертационные исследования А. А. Абрамовского (по истории суда 1917–1918 гг. на Урале), О. И. Филоновой и Ж. А. Рожневой47 внесли значительный вклад в исследование проблемы. Однако О. И. Филонова, отмечая достижения нэповской юстиции (возросшую независимость судебной системы от влияния партийных органов, повышение образовательного уровня работников юстиции, улучшение эффективности судопроизводства, усиление правовой и социальной защищенности граждан и т. п.), преувеличила заботу государства о соблюдении законности, не в полной мере вскрыла причины сохранявшейся неэффективности судопроизводства и низкой квалификации судей, практически не коснулась постепенно нараставших тенденций к ограничению права. Ж. А. Рожневой была проделана значительная работа по анализу особенностей расследования, проведения и значения контрреволюционных дел на территории Западной Сибири (за исключением Тюменской области). Однако в работе есть определенные пробелы: автор отмечает резкое снижение интенсивности судебного преследования за контрреволюционные преступления в 1931 г., лишь вскользь упоминает закон от 7 августа 1932 г. Между тем, данный закон по своей сути хоть и относился к имущественным видам преступлений, по своему значению имел характер закона о государственных преступлениях, и в течение длительного времени определял судебную практику по контрреволюционным делам. Также, в начале 1930-х гг. произошло не снижение, а всплеск дел по так называемой «деревенской контрреволюции». Помимо этого, соглашаясь с Ж. А. Рожневой с перечисленными ею причинами прекращения практики рассмотрения политических дел судебными органами, диссертант считает их не полными. Автором не была учтена субъективная причина: то, кем были исполнители репрессивной политики и как повлияли судьи на ведение судопроизводства по политическим делам.

В последнее время вышли издания обобщающего характера, посвященные юбилейным датам органов юстиции уральского региона48. Достоинством этих изданий является привлечение довольно большого комплекса неопубликованных ранее источников. Во многих случаях это первая попытка проследить развитие региональной судебной власти в развитии. Однако охватываемые большие временные периоды не позволяют изучить вопрос углубленно, материал подается поверхностно, без должного анализа. Основной упор делается на сегодняшний день. Данные о 1920-1930-х гг. крайне скудные. Однако они позволяют произвести сравнение судоустройства и судопроизводства соседних областей со Средним Зауральем. Кроме того, из-за имевшего место постоянного перемещения судебных работников между региональными органами юстиции, появляется возможность проследить судьбу некоторых бывших работников юстиции Среднего Зауралья, упомянутых в данных изданиях.

В этом ряду выделяется монографическое исследование В. Н. Смирнова и Р. Р. Усманова: «История адвокатуры среднего Урала»49. В исследовании отражена история развития адвокатуры на территории современной Свердловской области с дореволюционного периода по наши дни. Адвокатуре 1920-1930-х гг. посвящена глава, в которой даются ценные сведения по изменяющейся численности адвокатов, показаны преобразования форм организации адвокатского сословия, прослежена зависимость адвокатуры от ОГПУ и партийных органов, даны характеристики основных деятелей адвокатуры Урала. Среди приводимых сведений есть некоторые данные и по Среднему Зауралью. Однако авторы не уделили достаточно внимания менявшимся морально-нравственным качествам рядовых адвокатов, практически не касались полноты и эффективности оказываемой населению защиты.

Специальных исследований по проблеме судебной системы Среднего Зауралья на данный момент не имеется. В работах, посвященных истории Среднего Зауралья, вопросы становления и деятельности органов юстиции получили лишь частичное освещение. Для представления общей картины событий, в которых происходило становление советского правосудия в Среднем Зауралье, важны региональные исследования, посвященные первым годам советской власти. Заслуживают внимания изданные в 1950-1980-х гг.  работы П. И. Рощевского, А. Г. Липкиной50 и др. В них дается анализ общественно-политической обстановки, показываются особенности классовой борьбы в регионе. Многие из авторов отмечают особую сложность установления в урало-сибирском регионе социалистической законности, что было связано, по их мнению, с высокой активностью кулачества, деклассированных контрреволюционных и уголовных элементов, которые дезинформировали и вели за собой рабочих и крестьян; а также большим количеством беженцев из голодных губерний, спецпереселенцев и довольно пестрым национальным составом. Все это служило питательной почвой для повышенной преступности и накладывало отпечаток на формы и методы деятельности парторганов, советских организаций и правоохранительных органов по укреплению социалистической законности. В литературе отмечалось и то обстоятельство, что часть буржуазных специалистов, ставших служащими советских учреждений, была политически неблагонадежна. В регионе это усугублялось тем, что опытных партийных и советских кадров из числа рабочих и крестьян здесь было значительно меньше, чем в центральной России, и это создавало дополнительные трудности с проведением в жизнь советских законов, усложняло укрепление правоохранительных органов, в том числе судебных51.

Некоторые аспекты деятельности судебных органов региона получили освещение в работах, исследующих крестьянское восстание 1921 г. Эта проблема на материале Среднего Зауралья частично рассматривалась и ранее52, но только в последнее время такими авторами как Н. Г. Третьяков, В. П. Петрова, В. В. Московкин, В. И. Шишкин53 и др., была воссоздана картина грубейших нарушений законности, репрессий, проводившихся советскими и партийными органами. В этих исследованиях в контексте описываемых событий говорится и о деятельности судебных органов Среднего Зауралья. В работах В. В. Московкина, Н. В. Шестаковой54 приводятся данные о ликвидации многих советских судебных органов в ходе восстания 1921 г. и о восстановлении на мятежных территориях дореволюционных судебных органов.

В ряде работ рассматриваются наиболее крупные судебные процессы. Так, в труде А. А. Петрушина «Мы не знаем пощады»55, приводится пример судебного разбирательства выездной сессии Тюменского губернского суда, рассматривавшей в Сургуте уголовное дело в отношении участников крестьянского восстания 1921 г. Также автор выясняет обстоятельства и ход процессов самых громких контрреволюционных судебных дел середины 1930-х гг. Уральской области: дело об убийстве Павлика Морозова, об «огненном трактористе» Петруше.

Труд К. Я. Лагунова56 - содержит сведения о судебных разбирательствах в Тюменском губернском ревтрибунале над продработниками весной 1921 г. Также, на основе неизвестных ранее источников, автор показывает зависимость ревтрибунала от партийных служащих губернии в вынесении приговоров, а также приводит факты снисходительного отношения ревтрибунала при вынесении приговора к ряду советских ответственных работников, сдавших мятежникам г. Тобольск.

Первой попыткой анализа деятельности ревтрибуналов Тюменской губернии стали статьи В. Лисова - "Кого карал и миловал ревтрибунал" и "Творился суд скорый"57. Автор на основе архивных источников пришел к выводу, что при вынесении приговоров Тюменский губревтрибунал руководствовался прежде всего классовым подходом, а также отметил зависимость ревтрибунала от местных Советов. Необходимо отметить то обстоятельство, что некоторые из вышеперечисленных работ имеют публицистическую направленность.

Важен тот факт, что в упомянутом выше труде канадский исследователь П. Соломон в качестве примера крайнего упрощенчества судопроизводства по хлебозаготовкам 1928–1930 гг. приводит Тюменский окружной суд. Это обстоятельство обусловлено рядом особенностей региона, на которые будет обращено пристальное внимание в диссертационном исследовании.

В исследованиях смежных проблем также частично затронуты аспекты деятельности судебных органов Среднего Зауралья. Так, в диссертации А. Я. Тарасюк затрагиваются вопросы девиантного поведения женщин в исследуемый период и применяемых к ним мер судебного характера, в докторской диссертации И. П Климова значительное внимание обращено на политические репрессии на транспорте, осуществлявшиеся специальными линейными судами железнодорожного и водного транспорта, а также внесудебными органами58. Непосредственно судебным репрессиям в Среднем Зауралье не посвящено ни одной работы. Таким образом, в исторической и юридической литературе деятельность органов юстиции Среднего Зауралья отражена эпизодически.

В целом, анализ литературы, касающейся проблем становления региональных судебных органов, позволяет сделать вывод о том, что работы имеют в основном локальный характер, отличаются фрагментарностью в тематическом, временном и территориальном отношении. Наиболее разработанными аспектами можно назвать общий анализ политической обстановки, некоторые мероприятия по укреплению правоохранительных органов, борьба с политическим бандитизмом и уголовной преступностью, вопросы правовой пропаганды. Частично разработан вопрос о деятельности по повышению эффективности правосудия региональных судебных органов в годы нэп и внесудебных репрессий на материалах соседних областей.

Эти публикации заложили фундамент более глубокого исследования истории советской судебной системы Среднего Зауралья. История создания, уровень полномочий и компетенция региональных органов юстиции, условия их развития, особенности их деятельности и судопроизводства, кадрового состава, их роль в регионе - не были затронуты. Настоящая работа восполняет этот пробел.

В соответствии с этим, объектом исследования является советская государственная система.

Предметом является советская судебная система Среднего Зауралья в 1918–1938-х годах.

Под судебной системой понимается единая система всех судов государства, имеющих общие задачи, организованных и действующих на единых принципах, связанных между собой установленными законом отношениями по осуществлению правосудия.

Другие правоохранительные и административные органы, не входящие в систему юстиции, (милиция, уголовный розыск, нотариат, ВЧК-ОГПУ-НКВД) рассматривается нами лишь в плане их участия в деятельности судебных органов. Адвокатуре и прокуратуре, также не входившим в судебную систему, в диссертационной работе уделяется несколько большее внимание, как институтам, непосредственно участвовавшим в процессе судопроизводства и оказывавшим влияние на деятельность судебных органов.

Цель исследования - проанализировать процесс становления и развития советской судебной системы в 1918-1938 гг. на территории Среднего Зауралья.

Исходя из намеченной цели, в работе поставлены следующие задачи:

  •  Проанализировать предпосылки и условия формирования советской судебной системы в регионе;
  •  Выявить этапы, содержание и сущность преобразований судебных органов в связи с законодательными изменениями;
  •  Исследовать структурные изменения судебной системы региона;
  •  Проанализировать процесс формирования кадрового корпуса;
  •  Исследовать взаимодействие партийных и судебных органов на региональном уровне;
  •  Проанализировать судебную практику.

Хронологические рамки исследования обусловлены возникновением и стабилизацией функционирования структурных подразделений судебных органов. Начальная грань - март 1918 г., определяется тем, что в это время на территории Тюменской (Тобольской) губернии возникают первые учреждения советских судебных органов, в частности Тюменский губернский революционный трибунал и юридический отдел при Совете рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Конечная грань – 1938 г. – год принятия нового закона о судоустройстве СССР, основанного на Советской Конституции 1936 г., в которой был провозглашен курс на укрепление и поднятие авторитета социалистической законности. Последнее стало официальным закреплением кардинального изменения отношения к праву, которое было заложено в середине 1930-х гг. В результате судебная система приняла тот вид, который сохранялся в течение советского периода.

Исследуемые этапы в истории органов судебной системы региона обусловлены принятыми законодательными и подзаконными актами, которые изменили порядок формирования, содержания и деятельности органов юстиции региона. В основу исследования положен проблемно-хронологический принцип.

Территориальные рамки исследования ограничены современной Тюменской областью (без территорий, населенных национальными меньшинствами, входящих в состав современных ХМАО и ЯНАО). В 1918–1938 гг. этот регион входил в состав разных областей: 1918–1923 гг. - Тюменская (Тобольская) губерния, 1923–1933 гг. – Уральская область, 1934 г. – Обско-Иртышская область, с конца 1934 г. – Омская область. Поэтому для обозначения исследуемой территории мы применяем термин «Среднее Зауралье».

Методологическая основой исследования стала теория модернизации. Становление и развитие советской судебной системы в России в I пол. XX вв., рассматривается как часть перехода от традиционного общества к индустриальному. При этом в работе устанавливается связь между процессами, которые протекали в отдельно взятом регионе и общероссийским модернизационным процессом. Представляется, что период 1917–1938 гг. был переходным, т. к. принципы старого общества разрушались, а новые еще только закладывались. Это ярко проявляется именно на примере становления советского судопроизводства.

Судебная политика большевиков представляла собой смену экспериментов, приспосабливавших законодательство и формы судоустройства под менявшиеся обстоятельства. Первые декреты и принятые в 1922–1923 гг. Уголовный, Гражданский и Процессуальные кодексы еще несли на себе печать соответствующих дореволюционных законодательных актов, но уже изменившиеся условия не давали осуществлять правосудие на прежних принципах. Отсутствие в годы гражданской войны законов, регламентирующих судопроизводство, вызывало у судей необходимость руководствоваться «революционной совестью», что на деле зачастую предполагало использование обычных норм права. В то же время формировались и новые принципы, как, например, ведение судопроизводства на основе классового подхода. Организация судебной системы прошла эволюцию от полного отрицания достижений прежней эпохи и построения советской юстиции на основе большевистской концепции до фактического отказа от отдельных большевистских принципов построения юстиции и возврата к некоторым формам традиционного правосудия, присущего дореволюционной России.

Также методологическую основу диссертации составляют основные положения «ревизионистского» направления исследования истории СССР, идеологами которого являются Дж. Гетти, С. Коэн, М. Левин, Р. Маннинг, Ш. Фицпатрик59 Историки-ревизионисты критикуют положения концепции тоталитаризма (сформулированной Х. Арендт, Р. Ароном, З. Бзежинским, К. Фридрихом), и объясняют специфику советского политического режима через состояние общества, слабость центральной власти, конфликты и противоречия между центральными и местными властями, давление на власть со стороны населения. В диссертационном исследовании в свете этой концепции результаты судебной практики органов юстиции Среднего Зауралья рассматриваются не только как проявление исключительно воли политического режима, но и во многом как результат давления местных партийных органов и общественности.

В исследовании также применяются несколько иных методологических подходов. Во-первых, историко-антропологический. В работе определяются характерные морально-нравственные качества судей, прокуроров, адвокатов, выявляется мотивация их действий и принятия тех или иных решений. На основе социально-психологических портретов работников юстиции прослеживается роль личности в исполнении судебной политики.

Во-вторых, историко-генетический подход, позволяющий рассмотреть институты советской судебной системы региона в их развитии, прослеживая их организационно-институциональную преемственность.

Также диссертант руководствуется принципами, применяемыми в исторической науке: принципом историзма, позволяющим рассматривать исторические процессы и события в реальном развитии и взаимосвязи, и принципом объективности, который ориентирует на всесторонний анализ и оценку фактов.

Источниковая база. Раскрытие проблемы становления и развития губернской советской судебной системы потребовало привлечения широкого комплекса опубликованных и неопубликованных архивных документов.

В настоящей работе привлечены материалы более десятка фондов Государственного Архива Тюменской области (ГУТО ГАТО), 3 фонда Государственного архива социально-политической истории Тюменской области (ГУТО ГАСПИТО), 4 фонда Государственного учреждения Тюменской области «Государственный архив в г. Тобольске» (ГУТО ГА в г. Тобольске); 5 фондов Государственного Архива Свердловской области (ГАСО); 1 фонд Центра документации общественных организаций Свердловской области (ЦДООСО), 1 фонд Государственного Архива Омской области (ГАОО), 1 фонд Центра документации новейшей истории Омской области (ЦДНИОО), 7 фондов Государственного архива Российской федерации (ГАРФ), 4 фонда Российского Государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ), 1 фонд Российского Государственного архива экономики (РГАЭ).

Круг источников, в которых нашла отражение проблема становления и развития советской судебной системы в Среднем Зауралье, достаточно широк и представлен следующими основными группами.

Первая группа: документы центральных и местных органов власти и управления. Во-первых, в нее входят законодательные акты центральных государственных и партийных органов власти: декреты, постановления, положения, законы ВЦИК и СНК, РКП(б)-ВКП(б). Они определяли официальный характер и сущность правительственной политики в отношении судоустройства и судопроизводства. Во-вторых, подзаконные акты: циркуляры и директивы центральных партийных и судебных органов: ВЦИК и СНК, Народного комиссариата юстиции, Верховного суда, которые определяли механизм реализации законов. Положения о судоустройстве, гражданские, уголовные и процессуальные кодексы, изменения и дополнения к ним служили правовой основой деятельности судебных органов.

Особенностью этой группы является наличие секретной документации центральных партийных и судебных органов. Секретные распоряжения, постановления, директивы порою перечеркивали действие официальных законов. Анализ этих документов позволяет определить реальную судебную политику.

Также в эту группу входят акты регионального характера: циркулярно-распорядительная документация местных руководящих органов юстиции (губернского отдела юстиции при губревкоме (губисполкоме), губернского Совета народных судей, губернского, областных и окружных судов). Это циркуляры, директивы, организационно-распорядительные документы, различные приказы, правила и инструкции низовым органам судебного управления и народным судам. Эти документы дают возможность не только проследить основные направления руководства судебным аппаратом на местах, но содержат и фактический материал, позволяют детальнее представить процесс формирования региональных советских судебных органов, судебной кадровой политики.

Эту группу также составляют документы областных, окружных и районных партийных и советских органов: постановления обкомов, исполкомов, контрольных комиссий, рабоче-крестьянской инспекции. Они отражают взаимоотношения региональных властных структур и судебных органов: влияние парторганов на кадровую политику и на судопроизводство, меры воздействия на судебно-прокурорских работников.

Вторую группу источников составляют работы главных идеологов советского государства - В. И. Ленина и И. В. Сталина. Их труды определяли взгляды на судебную систему, ее место в государственном аппарате и роль, ей придаваемую. Также они позволяют понять принципы, на которых строился новый суд. К этой же группе относятся работы видных деятелей юстиции: Н. В. Крыленко, Д. И. Курского, П. И. Стучки, А. Я. Вышинского и других, позволяющие изучить методы работы органов юстиции, тактику борьбы с контрреволюцией, уголовной преступностью, особенности кадровой политики и т. д.

Третью группу источников составила делопроизводственная документация местных судебных учреждений: переписка с вышестоящими и подчиненными судебными органами: рапорты, донесения, информационные и аналитические доклады, отчеты, сводки, докладные записки, следственные дела, заведенные судебными органами по фактам разных проявлений правонарушений работников юстиции. Переписка парторганов с судебными органами по вопросам замены кадров и т. п.

Сводки ВЧК-ОГПУ-НКВД позволяют восстановить реальную картину социально-политической обстановки в регионе, проследить злоупотребления законностью как со стороны местных органов власти, так и судебно-прокурорских работников. Материалы ОГПУ также дают возможность узнать об отношении населения к осуществлявшейся судебной политике.

Многочисленные протоколы заседаний органов судебного управления региона отражают совокупность вопросов, которыми ведали, фактически занимались судебные учреждения. Также они дают исследователю сведения об объеме, направлениях, характере работы, данные по организационной структуре и ее изменениях в зависимости от складывавшейся обстановки. Таким образом, протоколы заседаний региональных органов юстиции вводят в круг их повседневной работы. Но не все протоколы являются «развернутыми». Во многих из них указывается только повестка заседания и принятые решения. Поэтому особое значение приобретают такие материалы, как объяснительные записки, инструкции и т. п.

Также эту группу составили непосредственно судебно-следственные дела народных судов региона. При этом гражданских дел в архивах отложилось меньше всего, в большей степени сохранились уголовные дела общего характера (так называемый соцбытовой сектор). Контрреволюционные дела судебных органов, в том числе по Среднему Зауралью, представлены только в Государственных архивах Свердловской и Омской областей. Многие дела объемные, порою состоящие из нескольких томов по 200-300 страниц в каждом. Так, дело «Тюменьсоюзмяса» состоит из 11 томов. Анализ этих дел дает непосредственное представление о ходе судебного разбирательства, соблюдении норм процессуальных кодексов, осуществления принципа состязательности, роли сторон в процессе, а также в целом о карательной политике судов региона.

Особую важность имеют архивные материалы по личному составу судебных органов (списки с персональными данными судей, характеристики и т. п.). Они дают возможность проследить изменения социального состава сотрудников, их образование и компетентность. Особенный интерес представляют докладные записки и письма судей, прокуроров, адвокатов в свою защиту и с указанием на допускаемые на местах беззакония, поскольку они дают представление о методах давления со стороны советских и парторганов.

Четвертая группа источников - материалы центральных и местных периодических изданий исследуемого периода. Это журналы «Еженедельник советской юстиции», «Советская юстиция», «Социалистическая законность», «Судебная практика», газеты «Известия ВЦИК», «Известия Тюменского революционного комитета», «Известия Тюменско-Тобольского губернского комитета РКП(б) и губисполкома» «К оружию!», «Трудовой набат», «Официальный листок. Действия и распоряжения Тюменской губернской власти», «Красное знамя» (Тюмень), «Уральский рабочий» (Свердловск), «Северянин», «Советский Север» (Тобольск), «Серп и Молот» (Ишим), «Омская правда», «Советская Сибирь» (Омск).

Среди печатных материалов этих изданий преобладают аналитические материалы о деятельности советских судебных органов, заметки о наиболее интересных и важных делах, разобранных народными судами и ревтрибуналами, статьи, объясняющие те или иные перемены в деятельности судебной системы. Также в них отражается отношение общественности и региональной власти к органам правосудия.

Своеобразным источником являются опубликованные воспоминания деятелей юстиции первых лет советской власти, однако из-за малочисленности и того обстоятельства, что ни одно из них не касается деятельности юстиции Среднего Зауралья, не целесообразно выделять их в отдельную группу источников. Среди них мемуары Б. С. Утевского и Н. В. Палибина. Авторы дают совершенно иное представление о складывании и развитии советского судебного аппарата, чем официальная советская историография. К примеру, Н. В. Палибин рисует картину крайне низких моральных устоев народных судей, распространенном в их среде пьянстве и взяточничестве. Но следует учитывать, что источники мемуарного характера имеют ряд недостатков: смещение событий во времени, неточность сведений, субъективное восприятие автора.

Практически все архивные документы вводятся в научный оборот впервые. Архивные материалы частично опубликованы в сборниках документов, посвященных годам гражданской войны, крестьянскому восстанию 1921 г., проблемам коллективизации и раскулачивания60.

Приведенный обзор архивных материалов позволяет утверждать, что вопросы организации и деятельности судебных органов региона отражены в них достаточно широко, но не равномерно. Так, материалы о деятельности судебных органов с 1918 до сентября 1919 гг. и с весны 1920 до мая 1921 гг. весьма скудные. События этого времени можно воссоздать, лишь используя косвенные данные из документов более позднего времени. Массив судебной документации за другие годы значительно больше, но отличается неполнотой, отрывочностью сведений. Документы периода 1928–1933 гг. в архивах Тюменской области практически отсутствуют, основные материалы отложились в фондах ГАСО и ЦДООСО, с конца 1934 г. – в ГАОО.

Так, нет регулярных обобщающих отчетов и статистических данных по судопроизводству (количеству контрреволюционных, уголовных и гражданских дел, раскладок по мерам социальной защиты населения и т. п.). Имеются лишь отрывочные статистические данные по отдельным округам, в том числе по Среднему Зауралью, но в основном в целом по всей Уральской или Омской области. Итоговые отчеты, направлявшиеся в вышестоящие судебные органы, могли бы восполнить этот пробел, однако, документы Верховного суда РСФСР с 1922 по 1933 г. в ГАРФ отсутствуют полностью. Незначительный объем документов Верховного суда РСФСР за 1933-35 гг. сохранился в отчетах за 1934-35 гг. и 1935-36 гг. При этом, в итоговых отчетах общероссийских и союзных судебных органов, неоднократно упоминается неполный охват отчетностью региональных судов, нарушение сроков отчетности, во многих из них нет данных по отдельным регионам за различные периоды. Потому сравнение таких данных во многих случаях невозможно. Проследить динамику преступлений и присуждения мер наказаний также возможно лишь приблизительно. Из-за постоянной текучести кадров судебных органов и отсутствия регулярной отчетности, фиксирующей изменения личного состава, не представляется возможным проследить в полной мере динамику смены кадров, просчитать количество личного состава и т. п.

Потому в ряде случаев вместо конкретных количественных данных (по судопроизводству и кадровой политике Среднего Зауралья) мы вынуждены использовать приблизительные, обобщающие, отражающие общие тенденции процесса.

В фондах вышеперечисленных архивов почти не представлены документы о взаимоотношениях органов юстиции и ОГПУ-НКВД. Нет возможности узнать о завершении некоторых судебных дел, касающихся привлечения к судебной ответственности партийных и руководящих работников, а также проследить судьбу ряда ответственных и рядовых юристов 1920–1930-х гг., репрессированных в 1937–1938 гг.61  Однако удалось почерпнуть некоторые необходимые сведения из опубликованных материалов ФСБ в сборниках, посвященных областным судам62.

Наиболее подробно представлены архивные материалы о текущей деятельности органов судебного управления, их взаимоотношениях с вышестоящим аппаратом. Достаточно полно отражены вопросы, касающиеся взаимоотношений с партийными и советскими органами. В основном эти вопросы разрешаются на основе документальных материалов местных органов государственной власти (фонды обкомов, райкомов, горкомов и т. п.).

В целом задействованный материал, несмотря на определенную неполноту, является достаточно надежной источниковой основой для решения поставленных в работе задач. Он позволяет достаточно полно осветить становление, преобразования, деятельность судебных органов Среднего Зауралья, их структуру, взаимоотношения с региональными партийными и советскими органами, особенности кадровой политики и судопроизводства, и ряд других вопросов. Таким образом, имеющихся материалов вполне достаточно, чтобы составить довольно полную картину о становлении, развитии и особенностях судопроизводства советской судебной системы в Среднем Зауралье в 1918–1938 гг.

Научная новизна работы заключается в комплексном исследовании проблем становления и деятельности советской судебной системы на региональном уровне. Работа носит междисциплинарный характер и учитывает исторические, юридические и философские аспекты данного процесса. В диссертации присутствует новизна подходов: 1) исследование проблемы через соотношение социалистической и христианской правовых традиций; 2) анализ деятельности судебных органов через восприятие ее местным сообществом; 3) изучение функционирования органов правосудия на основе традиционно сложившегося правосознания.

Помимо этого, раскрываются до сих пор недостаточно изученные проблемы взаимоотношения партийных структур и органов юстиции на региональном уровне, а также судебных репрессий 1920–1930-х гг. в Среднем Зауралье (на примере непосредственного изучения конкретных судебных дел по контрреволюционным преступлениям). В научный оборот введен обширный комплекс ранее недоступных неопубликованных источников (многие из них лишь недавно были рассекречены, на некоторых до сих пор стоит гриф «доступ ограничен»)63.

Практическая значимость работы заключается в том, что выводы исследования позволяют вывести ряд практических рекомендаций по оздоровлению современной судебной системы России, что может быть использовано при создании концепции развития российской системы правосудия. Материалы диссертации могут быть использованы при разработке соответствующих курсов в учебном процессе.

Апробация работы. Автор диссертации принял участие в 6 Всероссийских и Международных конференциях, по итогам исследования написано 12 тезисов и статей.

Структура диссертации обусловлена целями и задачами исследования, включает две главы по следующему принципу: в основу первой главы легли теоретические, идеологические и иные принципы судебной системы, как исходящие от государства, так и сложившиеся на территории Среднего Зауралья, которые обусловили базовые принципы функционирования региональной советской судебной системы. Параграф второй посвящен структурным преобразованиям судебных органов в Среднем Зауралье. В параграфе третьем первой главы рассматривается кадровая политика органов юстиции через социально-психологические и политические аспекты ее формирования. На основе рассмотрения этих проблем стало возможным исследовать деятельность и судопроизводство региональной судебной системы, чему посвящена вторая глава, включающая три параграфа по хронологическому принципу.


Глава 1. Теоретические и организационные основы советской судебной системы в Среднем Зауралье.

§1.1 Предпосылки и условия создания советской судебной системы в регионе

С победой Октябрьской революции для российской судебной системы начался новый этап. Главный идеолог революции В. И. Ленин планировал создание сильного государства с жесткой диктатурой: «Пролетариату необходима государственная власть, централизованная организация … насилия и для подавления сопротивления эксплуататоров, и для руководства громадной массой населения…»64. Потому ближайшей задачей стало создание в России государственного аппарата, способного от имени пролетариата уничтожить противников нового устройства общества. 25 октября на II Всероссийском съезде Советов было провозглашено, что вся власть от “буржуазно-помещичьих органов” передавалась Советам, которые должны были “обеспечить подлинный революционный порядок”.

Судьбу ликвидируемых государственных органов разделила и прежняя судебная система. Суд в капиталистическом обществе был, по выражению В. И. Ленина, “слепым ... орудием беспощадного подавления эксплуатируемых, отстаивающим интересы денежного мешка”. Поэтому “…безусловной обязанностью пролетарской революции было не реформировать судебные учреждения, а совершенно уничтожить, смести до основания весь старый суд и его аппарат»65. В. И. Ленин считал новые, созданные революцией, суды неотъемлемой частью большевистской системы и видел их в качестве органов диктатуры пролетариата.

При этом большевики имели двоякое понимание сущности преступления. В случае совершения любого противоправного деяния классово-чуждыми элементами оно рассматривалось как проявление острой формы классовой борьбы, против которой остается та же борьба (красный террор или плен-изоляция). Если преступление совершали лица крестьянско-пролетарского происхождения, оно рассматривалось как нарушение общественного порядка вследствие социально-материальных причин, в которых виноваты не люди, а объективные обстоятельства66. Потому, по сложившейся традиции, при назначении наказания должна была учитываться степень и характер социальной опасности преступника, его социальное происхождение и принадлежность к «угнетающему» или «эксплуатируемому» классу. Отношение к неимущим классам являлась смягчающим вину обстоятельством, так же как состояние голода, нужды, невежество и несознательность.

Таким образом, в большевистской схеме новой правоохранительной системы, призванной защищать завоевания революции, рабоче-крестьянскую власть и права угнетенных и обездоленных, пролетарское право должно было выполнять две основные задачи. Первая - карательная: выражать волю государства, проводя классовую политику, то есть жестоко подавлять классовых врагов и бороться с эксплуататорами. Вторая – воспитательная: «Обеспечить строжайшее проведение дисциплины и самодисциплины трудящихся»67.

Эти принципы права были не новы для революционной идеологии: они нашли апробацию в условиях сибирской политической каторги и ссылки начала ХХ в., в крупных сибирских централах, где наблюдалась значительная концентрация политзаключенных, в том числе в 1906–1916 гг. в Тобольской каторжной тюрьме. Именно исследуемый регион стал кузницей будущих идеологов и, главным образом – практиков  большевистской правовой политики. Так, в Тюмени отбывал ссылку А. А. Сольц68 – член РСДРП с 1898 г., профессиональный революционер, будущий член Центральной контрольной комиссии и Верховного суда СССР, а также ряд других видных революционеров.

Сообщество каторжан-«политиков» Тобольской каторжной тюрьмы опробовало на практике многие методы «политического» суда: организовывало подпольные революционные суды, на основе надуманных обвинений фабриковало дела, проводило «показательные процессы» с вынесением смертных приговоров реальным и мнимым противникам «тюремно-политического курса»69.

В основном острие репрессии было направлено на представителей тюремной администрации. Среди жертв были начальники Тобольской каторжной тюрьмы и несколько надзирателей. Копия приговора высылалась жертве, которую вскоре убивали («казнили») оставшиеся на воле единомышленники. Лишь одно из покушений - на очередного начальника В. Репойто-Дубяго - удалось предотвратить. Осведомитель ему сообщил, что 3 ноября 1913 г. в камере состоялся суд: «Председателем был арестант А. Советов, и Дубяго был вынесен смертный приговор через расстрел… Если его, Дубяго, не убьют в тюрьме, то сделают это на свободе»70. Учитывая трагический опыт предыдущих начальников тюрьмы, спасти Дубяго удалось только срочным переводом в отдаленную от Тобольска губернию.

Акт возмездия считался завершенным, если в нем сочетались идеологические, психологические и террористические методы. Образцом такого сочетания в 1909 г. стало «дело Могилева» – своеобразная «репетиция» будущих сфабрикованных процессов 1930-х гг. Для организации дела было решено использовать авторитет известного и уважаемого человека – депутата Государственной Думы Н. Л. Скалозубова. Политзаключенные сознательно ввели его в заблуждение относительно пыток, которые начальник тюрьмы И. С. Могилев якобы применял к арестантам. И. С. Могилеву был вынесен смертный приговор, вскоре приведенный в исполнение, но перед казнью начальник был очернен в глазах общественности71. Таким образом, еще до Октябрьского переворота 1917 г. революционеры уже использовали методы морального и социального уничтожения политических противников, которые активно применялись для фабрикации политических дел. Апробированные методы стали широко практиковаться после революции. Большевистское руководство укрепляло власть преимущественно карательными методами через чрезвычайные органы, в том числе посредством судебных учреждений.

Однако этот подход вступал в противоречие с другой предпосылкой формирования большевистской правовой политики. Рассматриваемый регион в дореволюционный период был одним их духовных центров российского православия, и в силу христианских традиций в населении сформировалось особое отношение к праву. Так как церковь дискредитировала себя сотрудничеством с несправедливой в глазах значительной части общества государственной властью, то в регионе в предреволюционный период наблюдался массовый отход населения от ортодоксального православия в сторону сектантства или возвращение к истокам православия, в том числе к его самому первому, раннему, варианту72.

Социализм и православие имели одни корни – ранее христианство, и это во многом объясняет восприятие большевистской идеологии, в том числе его правовой доктрины, основной частью общества. Таким образом, специфическое отношение большевиков к праву также имело исторические корни в идеях христианского социализма. Эта связь между ранним христианством и социализмом в сфере права проявлялась в следующем:

Во-первых, раннее христианство, возникшее как реакция на несправедливость государственного устройства древнего Рима, отторгало культ права, принятый в империи, и отрицало само право. Большевики, в начальный период существования социалистического государства, также не видели необходимости в регулировании общественных отношений с помощью правовых норм. Первые декреты, касающиеся судебной системы, содержали лишь принципы организации ее деятельности и основную структуру. Правовые нормы были отменены в качестве обязательных правил поведения.

В частности, первый государственный акт в судебной области - Декрет СНК РСФСР о суде № 1 (издан 24 ноября 1917 г.)73 отменил все прежние законы, упразднил все дореволюционные судебные органы, а также провозгласил создание новых народных судов и судов чрезвычайных - революционных трибуналов. На протяжении всей гражданской войны законодательные акты, касавшиеся судоустройства, уточняли лишь структуру и полномочия органов юстиции, но не формировали нормы правосудия. Судопроизводство должно было осуществляться исключительно на основе «революционной совести».

Второе – в раннем христианстве предполагалось социальное равенство (в противовес присутствовавшему в Древнем Риме ярко выраженному социальному расслоению). Для большевиков одной из основных задач судебной системы стало уничтожение эксплуататорских классов. При этом считалось, что само право также носило классовый характер, а потому с исчезновением классов оно должно было быть ликвидировано.

Задача уничтожения чуждых классов реализовывалась до середины 1930 гг. Основным репрессивным звеном созданной большевиками судебной системы были революционные трибуналы. Они должны были рассматривать дела с четкой социальной и политической направленностью: о контрреволюционных посягательствах, саботажах, мародерстве, погромах, шпионаже и иных преступлениях, связанных со “злоупотреблениями торговцев, промышленников, чиновников”74. Для этого трибуналам предоставлялась полная свобода в выборе мер борьбы с контрреволюцией и право использования «самых острых форм репрессий».

С ликвидацией в начале нэп трибуналов, судебные репрессии против «классово-чуждых» элементов стали проводить народные суды. В появившихся Уголовных кодексах 1922 г. и, особенно, 1926 г., был ряд чисто «кулацких» статей, использование которых к трудовым категориям граждан не предполагалось (за те же действия середняков и бедняков закон устанавливал только административную ответственность)75. Против капиталистических, кулацких и деклассированных элементов был направлен также закон от 10 января 1930 г. «О высылке и ссылке, применяемым по судебным приговорам». Этим законом устанавливалось, что «При определении … сроков высылки и ссылки … суд руководствуется исключительно оценкой социальной опасности осужденного и не связан сроками лишения свободы, установленными в соответствующих статьях УК»76. Но, в основном, для судебных репрессий против «социально-чуждых» классов, широко использовался весь спектр контрреволюционных статей77.

Третье: раннее христианство содержало идею всеобщего равенства и обязательной трудовой деятельности. У большевиков это проявилось в создании новых принципов права, таких как: «выборность судей из среды трудящихся самими трудящимися», «предоставление права непрофессионалам из трудящихся выступать в суде в качестве обвинителя или защитника», «уменьшение роли судебного профессионализма». Помимо этого новыми принципами стали: «вторжение в судопроизводство социальных и политических мотивов, слияние судебной и административной властей», были упразднены принципы презумпции невиновности и независимости судей. Эти принципы были совершенно не типичны и не допустимы для права цивилизованных стран, и тем принципиально отличали классическое и большевистское право.

Четвертое: в древнем Риме отношение к физическому труду, как к уделу рабов, было негативным. Следовательно, у христиан физический труд был почетным, что соответствовало и представлениям большевиков. В большевистской судебной системе это проявилось в том, что судьи относились к категории не рабочих, а служащих (даже выдвиженец из рабочих, проработав несколько лет в органах юстиции, в итоге переводился в категорию служащих). Судебная система должна была обслуживать потребности рабочего класса, и ее служебная роль не добавляла ей престижа и авторитета. Потому, на протяжении всего исследуемого нами периода, заработная плата судьи была значительно ниже оплаты труда квалифицированного рабочего.

Учитывая все вышеперечисленное, необходимо отметить, что представления большевистских идеологов о временном и вынужденном характере права сформировали пренебрежительное отношение центральных и региональных партийных органов к праву вообще и судебной системе в частности. Допустимым считалось нарушение правовых норм, установленных законов в целях «революционной целесообразности», что особенно ярко проявлялось на региональном уровне. В результате перегибов в карательной политике авторитет судебных органов был крайне низок, и в обществе сформировалось негативное отношение к советскому правосудию.

Однако к середине 1930-х гг. политическая и социально-экономическая ситуация в стране изменилась, и большевистские представления о праве уже не отвечали задачам, ставившимся руководством страны. Зародилась новая концепция права, противоречившая прежней большевистской.

Для изменения взгляда на право и задачи органов юстиции было несколько причин. Во-первых, период преобразований советского общества в основном завершился: достигнув необходимых показателей по коллективизации и индустриализации, правительство заявило, что социалистические позиции достаточно укреплены, а чуждые классы практически уничтожены. Общество стало более социально однородным. Как показал анализ практики применения действовавших на тот момент законов, продолжение судебных репрессий в промышленности, и особенно в деревне, было нецелесообразным, так как касалось теперь в основном рядовых рабочих и колхозников – того слоя, который должен был стать опорой государства78. Фактически, в условиях достижения социально однородного общества, провозглашался отказ от определявшего все предшествующее время карательную политику классового принципа79. Во-вторых, в силу ряда причин, рассматриваемых последующих параграфах диссертационного исследования, судебные органы не смогли обеспечить быстрое и неуклонное следование инструкциям центра, а значит судебные репрессии не дали необходимого идеологического эффекта. Следствием этого стало отсутствие авторитета советского правосудия. В третьих, для создания тоталитарного режима нужна была несколько иная судебная система: полностью подконтрольная центру и вызывающая доверие со стороны граждан. Для реализации последнего нужна была новая концепция права, которую стали активно разрабатывать с 1932 г. и постепенно применять с 1934 г.80 под руководством главы Прокуратуры РСФСР А. Я. Вышинского (возглавившего впоследствии Прокуратуру СССР).

Таким образом, с середины 1930-х гг. произошел отказ от основных большевистских представлений о праве. Официально был осужден нигилистический подход к закону и представления о постепенном отмирании права с построением социализма. Под советским правом стал понимался особый исторический тип права, который представлял собой совокупность норм, установленных социалистическим государством и выражающих направляемую Коммунистической партией волю трудящихся масс во главе с рабочим классом и охраняемых от нарушения принудительной силой государства.

В соответствии с новым курсом правовые нормы были провозглашены основой создания государства, были ужесточены меры уголовного наказания для трудящихся, была поставлена задача создать профессиональный судебно-прокурорский аппарат с высоким уровнем юридической подготовки (в качестве одной из мер, которая бы способствовала карьере в судебной сфере, предполагалось значительное повышение зарплаты судебно-прокурорским работникам). Основной задачей провозглашалось повышение престижа и авторитета советского правосудия. В конце исследуемого периода новые задачи только начали осуществляться, и их полная реализация произошла значительно позднее.

Кроме рассмотренных правовых, идеологических и духовных факторов, повлиявших на формирование судебной системы Среднего Зауралья, на данный процесс не могли не оказать воздействия природно-географические условия региона. Но при реализации судебной политики в течение 1918–1938 гг. на территории Среднего Зауралья не учитывалось специфика региона. За весь рассматриваемый период было принято всего два дополнявших друг друга правовых акта, которые касались судебной системы Среднего Зауралья: они определяли изменения структуры судебных органов Уральской области, но не отразили потребности региона81.

Потребности региона состояли в следующем: во-первых, в силу огромной территории, необходимо было создать условия для передвижения судей. В Ишимском, и, в меньшей степени, в Тюменском округах железнодорожная и дорожная сеть не были достаточно развиты, передвигались в основном на гужевом транспорте и пешком, соответственно, в период весенне-осенней распутицы судьи не могли своевременно проводить выездные сессии в деревнях, а население не могло явиться в другие населенные пункты в качестве свидетелей или для подачи кассационной жалобы.

Ситуация в Тобольском округе в этом отношении была еще более сложной: до многих населенных пунктов можно было добраться лишь по рекам в судоходный период, либо на санях по насту в зимний период. Многие населенные пункты находились от районных центров, в которых были камеры народных судей, на расстоянии от 100 до 600 верст и более, плотность населения в северных районах региона была невысокой, соответственно во время, занимаемое судьей на дорогу, работа суда в этой местности прекращалась. Так, судья одного из северных районов, направлявшийся на съезд работников юстиции в Тюмень, вследствие порчи катера, вынужден был свыше ста верст идти пешком по болоту до парохода, а по окончании съезда тот же путь проделать обратно82. Потому, в качестве второй потребности, требовался больший штат судей по сравнению с другими регионами.

В третьих, согласно большевистской кадровой политики, штат должен был формироваться из трудящихся, однако в Среднем Зауралье наблюдался низкий уровень грамотности и правовой культуры населения. Изначально уровень судей не мог быть достаточным для реализации правосудия и потому здесь необходимо было применение дополнительных мер для обучения судей-любителей элементарным профессиональным навыкам.

При этом он регион отличался рядом особенностей.

Первая: Ишимский и Тюменский районы Среднего Зауралья были одними из основных хлебозаготовительных регионов и районов сплошной коллективизации (Тобольский округ в основном был рыбозаготовительным и лесозаготовительным), соответственно госзадания по сельхозкампаниям были повышены. Обеспечивать их успешное выполнение должны были судебные органы, потому к ним предъявлялись повышенные требования со стороны местных партийных органов.

Вторая: регулярные структурные изменения советской судебной системы на центральном83, и соответственно, на региональном уровне, в Среднем Зауралье привели к ряду негативных последствий, основным из которых было то, что в условиях огромной территории региона сеть низовых судебных органов находилась на значительном расстоянии от вышестоящих учреждений юстиции. В течение ряда лет органы судебного управления для Тобольского и Ишимского округов находились в г. Тюмени, с 1930 по 1934 г. – для всех трех округов региона вышестоящие судебные органы находились в г. Екатеринбурге, с конца 1934 г. – в г. Омске. Вследствие чего реальный контроль и управление со стороны вышестоящих судебных органов были трудно осуществимыми, и непосредственное руководство районными народными судами осуществляли местные партячейки.

Таким образом, на формирование теоретических основ права и судебной системы повлияло множество разнонаправленных факторов, во многом противоречивых по своему содержанию. Отсюда – и экспериментальный характер создания и развития судебной системы.

Характеризуя правовую политику государства с 1917 по 1938 г., можно выделить четыре основных периода ее становления (четыре эксперимента), которые прослеживались как на центральном, так и на региональном уровнях.

Первый - 1917–1921 гг. - период «революционной законности» (целесообразности): время, когда, были заложены основы правового террора в отношении всех врагов большевистского строя. В условиях гражданской войны и военного коммунизма право было призвано служить укреплению новой власти, быть ее «карающим мечом», подавляющим классовых врагов, и осуществлялось преимущественно через чрезвычайные органы. На этом этапе государство, лишив граждан основных прав и свобод, начало пока еще бессистемный контроль над обществом.

В Среднем Зауралье в этот период практика судебных органов, в противовес общероссийской тенденции, выполняла скорее воспитательную, чем карательную задачу права84.

Второй период охватывал 1922–1927 гг. В годы нэп право, особенно гражданское, обеспечивало условия для восстановления экономики. Законность была более ориентирована на права граждан, формировалось уголовное и гражданское законодательство, шел активный поиск эффективной формы деятельности судебных органов. Однако интересы государства продолжали превалировать над личностью. Контроль над обществом и экономикой все более усиливался. Именно в этот период была заложена системность будущих репрессий.

В Среднем Зауралье, не смотря на определенные достижения в эффективности судопроизводства, в разгар нэпа проявлялись антиправовые тенденции85.

Третий период - 1928–1932 гг. Право становится инструментом политики, с помощью которого идет перестройка социальной структуры общества, коллективизация и индустриализация. При этом право использовалось как экономический рычаг управления на сельскохозяйственном и промышленном фронте и стало действенным средством пресечения всякого рода оппозиционной деятельности и принуждения к выполнению властных велений государства, установления политико-идеологического единомыслия. Все это стало возможным за счет деформации «нэповской законности»: резкого снижения значимости гражданских прав и свобод, упрощения механизма судопроизводства, принятия ряда «чрезвычайных» актов, усиления карательно-репрессивной политики. В этот период проявилось прямое давление карательной системы на общество.

В Среднем Зауралье, учитывая вышеупомянутые климатические, территориальные и организационные особенности, это проявилось особенно ярко86.

Четвертый - 1933–1938 гг. - период, когда началась реализация нового курса, направленного на формальное восстановление авторитета закона и правовых процедур, на показательное упрочение законности. Основными приоритетами политики в этот период стали стабилизация и консолидация общества, потому руководство партии пошло по пути свертывания массовых судебных репрессий. Целью было создание сильного централизованного государства, требовавшего всеобщего уважения к принимаемым им законам. Соответственно, восстановление авторитета права и создание надежных централизованных ведомств судопроизводства, а также использование права для утверждения планово-распорядительной экономики и управления социальными процессами, отвечали задачам укрепления тоталитарного государства. Право становилось необходимой основой для создания мощного централизованного государства и укрепления командно-административной вертикали власти и диктатуры В. И. Сталина.

В Среднем Зауралье на этом этапе до конца исследуемого периода сколько-нибудь значительных изменений, связанных с реализацией нового правового курса, не произошло87.

В целом, в период 1917–1938 гг. советское право развивалось противоречиво, что было связано с позициями руководителей государства относительно его сущности. Взгляды на право прошли эволюцию от полного отрицания необходимости права в новом социалистическом обществе (и вынужденном его использовании на начальном этапе диктатуры пролетариата), от полного отречения достижений правосудия времен царизма до отказа от основных большевистских принципов построения юстиции и создания концепции советского права (Сталинской концепции), ставшего необходимой основой и гарантией существования тоталитарного государства. Изменявшаяся идеологическо-политическая база влияла на деятельность региональных органов юстиции. Однако при этом на всех этапах развития общества право так и не приобрело самостоятельной ценности, сохранив свой подчиненный и служебный характер в структуре государственной системы.

§ 1.2 Формирование структуры судебной системы

Становление и развитие советской юстиции в Среднем Зауралье отличалось рядом особенностей. Во-первых, процесс становления советских судебных органов происходил не плавно, эволюционно, а дважды прерывался, потому в Среднем Зауралье не были пройдены все стадии формирования советской судебной системы, как это предполагалось нормативными актами.

Во-вторых, становление региональной юстиции происходило в условиях плохой связи с центральными судебными органами, при крайне скудном финансировании, без ощутимой поддержки местной власти.

На первом этапе (1918–1921 гг.) местные губернские органы были созданы значительно позднее общероссийских, ликвидированы при Колчаке, затем воссозданы и вновь частично разрушены в момент восстания 1921 г. Становление судебных органов региона проходило в более сложных условиях, чем в центре страны.

Происходившие в центре страны и в Сибири активные процессы по слому старого судебного аппарата и становлению новых органов революционной законности в конце 1917 – начале 1918 гг. не коснулись Тобольской губернии. Местные Советы не поддержали Октябрьскую революцию; все губернские учреждения работали по-прежнему. Продолжали функционировать окружной и мировые суды, вынося приговоры и решения по законам и от имени свергнутого Временного правительства.

Лишь в январе 1918 г. в Тюмени Совет стал большевистским, а власть Советов была установлена с помощью отряда красногвардейцев, прибывшего из Екатеринбурга в марте 1918 года88. Советская власть в северных уездах губернии начала устанавливаться только в апреле-мае 1918 г., а к лету 1918 г. она окончательно утвердилась на всей территории региона.

5 апреля 1918 г. было принято решение перенести административный центр губернии из Тобольска в Тюмень и образовать Тюменскую губернию89. Это было, несомненно, стратегическим ходом большевиков, направленным на разрушение старого аппарата государственной власти и ликвидацию «буржуазных» органов самоуправления. Новый губернский центр должен был образовывать совершенно новые государственные учреждения, в т. ч. судебные органы.

С момента установления советской власти в Тюмени начинается формирование силовых структур. В числе прочих был создан губернский ЧК, и с помощью комиссариата юстиции Сибири образован Тюменский губернский революционный трибунал (губревтрибунал). Эти два органа приступили к немедленному наведению «революционного порядка» в Тюмени90.

К этому моменту действовал Декрет о суде № 291 (Декрет о суде №1 уже потерял силу), а также Декрет СНК о ревтрибуналах от 19 декабря 1917 г.92, а затем Декрет о революционных трибуналах от 4 мая 1918 г.93 В соответствии с последним все дела общеуголовного характера изымались из ведения реврибуналов и передавались в общие суды, а на революционные трибуналы дополнительно было возложено решение дел по борьбе с погромами, взяточничеством, подлогами, неправомерным использованием советских документов, хулиганством и шпионажем. Этими законоположениями и руководствовались в начале своей деятельности региональные юристы.

Председателем губревтрибунала с 28 февраля 1918 г. был назначен Николай Иванович Иванов. Тюменский ревтрибунал взял на себя ответственность за формирование других судебных органов губернии. Пока шла организация народных судов под руководством ревтрибунала, последний занимался не только делами о контрреволюционных преступлениях, но и общегражданскими94.

Вскоре был образован юридический отдел Тюменского губернского и уездного исполкомов95. Видимо, он начал работать в начале лета, когда территория региона была уже охвачена гражданской войной. Уголовных процессов в это время ни в Тюменской губернии не велось. В Тюмени продолжали разбираться лишь гражданские дела, в частности, по бракоразводному процессу. По сообщениям в прессе видно, что в Тюменской тюрьме находилось много лиц, арестованных по политическим делам96.

В губернии было объявлено военное положение. По приказу коменданта Тюмени В. Шебалдина в окрестностях города действовал отряд «по охране революции», которому было приказано беспощадно расстреливать не только «всех лиц, мешающих проведению пролетарской диктатуры и закреплению советской власти», но и «весь преступный элемент воров и грабителей, нарушающих спокойствие»97. Вскоре и в Тюмени «всех пойманных и уличенных лиц в кражах и грабежах» стали уничтожать на месте98. Историк А. А. Кононенко в своей монографии приводит факты публичных расстрелов уголовных преступников на центральной площади города. Причем эти лица были осуждены к разным срокам лишения свободы, отбывали наказание в тюрьме, а расстрел был произведен не по решению суда, а по приказу М. А. Запкуса99.

В июне-июле 1918 г. советская власть на территории губернии пала. Были восстановлены Тобольская губерния и многие дореволюционные органы, в т. ч. судебные. Многие представители советских губернских органов, в том числе председатель Тюменского губревтрибунала, вынуждены были спешно эвакуироваться на запад (в Пермь и далее)100. Три члена губревтрибунала, вовремя не предупрежденные об эвакуации, остались в Тюмени и были расстреляны белыми101.

С освобождением в августе 1919 г. Тюмени, а затем и территории всей губернии от колчаковцев, начался процесс восстановления советских судебных органов. Общее руководство этой работой первое время возглавлял отдел юстиции Сибревкома, а в дальнейшем - ревком Тюменской губернии (впоследствии исполком губернского Совета). При организованном в городе ревкоме была учреждена следственная комиссия, которой было поручено ведение следствия по политическим делам. В дальнейшем она была преобразована в следственную комиссию губернского революционного трибунала102.

24 августа 1919 г. в соответствии с «Положением об отделах юстиции губернских исполнительных комитетов»103 был создан губернский отдел юстиции при Тюменском губревкоме (губюстотдел, губюст). Он выступал как контролирующий орган для всех советских учреждений губернии, в т. ч. судебных, выполняя сходные функции с ликвидированной дореволюционной Прокуратурой. Губюст должен был проводить директивы НКЮ, опротестовывать незаконные действия местных учреждений власти; наблюдать за нижестоящими судебными учреждениями губернии, в т. ч. ревтрибуналом; организовывать обвинение и защиту на суде, юридическую помощь населению и т. п. Тюменский губюст подразделялся на 4 отдела: общий, административно-хозяйственный, судебно-следственный, карательный.

Первые 3 подотдела должны были заниматься разрешением юридических вопросов, возникавших в деятельности судов губернии; рассылкой судебным органам декретов и циркуляров ВЦИК, СНК, НКЮ; наблюдением за незаконными действиями местных учреждений и лиц и привлечением виновных к ответственности; собранием сведений по уездам о движении судебных дел и т.п. Четвертый отдел ведал местами заключения по всей территории губернии. Положенные по штату инструктивный, статистический и бухгалтерский подотделы были сформированы намного позднее. При губюсте также был образован Нотариальный стол. В его обязанности входила регистрация всевозможных актов и деловых бумаг, просмотр и составление различных договоров и заявлений.

Первоначально заведующим Тюменским отделом юстиции был назначен интернационалист-коммунист Борис Севров. Отдел управления поручил ему создать отделения юстиции по всей губернии. Соответствующих руководящих инструкций по процессу организации уездных отделов юстиции не было, так что, по заявлению самого Б. Севрова, ему приходилось "использовать лишь свой личный опыт и пополнять его сведениями от товарищей, приехавших из Европейской России"104.

Создание губернских органов юстиции финансировалось первое время Сибревкомом105. На организационные расходы также выделял деньги губревком. К примеру, в августе 1919 г. губюстотделу был отпущен аванс в размере 10 тыс. руб. Позднее выяснилось, что эту сумму Б. Севров израсходовал недобросовестно106.

Вскоре после обнаружения факта злоупотребления Б. Севровым своим служебным положением, по решению ревкома с 17 октября 1919 г. заведующим отделом юстиции был назначен Н. В. Маркин - коммунист, командированный отделом юстиции Сибревкома в Тюмень для организации и инструктирования Тюменского отдела юстиции.

При губернском отделе юстиции для коллегиального разрешения организационных вопросов была образована временная комиссия из юристов и партийных работников. На единственном совещании этой юридической комиссии, состоявшемся в августе 1919 г.107, были назначены ответственные работники судебных учреждений губернии. Также были намечены ближайшие шаги - учреждение ревтрибунала и следственной комиссии при нем; разделение Тюмени на 3 городских участка; учреждение народных судов 1-й степени (народный судья и 2 народных заседателя)108.

В соответствии с решением совещания были образованы народные суды 1, 2 и 3 участков Тюмени. Чуть позднее из ряда волостей, прилегающих к городу, был создан 4-й участок народного суда с камерой в Тюмени. Вновь образованные народные суды, образовав канцелярии, приступили к разбору тех дел, которые по закону могли быть разрешены судьей единолично109.

Отдел юстиции обратился к рабочим организациям через газету "Известия"110 с предложением выбрать из своей среды народных заседателей. Списки от рабочих организаций довольно быстро поступили в ревком и были им утверждены. Народные суды в губернии создавались в соответствии с «Положением о народном суде РСФСР» от 30 ноября 1918 г. 111 (в последствии произошли некоторые изменения их деятельности в соответствии«Положением о народном суде» от 21 октября 1920 г.112). В полную силу народные суды в Тюмени стали функционировать уже с октября 1919 года. Тюменский губернский ЧК передал им из своего ведения часть дел113.

В ноябре 1919 г. территория губернии была распределена на судебно-следственные участки114. Так, по Тюменскому уезду теперь насчитывалось 10 участков народного суда: 3 на город и 7 на волости. В основании разделения лежали следующие принципы: принималось во внимание мнение населения, резюмированное волостными советниками в протоколах совещания; в целях приближения правосудия к населению комбинировали волости в таком соотношении, чтобы наиболее отдаленные поселения по возможности не отстояли от камеры суда далее чем на 50 верст и в уездный судебный район входило не более 20 тыс. человек населения. Камеры народных судей старались располагать в уездных городах и крупных селах, по возможности ближе к железной дороге115.

Однако практика показала, что подобное деление не отвечает в полной мере местным условиям. Народные судьи отмечали неравномерность и непрактичность распределения участков, «при которых одни работают нормально и даже не имеют достаточного количества дел, а другие перегружены»116. На некоторые участки поступало по 800-1000 дел в месяц и судьи были крайне обременены работой. Такие участки требовалось делить хотя бы надвое, но не было необходимого количества судей117. В результате количество участков несколько раз менялось, то сокращаясь, то вновь увеличиваясь118. К сентябрю 1921 года по всей губернии насчитывалось 39 судебных участков119, к маю 1922 г. – лишь 29120.

Вопрос о правовой помощи населению и участия защиты и обвинения в судебном процессе был поставлен Тюменским отделом юстиции наряду с проблемой создания народных судов. Начался набор кандидатов в Коллегию защитников, обвинителей и представителей сторон в гражданском процессе при отделе юстиции губисполкома. Эта Коллегия должна была содействовать суду в деле наиболее полного освещения всех обстоятельств, касающихся обвиняемого или интересов сторон, выделять обвинителей и защитников в Совет народных судей, народные суды, ревтрибунал. Однако ее создание потребовало довольно длительного времени - лишь к 1920 г. Коллегия и Консультационные бюро при уисполкомах стали функционировать в полную силу в Тюмени и в некоторых уездных городах.

Под руководством губюстотдела в соответствии с «Положением о ревтрибуналах» от 12 апреля 1919 г.121 был воссоздан Тюменский губернский революционный трибунал122. Его председателем с 15 сентября 1919 г. вновь стал Н. И. Иванов123. Ревтрибунал начал рассматривать дела по преступным деяниям, направленным против рабоче-крестьянской власти и устанавливаемого революцией порядка, направляемые из ЧК и особых отделов. В результате того, что председатель постоянно отвлекался от дел трибунала для исполнения других служебных обязанностей, дела в Тюмгубтрибунале разбирались крайне медленно. Следственная комиссия ревтрибунала осуществляла предварительное следствие неэффективно. В дальнейшем она была распущена, взамен в декабре 1919 г. был создан институт народных следователей, а губерния разбита на следственные участки. Был образован единый следственный аппарат для губЧК и губревтрибунала124.

В порядке Постановления «О предоставлении губернским комиссиям по борьбе с дезертирством прав революционных трибуналов…» от 13 декабря 1919 г.125 («о дезертиркомиссиях»), губревтрибунал организовал специальную губернскую комиссию по борьбе с дезертирством (губкомдезертир)126. Впрочем, выездные сессии по разбору дезертирских дел организовывал сам губревтрибунал из-за отсутствия свободных партийных работников на местах.

Органом, тесно связанным с губюстотделом, являлся губернский Совет народных судей (губСНС), созданный также осенью 1919 г., в соответствие с центральной практикой. ГубСНС являлся органом судебного управления и выступал в качестве инструктирующего, ревизирующего и кассационного органа для всех народных судов губернии. Он проводил директивы вышестоящих партийных и судебных органов, следил за функционированием судебно-следственного и судебно-исполнительного аппарата губернии и являлся высшей кассационной инстанцией по делам, рассматриваемым народными судами. Вышестоящим кассационным органом для губСНС был Кассационный суд в Москве. Для принятия решений по текущим вопросам в уездах, губСНС созывал съезды местных народных судей.

ГубСНС разделялся на следующие подотделы: а) общий; б) административно- хозяйственный; в) уголовный; г) гражданский. В ведении губСНС находились уездные Советы народных судей, которые выполняли следующие задачи: распределение уездов на судебно-следственные участки; направление наиболее сложных дел для рассмотрения в губСНС; установление сроков и мест проведения выездных сессий; организация защиты, обвинения и представительства сторон в процессе в связи с местными условиями; рассылка судьям циркуляров, инструкций и указаний губСНС и губотдела юстиции; составление списков народных заседателей судов; контроль за работой судебных исполнителей; оказание юридической помощи населению и т. п.127.

В уездах становление советских судебных органов происходило следующим образом. Сразу после установления советской власти в том или ином уезде, по горячим следам «колчаковских преступлений», уездными ревкомами создавались временные следственные комиссии. Например, в Ялуторовске такая комиссия была организована для рассмотрения дел арестованных, переданных отделом управления уездом. С 18 сентября по 1 октября 1919 г. в комиссию перешло 40 дел, из них было рассмотрено 33, по остальным было необходимо произвести дознание на месте. По этим делам были арестованы 28 человек, из них 23 освобождены, 4 человека переданы в Тюменскую тюрьму для рассмотрения дел судом (один остался до окончания разбора дел комиссией)128. По приказу Сибревкома устранялись от руководства судебными органами и тюрьмами лица, служившие при Колчаке129.

Вскоре на местах стали создаваться уездные бюро юстиции (убюсты), ставшие проводником организационных и административных мероприятий губюстотдела и губСНС. В их задачу входило объединение и направление работы всех органов юстиции в уезде. Через убюсты губюстотделом велась инструкторско-организационная работа: рассылались губернские циркулярные отношения и инструкции с целью информации, систематизации, координации судебного дела и создания народных судов. При убюстах должны были создаваться консультационные бюро ("бюро справок и консультаций для населения"). На консультантов бюро возлагалась обязанность оказывать юридическую помощь населению и выступать в судах в качестве защитников. Однако бюро долгое время фактически не функционировали из-за отсутствия сотрудников.

Из-за недостатка свободных работников для руководства организационными работами, в уездные центры для постановки дела за счет местных сил стали посылать специального инструктора - организатора130. Им некоторое время, после смещения с поста заведующего отделом юстиции, был Б. Севров. Так, под его руководством, к концу ноября 1919 г. в Ялуторовском уезде было организовано уездное бюро юстиции (в составе 1 председателя и 2 членов), образованы 3 судебных и следственных участка, учреждены 7 камер народных судов в г. Ялуторовске и ряде крупных сел, утверждены камеры следователей (1 камера на участок), назначены народные судьи и 1 судебный исполнитель, открыта запись в коллегию правозаступников и обвинителей на 3 штатных и 2 сверхштатных места. В дальнейшем, народные судьи распределили между собой по соглашению те районы, в которых должность судьи была вакантна, и затем это стало обычной практикой для всех уездов131.

В Туринском уезде выезда инструктора-организатора не понадобилось. Местный судья Колпашников приехав в Тюмень в сентябре 1919 г., получил все руководящие материалы и указания губюстотдела по организации в уезде судебно-следственных учреждений и арестных домов. Попутно он ознакомился с формами и порядком судебно-следственного права в народных судах и уголовно-следственной комиссии в Тюмени. Колпашников, назначенный Туринским ревкомом, был бывшим нотариусом, с большим опытом, а «главное» - «стоявшим на платформе советской власти», и потому губюстотдел поручил ему организацию судебно-следственные учреждений в уезде. Отдела юстиции в уезде решили не создавать, а вместо него учредить Бюро судей. Руководство им поручалось Колпашникову совместно с председателем уголовно-следственной комиссии уезда Сабуровым. В результате на декабрь 1919 г. в Туринском уезде была проведена организация трех судебных участков, консультационного бюро, уголовно-следственной комиссии, стали проводиться выборы очередных народных заседателей, была ликвидирована уездная тюрьма132. Народным судам уезда было дано необходимое первоначальное руководство по теоретическим вопросам.

В Тобольске также не было убюста, вместо него действовало районное бюро юстиции (райбюст), в ведение которого входили три уезда: Тобольский, Березовский и Сургутский133.

Для слушания особо важных дел общей подсудности, а также более крупных дел, поступающих из трибунала и ЧК, в уездах при убюстах создавались Особые сессии народных судов. Сессии занимались рассмотрением дел, поступивших из ЧК и ревтрибунала, не принятых ими к своему производству, а именно: о спекуляции товарами и предметами, о должностных преступлениях, о нарушении трудовой повинности, об изготовлении и продаже спирта, об освобождении от военной службы по религиозным убеждениям. В Особой сессии председательствовали члены президиума губСНС или убюста134.

В 1920 г. реорганизованный отдел юстиции Сибревкома перестал курировать юстицию Среднего Зауралья, Н. В. Маркин был отозван в Омск, Н. И. Иванов направлен в Петербург, а губернские органы юстиции возглавили местные работники. В 1921 г. новым председателем губтрибунала стал И. Н. Перетягин135.

     Все вышеперечисленные органы судебного управления, и особенно их уездные отделения, столкнулись и с рядом трудностей, характерных для большевистских судов России, но принявших в Среднем Зауралье более тяжелые формы. Основными из них были проблемы материального и информационного обеспечения.

Одной из таких трудностей была острая нехватка приспособленных под судебные учреждения зданий. Оставшиеся от самодержавия судебные помещения и тюрьмы были в крайне неприглядном состоянии. В первые дни Февральской революции почти все они пострадали, до октября 1917 г. ремонта зданий практически не производилось, в дни установления советской власти в регионе, как и во время наступления Колчака, здания судебных учреждений были значительно повреждены136.

То обстоятельство, что губернские судебные учреждения были перенесены из Тобольска в Тюмень, вызвало необходимость найти на новом месте подходящие здания. В центральных губерниях проблема судебных помещений решалась либо возведением новых зданий, либо приспособлением бывших помещичьих усадьб. Тюменские органы юстиции не имели денег на строительство, а подходящих помещичьих домов на территории губернии практически не было. Кроме того, помещения должны были быть солидных размеров (так, для трибунала был необходим большой зал с сообщающимися комнатами), а таковые были уже заняты ранее создавшимися советскими учреждениями или войсками. Решение вопроса во многом зависело от жилищного подотдела губревкома. По этим причинам первое время судебным органам приходилось работать частично на частных квартирах, частично в канцеляриях ревкома. Наконец, судебные органы стали располагать в домах бывшей буржуазии. Так, в Тюмени следственную комиссию ревтрибунала расположили в доме Брандта по улице Республики, где в 1920 г. также поместили в одной комнате нотариальный стол и консультационное бюро137. Народные судьи часто жили при камере народного суда или в квартире при тюрьме138.

В уездах камеры народных судов часто устраивались в домах людей, сбежавших с белыми частями. Обычно народный судья работал в одной комнате у себя на квартире, здесь же могла находиться и канцелярия139. Некоторые помещения оспаривали сразу несколько учреждений.

В таких условиях совершенно неприемлемой была ситуация с помещением, занимаемым губюстом. Отдел юстиции находился в трехэтажном здании, вероятно в бывших номерах «России» по улице Республики, занимая 20 комнат, причем лучшее помещение нижнего этажа было занято квартирой заведующего губюстотдела Б. Севрова; верхний же этаж, из 8 или 9 комнат, вообще пустовал. Такая квартира при губюсте не предусматривалась никакими тарифными ставками - это было чисто тюменское явление. Помимо того, заведующий занимал ее бесплатно и ремонтировал за счет реконструкции всего здания. Квартира Б. Севрова была обставлена мебелью, предназначавшейся для губюстотдела. При этом обстановка как губюста, так и других губернских учреждений юстиции была более чем убогой. Так, помещения народных судов 2-го и 3-го участка были «в полном смысле безобразные – темные … грязные, качественно не превышающие требований трактира третьего разряда. Не было зала для заседаний, так называемый «зал» грязен, обстановка самая убогая, судебный стол был взят, возможно, из какой-то кухни и на него была наброшена грязная зеленая тряпка. Судьи для совещания должны были проходить через публику. Подсудимые или свидетели сидели среди публики или стояли в передней»140. Все это нарушало элементарные требования правосудия.

На эту ситуацию обратил внимание инструктор-организатор отдела юстиции Сибревкома - Н. И. Маркин. После его доклада Тюменским ревкомом Б. Севров был смещен со своего поста на менее ответственный (при этом он не был привлечен к уголовной ответственности за превышение должностных полномочий и растрату средств), а для губотдюстотдела и двух народных судов были подысканы более удобные и соответствующие отправлению правосудия помещения. Стал понемногу пополняться хозяйственный инвентарь губюстотдела141.

Важной проблемой была слабая связь с центром и почти полное отсутствие законодательных материалов на местах. В НКЮ, в отдел юстиции Сибревкома, в губревком, постоянно шли запросы из губюстотдела с просьбами срочно выслать “Собрания узаконений и распоряжений рабоче-крестьянского правительства”, конституцию РСФСР, все инструкции, циркуляры, декреты и распоряжения, относящиеся к организации и функционированию суда, следствия и нотариата, формы смет, ведомостей, списков и т.д.142 Интересно, что в Центропечать отправлялись подобные запросы в отношении портретов Маркса, Ленина, Троцкого и других общественных деятелей, настенных конституций и Манифестов Коммунистического Интернационала143. Такие просьбы не удовлетворялись, или исполнялись медленно и в недостаточном объеме. В губернии не было ни одного полного комплекта собраний декретов и узаконений, имелись лишь отдельные номера юридических журналов, и то в небольшом количестве144. Отсутствие основных судебных законоположений не могло привести к правильному и эффективному осуществлению судопроизводства.

Поскольку в Тюменскую губернию доходило очень мало изданной в центре юридической литературы, местные издательства пытались восполнить ее дефицит путем перепечатки важнейших правовых актов советского правительства и выпуска брошюр. Так, уже в 1919 г. губюстотдел приступил к отпечатыванию центральных судебных декретов в количестве 1,5 тыс. экз. в расчете на всю губернию145. Но типографии не могли в полной мере удовлетворить местные потребности в юридической литературе, т. к. сами переживали серьезные трудности. Печатная продукция доставлялась с большой задержкой, а иногда вообще не доходила до читателя. В своих запросах народные судьи указывали, что целый ряд номеров "Еженедельника советской юстиции", в которых публиковались важные циркуляры и постановления, ими не получен.

При столь плохом инструктировании, местные руководители стали выступать с собственными предложениями улучшения судопроизводства. Примером этому может служить инициатива председателя губревтрибунала и члена коллегии тюменского губюстотдела Н. И. Иванова о реорганизации ревтрибунала. При Тюменском ревтрибунале и при губСНС в 1919 г. существовали две отдельные следственные комиссии. Из-за огромной территории губернии, отсутствия по бездорожью постоянной и непрерывной связи города с уездом, и нехваткой следователей, следкомиссии не справлялись с возложенными на них задачами. Губюстдел, под руководством Н. И. Иванова, на свой страх и риск, подозревая, что это может быть нарушением декретов, распустил обе комиссии, организовав взамен институт народных следователей, и разбил всю губернию на следственные участки. Народные следователи должны были вести следствие по делам подсудным как ревтрибуналу, так и народным судам. Следователи числились за губюстотделом, был сокращен штат за счет совмещения должностей.

Кроме того, был образован единый следственный аппарат для губЧК и губревтрибунала (для большей координации и эффективности работы). Теперь все предварительное следствие велось ЧК, особыми отделами и иными органами, которым принадлежало право направления дел в трибунал. Для производства дополнительного расследования ревтрибунал мог использовать все имеющиеся на местах следственные и розыскные органы. 8 декабря 1919 г. вышло постановление губревкома о едином следственном аппарате для ЧК и трибунала146. Подобная реформа ревтрибуналов и установление их связи с ЧК была обнародована в центральной печати лишь в марте 1920 г.147 Таким образом инициативы губернских руководителей юстиции порою опережали решения и реформы центра.

Еще одним существенным изъяном было крайне недостаточное финансирование судебно-следственного аппарата. Не хватало средств на различные хозяйственные нужды, на должное устройство судов, на путевое довольствие выезжавшим на участки судебным работникам, на оплату услуг других учреждений (почтово-телеграфной службы, работы врачей-экспертов и т.п.). Кроме этого, судебные и следственные учреждения испытывали крайний недостаток бумаги и канцелярских принадлежностей. Из-за этого приостанавливался или вообще не исполнялся целый ряд работ, необходимых для правильного функционирования судебных учреждений, в том числе составление отчетов, подлежащих отсылке в НКЮ: статистических сведений об осуждении, оправдании, о деятельности судебных и следственных учреждений губернии и т. п. Причем бумаги не хватало даже губюсту, не говоря уже об уездных учреждениях. К примеру, в 1919 г. губюстотдел получил лишь 25 стоп бумаги на снабжение 58 учреждений148. В итоге писали часто на оборотной стороне дореволюционных документов, на бумаге очень низкого качества.

Жалование судебных работников выплачивалось с задержкой, порою на 3-4 месяца. За это время и без того небольшие средства успевали обесцениться. Пайки выдавались также несвоевременно и в малом размере, на который невозможно было прокормиться не только семье юриста, но и ему самому. Как правило, паек состоял из 33 фунтов муки и нескольких фунтов других продуктов149. В силу этого, многие лица, пригодные к работе в судебных органах, устраивались в другие учреждения, лучше обеспечивающие их существование150.

Места заключения также существовали на грани выживания151. Поток заключенных был велик, и они освобождались чрезвычайными мерами. Действовала специальная разгрузочная комиссия152. Широко применялись амнистии, с 1919 г. ежегодно объявляемые постановлениями ВЦИК к очередным годовщинам Октябрьской революции153.

Все перечисленные проблемы и обстоятельства не особенно заботили губернские партийные и советские органы. На фоне усиления правового нигилизма в стране и в регионе, в условиях сложной социально-политической обстановки в губернии, местные власти стали относиться к судебным органам с пренебрежением. Губернские партийные и советские органы игнорировали суд, не осуществляли контроль и не оказывали никакой помощи правоохранительным органам154.

Таким образом, для судебных органов губернии не было создано условий для эффективной работы. В совокупности с кадровыми проблемами и особенностями судопроизводства (что будет рассмотрено в следующих параграфах) это вело к недовольству населения новыми советскими судами, что ярко проявилось в ходе крестьянского восстания 1921 года. На территориях, занимаемых повстанцами, наряду с отменой декретов советской власти, ликвидировалась и большевистская судебная система. Стало очевидно, что народ эту систему не поддерживает. Так, народные суды перестали функционировать в Тобольском уезде, в сельских участках Ишимского, Ялуторовского и отчасти Тюменского уездов. Уголовные дела и прочая документация этих судебно-следственных участков были уничтожены, были убиты многие нарсудьи и нарследователи. Восстанавливались окружной и мировые суды, судопроизводство в которых вновь стало вестись по судебным уставам 1864 г. Неимоверное распространение получили самосуды155. Работа судебно-следственных учреждений в некоторых районах региона окончательно была налажена лишь к концу 1921 г. – началу 1922 г. Таким образом, крестьянское восстание еще более ослабило судебную систему губернии.

В целом можно отметить, что несмотря на более позднее становление, советская судебная система Тюменской губернии была приведена в соответствие с общероссийской. Ее развитие происходило в весьма сложных условиях, что накладывало негативный отпечаток на ее функционирование. Громоздкая судебная система отличалась сложностью, органы юстиции во многом дублировали функции друг друга. Кроме того, практика показала, что советская судебная система не была легитимной в глазах населения Среднего Зауралья и ударяла по престижу советской власти. Все эти обстоятельства делали ее неэффективной и система требовала дальнейшего реформирования. В целом по стране положение власти большевиков также было неустойчиво. Требовалось менять экономическую политику, и, как следствие, отношение к законности и правовую тактику.

Второй этап (1922–1927 гг.) характеризовался поступательным и динамичным развитием всех звеньев советской судебной системы в Среднем Зауралье. Для превращения этой системы в эффективную, необходимо было решить следующие задачи: 1) реорганизовать органы региональной юстиции в соответствии с общероссийской судебно-правовой реформой; 2) существенно усилить финансирование судебных органов.

Руководство партии, провозгласив нэп, взяло курс на создание хозяйственной системы, базировавшейся на объективных экономических законах. Нэп требовала создания такого правового порядка, при котором обеспечивались бы права всех физических и юридических лиц, выступающих на рынке, обеспечения гражданам личной и имущественной неприкосновенности. Кроме того, следовало добиться от региональных органов власти действительного исполнения принимаемых законов, соблюдения определенных правовых норм. Таким образом, укрепление правопорядка являлось необходимым условием проведения нэп, укрепления государственности. В результате руководство страны признало курс на укрепление законности одним из государственных принципов проведения нэповской политики156.

В начале 1922 г., в соответствии с центральными партийными директивами, Губернский комитет партии и губотдел ГПУ наконец озаботились положением дел с органами юстиции в губернии и начали политику поддержки органов юстиции. В марте 1922 г. Уралбюро РКП(б) прислало в Тюмень Н. С. Пяткова, который возглавил губюст157. Губком и Губисполком совместно издали циркуляр от 17 мая 1922 г. за № 3628 об оказании широкого содействия работе органов юстиции, укреплению судебно-следственного аппарата и повышению авторитета суда158. Была произведена замена руководящих кадров губернских органов юстиции. В мае 1922 г. председателем трибунала стал Пятков, через некоторое время - Сушков, затем Васильев159. В мае 1922 г. новым председателем губернского Совета Народных Судей стал Ерахтин, который вскоре (17 августа 1922 г.) сложил должность ввиду назначения его в Прокуратуру. Его на некоторое время заменил Сушков, а последним председателем ГубСНС стал Бахирев.

С большим запозданием в Среднем Зауралье стало возможным реализовать реорганизацию трибунала, которая в других губерниях РСФСР произведена в середине 1921 г.160 В соответствии с указаниями Верховного трибунала, предписывалось всем видам трибуналов губернии (в т.ч. военному и транспортному) слиться в один, и, за счет укрупнения, организовать отделы при губревтрибунале: военный, налоговый, основной и выездной.

Однако Тюменский губернский ревтрибунал от реорганизованных трибуналов штабов и армий соседних территорий не получил ничего, кроме высланных почтой дел, слияния в другими трибуналами не произошло. Потому изменение структуры трибунала необходимо было проводить теми же силами, что были в наличии: не за счет расширения состава, а за счет формально созданных на бумаге отделов, не подкрепленных реальными штатами. Так, военный отдел был организован из одного члена и сотрудника (во время выезда председателя отдела с выездными сессиями по территории губернии военный отдел пустовал вовсе), налоговый также: член и сотрудник (вскоре остался лишь 1 делопроизводитель, который не успевал регистрировать в настольном журнале дела, получаемые от выездных продналоговых сессий)161.

Верховным трибуналом для Тюменского губернского ревтрибунала были утверждены штаты в 90 человек, в действительности штат Тюменского ревтрибунала насчитывал в течение 1921 г. от 9 до 26 человек (включая членов, следователей, секретарей и т.п.), а в 1922 г. состоял из 28 человек162, часть которых периодически находилась в разъездах. Положение с обеспечением деятельности выездного отдела было особенно тяжелым: чуть ли не 80% дел нужно было рассматривать в уездах. Однако на организацию такого количества сессий не было ни работников, ни средств. Таким образом, штат Тюменского губернского ревтрибунала не был заполнен и на треть утвержденных центром штатов, что не давало возможности наладить его эффективную работу.

Реорганизации судебных учреждений региона продолжались в течение 1922 г. В связи с подготавливавшейся в центре реформой по созданию Прокуратуры (и, соответственно, ликвидации губюстов), судебно-следственный подотдел губюста, консультационное бюро и губернский нотариат были переданы в губСНС и образован общий отдел губСНС. Таким образом в губСНС теперь сосредотачивалось заведование всеми судебными органами губернии в административном отношении, их инструктирование и проведение в них ревизий. Бухгалтерия и хозяйственная часть губюста, губСНС и губревтрибунала были сконцентрированы в губюсте. Для этой цели судебным учреждениям было отведено вместительное помещение, где были размещены губюст, губСНС, нарсуды 1, 2, 4 и 5 участков Тюменского уезда, нарследователи 2, 3, 4 и 5 участков Тюменского уезда, консультационное бюро, нотариат, судебные исполнители, а губтрибунал помещен в соседнем здании163. Такая концентрация органов юстиции была более удобна и позволяла значительно экономить средства по содержанию хозчасти судебных учреждений.

В начале августа 1922 г., с некоторым запозданием, в соответствие с Положением о Прокурорском надзоре164 от 28 мая 1922 г., была образована губернская Прокуратура. Первым губернским прокурором стал Николай Степанович Пятков. В середине августа 1922 г. были назначены 4 помощника прокурора, двое из которых выехали в наиболее крупные центры губернии – Тобольск и Ишим на постоянное место жительства. Из оставшихся в Тюмени помощников один был прикреплен к трибуналу, а второй – к губСНС, причем последний получил в заведование еще два уезда. С 1 ноября 1922 г. было назначено еще два помощника прокурора: один был направлен в Туринск, а второй остался при губСНС и стал заведовать Ялуторовским уездом. Для губернии был положен штат в 12 лиц прокурорского надзора, таким образом губернская прокуратура начала работать при 58% личного состава165.

Даже при условии полного заполнения штатов, прокурорам было практически невозможно осуществлять в полной мере все необъятные обязанности, возложенные на Прокуратуру. Основное внимание Прокуратура уделяла общему надзору за соответствием закону постановлений губернского уровня (целый ряд административных постановлений и приказов губисполкома и других органов были опротестованы и отменены), участию в заседаниях партийных и советских органов (редактировались в соответствии с законодательством издаваемые постановления, возбуждались местные вопросы принципиального характера)166.

Прокуратурой также велось наблюдение за законностью сделок и договоров, заключенных государственными и кооперативными организациями, за деятельностью местных органов в финансовой области, за борьбой с должностными и хозяйственными преступлениями и т. п.

В равной степени должна была осуществляться работа по контролю за работой органов дознания и следствия, по надзору за законностью принятия решений и вынесения приговоров, выступления в качестве обвинителей на суде. Однако именно эти обязанности прокуроры региона в годы нэпа могли исполнять в меньшей степени, чем общие надзорные функции. Подавляющее большинство уголовных дел в регионе рассматривалось судьями в отсутствии как адвоката, так и прокурора. Участие губернского прокурора ограничивалось ревизиями производства уголовных дел, помимо того, он наблюдал за приведением в исполнение смертных приговоров, присутствуя при некоторых расстрелах лично167.

Прокуратура была воспринята гражданами как блюститель закона, имела авторитет, и на протяжении всего рассматриваемого периода государственные учреждения, хозяйственные организации и отдельные лица постоянно обращались в прокуратуру с различными вопросами и заявлениями. В годы нэпа преобладали жалобы на действия милиции, угрозыска, на приговоры, вынесенные судом, по жилищному вопросу, на применение обязательных постановлений168.

С началом функционирования Прокуратуры, функции губюста постепенно были сокращены и переданы губернскому Совету народных судей, и губюстотдел прекратил свое существование169. Теперь система народных судов губернии полностью контролировалась только губСНС.

Структура и функции губСНС были расширены. Был образован организационно-инструкторский подотдел (инструктировавший народных судей и народных следователей в области судопроизводства и процессуального права, в связи с принятием уголовного, гражданского и процессуальных кодексов). Руководитель отдела мог созывать съезды и совещания работников юстиции, организовывать особые и выездные сессии нарсудов.

На административно-хозяйственный отдел возлагался учет личного состава губСНС и нарсудов, и задачи хозяйственно-финансового характера. Общий отдел ведал оформлением нотариальных актов. Деятельность уголовного и гражданского отделов губСНС заключалась главным образом в рассмотрении в кассационном порядке дел, поступавших в совет по кассационным жалобам заинтересованных в деле лиц, учреждений или предприятий, а также по протестам лиц прокурорского надзора или исполкомов на приговоры или решения народных судов губернии170.

Кроме того, при губСНС состояли: Особая сессия народного суда, разделенная на уголовное и гражданское отделения для рассмотрения важнейших дел; следователь по важнейшим делам, который занимался расследованием дел по поручению НКЮ; четыре добавочных судьи, из которых двое являлись постоянными членами губернской и уездной судебно-земельных комиссий, третий судья возглавлял организационно-инструкторский отдел, а четвертый судья являлся представителем конфликтной комиссии при губернском отделе труда. Сюда же входили комиссия по делам несовершеннолетних при губотделе народного образования и жилищно-конфликтная комиссия при губотделе коммунального хозяйства171.

В целях коллегиального обсуждения различных организационных вопросов, информирования судебных работников о новых законоположениях и «для создания внутренней спайки между судебными работниками»172 в январе 1922 г. был созван единственный губернский съезд народных судей. Его постановления стали основанием для последующей организационной работы. Также периодически стали созываться уездные совещания народных судей. Руководили ими председатели Особых сессий нарсудов.

С расширением функций губСНС, с 20 сентября 1922 г. в уездах были ликвидированы уездные бюро юстиции (убюсты). Личный состав, имущество и средства убюстов были переданы образованным уездным совещаниям народных судей и Особым сессиям народного суда. Взамен Тобольского районного бюро юстиции (Тобрайбюста) было образовано Тобрайсовещание, объединяющее под своим руководством Тобольский, Сургутский и Березовский уезды173. В последних двух Особые сессии народных судов организованы не были.

При губСНС и уездных совещаниях были организованы нотариальные столы и консультационные бюро для оказания юридической помощи населению. Но число юристов в них было недостаточно, при том что количество обращений граждан за юридической помощью было велико. Консультационное бюро при губСНС постепенно подготавливало материалы для организации будущей адвокатуры, в соответствие с центральным проектом: консультация составляла списки возможных кандидатов, собирала юридическую библиотеку и т. п.174. В итоге, в соответствии с Положением об адвокатуре 1922 г.175 губисполкомом при губСНС была учреждена Тюменская коллегия защитников по уголовным и гражданским делам во главе с В. А. Вановским.

Расширение функций губСНС, как главного проводника новых законоположений, сильно усложнило его работу. Кроме того, проведение судебной реформы совпало с прекращением финансирования из центра органов юстиции. Согласно циркулярного распоряжения НКЮ от 1 июля 1922 г. за № 52, содержание губернских органов юстиции было отнесено на местный бюджет. За госбюджетом оставалось лишь содержание личного состава, путевое довольствие и почтово-телеграфные расходы. И без того контролируемые местными властями судебные органы ставились в прямую финансовую зависимость.

Несмотря на провозглашенные принципы содействия органам юстиции, региональными властными структурами не оказывалось сколько-нибудь ощутимой материальной поддержки. С течением времени все ярче проявлялось негативное, пренебрежительное отношение властей к законности и праву, как на уступки, связанные с нэп.

Положение судебных учреждений было поистине катастрофическим: средства из госбюджета выплачивались в крайне недостаточном объеме, а кредиты из местного бюджета почти совсем не отпускались. Деятельность губСНС сводилась главным образом к изысканию средств как на приобретение инвентаря, припасов, так и на оплату жалования сотрудникам. Прокуратуре, губСНС, ревтрибуналу, народным судам и следственным учреждениям Тюмени пришлось переместиться в одно здание и обслуживаться одной хозчастью с центральной бухгалтерией, которая и финансировала все перечисленные учреждения176.

По этому поводу председатель губревтрибунала сообщал в Верховный трибунал: «Положение с деньгами вообще скандально. Даже отчетность каждую не требуйте по установленной форме: трибунал сделать как подобает не сможет, опять же за отсутствием денег… как бы не хотелось развить работу, но желание разбивается о деньги, которых мы никак не можем дождаться из Москвы...»177

В результате отсутствия средств не выполнялись многие судебные функции губСНС, а в ряде уездов работа была на грани остановки. Так, в августе 1922 г., ввиду принятия УК, ГК, УПК и других новых законоположений, предполагалось созвать губернское совещание работников юстиции, но из-за отсутствия кредита совещание пришлось отложить на неопределенное время. По этой же причине губСНС был лишен возможности устраивать периодические выездные сессии. Это было крайне негативным явлением, потому что сессии во-первых приближали суд к населению, а во-вторых имели большое значение для профессионального роста народных судей, которые, присутствуя при рассмотрении губСНС обжалуемых решений и приговоров, воочию видели допущенные ими при решении дел погрешности, а также могли выяснить все спорные вопросы судопроизводства путем личного обмена мнениями с членами губСНС, имеющими практический опыт. ГубСНС не смог в течение 1922 г. произвести хотя бы по одной ревизии в каждом из участков народных судей и народных следователей.

Материальное положение работников юстиции продолжало оставаться крайне тяжелым. Жалование народным судьям и следователям регулярно увеличивалось в соответствии с высокими темпами инфляции, но, как и прежде, выплачивалось с задержкой, почти не выдавались и другие виды довольствия178. Судья был обречен на постоянную голодовку179. В таких условиях нормальное ведение судопроизводства было невозможно. Судьи и следователи постоянно отрывались от своих служебных обязанностей с целью поиска пропитания, а потому стали относиться к ним небрежно180. Крайне велика была текучесть кадров. В условиях резкого скачка нарушений закона, связанного с голодом, это приводило к еще большему росту преступности и увеличению количества самосудов.

После введения в действие «Положения о судоустройстве»181 от 11 ноября 1922 г., в губернии постепенно произошла коренная реорганизация судебного аппарата: судов и местных органов судебного управления. С 1 марта 1923 г. прекратили свои действия Тюменский губернский Совет народных судей (губСНС) и Тюменский губернский ревтрибунал182. Их функции были переданы учрежденному Тюменскому губернскому суду (губсуду) который приступил к своей деятельности со 2 марта 1923 г.183 

Губернский суд (Губсуд) был частью новой единой системы общегражданских судов, включавшей суды трех звеньев - народные суды, губернские суды и Верховный суд РСФСР. Губсуд с одной стороны, действовал в качестве суда 1-й инстанции по наиболее важным уголовным и гражданским делам, и являлся кассационной инстанцией для дел, решенных народными судами; а с другой - был органом судебного управления (осуществлял руководство работой всех народных судов в губернии).

Тюменский Губсуд состоял из гражданского, уголовного отдела и административно-хозяйственного управления, каждый из которых подразделялся еще на несколько подотделов. Председателем Губсуда был назначен В. А. Бахирев. Уголовный отдел Губернского суда возглавил заместитель председателя И. И. Муравьев, а последний председатель трибунала М. Г. Васильев, передав дела в уголовный отдел Губсуда, стал заведующим гражданского отдела184. По Тюменскому, Ишимскому, Тобольскому, Ялуторовскому и Туринскому уездам учреждались должности уполномоченных Губернского суда185.

Как и в целом по стране, народные суды в губернии функционировали теперь в составе одного судьи или судьи и двух народных заседателей. Их подсудность была значительно расширена за счет части тех дел, которые ранее были подсудны ревтрибуналу. Учреждались особые камеры народных судов по трудовым делам (во исполнение принятого закона о труде).

Губернский суд и прокуратура предприняли ряд мер, в результате которых удалось добиться пополнения судебного аппарата и некоторого улучшения профессиональной подготовки кадров (что будет рассмотрено в третьем параграфе главы 1).

Тюменский губернский суд просуществовал недолго. С образованием Уральской области 3 ноября 1923 г. ВЦИК и СНК РСФСР было принято «Положение об Уральском областном суде» и Положение «О судоустройстве в Уральской области»186. В соответствии с этими положениями в Екатеринбурге был образован Областной суд (Облсуд). В округах были образованы подчиненные Облсуду три постоянные судебно-кассационные сессии: в Тюмени, Перми и Челябинске.

В то же время была образована Уральская Областная Прокуратура. По округам были назначены помощники прокурора Уральской области, которые затем стали окружными прокурорами. На основании приказа № 1 Уральского областного суда и согласно предложения НКЮ от 8 марта 1924, председателю Тюменского губсуда было предложено его расформировать187.

Уральский областной суд являлся по отношению ко всем постоянным судебно-кассационным сессиям органом надзора, инструктирующим, ревизирующим, объединявшим и направлявшим их работу. Уральский облсуд действовал в составе пленума, президиума, уголовного и гражданского отделов, дисциплинарной коллегии. Состав облсуда включал председателя, двух его заместителей (один по уголовному и один по гражданскому отделам) и сорок два члена188. Первым председателем облсуда стал Падучев. Все члены областного суда составляли пленум, заседания которого собирались не реже одного раза в месяц. Пленум облсуда назначал окружных уполномоченных, состав постоянных судебно-кассационных сессий, выбирал дисциплинарную коллегию облсуда; заслушивал доклады о результатах ревизий подведомственных областному суду учреждений; давал указания; рассматривал отдельные вопросы, связанные с неясностью или неполнотой действующих законов.

Председатель, два его заместителя и два члена областного суда образовывали президиум, заседания которого созывались не реже одного раза в неделю (при обязательном присутствии областного прокурора). Президиум облсуда определял границы и число участков народных судей, народных следователей и уполномоченных областного суда; ведал назначением и перемещением нарсудей и следователей; возлагал на окружных уполномоченных производство ревизий и инструктирования судебно-следственных учреждений; рассматривал отчетность, назначал ревизии участков нарсудов и следователей; вырабатывал инструкции, циркуляры и т. п; разрешал вопрос о предании суду дисциплинарной коллегии должностных, подведомственных областному суду, лиц.

Нотариат, запасные судьи, уполномоченные областного суда, судебные исполнители, следователи, инструкторско-ревизионная часть, часть личного состава, архив, статистика, бухгалтерия сосредоточивались при Облсуде и распространяли свои действия на территорию всей Уральской области.

Приказом Тюменского губсуда от 31 марта 1924 г. ввиду ликвидации Тюменского губернского суда и создания Тюменской окружной постоянной судебно-кассационной сессии Уральского областного суда, работники губсуда были переданы в данную сессию с 1 апреля 1924 г.189

Функции Тюменской судебно-кассационной сессии ограничивались исключительно рассмотрением гражданских и уголовных судебных и кассационных дел. Подсудность постоянных сессий в качестве суда первой инстанции определяется подсудностью прежнего губернского суда. Постоянная Тюменская сессия выступала в качестве второй инстанции по отношению к народным судам всей территории региона. Кассационные жалобы и протесты, приносимые на приговоры и решения Тюменской постоянной судебно-кассационной сессии, представлялись в Верховный Суд РСФСР через председателя Уральского областного суда.

Тюменская постоянная судебно-кассационная сессия состояла из десяти членов, один из которых пленумом Облсуда назначался председателем сессии. Тюменскую сессию возглавил П. Н. Орехов (Бахирев отбыл в распоряжение Пермской сессии). На председателя Тюменской сессии, помимо судебных, возлагались и административные обязанности, связанные с деятельностью сессии.

На каждый округ пленумом Уральского областного суда назначались уполномоченные Облсуда, которые должны были проводить инструктирование и ревизии судебно-следственных учреждений, действующих в пределах округа. Первым уполномоченным Уральского облсуда по Тюменскому округу был назначен Зубарев. Первым Окружным прокурором стал Яхонин.

В целом, период 1922–1927 гг. отличался многочисленными реорганизациями органов юстиции в поисках наиболее оптимальных форм работы. Однако улучшения финансирования практически не произошло, а значит, не были созданы условия для эффективной деятельности судебных органов региона. Это не могло не отразиться на дальнейшем развитии системы.

На третьем этапе (1927–1938 гг.) были проведены очередные реорганизации судебной системы Среднего Зауралья, связанные с введением в СССР четырехзвенной судебной системы, а также с очередным районированием 1930 г., а затем вновь с возвратом к трехзвенной системе в 1938 г. Изменения структуры судебной системы региона происходили в условиях развертывания коллективизации и ускоренной индустриализации, в результате чего на первый план вышла реализация карательной функции региональной юстиции.

Постепенное сворачивание политики нэп и, соответственно, «нэповской законности» предопределили новую центральную судебную реформу, имевшую негласную цель ограничить кассационные полномочия Верховного Суда, препятствовавшего распространению антиправовых тенденций (при пересмотре дел Верховный суд отменял значительную часть приговоров190) и снизить роль и значимость судов в системе государственного аппарата, за счет усиления контроля над ними со стороны региональных властных структур. При этом официальным лозунгом реформы был слоган - «приближение суда к населению».

В соответствие с этим, 19 ноября 1926 г. ВЦИК РСФСР принял новое «Положение о судоустройстве РСФСР»191. Вводилась четырехзвенная организация суда: районные суды, губернский (окружной), областной (краевой), Верховный суд. Постепенно кассационные функции были переданы от Верховного суда областным, а затем окружным судам. Таким образом, весь процесс судопроизводства от начала следствия до вступления приговора в законную силу, и исполнение его проводились на местах. На Верховный же суд было возложено общее руководство судебной практикой, ревизия, инструктирование органов судебной системы. Ограничение прав Верховного суда резко ограничивал его возможности в области судебного надзора за законностью, в результате было устранено последнее препятствие для развязывания судебных репрессий на местах.

В Среднем Зауралье новый этап судебной реформы начал осуществляться вновь с запозданием. С 1 апреля 1927 г. судебно-кассационные постоянные сессии Уральского Областного суда были реорганизованы в окружные суды. Уральский областной суд, действовавший до этого времени, сохранился, но с утратой полномочий. Он осуществлял лишь функции судебного управления, кассационных функций в отношении окружных судов не получил. Окружные суды стали судами первой инстанции по делам о наиболее опасных преступлениях и по наиболее сложным гражданским делам и кассационной инстанцией по делам, рассмотренным народными судами.

Тюменский окружной суд начал действовать с 4 апреля 1927 г., при этом в его ведение входили три округа: Тюменский, Ишимский, Тобольский. Образованный окружной суд приобрел новые права и обязанности, которые ранее принадлежали Уральскому облсуду и которых была лишена сессия, в частности в его ведение перешло административное управление подведомственными учреждениями округов, инструкторско-ревизионная работа и право рассмотрения дел в порядке надзора192. Декларировалось, что организация окружного суда значительно приблизит судебно-административный центр к низовому аппарату, и тем самым даст лучшую возможность руководства им. На самом деле резко возрастала зависимость суда от местных органов власти.

Кроме того, обслуживание Тюменским окрсудом трех административных округов при недостаточном аппарате (численность его по разным причинам сократилась на 25%) не могло обеспечить нормальных условий работы и ее надлежащей постановки. Только с середины декабря 1927 г. под руководством Тюменского окрсуда были созданы Ишимский и Тобольский окружные суды193. Все окружные суды находились в подчинении Уральского областного суда.

Состав Тюменского окрсуда включал председателя и 10 членов, избиравшихся по представлению окружного исполкома, губисполкома и областного суда. Первым председателем Тюменского окрсуда стал член ОК ВКП(б) Ф. Ф. Березкин. При Тюменском окрсуде была организована ячейка ВКП(б), и регулярно стали проводиться ее заседания. Членами ячейки были все ответственные работники окрсуда, и теперь только коммунисты могли работать в окрсуде194.

Тюменский окружной суд состоял из административно-хозяйственной части, финансовой, инструкторско-ревизионной, следственной, уголовного отдела, гражданского отдела.

Впервые отдельно выделялась секретная часть, ведущая секретное делопроизводство. На основании циркуляра НКЮ № 16/с органам ОГПУ было предоставлено право обследования секретного делопроизводства в органах суда и прокуратуры195. Окружные суды обязаны были переправлять секретную корреспонденцию только через органы ОГПУ (для чего между окружными судами и окружными отделениями ОГПУ заключались специальные договоры)196. Органы ОГПУ постоянно взаимодействовали с судебными, и активно вмешивались в дела судов, особенно по делам так называемых «хлебников»197.Функцию координации действий судебных органов по политически значимым делам уже с 1928 г. выполняло Полномочное представительство ОГПУ по Уралу (г. Свердловск)198.

В 1930 г. с ликвидацией округов были ликвидированы и окружные суды, а также должность уполномоченных Уральского облсуда по округам. Произошел возврат к трехзвенной системе, но взамен ликвидированных органов судебного управления Тюменского, Тобольского и Ишимского округов ничего не было создано. Уральский Областной суд теперь должен был руководить непосредственно низовой сетью народных судов в районах всего обширного уральского региона. Контролировать соблюдение законности на такой огромной территории было бы крайне сложно даже в условиях уважения к праву, а ввиду распространившейся к этому времени практики полного пренебрежения к нему это было просто невозможно, да и задачи такой не стояло. Поскольку на осуществление всех функций по контролю за низовой сетью судов Среднего Зауралья у Областного Уральского суда не было времени и сил, часть полномочий передавалась местной администрации. В этих условиях шел процесс усиления административного произвола и проявления местной законности, как никогда возросла зависимость судов от местных советских и партийных органов, от ОГПУ. Таким образом, на третьем этапе развития советской судебной системы в Среднем Зауралье, наиболее благоприятные условия для деятельности получили не судебные, а административные органы.

Лишь в 1934 г. Среднее Зауралье вновь ненадолго обрело местные органы судебного управления: с образованием Обско-Иртышской области был образован Обско-Иртышский областной суд199. Вновь образованный суд столкнулся с проблемой организации сети подведомственных судебных учреждений и формированием штата фактически с нуля. Работа этих судов за несколько месяцев так и не была налажена в должной мере, и уже в декабре 1934 г. Обско-Иртышский областной суд был расформирован, а низовая сеть судебных органов Среднего Зауралья была подчинена вновь образованному Омскому областному суду. Территория Среднего Зауралья в очередной раз утратила органы судебного управления и кассации, что, в условиях огромной территории региона, фактически лишало население права отстаивать свои интересы в кассационном порядке.

Особенностью структуры Обско-Ибтышского, а затем Омского областного суда стало то, что с 1934 г. ведение политических дел было изъято из низовой сети судов, расследование передано органам НКВД, а при областных судах была создана Специальная коллегия для разбора контрреволюционных дел200.

Омский областной суд, в свою очередь также был преобразован в 1938 г. в соответствие с новым положением о судоустройстве. Закон от 16 августа 1938 г. «О судоустройстве СССР, союзных и автономных республик» провозгласил правосудие исключительной прерогативой судебных органов. Он закреплял унифицированную судебную трехзвенную систему, и служил целью придания большей подчиненности центру и в то же время большей независимости судебных органов: централизация правовых ведомств должна была ограничить зависимость региональных работников юстиции от местных руководителей и превратить уголовное право в более надежное оружие в руках партии (закон коснулся также положения судебно-прокурорских кадров, что будет подробнее рассмотрено в третьем параграфе первой главы диссертации). При этом положение провозглашало необходимость соблюдения закона не только со стороны органов юстиции, но и всеми органами управления в целом.

Первой инстанцией являлся народный суд, второй инстанцией (в составе коллегий по уголовным и гражданским делам) выступали краевой, областной, окружной суды и суд автономной области. Высшей судебной инстанцией был Верховный суд СССР. Верховный суд СССР и новообразованный НКЮ СССР получили большую власть над местными судами и судьями. Созданная в 1938 г. структура судебной системы сохранялась в течение всего советского периода.

Это положение о судоустройстве стало логичным закреплением нового правового курса, который был провозглашен в 1934 г. и закреплен в Конституции 1936 г., декларировавшей верховенство закона и гарантировавшей широкие права советского гражданина. Судебная система была призвана обеспечивать эти права, а возможные дальнейшие репрессии, нарушавшие конституционные права и свободы граждан, предполагалось осуществлять внесудебными органами201. В условиях развязывания массовых внесудебных репрессий, судебная система и советская законность были призваны служить образцом демократической системы в рамках авторитарного государства. Однако вскоре практика внесудебных репрессий также пошла на спад.

В ходе свертывания «большого террора» в 1938 г. произошли изменения и в структуре судебных учреждений, в т. ч. Омского областного суда: Специальные судебные коллегии при областных и вышестоящих судебных органах были ликвидированы, судебно-прокурорские органы были отстранены от реализации политических преследований, дальнейшее их участие в реализации политической репрессивной политики было минимальным. Впервые произошло действительное разделение сфер деятельности между судебными и несудебными ведомствами: первые отныне осуществляли только обычное уголовное правосудие (за исключением отдельных процессов, проводившихся Верховным Военным трибуналом и уголовным отделением Верховного суда СССР), вторые разбирали дела политического характера.

В целом можно сказать, что этапы формирования советской судебной системы в Среднем Зауралье совпадали с этапами становления государственности, и процесс становления новой судебной системы, определения ее структуры и функций происходил путем эксперимента. Необходимо было найти такие формы организации судебной системы, при которых достигались бы максимальные контроль и подчиненность органов юстиции как вышестоящему руководству, так и местным органам власти. Кроме того, формируемая структура судебной системы должна была четко выполнять государственные задачи, и уже только потом обеспечивать эффективность правосудия. В период с 1918 г. по 1938 г. органы юстиции Среднего Зауралья претерпели ряд реорганизаций, связанных как с районированием, так и со сменой форм организации судебного управления. Все это отрицательно влияло на кадровый состав и эффективность деятельности судебных органов Среднего Зауралья. В ходе регулярных изменений органы юстиции утрачивали значительную часть своих работников. Потому каждый раз заново приходилось набирать штат и налаживать работу новых судебных органов региона. Все эти обстоятельства в дальнейшем определили исключительно тяжелое положение с кадрами и проблему с эффективностью судопроизводства в Среднем Зауралье.

§1.3 Кадровый состав

Основой создания социалистической правовой системы являлась особая кадровая политика. Курс большевистской кадровой политике задал В. И. Ленин, заявивший:  «…Нам нужно судить самим. Граждане должны участвовать поголовно в суде…»202. Однако направления подбора, комплектования, обучения и деятельности кадров пересматривались в соответствии с этапами изменения статуса права и теми задачами, которые государство ставило на тот или иной момент перед советским правосудием.

В основе большевистской судебной кадровой политики лежал принцип выборности судей из среды трудящихся самими трудящимися. Это правило противопоставлялось принципу «буржуазной» демократии – «выборность судей народом». Декрет о суде № 1, ликвидировавший все прежние судебные институты, не допускал к отправлению судопроизводства служивших в них юристов. Исключение допускалось только для мировых судов (деятельность которых приостанавливалась) и мировых судей соответственно. Особое отношение к ним объяснялось тем, что они еще при Временном правительстве были несколько демократизированы. Поэтому мировые судьи, лояльно относившиеся к советской власти, могли быть привлечены к работе новых судов203. Но уже в последующих декретах и законоположениях возможность работы «буржуазных» специалистов значительно сужалась. В соответствии с Положением о народном суде 1918 г. постоянный народный судья должен был иметь право избирать и быть избранным в Советы, т. е. принадлежать к рабоче-крестьянскому классу. Это было необходимым условием. Кроме этого, судье нужно было иметь политический опыт работы в пролетарских организациях, партии, профсоюзах, рабочих кооперативах и т. д. Таким образом, ставилась задача заполнить штаты новых судебных органов не «ненадежными» специалистами, получившими образование при старом режиме, а «своими людьми» - политически проверенными кадрами, преданными делу революции.

В соответствии с принципом сближения судебной и властно-управленческой деятельности утверждали выдвижение и смещение судебных работников не вышестоящие судебные учреждения, а партийные и советские органы: ревкомы, исполкомы и парткомы.

Изначально была заложена возможность снятия и замещения судей, не подходящих по каким-либо причинам204, что шло вразрез с принципами несменяемости и независимости судей. Основанием к признанию работы судьи неудовлетворительной могли быть политические мотивы.

Изменения кадровой политики органов юстиции происходили в соответствие с выделенными этапами. В 1918–1922 гг. осуществление судебной кадровой политики в Среднем Зауралье отличалось рядом особенностей и закончилось кризисом кадровой политики региональных органов юстиции.

В течение 1918–1920 гг. была особенно актуальной проблема комплектования и квалификации руководящими кадрами органов юстиции. В Среднем Зауралье не было достаточного числа лояльно настроенных к большевикам специалистов, и ситуация поначалу зависела от двух-трех руководителей региональных органов юстиции, от их личностных качеств и задаваемых ими темпов работы. В результате, единоличное бесконтрольное управление аппаратом создавало возможность для злоупотребления своим служебным положением (что произошло в 1919 г. с заведующим губюстотдела Б. Севровым, растратившим в личных целях значительные средства). Кроме того, из-за отсутствия в губернии местных политически надежных специалистов, контролирующим организациям Сибири и Урала приходилось присылать в Тюмень инструкторов для исправления трудных ситуаций (в 1919 г. отдел юстиции Сибревкома, курировавший деятельность судебной системы Среднего Зауралья, прислал Н. В. Маркина; позднее, в 1922 г. – Уралобком ВКП(б) направил Н. С. Пяткова). Остановимся на этих особенностях подробнее.

Большевики столкнулись с серьезной проблемой комплектования руководящими работниками региональных органов судебного управления. Губерния еще до революции испытывала хронический недостаток судебных кадров. В ходе последующих смен режимов большевиков и Колчака, и без того немногочисленные юридические кадры губернии понесли значительные потери. Многие «старые» юристы бежали с отступавшими белогвардейцами или были убиты. Погибли также несколько советских работников, начавших свою судебную деятельность весной 1918 г. Оставшиеся специалисты часто не соответствовали большевистским меркам, не желали идти на службу по идеологическим причинам, либо из-за низкой оплаты труда. Из составленных позже кадровых списков советских судебных учреждений губернии видно, что в 1918–1921 гг. в них работало меньше десятка сотрудников, служивших до революции в окружном и мировых судах в качестве секретарей, писцов и на других технических должностях (среди них не было ни одного мирового судьи)205. Остальные опыта работы в судебных органах до революции не имели.

Процесс массового набора судебных кадров стало возможным осуществить лишь с освобождением в августе 1919 г. Тюмени, а затем и территории всей губернии от колчаковцев206.

Согласно большевистской кадровой политике, новые кадры набирали из политически лояльных лиц рабоче-крестьянского происхождения. В августе 1919 г. объединенное совещание партийцев и юристов назначило несколько руководящих судебных работников и народных судей для судебных учреждений г. Тюмени "сообразно политичности кандидатов и их знаний" (среди них было большинство коммунистов, остальные -  социал-демократы, меньшевики, сочувствующие и беспартийные)207. Практически все они не имели специальной подготовки.

Вскоре практика показала, что руководящие работники юстиции не могли эффективно исполнять свои обязанности, поскольку были перегружены работой и совмещали несколько должностей в разных судебных учреждениях208. Так, председатель Тюмгубревтрибунала209 Н. И. Иванов (март-июнь 1918 и сентябрь 1919 – 1921 гг.) одновременно был членом губернского отдела юстиции (губюста), по назначению парткома исполнял обязанности ответственного руководителя одного из районов210. Кроме того, он был членом Тюменской губЧК, по поручению ЧК ездил в Ялуторовск и Тобольск для расследования некоторых секретных дел. А с отъездом Степного (председателя губЧК) в Тобольск, временно занимал его должность. Естественно, при таком обилии служебных обязанностей ни одна из них не исполнялась в должном объеме. В конечном счете, по просьбе Н. И. Иванова Тюменскому ревкому пришлось освободить его от должности члена коллегии губюстотдела, а к осени 1921 г., после его многочисленных частных обращений в Верхтрибунал, он был отозван из Тюмени и назначен в Петроградский ревтрибунал211.

Инструктор-организатор Н. В. Маркин осуществлял также единовременное руководство 58 судебными учреждениями губернии в 1919–1920 гг. Он был заведующим губюстотделом и председателем губСНС. Естественно, он не имел "никакой физической возможности полностью совмещать в себе все те разнообразные функции, связанные и непосредственно вытекающие из действий этих учреждений, объять которые совершенно не под силу одному человеку"212.

Впрочем, во многих случаях проблема заключалась не в недостатке кадров, а в их компетентности. Например, работа отдела юстиции под руководством Б. Севрова отличалась «бессистемностью, хаотичностью, не было единой руководящей идеи». Н. И. Маркин отобразил ситуацию следующим образом: «...делается что-то и как-то. Что делают и как делают, в этом «делатели» отчет не дают»213. В составе губюста было несколько заведующих, секретарей и их помощников, однако работа по организации народных судов в губернии практически не двигалась. Кумовство и родство играли не последнюю роль при замещении должностей. К примеру, заведующая хозчастью и кассационным подотделом губюста была супругой Б. Севрова. Таким образом, не смотря на наличие «лишних» людей, губюстотдел остро нуждался в «полезных» работниках.

Эти и другие кадровые злоупотребления в губюстотделе были замечены командированным в Тюмень с ревизией Н. И. Маркиным. Главную причину вышеописанного хода дел видели в том, что в руководстве и среди рядовых работников есть люди «не красные в настоящем и не с красным прошлым»214. Следственной комиссии ревтрибунала был поручен соответствующий анализ штатов на политическую лояльность. Стала проводиться проверка и фильтрация кандидатов при наборе персонала.

В обстановке, когда кадровая проблема остро стояла даже для органов судебного управления Тюмени, процесс комплектования кадров судебных органов в уездах проходил еще сложнее. Так, четыре народных суда Тюмени, созданные в 1919 г., распространяли область своих действий далеко за пределы своих участков на те районы, где суд еще не был образован, и судьи временно совмещали руководство несколькими судебными участками215. Губернский отдел юстиции постепенно создавал все новые судебно-следственные участки в волостях с камерами в крупных селах, и постоянно остро стоял вопрос с обеспечением их кадрами. В поступающих от волостных исполкомов заявлениях местные руководители обычно жаловались на недостаток лиц, пригодных для исполнения обязанностей народных судей и просили о присылке судей и судебных работников из Тюмени. В ответ губюстотделом чаще всего советовалось доизбрать кандидатов из местного населения.

В результате народные судьи и народные заседатели избирались по спискам, составленным рабочими организациями, профсоюзами, уездными и сельскими Советами и утверждались ревкомом, а позднее уездными исполкомами и губисполкомом. Однако выборы в уездах зачастую проходили чрезвычайно вяло, и коллегии отдела юстиции приходилось обращаться к уисполкомам и профсоюзам с соответствующими воззваниями216. В случае отсутствия пригодных кандидатов для выборов, вакантные места случалось замещать путем назначения через Совет профсоюзов или даже биржу труда217.

Народными судьями становились те, кто хоть как-то подходил на эту должность. Основаниями для рекомендаций чаще всего было то, что кандидат «стоял на платформе советской власти» и являлся «вполне достойным, безусловно честным и добросовестным»218. При этом он мог иметь в лучшем случае неполное начальное образование, заниматься «хлебопашеством», быть в возрасте от 20 лет, и не иметь судебного опыта - этого было достаточно, чтобы его кандидатуру утвердили.

В итоге в Тюмени и Тобольске судьями и народными заседателями становились рабочие и служащие, на первом этапе чаще всего беспартийные, а в уездах - в основном крестьяне219. Нередко это были случайные люди, искавшие место с освобождением от чрезвычайных налогов. Выходцы из крестьян часто с наступлением весенне-полевых работ уходили из органов (поскольку крестьянский труд приносил больший доход, чем заработная плата судьи)220.

Процесс набора кадров защитников начался в сентябре 1919 г. Губернский отдел юстиции через газету «Известия Тюменского революционного комитета»221 объявил об открытии записи кандидатов в Коллегию защитников, обвинителей и представителей сторон в гражданском процессе. Однако желающих, соединяющих образованность с определенным моральным цензом, практически не было222. Коллегия правозаступников начала свою работу 23 сентября 1919 г. при наличии одного сотрудника223. Больше года в Коллегии состоял только один постоянный член, а шесть других совмещали эту должность с работой в иных учреждениях224.

С образованием в 1920 г.225 взамен Коллегии правозаступников Консультационных бюро, для защиты и обвинения стали также назначаться юрисконсульты советских учреждений в порядке трудовой повинности. Однако последние стремились по возможности уклониться от навязанных им обязанностей. Таким образом, население губернии фактически было лишено гарантированного законом права на защиту.

В соответствии с принципом «уменьшения роли судебного профессионализма» первоначально теоретическая или практическая подготовка народного судьи была желательна, но не обязательна226. В условиях отсутствия специального уголовного и гражданского законодательства судьи могли руководствоваться «революционным правосознанием», самостоятельно определяя степень наказания. Тем не менее, вчерашние полуграмотные рабочие и крестьяне, призванные в судебные органы, остро нуждались в обучении элементарным понятиям и нормам судопроизводства.

С сентября 1919 г.227 периодически действовали образованные губернским отделом юстиции специальные курсы для подготовки народных судей и следователей228. Кандидатов на судебные должности посылали профсоюзы и партком229. На курсах давались некоторые теоретические сведения из материального права и процесса230. Наряду с этим курсанты должны были стажироваться в качестве запасных судей и следователей на участках с хорошо поставленной работой с тем, чтобы под руководством опытных лиц на практике ознакомиться с делом.

Подобный метод подготовки кадров назывался «курская практика»231. Эта практика осуществлялась и в высшем звене судов и трибуналов. Однако в Среднем Зауралье практика стажировки курсантов почти не оправдала себя, поскольку не было достаточного количества опытных судей и следователей, способных передать свои знания кандидатам. Помимо этого, окончившие курсы лица не спешили на работу в судебные органы, предпочитая устраиваться в другие учреждения. Это было связано с тем, что должность народного судьи была не престижной и малооплачиваемой.

В связи с этим, следует отметить следующие общие черты статуса и положения судей в советской судебной системе, сохранявшиеся на протяжении всего последующего рассматриваемого периода.

Принцип независимости судей в условиях советской действительности совершенно не действовал. Народный судья не только не обладал какими-либо льготами ли преимуществами, но был наиболее не защищен социально, т. к. не имел права на дополнительные заработки и всецело зависел от бюджетного снабжения (что было равноценно обречению на голодовку, поскольку и без того небольшое жалование и пайки выдавались с задержкой на 3-4 месяца)232. Закончивший службу (по причине ухудшения здоровья, по старости) судья не мог рассчитывать на какую-либо существенную поддержку или компенсацию от государства.

Судьи не были защищены не только в материальном плане, но и в физическом. Работа судьи в неспокойных условиях Среднего Зауралья была попросту опасной. Народные судьи ездили по участку и в Тюмень в одиночку, и потому постоянно просили о выдаче им оружия для защиты233. Учитывая это, Бюро народных судей Тобольского уезда в ноябре 1919 г. постановило признать необходимым, чтобы при разъездах всех должностных лиц отдела юстиции сопровождали представители милиции. Подтверждения того, что постановление выполнялось на деле, встретить не удалось234.

Позднее, в ходе крестьянского восстания 1921 г., некоторые народные судьи и нарследователи Тобольского уезда, сельских участков Ишимского, Ялуторовского и Тюменского уездов, как представители советской власти, «наряду со стойкими политическими партийными работниками» были убиты. Часть судебно-следственных работников позднее была привлечена ГубЧК по обвинению в сочувствии повстанцам235.

Учитывая вышеперечисленные факты, не удивительно, что в губернии были постоянно вакантны должности народных судей и следователей, а курсанты устраивались в другие учреждения, лучше обеспечивающие их материально236. Многие судебно-следственные участки не действовали из-за отсутствия желающих занять эти должности. В итоге крайне высокий уровень текучести кадров не оправдывал тот расчет, что судьи обучатся в процессе практической работы: большинство судебных работников оказывались и без образования, и без опыта.

Следствием было то, что неопытные и малообразованные судьи, согласно отчетам о ревизиях, допускали множество судебных ошибок237. Авторитет судей в глазах населения  также подрывался многочисленными фактами пьянства. Случались курьезные случаи: так, два нетрезвых судьи подрались между собой в общественном месте. При обнаружении явных нарушений губернский отдел юстиции решал отозвать некоторых народных судей, как «не соответствующих своему назначению и подрывающих высокое призвание судьи рабоче-крестьянского суда»238. Но, по сложившейся в региональных органах юстиции практике, лиц, совершивших должностные правонарушения, за отсутствием замены, наказывали лишь порицанием или временным отстранением от должности. Более того, руководящие работники региональной юстиции зачастую оправдывали некоторые должностные правонарушения судей перед партийными органами, объясняя их крайне тяжелым материальным положением сотрудников.

Период 1921–1922 гг. в Среднем Зауралье характеризовался глубоким кризисом кадровой и в целом судебной политики. В условиях шквального роста правонарушений крайне остро ощущалась необходимость в крепкой правоохранительной системе. Однако центральное, а вслед за ним местное большевистское руководство, было занято проблемами укрепления власти преимущественно карательными методами через чрезвычайные органы. Кроме того, в большевистской среде продолжала доминировать точка зрения, что право - пережиток буржуазного общества, и вскоре право и правовые учреждения будут ликвидированы за ненадобностью. Губернские власти относились к суду невнимательно, считая его чуть ли не «лишним балластом» и не считали нужным оказывать ему поддержку. При председателе исполкома т. Шмуклер даже ставился вопрос о временном «закрытии местного суда»239.

В результате попустительство властей привело Тюменскую губернию к правовому произволу 1921–1922 гг. Пользуясь слабостью губернского руководства, плохой связью с центром, в правоохранительные органы Тюменской губернии в начале 1920-х гг. пришло множество случайных предприимчивых людей, формально подходящих под большевистские мерки (членов партии), но не соответствовавших моральным требованиям. Они в корыстных целях проводили собственную линию наведения «законности» на подвластной им территории. Сотрудники Тюменского губревтрибунала, Тюменского губернского уголовного розыска и милиции не только не боролись с ростом правонарушений, но и сами, прикрывая друг друга, совершали должностные преступления.

Так, Тюменский губернский уголовный розыск стал в этот промежуток времени, по-сути, организованным преступным сообществом. Работники угрозыска во главе с начальником И. Брыляковым содержались за счет криминального мира и совершали убийства и подлоги. Председатель Тюменского губревтрибунала (1921–1922 гг.) И. Н. Перетягин, согласно доклада Н. С. Пяткова, «регулярно пьянствовал с ответственными работниками губрозыска»240. Кроме того, он «проводил единоличные распоряжения диктаторским образом», отступая от распоряжений ВЦИК, НКЮ, Верховного трибунала, конфликтовал с членами трибунала, угрожая им арестом и расстрелом241. Он запустил ведение дел в трибунале. Период с момента его назначения в 1921 г. до 1 мая 1922 г., отличался самым медленным темпом прохождения дел.

Партийные власти в 1921–1922 гг. не вмешивались в кадровые дела региональной юстиции. Губпартком и губисполком закрывали глаза на новое «политически неблагонадежное» руководство Тюменского губюста и губСНС. К этому времени в этих органах судебного управления стали служить несколько опытных дореволюционных общественных деятелей и юристов. После отзыва Н. И. Маркина губернский отдел юстиции возглавил Захарченко Алексей Казимирович, бывший лидер местных кадетов, вероятно обладавший некоторым юридическим опытом. Среди служащих губюста на тот момент не было ни одного коммуниста242. В 1921 г. Захарченко сменил Битюков, бывший эсер, коммунист с 1918 г., которого начальник губотдела ГПУ характеризовал как «интеллигента мелко-буржуазной психологии, слабого администратора, ведущего некоммунистический образ жизни…»243. Среди сотрудников было несколько человек, осужденных за контрреволюционные преступления, и освобожденных из работного дома и концлагеря специально для замещения вакантных ответственных и технических должностей244.

В состав Губернского Cовета народных судей, также вопреки законодательству, входили несколько дореволюционных опытных юристов. Председателем губСНС на тот момент был Рыбалов Аркадий Васильевич, бывший адвокат, человек «очень развитый и опытный, но старого закала, рутинер»245. Члены губСНС Штольц, Колмогоров, Вановский, «определенные монархисты», также были профессиональными юристами. Состав народных судей и народных следователей на 80% был беспартийным, небольшое количество коммунистов было лишь в уездах246. Такое явное несоответствие юридического состава большевистской кадровой политике было чисто Тюменским явлением, поскольку не соответствовало Положению о суде и общероссийской практике.

С одной стороны, отсутствие контроля и давления со стороны властей позволило руководству губюста и губСНС по своему усмотрению подбирать кадры ответственных работников по опытности или способностям. Однако без поддержки и помощи властей, в условиях катастрофической нехватки финансирования и кадров, резкого ухудшения экономической и криминогенной обстановки в губернии, губюст и губСНС не смогли наладить эффективную работу судебных органов.

Многие участки народных судей и следователей в уездах не функционировали по причине отсутствия лиц, желающих занять эти должности247. В итоге в тех судебно-следственных участках, которые все же действовали, следствие и судебное разбирательство велось крайне медленно, часто гражданские дела утрачивали значение, а преступники (грабители, воры, погромщики) уходили от наказания или получали слишком мягкие приговоры. В условиях размаха имущественных преступлений в голодные годы это вело к озлоблению граждан и к недоверию советскому суду248.

Таким образом, в 1921–1922 гг. назрел серьезный кризис судебной системы Тюменской губернии. В результате недовольство населения новыми советскими судами ярко проявилось в ходе крестьянского восстания 1921 года. С ликвидацией основных фронтов восстания летом 1921 года, работа судебно-следственных учреждений была в основном налажена. Но некоторые судебные и следственные участки в районах, где еще находились повстанцы, или просто по причине отсутствия подходящих работников, не функционировали до декабря 1921 – февраля 1922 гг. От населения этих участков в камерах народных судов уездных городов лишь принимались разного рода иски. Таких заявлений накопилось множество, и уже в начале работы участки были крайне перегружены249. Северная же часть Тобольского уезда была лишена возможности обращаться в судебные органы еще дольше из-за отсутствия необходимых работников: у желающих не было достаточного опыта, а опытные специалисты отказывались занимать эти малооплачиваемые должности250.

Ослабленная восстанием судебная система окончательно была подкошена в начале 1922 г. сокращением штатов более чем вдвое из-за отсутствия финансирования251. Оставшиеся судьи и следователи были перегружены делами, полученными от упраздненных участков, к тому же начался рост преступности в связи с тяжелым экономическим положением в губернии. Судьи чисто физически не могли разрешать такую массу дел. Так же и следователи катастрофически не успевали справляться со своими обязанностями. К примеру, в Березовском и Сургутском уездах на 1000 верст было по одному следователю252. Это приводило к тому, что невозможно было окончить следствие в установленный законом срок. Необходимость пополнения состава судебных органов была очевидной. Руководители судебных учреждений в своих заявлениях постоянно уведомляли вышестоящие органы о том, что отсутствие необходимых кадров тормозит работу судебных учреждений, создает разруху и путаницу, угрозу полной остановки их деятельности. Создавалась ситуация, когда за сложившееся положение дел просто не с кого было спросить253. Однако ходатайства Тюменского губюста в губисполком об увеличении штатов отклонялись. Ситуация зашла в тупик. Судебные органы губернии фактически перестали функционировать.

Кризис конца 1921 – начала 1922 гг. был характерен для всей советской судебной системы, но в Тюменской губернии проявился особенно очевидно. Проблемы неудовлетворительного кадрового состава судебных органов, особо остро стоявшие для региональной юстиции, усугублялись резким ухудшением социально-политической обстановки. Практика ведения судопроизводства малограмотными судьями на основе «революционного правосознания» не привела к росту авторитета и укреплению власти большевиков на местах. Эксперимент не удался. Кроме того, слабость местного партийного и советского руководства и их нигилистическое отношение к праву порождали анархию, произвол и бесконтрольность. Губернская судебная система не была способна обеспечить эффективную защиту населения. В результате советская судебная система не была легитимной в глазах народа и ударяла по престижу советской власти. Изменить ситуацию коренным образом могла только перемена отношения центральных и местных властей к праву и правоохранительным органам в целом, и к судебной кадровой политике в частности.

В течение последующих периодов центральная власть трижды меняла направление кадровой политики судебных органов в соответствии с изменениями политической обстановки в стране.

Первое изменение кадровой политики произошло при переходе к нэпу. Необходимо было создать судебный аппарат, отвечающий условиям нэп, который был бы способен справиться с задачами регулирования новых отношений в обществе и обеспечения гарантий прав и свобод имущества и личности, на основе принятых в 1922–1923 гг. кодексов.

Партийные директивы настаивали на укреплении органов юстиции (путем укомплектования кадрами, повышения уровня подготовки работников, улучшения их материального положения). Однако вместе с положительной стороной оказания помощи органам юстиции, стала сильнее проявляться и отрицательная – повышались контроль и зависимость судебных органов от местных властей, в том числе в вопросах формирования судебных штатов. Комитет партии и контрольные комиссии не только командировали кадры для замещения вакантных должностей, утверждали руководящих и низовых судейских работников, но и выступали с инициативой их увольнения254.

Губисполком и губком партии Тюменской губернии включились в борьбу за «широкое содействие работе органов юстиции, укрепление судебно-следственного аппарата и повышение авторитета суда»255. В начале 1922 г., в соответствии с центральными партийными директивами, Губернский комитет партии и губотдел ГПУ начали на заседаниях губкома регулярно поднимать вопрос о замене юридических кадров, но не могли найти подходящих работников. Отношения между губернскими судебными и партийными органами были напряженными. Наконец, удалось настоять на присылке из Уралбюро РКП(б) опытного работника, бывшего председателя Екатеринбургского трибунала Н. С. Пяткова. В марте 1922 г. он возглавил губюст256.

Под руководством Н. С. Пяткова была произведена чистка кадров губернских правоохранительных органов. Председатель губтрибунала Перетягин был отстранен от должности, исключен из партии и отдан под суд, также были арестованы некоторые работники губюста и губСНС257. Против администрации губернского уголовного розыска был вынесен жесткий приговор ревтрибунала. Был смещен весь состав губтрибунала и поставлены новые работники из состава губюста во главе с Н. С. Пятковым, который занял должность председателя трибунала по совместительству, ввиду отсутствия других подходящих работников. Вскоре на этом посту его заменил Сушков. Когда в феврале 1923 г. Сушков был откомандирован в распоряжение Уралбюро, его сменил М. Г. Васильев, возглавлявший трибунал до его ликвидации (5 марта 1923 г. он передал дела в губернский суд)258.

Губисполком утвердил значительное увеличение штата губернских органов юстиции (на 51 %)259.

Количество по состоянию на:                               апрель 1922 г.     май 1922 г.

Служащие юстиции (в т.ч. техперсонал)                     254                   380

народные суды                                                                 29                      39

следственные участки                                                     18                      30

Кроме того, учреждено 6 должностей старших следователей по особо важным делам для работы в уездах (для расследования дел о бандитизме, должностных преступлениях); в Тюмени была организована коллегия судебных исполнителей (число судебных исполнителей возросло с 1 до 7); была пополнена коллегия губСНС с 2 до 5 человек260.

Но все же некоторые судебно-следственные должности в уездах оставались незамещенными. Обширные площади, захватывающие северную часть Тобольского уезда, со значительным населением, были совершенно лишены всякой возможности обращаться к судебной защите с момента восстания 1921 г., разрушившего здесь весь судебно-следственный аппарат. Все попытки губСНС и Тобольского райбюста по замещению вакантных должностей успеха не имели, потому что в Тобольске не было опытных работников, которых мог бы выдвинуть уездный комитет РКП(б), профсоюзные же организации, в которых имелись вполне подходящие работники, в этом деле помочь не могли, т. к. все кандидаты отказывались работать в органах юстиции в силу их полной материальной необеспеченности261.

Вскоре после увеличения, в результате высокой текучести кадров и последующих чисток, штат вновь значительно сократился. Так, в конце 1922 – начале 1923 гг. в Тюменской губернии была проведена чистка органов юстиции «с целью устранения чужеродного и неидейного в коммунистической среде элемента». Были уволены все сотрудники, «замеченные в совершении проступков, порочащих честь партии»262. Была проведена переаттестация руководящих работников народного суда, революционных трибуналов. В дальнейшем подобные чистки стали проводиться периодически.

Последующая работа руководящих судебных органов губернии была направлена в первую очередь - на пополнение кадров, а во вторую – на их улучшение и повышение профессионализма. Судебные органы в более широком масштабе стали пополняться за счет призыва молодежи, направления в органы рабочих от станка (выдвиженцев), членов РКП(б) по мобилизациям и добровольному найму. Мобилизации для пополнения и укрепления правоохранительных органов должны были проводиться как первоочередные, однако на практике местные парторганы больше заботились о пополнении кадров различных советских органов, чем судебного аппарата.

С началом нэп стало возможным в полной мере реализовать принцип защиты граждан в суде. Учрежденная в июне 1922 г. Тюменская коллегия защитников по уголовным и гражданским делам являлась самоуправляющейся корпорацией. Однако самостоятельность адвокатов была относительна. Губисполком каждый год утверждал членов Коллегии, мог «отвести» защитника. Члены коллегии не имели права состоять в профсоюзах, и потому не могли рассчитывать на защиту в случае увольнения. Доход защитников практически полностью зависел от гонораров, а потому относительно материально независимыми адвокаты могли быть только в городах с платежеспособным населением (Тюмень, Тобольск, Ишим).

Для поступления в коллегию требовался опыт: не менее года работы судьей, секретарем суда, агентом НКВД или милиционером. При отсутствии стажа кандидаты должны были проходить специальное испытание. Большинство членов первоначального состава Тюменской Коллегии имели дореволюционный опыт судебной или общественной работы, были выходцами из среды интеллигентов. Некоторые из них имели высшее образование, большинство учились в гимназии. Только двое из них в первоначальном составе были крестьянами, один рабочим и один – сыном бухгалтера263. В течение нескольких лет Коллегию возглавлял Виктор Алексеевич Вановский: меньшевик, активный дореволюционный общественный деятель, работавший в органах юстиции с 1919 г. Таким образом, в первый состав Тюменской коллегии защитников вошли главным образом интеллигенты, и они старались поддерживать адвокатское сословие на высоком моральном уровне. Способствовало этому и постановление ЦК партии о том, что нахождение в рядах членов коллегии защитников недопустимо для членов партии как носящих это высокое звание. Так что в среду адвокатов некоторое время не могли проникнуть лица без знаний и опыта, только по наличию партийного стажа.

Существенным недостатком коллегии было малое число ее членов. В течение 1920-х гг. число постоянных членов Тюменской Коллегии защитников (не считая кандидатов) варьировалось около 10-15 человек264. Такого количества адвокатов, безусловно, было крайне недостаточно, чтобы справиться с огромным объемом дел большой губернии. Фактически судебная защита была доступна только жителям Тюмени, и отчасти Ялуторовска, Ишима и Тобольска.

С введением в 1922 г. нового Положения о судоустройстве, повышались требования для народных судей: кандидат теперь должен был иметь трехлетний стаж работы в органах юстиции. Однако это требование на практике почти не соблюдалось. Принятие Уголовного, Гражданского и других кодексов в течение 1922–1923 гг. и необходимость их строгого соблюдения в судебной практике потребовали более глубокой подготовки народных судей и следователей. Однако реализация начавшейся в 1922 г. кампании по повышению профессионализма кадров выявила две противоречивые тенденции со стороны судебных и партийных органов.

Руководство Тюменских судебных органов (губернский суд и прокуратура) всерьез занялось проблемой улучшения качественного состава и повышения квалификации кадров. Однако этот процесс тормозился отсутствием финансовой поддержки со стороны местных властей. Судебные органы не в состоянии были послать курсантов на высшие юридические курсы в Москву265. Даже для поездки на областные юркурсы в г. Пермь было сложно выделить свободных работников и средства266. В этих условиях судебным органам оставалось только проводить местные кратковременные юридические курсы. Обеспечить высокий уровень преподавания на курсах не было возможности. Кроме того, на практике чаще всего шло не повышение квалификации судей, а обучение азам профессии вновь набранных дилетантов. Но короткие сроки обучения позволяли довольно быстро заполнить вакансии учреждений юстиции.

В результате, к середине 1920-х гг., удалось добиться пополнения судебного аппарата и некоторого улучшения профессиональной подготовки кадров267. Не редки были случаи в отказе назначения «за отсутствием вакантных должностей» или «за неимением опыта»268. Ужесточились и меры за правонарушения судебных работников. В 1922 г. начала действовать дисциплинарная коллегия, которая снимала народных судей и следователей с должностей за различные правонарушения (за пьянство, непристойное поведение, а также за укрывательство судимости или «сомнительное» прошлое)269. Иногда судебные работники привлекались и к уголовной ответственности270. Но большинство из них откомандировывалось обратно в распоряжение РКП(б). В дальнейшем Уральский областной суд продолжил политику улучшения кадров.

В отличие от судебных, партийные органы Среднего Зауралья, как представляется, восприняли меры по повышению квалификации юркорпуса не как целенаправленные, а как вынужденные. По ходу осознания временного характера нэп и усиления антиправовых тенденций местные власти лишь формально боролись за повышение квалификации судей. Формирующемуся тоталитарному режиму не нужен был аппарат профессиональных юристов, способных отстаивать свои и чужие права. На деле заботы местных партийных и советских органов сводились к повышению прослойки рабочих и членов партии в юридических органах, что осуществлялось путем практики выдвиженчества рабочих непосредственно с производства (при этом преимущество отдавалось членам партии).

Однако эти меры парторганов также тормозились финансовой необеспеченностью. Оклад судьи был ниже не только доходов ответственных работников других советских учреждений, но и квалифицированных рабочих271. Потому в судебные органы удавалось привлечь в основном малограмотных рабочих низких категорий. Партийная и рабочая прослойка судебных органов Среднего Зауралья медленно, но постоянно увеличивалась. Это давало партийным органам дополнительные рычаги воздействия на судебный аппарат.

Однако меры по повышению квалификации судей не были достаточными для эффективного осуществления правосудия272. Наспех подготовленным судьям не всегда хватало умения разбираться в усложнившемся законодательстве. В результате судебный процесс изобиловал огромным количеством нарушений процессуальных норм, и количество кассационных жалоб, поступавших в Уральский областной суд от Тюменского окружного суда, неуклонно возрастало273.

Таким образом, годы нэпа выявили некомпетентность непрофессиональных судей и следователей: необходимость строгого соблюдения законов еще больше подчеркнула несоответствие между их реальными способностями и выдвигаемыми перед ними требованиями. Практика показала невозможность выполнения высоких норм правосудия судьями-любителями.

К концу 1920-х гг. кадровая политика начала ощутимо меняться. Партийные органы все активнее вмешивались в кадровые вопросы. Основаниями к признанию работы судьи неудовлетворительной теперь все чаще становились политические поводы: «отсутствие классового подхода при разрешении дел», «тяготение к кулаческому элементу» и т. п.274 

В 1927 г. во впервые выделенную секретную часть Тюменского окружного суда стали набираться работники, которые проходили особо жесткий отбор. За кандидатов ручались ответственные судебные сотрудники, тщательно проверялась политическая благонадежность претендентов. Кроме того, бралась подписка, что за разглашение «государственных тайн» работник должен был нести ответственность во внесудебном порядке (согласно секретного постановления президиума ЦИК СССР от 26 мая 1927 г.)275. Это свидетельствовало о том, что внесудебный порядок уже вошел в привычную практику и воспринимался как легитимный. Только после всех этих процедур окружной суд запрашивал согласие окружного отдела ОГПУ на допуск нового лица к работе с секретной информацией276.

В условиях перехода к административно-командной системе управления требовалось создать новый, подконтрольный судебный аппарат, послушно выполняющий карательные задачи партии. В 1928–1929 гг. партийной верхушкой была инициирована всероссийская чистка государственных учреждений «от чуждых и негодных элементов», целью которой было избавиться от «ненадежных специалистов» - прогрессивных «нэповских» юристов. Особое внимание считали необходимым уделить пересмотру состава самого независимого судебного учреждения - Коллегии защитников.

В связи с Циркуляром НКЮ № 37 от 20 марта 1929 г. о пересмотре состава Коллеги защитников Тюменский окружной суд создал Комиссию по чистке работников юстиции, в которую вошли представители судебных органов, администрации, Бюро ячейки ВКП(б), месткомов, Окрпрофбюро, РКИ277. Работу членов Коллегии предлагалось оценивать по следующим критериям: «Участие каждого защитника в общественной работе…; личное участие защитника в строительстве социализма страны; внимание, оказываемое защитником к посетителям-трудящимся; умышленное создание условий, вызывающих и способствующих волоките» и т. д.278 

Чистке предшествовала информационная кампания в газете «Красное знамя»279, которая объясняла необходимость проверки и настраивала общество на определенный лад: «Преобладающим элементом … Коллегии защитников… является «бывший люд». Допускавшиеся … членами Коллегии случаи извращения классовой линии:… если … защитник …купленный кулаком … сумел «кривить» свей совестью и вводить в заблуждение пролетарский суд… умел до последней «процессуальной буквы» вести «добросовестную» борьбу с батраком или крестьянином, тружеником… – нет ему места в рядах советской защиты!»; «В составе Коллегии защитников есть ... работники, которые … проникнуты спекулятивно-коммерческим духом… В задачу … проверки входит удаление из Коллегии … всего рваческого, антисоветского, недисциплинированного элемента, и лиц … которые обнаружили заведомо неправильное ведение защиты с использованием процессуальных правил с целью затянуть процесс. Шарлатанам и волокитчикам также не должно быть места в Коллегии»280.

Председатель Тюменской Коллегии адвокатов В. А. Вановский подготовил характеристики на каждого члена и кандидата Коллегии. Окротдел ГПУ дал свои характеристики на восемь имевших «сомнительное» прошлое членов Тюменской Коллегии защитников (в том числе и на самого В. А. Вановского), намечая их к исключению. Эти характеристики были прямо противоположными. Так, один из лучших адвокатов – Б. А.Тиховский – оценивался В. А. Вановским следующим образом: «Квалификация выше средней. Имеет исключительную работоспособность: с большой частной практикой соединяет … разнообразную общественную работу. Способный и полезный для Коллегии работник…»281. Этот же человек по материалам ГПУ характеризовался так: «Карьерист, отличается жадностью, беззастенчивостью в гонорарах. Месячный заработок его иногда достигает до 700 р. Принимает клиентуру у себя на квартире. Сын кадета. В период колчаковщины служил в МВД (правительство Пепелява)»282.

В результате работы Комиссии из 81 работника органов юстиции г. Тюмени (Окрсуд, Окрпрокуратура, горнарсуд, горследучасток, нотариальная контора, судисполнители, Коллегия защитников) было «вычищено» пять человек, в том числе из состава городского нарсуда – два: нарсудья («за искажение классовой линии») и секретарь («за связь с чуждым элементом»), а из 14 человек Тюменской Коллегии защитников  - трое: один член и два кандидата.

В том числе член Коллегии с семилетним стажем – Д. П. Плеханов – был вычищен по первой категории (без права работать в советских госучреждениях) как «представитель бывшего временного Сибирского правительства, за службу у Колчака … за арест коммунистов и за невнимательное отношение к делу». Практиканты Т. П. Стесин и А. Ю. Фейерштейн были вычищены по второй категории (с правом работать техническими работниками в госучреждениях): первый обвинялся в службе чиновником при Колчаке, но официально был исключен «за частую выпивку и появление в нетрезвом виде…, за дискредитацию суда», а второй – за «неправильную политику при выступлении в суде… невыдержанность классовой линии, запутанность высказываний»283.

В 1930 г. последовала чистка органов юстиции в уездах: так, в Ялуторовске была образована «Подкомиссия по чистке соваппарата по проверке народного суда 12 участка, прокуратуры, Коллегии защитников и Райколхозсоюза», в составе которой не было работников юстиции. Этой комиссией был подвергнут проверке единственный защитник в уезде – Е. И. Позняков (который характеризовался Вановским следующим образом: «квалификация основательная… полезный член Коллегии защитников», а по материалам окротдела ГПУ как «ярый противник соввласти»). Члены комиссии припомнили адвокату его чиновничью и военную службу у Петлюры, и, учитывая то, что он живет в одном доме с попом – отцом его жены («имеет связь с чуждым элементом»), сделали вывод, что он «не порвал со своим прошлым». На попытку Познякова аргументировать, что он «заслужил свое доверие» со стороны советской власти, последовало возражение, что «благодаря спасению своей шкуры он стал хорошим работником, но за старое прошлое его можно постегать»284. Е. И. Позняков был повергнут «чистке» без права работать в советских учреждениях. В дальнейшем чистки работников юстиции в районах региона проводились не в ходе инициированных центральными властями крупных кампаний, а в индивидуальном порядке местными партийными и советскими органами.

По сравнению с результатами чисток в других округах Уральской и соседних областей потери Тюменских окружных органов юстиции в 1929–1930 гг. были невелики285. Так, из Коллегии защитников Новосибирского окрсуда в 1929–1930 гг. было «вычищено» более половины адвокатов, в основном высококвалифицированных286. В Среднем Зауралье можно было ожидать подобных результатов, учитывая собранные окротделом ГПУ материалы и сопровождавшую чистку пропагандистскую кампанию. Однако региональному судебному руководству удалось на тот момент отстоять опытных и способных работников. Однако уже в 1930 г., в результате ликвидации округов, коллегия защитников Тюменского окружного суда была заменена на межрайонный коллектив защитников, в составе которого уже не встречалась практически ни одна фамилия из прежнего состава. Проследить дальнейшую судьбу «нэповских» адвокатов не удалось. Но, учитывая собранные материалы ОГПУ на многих из них, можно предположить, что, вероятнее всего, позднее они подверглись внесудебным репрессиям.

Ближе к концу нэпа, и особенно с конца 1920-х гг., влияние парторганов на судебную кадровую политику все более усиливалось. Судьи должны были теперь прежде всего выполнять политические задания партии. Нарком юстиции Н. В. Крыленко заявлял в этом отношении: «Судья есть политический работник и политический деятель и должен прежде всего знать, что хочет государственная власть, и свою работу направлять в согласии с ее целями». «Либерально-буржуазная болтовня о том, что судья есть существо не от мира сего, есть обман, извращение самой идеи суда, которую пропагандировали политики для того, чтобы обманывать массы»287.

Характерным было отношение к судьям, выраженное в циркуляре Уральского Обкома РКП(б), адресованного всем окружкомам Уральской области: «Особенности работы судебных органов заставляют нередко работников их отрываться от общественной и партийной работы. Судебные работники, загруженные главным образом бумажной работой, иногда превращаются в чиновника, далекого от советской общественности. Нужно, чтобы работники всего госаппарата имели бы ясное представление о партлинии и в своей практической работе были бы тесно связаны с массами. Особо это должно относиться к судебным органам, на которые в связи с необходимостью укрепления начал революционной законности, ложится большая задача классового воспитания масс и улучшения самого госаппарата»288.

Региональные парторганы стали широко практиковать снятие с должностей местных работников суда и прокуратуры для работы в других учреждениях, их переброску для выполнения тех или иных партийных заданий. Причем это осуществлялось не только без согласования с вышестоящими судебными органами. Последних даже не ставили в известность о произошедших кадровых перетасовках289. Участились случаи неправомерного привлечения к ответственности судебных и прокурорских работников, иногда это признавалось даже в местной прессе290.

Региональные судебные органы обращались с жалобами в вышестоящие органы, в свою очередь Уральский областной суд и Облпрокуратура безуспешно пытались опротестовать такое положение дел в Обкоме Уральской области, в НКЮ и прокуратуре РСФСР.

К извечной проблеме органов юстиции Среднего Зауралья – высокой текучести кадров из-за недостаточной материальной обеспеченности – добавилась проблема принудительной замены кадров парторганами. Положение было плачевным. Подбор работников, замену и выдвижение производили без подготовки. В отдельных местах обновление аппарата за короткое время происходило на 100%, зачастую – «в результате дискредитации отдельных работников, наличия склоки, элементов разложения»291. Новый состав органов юстиции был, как правило, малоопытным без специальной квалификации, без достаточных общественных навыков. Он не мог обеспечить эффективной работы судебной системы.

Руководители региональной юстиции в докладных записках, адресованных Уральскому Облкомитету ВКП(б) с отчаянием отмечали, что парторганы забирают более-менее стоящих работников судебного аппарата, а взамен присылают «малограмотных, пьяниц и сумасшедших»292. Факты подтверждают справедливость утверждения относительно «малограмотных» и «пьяниц». В основном как руководящие, так и рядовые работники юстиции имели «низшее» образование, сотрудников с высшим образованием, тем более с юридическим, насчитывались единицы293. Факты распространенного пьянства работников юстиции подтверждаются многочисленными взысканиями, «постановками на вид» и предупреждениями в личных делах сотрудников, в протоколах заседаний дисциплинарных комиссий и т. п. Кроме того, об этом распространенном пороке судей низового аппарата, реже прокуроров и адвокатов, а также о других формах аморального поведения работников юстиции знала общественность294.

По последнему замечанию о «сумашедших» не встретилось конкретного подтверждения, однако некоторые факты, позволяют судить о расшатанной психике и физическом истощении ряда работников региональной юстиции. Условия работы судебных органов не способствовали сохранению здоровья: бесконечные авральные кампании, регулярные переброски опытных работников в другие судебные учреждения соседних округов и даже областей, элементарная бытовая неустроенность, постоянные материальные затруднения и т. п.

Так, член Тюменского окрсуда С., работник с большим судебным стажем, был переброшен на работу в г. Ирбит. Его семья осталась в Тюмени. Через непродолжительное время С. покончил жизнь самоубийством. Сохранились его предсмертные письма, адресованные разным лицам и организациям, в которых он объяснял причину самоубийства295. Поводом послужили сплетни, обличающие С. в неблаговидных поступках. Он отмечал, что клевета не имела под собой оснований и он мог бы ее легко опровергнуть, но из-за хронической усталости и истощения организма он не находит сил бороться за свое доброе имя. В одном из писем С. обращается к Тюменской парторганизации с просьбой позаботиться о жене и сыновьях «старого партийца»296. Просьба не случайно была адресована парткому, а не областному суду. Последний не смог бы материально помогать семье бывшего своего работника.

Показательным является еще один пример судьи Тюменского округа, больного туберкулезом, который попросил перевода в другой район, где была возможность получать лечение. В результате он был на время приглашен окружным судом в Тюмень, однако не было предоставлено никакого жилья, и ему вместе с семьей пришлось продолжительное время ночевать на сеновале. В результате судья запустил болезнь и не смог больше работать297.

Эти и другие примеры показывают сложившееся отношение советской судебной системы к своим членам. Судьи после потери работоспособности не могли рассчитывать на гарантированное лечение, компенсации и т. п. Несмотря на то, что работники органов юстиции формально относились к партактиву, они не пользовались преимуществами, присущими номенклатуре (спецснабжение, путевки, первоочередное выделение жилья и т.д.)298. При практическом отсутствии прав, они имели массу обязанностей, в том числе проходить партучебу, чтобы повышать свою политграмоту.

Возвращаясь к вопросу о зависимости судебных органов от местных органов власти, необходимо отметить, что самым сильным и очевидным образом воздействие партийных и советских органов на юстицию проявилось в 1928–1933 гг. Во-первых, это было связано с проведением хозяйственно-политических кампаний. Во-вторых, с ликвидацией округов в 1930 г. аппарат руководящих работников юстиции Среднего Зауралья был утрачен. Основная часть контролирующих функций Уральским областным судом была передана, а частью присвоена местной администрацией. В этот период осуществлялось прямое вмешательство в дела судов, проявлялось стремление подчинить прокуратуру299. Через влияние на кадры, партаппарат и ОГПУ навязывали судьям конкретные решения по определенным категориям дел (в основном по контрреволюционным делам и т. д.).

Перед судьями стоял выбор: либо поступиться своей совестью и выносить заведомо несправедливые приговоры по контрреволюционным обвинениям, либо увольняться. Думающие, грамотные люди с активной гражданской позицией не задерживались надолго в органах юстиции: либо они уходили по собственному желанию, либо увольнялись при попытках указать вышестоящим органам на беззакония и перегибы на местах или при принятии слишком либеральных решений. В результате из судебных органов ушли многие работники с «нэповским» стажем. Текучесть личного состава в среднем по судам Уральской области в 1928 г. составляла 58%, в 1929 г. – 45,3%300.

В Тобольском и Тюменском окружных судах процент текучести был еще выше, чем в целом по Уральской области. Только за десять месяцев 1929 г. текучесть составила по Тобольскому окрсуду 53,85% (из 13 народных судей на прежнем рабочем месте осталось только 6, остальные были вновь набраны), а по Тюменскому окрсуду – 63,16% (из 19 судей по разным причинам выбыло 12)301. При этом качественный судейский состав ощутимо ухудшился. Так, на начало 1929 г. среди судей Тюменского окружного суда среднее образование имели 11 (57,9%), высшее – 2 судьи (женщина-судья получила специальность судьи-криминалиста на факультете права Иркутского госуниверситета, и один судья закончил юридический факультет другого вуза). «Низшее» образование было, соответственно, у 6 человек. Из 19 судей 7 имели ту или иную юридическую подготовку. Но уже на ноябрь 1929 г. из 21 судьи среднее образование имел только 1 человек, остальные – «низшее» (юридические курсы окончили только 5 человек из 21, лица с высшим образованием покинули окрсуд)! Высокие показатели образованности судей, достигнутые к концу нэп и утраченные в течение 1929 г., так и не были восстановлены в течение исследуемого периода (на 1935 г. из 10 судей районов, соответствующих территории подсудности Тюменского окрсуда, среднего и высшего образования не имел никто, двое имели образование ниже среднего, остальные – «низшее». Однако был повышен процент судей, окончивших юридические курсы: 5 из 10).

Схожая ситуация сложилась и в Тобольском округе: на начало 1929 г. из 13 судей среднее образование имели 3, высшее – 1 (факультет права Иркутского госуниверситета), однако на ноябрь 1929 г. все 13 судей имели «низшее» образование (трое из них окончили областные юридические курсы).

Со сменой судейского состава в течение 1929 г. в Тюменском окрсуде увеличилась доля рабочих за счет снижения доли служащих (с 52,6 % в начале 1929 г. до 66,7% к октябрю 1929 г.), ощутимо снизился судейский стаж (если на начало 1929 г. стаж менее года был у одного судьи, то к октябрю таких лиц было уже 10). По Тобольскому Окрсуду незначительно увеличилась доля крестьян за счет снижения рабочих и служащих в аппарате окрсуда, однако увеличился общий судейский стаж за счет принятия в штат трех работников с 4-6-летним стажем (на начало 1929 г. стаж ни одного судьи Тобольского окрсуда не превышал 3 лет).

В Ишимском окрсуде на начало 1929 г. из 17 судей двое имели среднее образование (остальные – «низшее»), 4 человека закончили юридические курсы. По социальному положению преобладали крестьяне (их – 11 чел, рабочих – 3, служащих - 3). Документов, отражающих изменения аппарата Ишимского окрсуда в течение 1929 г., не сохранилось, но на начало 1935 г. в соответствующих районах Омской области не работал ни один судья из штата 1929 г. (доля рабочих стала преобладать над крестьянами, из 14 человек 1 имел среднее образование, 2 – ниже среднего, ту или иную форму юридического образования получили 6 человек)302.

В конце 1920-х – начале 1930-х гг. активно шел негласный, но целенаправленный отсев  квалифицированных судей в индивидуальном порядке (без объявления очередной кампании чистки). Возникавшая по поводу таких снятий переписка между партийными и судебными региональными ведомствами в большинстве случаев результатов не достигала.

Неугодных судей увольняли одновременно с исключением из партии. Это было равносильно выдаче «волчьего билета», поскольку таких работников не принимали ни на какую общественную и государственную службу. Оставшись без средств к существованию, некоторые судьи вынуждены были поступиться принципами и вернуться на работу.

Так, нарсудья С. А. Ширыкалов решением Бюро райкома ВКП(б) и районной Контрольной комиссии был исключен из партии «за потерю классового чутья и допущение левацких загибов… выразившееся в оправдании кулацких хозяйств за кражу колхозного хлеба». Парттройка в составе прокурора, представителей милиции и ГПУ подтвердила исключение и сняла судью с должности. Однако сразу была сделана оговорка, что поскольку С. А. Ширыкалов происходит из крестьян-бедняков, он может быть восстановлен на работе «при наличии положительного отзыва от парторганизации». Вскоре судья был реабилитирован, и можно быть уверенными, что впредь он принимал лишь классово верные решения303.

Региональные власти, реализуя новую кадровую политику, делали расчет на то, что взамен «вычищенным» кадрам придет молодежь, выросшая уже при советском строе, которая будет послушно выносить нужные решения, а на оставшихся судей можно будет оказать давление. В судебные органы Среднего Зауралья в конце 1920-х – начале 1930-х гг. набирались преимущественно молодые люди (в том числе женщины), чуть старше 20 лет, без стажа и специального образования304.

Например, А. Т. Кокшина, 1905 г. рождения, окончившая сельскую школу, с 1915 по 1918 гг. работала нянькой, в 1918–1921 гг. - разносчицей газет, в 1921–1924 гг. нигде не работала, в 1924–1927гг. была укупорщицей на пивном заводе, а в 1927 г., окончив 6 месячные юркурсы, начала работать нарсудьей Маслянского района (ныне Сладковского) и при этом числилась запасным членом Облсуда. В 1934 г. она была рекомендована в члены Облсуда Омской области.

Молодежь и общественно активных людей в судебные органы привлекала перспектива дальнейшего более выгодного трудоустройства. Показателем успешности и профессионализма советского судьи считалась его общественная деятельность (по проведению встреч с трудящимися, чтению лекций и т. п.). Некоторые работники, особенно из органов судебного управления, использовали эту возможность, чтобы зарекомендовать себя перед местной властью и устроиться в более престижные учреждения, лучше обеспечивающие материально. Бывшие судьи работали затем в госструктурах и органах снабжения (маслотресте, райпотребсоюзе, Госбанке и т. п.), делали политическую карьеру, заседая в горсоветах, окружкомах, возглавляя поселковые советы и т. д.305 

В судебных органах оставались работать лица, которые по ряду причин не могли сменить род деятельности (к примеру, за отсутствием в сельской местности подходящей работы) или боялись последствий увольнения (возможной травли со стороны местных властей и т. п.). Это были, как правило, малообразованные, морально неустойчивые, склонные к выпивке судьи306. Они не были способны защитить себя и отстоять свои решения, и потому в большей степени подвергались мерам нажима и запугивания (партвзысканиям, угрозам высылки, привлечения к уголовной ответственности и т. п.)

Таким образом, смещая грамотных работников с активной гражданской позицией, парторганы делали расчет на то, что «нужные», «классово выдержанные» карательные решения будут принимать в основном три категории судей.

Во-первых, молодежь, воспитанная уже на советской идеологии и потому свободная от «буржуазных» гражданских убеждений и принципов.

Во-вторых, активные общественники, карьеристы.

В третьих - лица, которые не могли найти более высокооплачиваемую и достойную работу в силу ограниченных способностей или низкой квалификации.

Именно эти категории судей под давлением отказывались от следования процессуальным нормам и стандартам системы доказательств. В результате, в начале 1930-х гг. исчезла даже видимость соблюдения законности, господствовало грубейшее упрощенчество судебного процесса, что, впрочем, поощрялось партийными и судебными ведомствами и соответствовало лозунгу «минимум формы и максимум классового содержания в судебных делах…»307.

Между тем в судебных органах продолжали работать и принципиальные работники, преданные интересам правосудия. Взаимоотношения местной партийной элиты и «непослушных» судебных органов складывались довольно сложно, а в случаях, когда суд пытался рассмотреть дела, впрямую затрагивающие интересы местной власти, руководители последней шли на прямой конфликт с судебными работниками.

Так, секретарь райкома Ялуторовского района Г. неоднократно приказывал народному судье А. А. Ювану вынести конкретное решение по тому или иному делу («поезжай суди такого-то и дай ему столько-то»). В случае неподчинения Г. угрожал тем, что вопрос о данном нарсудье будет поставлен на бюро РК ВКП(б). Однако нарсудья А. А. Юван и райпрокурор Ощепков давали отпор подобным попыткам давления. Недовольство властей местным судом нарастало.

Конфликт возник на почве разбора нарсудом дела о Ялуторовском отделении Уралторга. Суть дела заключалась в том, что со склада Уралторга был налажен незаконный отпуск промтоваров, предназначавшихся для села. Товары выдавались ряду ответственных работников местных партийных и соворганов. Когда в ходе судебного разбирательства были раскрыты факты о причастности ответственных работников, в т. ч. секретаря райкома Г., к расхищению спецфонда, судья А. А. Юван направил дело к доследованию.

Эти действия судьи А. А. Ювана были расценены Уральским областным судом как грубейшая ошибка, выразившаяся в том, что «тем самым он дал богатую пищу обывателю для всевозможных сплетен и пересудов по дискредитации районных руководящих работников». Доследование было отменено, дело рассмотрено, несколько работников отделения Уралторга получили сроки от 1 года до 10 лет. В отношении ответственных работников района дел заведено не было. После этого секретарь Г. настоял на смене работников юстиции под предлогом того, что «дальнейшее оставление Ювана и Ощепкова в районе может привести к большим недоразумениям»308.

С принятием закона от 7 августа 1932 г. давление руководителей различных партийных и советских органов на судей еще более усилилось. Показательным примером является инцидент, произошедший с народным судьей А. Н. Ясюковым, опытным работником с судебным стажем 14 лет (с 1918 г.). В декабре 1932 г. на Бюро райкома по вопросу о ходе хлебозаготовок Уполномоченный обкома партии Орлов «заподозрил отдельных работников в гнилом либерализме и … начал ругать суд в слабости карательной политики»309. Орлов обвинил суд в том, что до сих пор не осужден кулак из местной коммуны. А. Н. Ясюков возразил, что в отношении этого лица «материалов в суд не поступало». Орлов заявил, что «никаких материалов не требуется, на это есть постановление облкомитета партии – выезжай и суди»310. Возражение А. Н. Ясюкова о том, что по циркулярному распоряжению Уральского областного суда народный суд по отношению к бедняку и середняку не может выйти за пределы 2 ч. 61 ст. УК, Орлов «назвал формализмом и оппортунистическим бюрократизмом». Затем он обратился к секретарю райкома: «Я удивляюсь, что как до сих пор Райком партии терпит такой суд … я предлагаю (смотря на Ясюкова) немедленно выслать … классовый враг с билетом опаснее врага без билета»311. Затем был поднят вопрос о необходимости «проверить циркуляры Уральского Областного Суда о возможности их расхождения с установками обкома партии»312. Секретарь райкома предупредил Ясюкова, что «если через два дня перелома не будет… то … ты должен быть выслан»313.

А. Н. Ясюков обратился в Уральский облсуд с просьбой об увольнении. В ходе предпринятой проверки секретаря райкома и уполномоченного обкома сняли с работы314. Однако такой исход дела был исключением. Чаще всего попытки судей, прокуроров и адвокатов указать вышестоящим органам на беззакония на местах, приводили к плачевному результату.

Так, судья И. Г. Гагарин сообщил в облпрокуратуру и облсуд о перегибах по хлебозаготовкам в районе. Когда местный райком выяснил это, судья вместе с начальником раймилиции и райследователем был заключен на три дня под стражу. За это время были проведены массовые облавы на несдатчиков хлеба. Затем судья был выпущен, исключен из партии и снят с работы якобы за «отказ судить за кулацкий саботаж»315.

Попытка проведения в жизнь ряда чрезвычайных законов, устанавливавших слишком жесткие и несправедливые с точки зрения судей наказания, вызывала противодействие со стороны многих из них. На подобных примерах ярко проявилось противоречие между системой ценностей исполнителей законов и центральными директивами, проведения которых от них требовали. Когда центральные власти выяснили, что большинство нарсудей низового судебного аппарата старается избегать применения закона от 7 августа 1932 г., или назначает по нему низшие меры наказания, были даны дополнительные циркулярные распоряжения по усилению репрессий316.

В результате в феврале 1933 г. был создан специальный институт запасных судей для разбора дел по закону от 7 августа 1932 г. (по делам, предполагавшим вынесение высшей меры наказания - расстрела)317. Введение этого института официально объяснялось резким увеличением количества дел. Однако также это давало возможность адресного административного воздействия на судей. На Среднее Зауралье приходилось 8 запасных судей, каждый из которых обслуживал два-три района. В эти списки попали и те судьи, которые до этого принципиально не хотели применять жестких судебных репрессий. Так, одним из запасных судей был назначен вышеупомянутый А. Н. Ясюков318 Единственным объяснением того, почему эти судьи согласились выносить заведомо несправедливые решения, было оказанное на них давление и запугивание (поскольку материальных стимулов к этим судьям применено не было, а резкая смена позиций и принципов с их стороны за столь короткий срок была крайне маловероятной). Давление местных властей на судей приняло еще более острые формы. Основными известными мерами нажима были партвзыскания, угрозы высылки и привлечения к уголовной ответственности.

Судя по количеству несправедливых жестких приговоров, вынесенных в это время в Среднем Зауралье, властям удалось сломить моральное сопротивление судей и добиться массового применения репрессий319. Даже после циркуляра от 8 мая 1933 г., предписывавшего ослабление массовых репрессий, судьи по инерции некоторое время продолжали выносить жесткие приговоры320.

Однако достигнутые результаты не удовлетворили центральное партийное и судебное руководство. Для создания централизованного тоталитарного государства требовался более послушный судебный аппарат, способный без сопротивления и задержек исполнять директивы партии. Эта задача определила очередную смену курса кадровой политики. Новый курс судебной кадровой политики 1934–1938 г. провозглашал необходимость укрепления судебно-прокурорских органов. Предполагалось улучшить профессиональную подготовку судей, их материальное положение (расчет был сделан на то, что судьи будут делать карьеру в судебных органах, и принимать нужные решения, боясь потерять свое место). Также планировалось уменьшить зависимость судебно-прокурорского аппарата от местных партийных органов и усилить контроль центра над работниками юстиции.

Реализация новой кадровой политики началась с секретного циркуляра НКЮ от 15 июля 1934 г., транслировавшего постановление ЦК ВКП(б) от 10 июля 1934 г., предписывавшего срочную всесоюзную мобилизацию и специальный отбор из числа ответственных работников партийных организаций (в том числе бывших работников КК РКИ, бывших ответственных судебно-прокурорских работников, бывших членов исполкомов и действительных членов ОГПУ) для комплектования органов прокуратуры и, прежде всего, созданных Особых коллегий областных и вышестоящих судов, предназначенных для разбора дел, которые должны были расследоваться органами НКВД (ОГПУ)321. Все отобранные местными судебными и партийными органами работники подлежали утверждению в Москве.

Отдельным пунктом ЦК предложил органам суда и прокуратуры совместно с местными партийными органами полностью укомплектовать весь состав нарсудей, отобрав необходимое количество «работников партактива как для укомплектования, так и для замены негодных, организовав подготовку их на краткосрочных курсах»322. Тем же постановлением ЦК всем местным партийным органам было предложено не производить впредь мобилизации работников юстиции на проведение хозполиткампаний323.

Однако, в соответствии с озвученными требованиями, в Среднем Зауралье была выполнена лишь первоочередная задача циркуляра – укомплектована Особая сессия облсуда для рассмотрения контрреволюционных дел324. Вопрос комплектования не только низовой сети судебного аппарата, но даже состава Обско-Иртышского облсуда, действовавшего на тот момент, не был решен полностью. К моменту ликвидации Обско-Иртышского облсуда, спустя год работы (т. е. на конец ноября 1934 г.) при полагавшемся штате в 8 членов, не считая 3 членов спецколлегии, в наличии было всего 4 члена, из которых один работал на судебном поприще меньше месяца, и один планировался к переброске в прокуратуру325. Учитывая, что при таком недостаточном штате Обско-Иртышский облсуд не мог эффективно осуществлять контроль за низовой сетью народных судов, остается предположить, что часть управленческих функций, как и в 1930–1933 гг., оставалась за районными парторганами региона.

Положение с кадрами в низовой сети народных судов также оставалось крайне напряженным: во внутриведомственно переписке между судами бывшей Уральской области велась борьба буквально за каждого судью, оставшегося после районирования на другой территории или желавшего сменить район работы. Во многих докладных записках отмечалось, что имеющиеся судьи, преимущественно молодые выдвиженцы, работают на несколько судебных участков и не могут справиться с обязанностями.

Тем не менее, в соответствие с директивой ЦК ВКП(б) от 10 июля 1934 г. предписывающей проверку работы судей и отстранение некомпетентных судей от занимаемых должностей, в Среднем Зауралье началась чистка органов юстиции. Прежде всего, были вычищены судьи, очевидно плохо разбиравшиеся в уголовном законодательстве и имевшие ряд нареканий и выговоров по ведению судопроизводства, а также дискредитировавшие себя в глазах населения многочисленными фактами пьянства и непристойного поведения326. Основания для увольнения этих судей были и ранее, но на рубеже 1920–1930 гг. судебное и партийное руководство вынуждено или намерено оставляло этих судей для выполнения «грязной» работы по проведению карательной политики. На уволенных судей была переложена ответственность за перегибы судебной практики 1928–1933 гг.

В конце 1933–1934 гг. также был проведен ряд чисток, связанных с проверкой политических качеств юристов. В результате выяснения «политической физиономии», многие из ответственных работников были исключены из рядов ВКП(б) и уволены из органов юстиции.

В результате, районный судейский аппарат Омского областного суда (созданного в начале 1935 г.) был укомплектован главным образом 73 кандидатами ( 42 из которых закреплялись за районами Среднего Зауралья), состав которых практически на 100 % состоял из членов ВКП(б) (из 73 человек только трое были беспартийными, и еще 3 - комсомольцами); около 55% имело судебный стаж не более 5 лет (из них около 22% работали менее года, в том числе 2 «нацмена» с севера Среднего Зауралья); около 20% судей имели «нэповский стаж»327; у 94% судей было «низшее» образование, однако это отчасти компенсировалось наличием у некоторых из них (всего у 33%) того или иного вида юридической подготовки на курсах – от 3 месяцев до 1 года, при этом только один судья окончил институт совправа (его стаж был менее года), и один – школу милиции. Среди судей было 20 % женщин, 14% судей имели в послужном списке выговоры как за «пьянку», так и за «мягкотелость»328.

Для оставшихся и вновь набранных судей обязательным условием стало знание политического и юридического минимума (приказ НКЮ от 21 декабря 1935 г. регламентировал порядок его приема). Каждый судья обязан был проходить соответствующую подготовку (требования которой, на практике, оказывались невысоки). Таким образом, начала реализовываться задача нового правового курса – дать всем судьям основы юридического образования (в том числе за счет организации региональных юридических курсов на постоянной основе).

В течение 1936–1937 гг., в соответствие с указаниями И. В. Сталина на февральском пленуме ЦК ВКП(б) 1937 г. по вопросам подбора кадров и директивами судебных органов, были предприняты попытки создания резерва судебно-прокурорских работников (предполагалось внедрить систему подготовки заместителей судей, способных взять на себя функции судьи в случае его болезни или отпуска); началась реализация программы регулярного аттестования судей (имевшего целью выявлять эффективность работы судьи) и отчетов нарсудей перед населением. Однако в рассматриваемый период данные мероприятия не стали еще систематическими и не принесли ожидаемого эффекта улучшения кадрового состава судебно-прокурорских работников и улучшения показателей их работы329. Начавшаяся осуществляться на всесоюзном уровне программа развития системы высшего юридического образования также не дала ощутимых результатов в рамках Среднего Зауралья.

В 1937-1938 гг. многих юристов, как уволенных, так и продолжающих работать в органах, постигла печальная участь. В результате развернутой кампании по выявлению врагов народа среди судейско-прокурорского состава, начавшейся с объявлением врагом народа бывшего наркома юстиции Н. Крыленко, по необоснованным обвинениям было репрессировано во внесудебном порядке несколько руководителей уральской и западно-сибирской юстиции 1920–1930-х гг.330 Ряд ответственных юристов Уральской области были осуждены «за активное участие в контрреволюционной троцкистской организации» и по другим обвинениям.

Так, был репрессирован С. Г. Чудновский – бессменный руководитель Уральского областного суда в 1923–1935 гг. В рамках дела С. Г. Чудновского, к ответственности был привлечен В. А. Бахирев – уроженец Тобольска, председатель губернского Совета народных судей и Тюменского губернского суда в 1922-1924 гг., член Тюменского окрсуда 1928–1929 гг., на момент предъявления обвинения состоявший членом Челябинского областного суда. В отношении него было заявлено: «К тов. Бахиреву должен быть другой подход… Он участвовал при рассмотрении важнейших, имеющих политическое значение дел троцкистских и повстанческих групп, и при рассмотрении этих дел у Бахирева, как старого юриста, опытного работника, не мог не встать вопрос о правильной квалификации дел. Однако приговоры выносил мягкие… не является ли это отрыжкой того, что он в прошлом состоял в контрреволюционной эсеровской партии?»331. В. А. Бахирев, как и другие проходившие по делу юристы, был исключен из рядов ВКП(б), в марте 1937 г. на него было возбуждено дело по обвинению в связях с немецкой разведкой. Предъявленные обвинения В. А. Бахирев признал только после применения к нему «спецметодов» ведения следствия. В уголовном деле В. А. Бахирева содержатся его признания в шпионаже в пользу Германии, диверсионной деятельности и антисоветской агитации. В ноябре 1937 г. расстрельный приговор тройки УНКВД в отношении В. А. Бахирева был приведен в исполнение. Дело В. А. Бахирева было пересмотрено в июне 1958 г., юрист был посмертно реабилитирован332.

Необоснованные обвинения в адрес деятелей уральской юстиции активно поддерживали их вчерашние коллеги. Так, упомянутая выше А. Т. Кокшина за короткий срок сделала стремительную карьеру, начав ее в 1929 г. с рабочей-выдвиженки, запасного судьи Маслянского района Ишимского округа, с 1934 г. стала членом Омского, а затем Челябинского областных судов. Она не просто молчаливо поддерживала нападки в адрес В. А. Бахирева и еще нескольких обвиняемых юристов, но активно выступала с высказываниями «политического недоверия»333. Ее мотивация вполне объяснима: она была обязана советской власти тем, что поднялась из самых низов, заслужила определенное место в обществе, которое боялась потерять. К тому же она принадлежала к тому самому «новому» поколению молодежи, воспитанному на советской идеологии. Не вправе строго судить и других лиц, поддержавших репрессии против своих коллег: в атмосфере страха за свою жизнь многие отказывались от моральных принципов. Судебных работников, послушно проводящих антиправовую линию партии, было большинство. Они несут ответственность за судебные, а затем и внесудебные репрессии. Однако моральный выбор был у всех работников юстиции.

Однако можно констатировать, что даже в жестких условиях проведения судебных репрессий в региональных судебных органах были те люди, которые вопреки обстоятельствам стремились смягчить карательную политику, минимизировать вред от перегибов. Они находили в себе силы противостоять давлению местной власти порою под угрозой потери средств к существованию или даже жизни. Именно такие люди не позволили судебной системе превратиться в послушную репрессивную машину государства.

Очередной виток кадровых чисток 1937–1938 гг. подорвал начавшуюся реализацию программы по повышению квалификации судебно-прокурорского корпуса. Региональная юстиция потеряла часть талантливых и опытных юристов. С осени 1938 г. началась очередная кампания набора кадров в органы юстиции. В это время в Омской области начала реализовываться новая схема комплектования юридического корпуса согласно закона от 16 августа 1938 г. «О судоустройстве СССР». Одним из важных положений закона стало введение выборности судей населением. Народные судьи и народные заседатели народных судов отныне избирались на основе всеобщего, равного, прямого избирательного права при тайном голосовании334. Провозглашался демократический принцип: судьи независимы и подчиняются только закону, что несколько усилило гарантии против необоснованных смещений судей местными властями. Закон гласил, что судьи и народные заседатели могут быть освобождены от должности досрочно только по отзыву избирателей или по приговору суда. Для возбуждения уголовного дела против народного судьи требовалась санкция прокурора.

Однако провозглашенная независимость ограничивалась рядом моментов: краткими сроками полномочий (для народных судей - 3, для членов остальных судов — 5 лет), правом их отзыва избирателями, жестким контролем за их деятельностью прокуратурой и Верховным судом (имевшим право внести протест на приговор или решение любого суда). Формально судьи получали большую автономность от местных органов власти, но практически все они были членами ВКП(б), и партийные органы все же могли влиять на их решения.

Помимо этого, сохранялся прежний принцип набора кадров по партийным каналам (кандидатов для голосования утверждали по-прежнему местные партийные органы), образовательный ценз также не был обязательным, хотя и стал желательным условием: новые кадры должны были получать юридическое образование в процессе работы в органах юстиции. В результате, ряды региональных органов юстиции вновь пополнили преимущественно молодые партийцы, впервые выдвинутые на ответственную судебную работу, с низким образовательным уровнем.

В 1934–1938 гг. практически ничего не было сделано и для устранения одной из основных причин текучести кадров: низкой оплаты труда судебно-прокурорских работников. Таким образом, к концу исследуемого периода общесоюзная программа создания стабильных юридических кадров, формирования корпуса образованных и профессионально ориентированных юристов, лишь начала реализовываться, причем она стала еще более трудноосуществимой после чисток юридического аппарата 1937–1938 гг., и могла принести ощутимые результаты при применении более действенных мер спустя продолжительное время. Однако вектор кадровой политики, заданный в 1934 г., сохранялся на протяжении последующих десятилетий.

Подводя итоги, нужно отметить, что осуществление центральных директив об изменении кадровой политики могло быть в полной мере реализовано только при заинтересованности в том местных властей. Однако местные партийные органы не оказывали ощутимой поддержки руководству региональных судебных органов в проведении политики по улучшению квалификации кадров (потому она не могла дать значительного результата). Парторганы на деле не были заинтересованы в повышении профессионализма работников юстиции. Реально осуществлялось лишь усиление судебных органов членами ВКП(б), для которых выполнение партийных задач было бы важнее интересов правосудия.

При этом центральные власти сами создали такую ситуацию, когда местный аппарат юстиции был более зависим от местных партийных органов, чем от далеких вышестоящих судебных ведомств: от налаженности отношений с местными органами власти зависело материальное обеспечение бюджетными средствами (а значит, условия работы и удовлетворение жизненных потребностей), возможность получения высокой должности вне сферы органов юстиции (в области госуправления), а порою свобода и жизнь. Эти обстоятельства объясняли, почему местные партийные органы использовали судебно-прокурорский аппарат как своих работников, каким образом могли воздействовать на поведение и позиции судей.

Новая кадровая политика, начавшая реализовываться с 1934 г., была призвана ограничить влияние региональных органов власти на судебно-прокурорских работников. Была поставлена задача создания аппарата юристов, относительно независимых от местного влияния и беспрекословно выполняющих директивы центра. Последнее утверждение объясняется еще одним важным обстоятельством.

В период 1918–1938 гг., в результате анализа работы региональных органов юстиции, на центральном уровне произошла переоценка степени важности кадрового состава для осуществления нужной судебной политики. Первоначальная большевистская установка на заполнение органов юстиции политическими работниками-непрофессионалами (рабочими от станка и крестьянами от сохи), не оправдала себя. Судьи из народа, не обладавшие достаточными юридическими знаниями, либо проводили слишком «мягкую» судебную политику, не отвечавшую задачам партии, либо допускали перегибы и злоупотребления. Не могли они также обеспечить эффективность и справедливость судопроизводства. Поведение подавляющего числа юридических работников не соответствовало представлениям о моральном облике вершителя советского правосудия. Во-первых, это подрывало доверие к суду со стороны населения. Во вторых, действия судей-непрофессионалов были слишком непредсказуемыми, многие из них проявляли независимость в поступках и во взглядах, они не могли обеспечить последовательное проведение директив в жизнь, и значительно смягчали удар репрессивной политики (что будет рассмотрено во второй главе).

В силу этих обстоятельств, к 1934 г. высшее партийное и судебное руководство пришло к мысли о необходимости отказаться от любительского правосудия и создать профессиональную юстицию. Ожидаемые преимущества последней были в том, что специально подготовленные кадры будут заинтересованы делать карьеру на судебном поприще, текучесть будет минимальна, и будет сформирован стабильный аппарат конформистски настроенных юристов. Действия лояльного и покладистого контингента судей будут подконтрольны и предсказуемы, и слаженная судебная система будет способна своевременно и в точности выполнять любые государственные задачи. Именно эта концепция кадровой политики реализовывалась и после 1938 г.


Глава 2. Деятельность советских судебных органов в Среднем Зауралье (1918 –1938 гг.)

§2.1 Судопроизводство в годы гражданской войны

Советское судопроизводство базировалось на специфических, свойственных только большевистскому праву принципах. В законоположениях признавалось применение таких универсальных демократических принципов, как гласность, состязательность судебного процесса, право обвиняемого на защиту и т. п. Однако ключевыми принципами были провозглашены иные, совершенно новые: уменьшение роли судебного профессионализма, вторжение в судопроизводство социальных и политических мотивов, сближение судебной и властно-управленческой деятельности. Применение этого на практике ограничивало те демократические судебные принципы, которые принимались большевиками, и полностью исключало самостоятельность и независимость судов и судей.

Основной отличительной чертой советского судопроизводства был классовый принцип, который предполагал разные меры судебного воздействия за одно и то же преступление к представителям разных классов. К лицам пролетарского происхождения предписывалось применять преимущественно профилактическо-воспитательные меры, тогда как к чуждым советской власти слоям – жесткие карательные репрессии. Так, в циркуляре «Об ослаблении репрессий по отношению к крестьянам и об усилении таковых к лицам буржуазного происхождения» от 2 марта 1920 г. указывалось, что борьба с бывшими торговцами, офицерами, интеллигентами и членами враждебных советской власти партий «в отличие от мер репрессий в отношении крестьян и рабочих, должна быть суровой и ударной»335. Это изначально закладывало возможность вынесения субъективных и несправедливых приговоров и развязывания широких судебных репрессий на классовой почве.

Еще одной отличительной чертой большевистского судопроизводства стали принципы аналогии и усмотрения. Принцип аналогии, с одной стороны, был способом восполнения пробела в законодательстве, когда при отсутствии в законе конкретной нормы, разрешающей тот или иной казус, можно было решать его по аналогии с другим сходным казусом. С другой стороны, он позволял вольно пользоваться принципом усмотрения – то есть свободно толковать нормы права и применять те меры наказания, которые судья считал целесообразными.

В течение 1918–1922 гг., когда еще не были определены и законодательно оформлены нормы нового права, классовому подходу придавалось особенно большое значение. Революционную законность должны были проводить судьи, обладавшие «революционной совестью», на основе «социалистического правосознания»336. Вот почему региональными органами юстиции придавалось такое большое значение подбору судебных работников по классовому принципу. Тюменский губюстотдел давал некоторые разъяснения и рекомендации по вопросам судебной практики, но при решении конкретных дел судьям приходилось руководствоваться исключительно «обстоятельствами дела и велением революционной совести». Это подразумевало, что судьи не были стеснены никакими формальностями, и могли по своему убеждению определять меры наказания, а также выносить решение об условности или полном освобождении обвиняемого от ответственности. Таким образом, принятие тех или иных судебных решений целиком и полностью зависело от "революционно воспитанной совести" конкретного судьи. Если учесть, что у каждого судьи было свое представление о революционной целесообразности и личные понятия о справедливости, вспомнить уровень образованности судей, прибавить конкретные субъективные обстоятельства (к примеру, моральные установки отдельного судьи), и принять во внимание, что на местах зачастую даже не было судебных декретов и положений, дающих общие рекомендации (а те, что были, судьи могли вольно истолковывать), то можно представить, как осуществлялось правосудие в советском и, в том числе, в региональном суде.

Однако народные суды и революционный трибунал Среднего Зауралья в 1918–1921 гг. проявили в применении классового принципа в судопроизводстве значительную специфику. Поскольку в этот период большинство судей Среднего Зауралья были вчерашними крестьянами, как правило малограмотными, в основном беспартийными и далекими от политики, их «революционное правосознание» было своеобразным. Кроме того, они не имели практически никакого представления о формах и методах ведения судопроизводства. Неудовлетворительный кадровый состав и проблемы финансирования региональных органов юстиции приводили на практике к целому ряду недопустимых нарушений и упущений в деятельности народных судов.

В народных судах среднего Зауралья судопроизводство осуществлялось следующим образом. Предварительное следствие проводили следственная комиссия, милиция или сами судьи. Необходимость проводить следствие, иногда за несколько верст от камеры народного суда, отвлекала надолго судью от непосредственного разбора дел. Случалось, что дела, законченные следствием, оставались лежать без движения несколько месяцев337.

Судебный процесс изобиловал множеством ошибок. Нередко народные суды посылали для разбора в губЧК и ревтрибуналы маловажные дела, не подлежащие разбору последних, в результате дела возвращались обратно338. Это происходило потому, что многие народные судьи и следователи попросту были не знакомы с подсудностью дел, подлежащих разбору в разных судебных учреждениях. Более того, судьи не могли отличить гражданских дел от уголовных - уголовные дела слушались как гражданские и наоборот. В судебных терминах и названиях было полное смешение - решения назывались приговорами, ответчик - обвиняемым и т. д. Протоколы судебных заседаний велись крайне неряшливо. Они были не подшиты, не пронумерованы, без протоколов обыска, без определенного заключения.

Еще большая хаотичность имела место в определении сущности дела. Зачастую слушались дела, по которым произведено было только одно дознание и притом неудачное, не выясняющее совершенно дело, и суд не находил нужным обратить дело к доследованию. Стороны в большинстве случаев не опрашивались, или опросы не выясняли в полной мере обстоятельств дела. По гражданским делам суды присуждали то, чего сторона совершенно не просила, ни в исковом своем заявлении, ни во время слушания339. Зачастую лица, вызванные в суд в качестве свидетелей или потерпевших, привлекались на этом же заседании в качестве обвиняемых в том или ином преступлении, при чем им не предоставляли право объяснений, и тут же выносили против них обвинительные приговоры (тогда как в таких случаях этим лицам нужно было выдавать особое постановление о привлечении к суду и заседание должно было откладываться, чтобы дать время обвиняемым доказать свою невиновность)340. Ведение судопроизводства народных судов мало чем отличалось от разбора дел в упраздненных крестьянских волостных судах341.

Несмотря на такие провозглашенные принципы, как состязательность процесса и право обвиняемого на защиту, они постоянно нарушались. Допущение к участию в заседании защитника всецело зависело от народного суда, который учитывал характер дела и личность обвиняемого. Теоретически до 1922 г. защиту в суде могли выполнять на общественных началах все граждане, пользовавшиеся гражданскими правами и способные выполнять эту обязанность, по спискам исполкомов местных Советов. В качестве представителей сторон в гражданском процессе по законодательству допускались также близкие родственники или консультанты и представители советских учреждений. На деле подобные попытки оказывать помощь по защите и обвинению всячески пресекались, и эти функции в суде могли осуществлять только члены Коллегии либо назначенные судом правозаступники.

По правилам, если в деле участвовал обвинитель или о защите просил обвиняемый, находящийся под стражей, участие защитника было обязательным. На деле это правило соблюдалось очень редко. Лицо, желавшее иметь на суде представителя своих интересов, должно было обратиться с просьбой по этому вопросу в Совет коллегии защитников. Ознакомившись с существом дела, последний мог отказать в удовлетворении ходатайства о назначении представителя. Постановление Коллегии могло быть обжаловано в суд, разбиравший дело. Но это требовало дополнительных затрат времени и сил, да и не обязательно вело к изменению решения совета Коллегии. Наличие защитника, как правило, не меняло сколько-нибудь значительно ход судебного разбирательства.

Защита на суде была поставлена так, чтобы на первом плане у защитника всегда стояли «интересы правосудия, и уже затем только интересы подзащитного»342. Защитник не должен был прилагать все усилия к тому, чтобы способствовать оправданию подсудимого. Вообще задачей правозаступника на суде являлось только «...выяснение и группировка данных дела, служащих к обвинению или к оправданию подсудимого, смотря по тому, является ли он защитником или обвинителем»343. Случались парадоксальные ситуации, когда одному правозаступнику нужно было защищать сразу двух обвиняемых, один из которых оговорил другого. Защитник, руководствуясь видимо прежней профессиональной этикой, отказался делать это, получил строгий выговор и рекомендации Коллегии заступников, что в такой ситуации надлежало не вставать на сторону ни одного из них, а осветить все обстоятельства и «...представить вниманию суда то, что может служить в пользу каждого из них в отдельности, при чем и относительно оговора защитник обязан представить суду свое обоснованное мнение, которое помогло бы сделать тот или иной окончательный вывод...»344. В этой ситуации защитник не смог бы проявить достаточной объективности и должен был взять на себя в какой-то мере функции судьи.

Таким образом, то обстоятельство, что правозаступники были такими же чиновниками, как и судьи, и получали жалование от государства, приводило к тому, что они могли равнодушно взирать на процесс, т. к. не были заинтересованы в исходе дела. Это также давало возможность манипулировать защитником (если надо было прийти к тому или иному результату процесса). На практике большинство дел в народных судах Среднего Зауралья слушалось без участия защиты и обвинения.

В кассационный суд подавалось множество жалоб о том, что судья во время судебного разбирательства тормозил защиту, не учитывал многих факторов и обстоятельств дела, не запрашивал необходимых документов, не вызывал нужных свидетелей или не давал им достаточно высказаться. Были случаи жалоб на пристрастность судей, затягивание дела в интересах ответчика, оскорбления защитников и подсудимых345.

Лишение свободы суд применял неразборчиво, не считаясь совершенно как с характером преступного деяния, так и с личностью преступника. Нередко это объяснялось небрежным отношением и желанием поскорее сбыть с рук лишнее дело. Иногда осужденному не давали возможности обжаловать приговор, сразу заключая его под стражу (что нарушало ст. 78 Положения о народном суде, запрещавшую приводить приговор в исполнение до истечения срока на его обжалование)346.

Исполнение приговоров народных судов по уголовным делам поручалось непосредственно милиции, а решений по гражданским делам - судебным исполнителям. Но исполнители имели возможность выезжать только в ближайшие волости, иногда на предоставленной истцами лошади (по их желанию для ускорения дела), и такие поездки в 30-50 верст и обратно занимали порою дня по три. Поездки в более дальние уголки уезда совершать не удавалось. Кроме того, судебные исполнители занимались канцелярским трудом по утрам и вечерам. В эти же часы был прием посетителей по служебным делам. В тех местах, где судебные исполнители не могли из-за огромной территории участка, им порученного, или за неимением средств на разъезды лично привести приговоры в исполнение, исполнительные листы направлялись к исполнению участковым начальникам милиции, с детальным изложением порядка исполнения по каждому делу. Последние перепоручали это волостным малограмотным и малоопытным милиционерам, и исполнение дел иногда затягивалось на год и более.

Имели место и взятки, но они редко давались в денежном эквиваленте, и став известными, такие факты быстро пресекались347. Намного большее распространение получили неконтролируемые взятки вещами и продуктами питания (преимущественно самогоном). Имели место многочисленные случаи, когда подсудимые приглашали к себе на квартиры судей либо приходили в камеры народного суда, где совместно распивались спиртные напитки (об этом, как правило, знали граждане соответствующего населенного пункта). Распространенное пьянство среди судей также подтверждает эту форму взятки, т. к. на свою крайне низкую зарплату судьи не смогли бы регулярно покупать спиртное. Причем во взятках были заинтересованы обе стороны: для судей это было дополнительным источником дохода, с помощью которого они порою только и могли выжить, а взяткодателей это избавляло от судебной волокиты и гарантировало нужное решение по делу.

Губернский отдел юстиции был в курсе всех этих проблем. Периодически проводились ревизии отдельных участков народных судов, в ходе которых пересматривалась справедливость решений и приговоров законченных дел. Ревизию осуществлял уполномоченный губюстотдела, а позднее губсуда по уезду348. При ревизиях обнаруживались такие нарушения, как: невручение повесток свидетелям и обвиняемым, и в следствие того, вынос заочных приговоров; осуждение не только обвиняемого, но и потерпевшего; прекращение уголовного дела за неявкой сторон; нарушения формальностей судопроизводства (например, решение дела без письменных документов о купле-продаже имущества), явная незаконность приговора и т. п.349

Обнаруживая подобные нарушения, губюстотдел часто решал отозвать целый ряд народных судей, как «не соответствующих своему назначению»350. Но, как правило лиц, допускавших серьезные судебные ошибки, а иногда и совершавших должностные правонарушения, за отсутствием замены, наказывали мягче, чем это требовалось по закону, ограничиваясь лишь порицанием или временным отстранением от должности351.

Складывается впечатление, что случаев намеренной халатности со стороны народных судей и следователей было сравнительно мало. Большинство из них относилось к возложенным на них обязанностям с должным вниманием и старанием, на сколько у них хватало на это сил, разумения и знаний. Судить их строго не приходится, потому что для подавляющего большинства из них судебное дело было новым, и до проведения ревизий они не могли замечать свои недочеты и погрешности в ведении судебных разбирательств.

Судопроизводство в Тюменском ревтрибунале существенно отличалось от принятого в народных судах. Во-первых, отличался сам состав трибунала. Он избирался губисполкомом в составе председателя и двух членов. Народные заседатели в нем не участвовали. Во-вторых, судебный процесс был упрощен: отменялась состязательность, в результате чего официальные обвинители и защитники отсутствовали. Роль обвинителя выполнял непосредственно трибунал, а защитника – сам подсудимый.

Судебные заседания назначались от одного до трех раз в неделю. Ревтрибунал в распорядительном закрытом заседании рассматривал дела, поступившие от следственной комиссии, и если находил их достаточно доследованным и соглашался с заключительным актом, назначал дело к гласному слушанию. Однако малочисленный состав трибунала (председатель и два члена, не считая небольшой канцелярии) не мог справиться с огромным количеством дел. Осложняла работу слабая подготовка следователей, не всегда качественно готовивших материалы к суду.

Кроме этого, трибуналу приходилось периодически выезжать в уезды, чтобы рассмотреть накопившиеся там дела. К примеру, когда выездная сессия Тюменского губревтрибунала, в составе председателя и члена трибунала, не могла долго выехать из Ишима, в регионе деятельность трибунала была парализована более чем на месяц352. Без председателя Н. И. Иванова, отвлекавшегося также на выполнение обязанностей, связанных с другими должностями, заседания не проводили.

В результате материалы накапливались годами: так, в 1920 г. в трибунал поступило 487 дел, а было разобрано лишь 88353. Период с 1921 г. до 1 мая 1922 г. отличался самым медленным темпом прохождения дел. Это было связано с авторитарной политикой возглавлявшего его на тот момент председателя Перетягина. Заседания проводились редко, разбирались на них лишь дела мелкого характера; крупные же дела, имеющие большое общественное значение, к обсуждению не назначались или слушались с большим запозданием, когда их актуальность значительно утрачивалась.

Среди дел, проходивших через ревтрибунал в 1919–1920 гг. преобладали так называемые «исторические» дела по преступлениям, совершенным против советской власти во время колчаковского правления на территории губернии354. Наиболее опасным деянием считалось сотрудничество с «белой» властью, в частности добровольная служба милиционерами, стражниками и т. п., а также выдачи советских работников, коммунистов или сочувствующих им (сознательные, а в большинстве случаев вызванные угрозами и приказами). Несколько дел касалось убийства или участия в групповом расстреле советских работников, что предполагало для обвиняемых смертную казнь. Один человек обвинялся в участии в следственной комиссии Колчака, за что и был приговорен к восьми годам заключения с зачетом в заложники первой категории. Встречались дела, обвиненные по которым бежали с белой армией, и не вернулись. Нередко основу дела составляло сведение личных счетов за обиды, нанесенные во время Колчака. Граждане попросту оговаривали друг друга, давая лживые показания и представляя ложных свидетелей. В одном таком случае, по выяснению этого обстоятельства, подсудимый был оправдан, а истец приговорен к расстрелу. В целом, при рассмотрении дел о сотрудничестве с «белой» властью, применялась презумпция виновности, и под суд могли попасть все граждане, прибывшие в Тюмень после 1 октября 1919 г. со стороны Омска и других мест, находящихся за линией фронта Красной армии (то же касалось всех бывших офицеров колчаковской армии, чиновников и железнодорожников, даже если они уже находились на советской службе).

На втором месте стояли дела по агитации против советской власти. По этой категории контрреволюционных дел проходила масса людей, попавших под суд достаточно случайно. Как контрреволюционный акт рассматривалось, к примеру, срывание расклеенных в публичных местах плакатов, воззваний, газет советской власти, или распускание слухов, расцененных как антисоветские. Совершившие это судились ревтрибуналом и могли быть приговорены к принудительным работам или заключению в концентрационный лагерь.

Спекулятивных дел в это время в ревтрибунале не разбиралось - в губернии были лишь единичные случаи, рассматриваемые народными судами. Крупных должностных преступлений также не было, а мелкие передавались местным народным судьям.

Ревтрибуналом должны были рассматриваться следующие должностные преступления: случаи халатности, злоупотребления или неточного исполнения распоряжений губернской власти ответственными работниками. Так же жестко каралось невыполнение многочисленных повинностей для населения. Противодействие, самовольное оставление работы или уклонение от трудовой, дровяной или гужевой повинности рассматривалось как дезертирство. В данный период дел, связанных с дезертирством, возникало большинство. Эти дела с середины 1920 г. рассматривались в отделении губревтрибунала при губкомдезертире355.

Поскольку ревтрибунал создавался как особый орган для подавления «классовых врагов», членам трибунала предписывалось применять к обвиняемым «суровые и неуклонные репрессии»356 и особенно жестко - «классовый подход»: миловать тех, кто был «пролетарского происхождения», и жестоко карать других. Между тем, многие решения Тюменского трибунала противоречили директивам и отличались продуманностью и относительной гуманностью. Отмечая, что в трибунале были преимущественно мелкие дела, председатель запрашивал центр, нельзя ли, учитывая местные условия, смягчать санкции. К примеру, в ревтрибунале имелось множество дел о неодобрительном высказывании крестьян о советской власти. Указывая на их невежество, Н. И. Иванов считал, что «…лучше бы было передать такие дела в народный суд, в крайнем случае подержать крестьян немного в исправдоме, толково объяснив им при этом плюсы советской власти»357. Что же касается пьянства среди должностных лиц, которое должно было жестоко караться, он отмечал, что «…здесь это обычная практика, даже среди милиции, и должностные лица этим не дискредитируют власть, т. к. население не видит в этом преступления, да и престижа советской власти у него нет…»358 (так что, собственно, его и не подорвешь).

В целом создается впечатление об определенной мягкости выносимых приговоров. Руководствуясь «революционной совестью», члены ревтрибунала учитывали и неграмотность обвиняемых, и местные обычаи. С момента образования губревтрибунала до конца 1920 г. на гласном суде было разобрано 102 дела. По ним на срок свыше 10 лет было приговорено 3 человека, от 5 до 10 лет - 34, от 1 года до 5 лет - 15, вынесено различных мелких наказаний, в т. ч. условных, без заключения под стражу - 65, оправдано 46 человек. Кроме того, 4 человек трибунал присудил к заключению под стражу с исполнением общественно-принудительных работ на неопределенный срок: «до окончания гражданской войны» и «до укрепления советской власти»359. Когда в итоге были освобождены эти осужденные лица, установить не удалось. За 1919–1920 гг. к расстрелу было приговорено только 2 человека, при том эти дела были отправлены на утверждение в Кассационный трибунал ВЦИК, где находились больше года360.

Относительное ужесточение карательной политики Тюменского губернского трибунала было связано с крестьянским восстанием 1921 г. и проведением продналоговой кампании 1921 г.

С марта по июль 1921 г. в распоряжении частей Красной армии, брошенных на подавление восстания на Тавдинском и Тобольском н правлениях, действовала сессия Тюменского губтрибунала. За 3 месяца ее работы было заслушано 70 дел361, из которых 62 дела носили «бандитско-вооруженный» характер, 8 дел составляли военные преступления, совершенные красноармейцами (3 дела из 70 было прекращено). Следствие и суд по этим делам вели одни и те же члены трибунала.

По 67 делам привлекалось 128 человек. Из них было оправдано 7, условно осуждено 19, к принудительным работам с содержанием под стражей приговорено: на 1 год – 15 чел., 2 г. – 4 ч., 3 г. – 14 ч., 5 лет – 37 ч. К расстрелу были приговорены 32 человека, из них 12 человек по разным причинам расстреляны не были (замена расстрела 5 годами лишения свободы по кассации, бегство). Приговор был приведен в исполнение в отношении 20 человек362.

На освобожденных от повстанцев территориях дела против мятежников в основном заводили ЧК, (либо другие органы, передававшие дела в ЧК). Губернский ЧК либо самостоятельно выносил приговоры по делам, либо передавал в трибунал для гласного слушания (поступление дел из ГубЧК увеличилось в ноябре-декабре 1921 г, в связи с ограничением подсудности ЧК)363.

С осени 1921 г. губтрибунал был призван активно содействовать проведению продналоговой кампании 1921 г. В соответствии с центральной реформой трибуналов, он стал подразделяться на основной, военный, налоговый и выездной отделы для разбора дел в уездах. Как было отмечено выше, деление на отделы было фиктивным, т. к. не было обеспеченно необходимым количеством работников. Налоговый отдел, имевший партийное задание быстро и сурово карать неплательщиков натурального налога, только принимал решенные дела и передавал их для обжалования в Верховный трибунал.

Выездные сессии по продналогу были наспех сформированы в августе - сентябре 1921 г. и действовали с октября 1921 г. В состав сессий приходилось включать членов из местных уездных советских работников, не входивших в штат трибунала. Эти временные члены, как люди совершенно незнакомые со спецификой работы, не могли эффективно выполнять судебные функции, и дела решались не так, как если бы их разбирали штатные сотрудники ревтрибунала. Перед отправкой члены сессий получили лишь краткие инструкции по форме ведения заседания и протоколов, в отношении же следствия и подсудности им не было дано никаких указаний. Потому в ходе работы у них постоянно возникали затруднения в отношении того или иного вопроса и они обращались за разъяснениями в налоговый отдел губревтрибунала посредством телеграмм (однако, поскольку налоговые сессии передвигались быстро, налоговый отдел не всегда успевал оперативно руководить их действиями).

В результате такой работы выездными сессиями были допущены перегибы. В силу незнания центральных директив о продналоге, за невыполнение налоговых обязательств крестьян приговаривали к расстрелу (на что у сессий не было полномочий), к конфискации всего имущества и инвентаря при одновременном оставлении за крестьянином надела земли (что лишало его возможности ее обрабатывать), а также допускали множество других дефектов, нарушавших те или иные указания центра.

Всего на территории Среднего Зауралья действовало 8 налоговых сессий (в каждом уезде региона, при чем в Ишимском уезде работало 3 сессии, а в Ялуторовском - 2). С начала работы сессий по февраль 1922 г. от всех сессий поступило 162 дела, по которым привлекалось 1883 человека (из них 155 дел – 1869 человек привлечены за неуплату продналога и 7 дел – 14 человек – за бездействие по сбору продналога).

В отношении подавляющей части остальных заключенных были вынесены условные приговоры, которые предполагали конфискацию скота или аресты в том случае, если в течение определенного времени не будет выполнен налог. При выплате налога судимость снималась.

К конфискации было приговорено 137 человек (т. е. 7,27 % от количества привлеченных). К лишению свободы было приговорено 68 человек (3,6 %), в том числе к 6 месяцам - 13 чел., к 1,5-2 годам – 30 чел., до 3 лет  - 3 чел., до 5 лет – 12 чел., к расстрелу были присуждены 5 чел. (0,26%)364. Такое незначительное число лиц, присужденных к реальному наказанию по отношению к количеству осужденных, ярко демонстрировало то, что целью продналоговых сессий было принуждение крестьян к выплате продналога и одновременно запугивание крестьянства возможным применением более жестких репрессий в случае дальнейшего невыполнения ими гособязательств. Однако даже эти результаты работы были пересмотрены Верховным трибуналом: в силу декрета СНК от 15 июля 1921 г. «Об ответственности за нарушение декрета о натуральных налогах» и инструкции Верхтрибунала от 3 октября 1921 г., категорически запрещалось применение расстрела по налоговым делам, соответственно расстрельные приговоры Тюменской продналоговой сессии в отношении 5 человек были отменены. Также были пересмотрены приговоры в отношении конфискации инвентаря и скота при оставлении надела земли, как нецелесообразная мера в условиях центральной директивы об увеличении посевных площадей365. Тем не менее, эффект от действия выездных сессий несомненно был и способствовал выполнению крестьянами сельхозналога.

Всего, за 1921 г. в Тюменский губревтрибунал поступило 595 дел, из которых было прекращено 185 дел, отправлено на доследование – 86, осталось на 1922 г. – 86. Рассмотрено в открытом судебном заседании было лишь 143 дела. Преобладали дела по налоговому отделу: 77 дел – 53,8% (видимо, без учета деятельности продналоговых сессий, либо это то число дел, которое было оставлено в силе Верховным трибуналом после пересмотра). Дела контрреволюционного характера составляли 21,6 % (т. е. 31 дело, вероятно без учета выездной сессии трибунала, передвигавшейся с военными частями по местам подавления восстания). По первым двум категориям дел привлекались исключительно крестьяне. Третью категорию дел составляли должностные преступления – 22 дела (15,8%), привлекались по ним исключительно советские работники. 7 % приходилось на преступления военного характера (10 дел), и 1,3 % - на уголовные дела (3 дела).

По всем 143 делам привлекалось 891 чел., из них оправдано 162, осуждено 729 чел. (43,3% осужденных приходилось на налоговый отдел). Из 729 чел. условно: 411 чел. (т. е. 56,4%), до 6 месяцев – 16 чел, до 1 года – 9 чел., до 2 лет – 24 чел., до 3 лет – 33 чел, до 5 лет – 74 чел., к принудительным работам без ареста, имущественным взысканиям, выговорам и порицаниям – 149, к расстрелу – 12 (1,65%). Помимо этого, 128 человек были осуждены выездной сессией (вероятно, на фронты восстания).

По амнистии к очередной годовщине Октябрьской революции из 729 осужденных были освобождены от наказания 41 чел, а в отношении 77 человек сроки были сокращены. Учитывая условные сроки наказания, отбывало реальное наказание менее 40% привлеченных к суду Тюменского ревтрибунала366.

Также по амнистии расстрел был заменен 5-ю годами лишения свободы в отношении 14 человек. Напомним, что отделами трибунала, как указывалось выше, к расстрелу было приговорено 12 человек. Как указывалось выше, из 32 человек, приговоренных к расстрелу выездными военными сессиями, 12 не были расстреляны по разным причинам, но нет точного числа лиц, которым приговор был отменен Верховным трибуналом, и потому не возможно сказать, к какому количеству человек из 12 было применено смягчение приговора. Тем не менее, расстрелов, приведенных в исполнение по приговору ревтрибунала в 1921 г., было незначительное количество, и это в условиях крестьянского восстания в регионе!

В целом, приговоры Тюменского ревтрибунала этого периода отличались «мягкостью» по отношению к лицам пролетарского и крестьянского происхождения (дел в отношении которых возникало подавляющее большинство). В качестве смягчающих обстоятельств в приговорах по контрреволюционным делам значилось следующее: «… принимая во внимание темноту обвиняемых и невежество, которое произошло по вине царского правительства… а также считаясь с экономическими обстоятельствами страны и психологией крестьянства, трибунал нашел возможным применить к ним меру снисхождения»; «принимая во внимание их несознательность… а также считаясь с недородом хлеба в их местности, что заключение под стражу повлечет за собой голодание их детей…» и т. п.367

Однако такие же мягкие меры наказания применялись трибуналом к «классово-близким» и по уголовным делам: учитывалось, к примеру, что обвиняемый «бедняк, крестьянин, что страдал за советскую власть при Колчаке и при бандитах…и был втянут на воровство по несознанию как неграмотный…»368.

Необходимо отметить, что Тюменский губернский ревтрибунал пользовался определенным доверием граждан, о чем свидетельствуют, например, такие факты, что в трибунал нередко приходили граждане с устными или письменными заявлениями на неправильные действия должностных лиц, заявляя устно, что нигде не могут найти защиты и правосудия369. Однако возможности трибунала в этом отношении были ограничены.

Не смотря на то, что губревтрибунал был уполномочен рассматривать дела по должностным преступлениям, на практике ревтрибунал и нарсуды не могли вести независимое следствие и выносить окончательные приговоры по делам по обвинению членов РКП(б). По постановлению губернского партийного комитета, все дела членов партии уголовного характера, такие как пьянство, преступления по должности и т. п., рассматривались в судебных органах губернии под контролем специальных партийных следователей. По окончанию дела приговоры передавались в партийный суд при Тюменской губернской партийной школе, на предмет утверждения приговора и возможного исключения из партии приговоренного. Ни один член партии не мог быть арестован без ведома и санкции на то губпарткомитета. Иногда Тюменский губком РКП(б), рассмотрев то или иное дело, постановлял не придавать его гласному суду и изъять из производства ревтрибунала370. Таким образом, действовавшие специальные судебные комиссии для отдельных слоев или групп граждан были проявлением принципа вторжения в судопроизводство социальных и политических мотивов, а решения парткомов являлись обязательной директивой для судов и ревтрибунала371.

Однако иногда губернский трибунал все же проводил показательные процессы по преступлениям ответственных лиц. Так, в феврале 1921 г. (когда уже вспыхнул мятеж), Тюменский губревтрибунал провел показательный процесс над группой продработников под руководством Лабериса (по другим данным Лауриса), взыскивавшей с крестьян продналог «грабительскими методами». Показательно то, что продработников долгое время не удавалось привлечь к судебной ответственности, несмотря на жалобы на их незаконные действия (от ячеек РКП(б), волисполкомов, сельсоветов). Эти продработники продолжали свою деятельность под защитой Губернского продовольственного комитета.

В результате, они были осуждены за «изнасилование, грабежи, рукоприкладство, глумление, самосуд над крестьянами при проведении продразверстки»372. Пятеро из них было приговорено к расстрелу, приговор был утвержден Сибревкомом и лично В. И. Лениным. Однако расстрелян был лишь Лаберис. Остальным карателям, благодаря стараниям Тюменского губкома, Президиум ВЦИК заменил смертную казнь 5-ю годами заключения373. Этот и множество других примеров показывают, что местные несудебные органы вмешивались в действие судов и могли влиять на изменение приговоров.

Позднее, на основании постановления ВЦИК от 24 ноября 1923 г., была создана Особая губернская комиссия по освобождению от наказания беднейшего трудового крестьянства и семей красноармейцев, осужденных за мелкие правонарушения. Все это создавало своеобразную «сословность» суда, что нарушало демократический судебный принцип равенства всех перед судом. Подобный порядок расшатывал законность, затруднял привлечение к суду за произвол, бюрократизм, волокиту, незаконные ревизии и другие преступления коммунистов, работавших в местных органах.

В целом, за период с 1919 г. по начало 1922 г. работа Тюменского ревтрибунала, несмотря на социально-политическую обстановку в губернии, протекала довольно вяло. В трибунале накапливалась масса нерешенных дел, чему также способствовала начавшаяся ликвидация органов ВЧК. Перегруженность делами, переданными из ЧК (часто неоконченными и неоформленными), была слишком велика: обилие дел фактически дезорганизовало текущую повседневную работу трибунала. Кроме того, чуть ли не 80% дел нужно было рассматривать в уездах, но на организацию такого количества выездных сессий не было средств и достаточного количества работников. По ряду объективных и субъективных причин часть директив и распоряжений центра не исполнялись Тюменским губернским трибуналом, не смотря на специальные указания Верхтрибунала о недопустимости такого положения дел374. При этом присланные из центра инструкторы не могли сколько-нибудь значительно исправить положение дел. Так, временно исполнявший обязанности председателя ревтрибунала в начале 1922 г. И. Пантелеев в докладе о деятельности Тюменского ревтриба просил Верхтрибунал: «Меня… прошу отозвать опять в Москву через ЦК РКП(б), ибо при таких условиях, как здесь в Тюмени, я еще нигде не работал, и мое рабочее сердце и характер переварить не могут, как это не проводить распоряжений центра в жизнь или проводить год спустя, когда политика уже в корне изменилась и метод уже не годен…»375.

Приговоры по множеству дел, проведенных Тюменским ревтрибуналом, отменялись по кассации или в надзорном порядке Верховным трибуналом по причинам «недостаточно определенного существа преступных деяний, вмененных обвиняемым», по «абсолютно неконкретизированному обвинению в восстании против соввласти», по применению не существовавшей первомайской амнистии, по «несостоятельности приговора», по нарушению ряда процессуальных норм и циркуляров центра376. Впрочем, случаи, когда Верховный трибунал настаивал на ужесточении приговоров, были крайне редкими, как правило, все ограничивалось переквалификацией преступлений и уточнением вида наказания.

Вышеперечисленные проблемы и ряд обстоятельств в деятельности Тюменского губревтрибунала привели, в конечном счете, к утрате авторитета этого органа среди населения. Не смотря на снисхождение ревтрибунала к подавляющей массе обвиняемых по политическим делам, обществом отрицательно воспринималась такая же позиция трибунала по делам уголовным. Кроме того, граждане рассчитывали видеть в трибунале орган, реально защищающий от незаконных действий представителей власти, но вышеупомянутые жалобы на должностных лиц редко приводили к судебным разбирательствам и восстановлению справедливости. Пересмотр Верховным трибуналом необоснованных приговоров налоговых сессий трибунала о конфискации имущества также не восстановил справедливость: имущество конфисковывалось местными органами власти и к моменту отмены приговоров большая часть его была перераспределена или утрачена, множество крестьян не получили его назад377. Трибунал не соблюдал ряд процессуальных норм, в частности, принимал решение об условно-досрочном освобождении не в ходе гласного суда, а на закрытых распорядительных заседаниях. В результате у граждан складывалось мнение, что осужденные освобождаются откупным способом378. Население перестало воспринимать ревтрибунал как орган защиты пролетарско-крестьянских масс.

Работа народных судов также не была налажена в течение 1919–1921 гг. В результате сильнейшего голода 1921–1922 гг. в губернии крайне возросло количество уголовных преступлений, в основном имущественных - всякого рода краж (крупных и мелких). Народные суды губернии учитывали обстоятельства обвиняемых: часто отмечалось, что преступления совершены «в период действительной нужды по причине неурожая»379 в основном беднейшими крестьянами и рабочими. В соответствии с классовым подходом, а также учитывая крайнюю перегруженность тюрем, судьи зачастую проявляли неоправданную «мягкость» к лицам «пролетарского происхождения»: ограничивались вынесением порицания, выпускали на свободу «под честное слово» и широко применяли условное осуждение380. Кроме того, следствие и судебное разбирательство велось в течение многих месяцев. Часто случалось так, что то или иное лицо, задержанное с поличным или уличенное в краже, оставалось во время ведения судебного разбирательства на свободе, дело затягивалось и оканчивалось на суде нередко применением условного осуждения или подпадало под действие амнистии, и поэтому на деле обвиняемые никакого наказания за свой проступок не несли. В результате грабители, воры и погромщики чувствовали свою безнаказанность, а население – правовую незащищенность.

Меры народных судов в отношении уголовных преступников отрицательно воспринимались местным сообществом. Приспособившиеся выживать среди ссыльных, бродяг и иных элементов, бывших питательной почвой для распространения уголовной среды, жители Среднего Зауралья привыкли к жестким мерам расправ к тем, кто посягает на их имущество и жизнь. Даже год тюремного заключения был слишком ничтожным наказанием по понятиям сибирского крестьянина381, а условное наказание было мерой, совершенно непонятной обывателю (и воспринималось, как его отсутствие). Потому получали распространение самосуды граждан над задержанными и уличенными в краже продуктов питания. Конечно, на эту меру население шло из-за отчаяния и естественной злости, поскольку с кражей последних запасов продовольствия семьи потерпевших обрекались на голодовку. Но основной причиной было недоверие к суду, крайне медленно ведущему следствие и судебное разбирательство, а также применяющему слабые судебные репрессивные меры к ворам и погромщикам. Крестьяне, не видя применения реальных мер наказания преступников, начали прибегать к упрощенному способу палочного суда. Таким образом, неэффективное советское судопроизводство вело к озлоблению населения и к недоверию советскому суду. Народ говорил, что «правосудия нет, даже больше чем в прошлое время»382.

В заключение необходимо упомянуть еще и некоторые несудебные функции, выполнявшиеся судебной системой. Одной из обязанностей судебных органов стала антирелигиозная пропаганда. Губернскому отделу юстиции и губСНС было поручено проведение в жизнь декрета "Об отделении церкви от государства". В 1920 г. губюстотдел рассылал уездным бюро юстиции экземпляры журнала "Революция и церковь", брошюры "Советская власть и церковь" и "Почему падает вера и нарастает безверие". Эти издания предназначались для проведения судьями и следователями антирелигиозной пропаганды среди населения. Губюстотдел рекомендовал судебным работникам принимать более деятельное участие в культурно-просветительной работе и в правовом воспитании граждан. Так, губюст поручал убюстам наладить на местах чтение лекций в пасхальную неделю. Впрочем, подобные указания не всегда исполнялись, т. к. специальных лекторов не было, а рядовые работники были перегружены другой работой383.

Работники судебных органов по долгу службы также были обязаны заниматься популяризацией, пропагандой и разъяснением советских законов путем выступлений с докладами на собраниях трудящихся, участвовать в работе секций советов разных уровней, пресекать замеченные нарушения правовых актов, привлекать трудящихся к участию в борьбе за охрану общественного порядка.

Перед судом ставилась задача быть «первым и ближайшим советчиком местной власти (волисполкома и сельсовета), помогать рабочим и крестьянам разбираться в существе правоотношений при социализме»384. Суды должны были быть своеобразным агитационным аппаратом, разъяснявшим населению смысл как самих судов, так и различных законов. Региональные юристы (заведующий отдела юстиции, прокурор и другие) регулярно публиковали разъяснительные и пропагандистские материалы в местной прессе385.

При отделе юстиции служил специальный сотрудник, собиравший материалы о ходе работ судебных учреждений в губернии и снабжавший этой информацией местное отделение "Роста" для помещения в печати386. Почти в каждом номере местных газет помещались заметки "из зала суда" о наиболее интересных или важных делах. Иногда публика заранее приглашалась на те или иные показательные дела, разбираемые ревтрибуналом387. Однако неблагоприятная социально-политическая обстановка в губернии в купе с отсутствием условий для эффективной работы органов юстиции смазывали позитивное значение просветительской деятельности и она не принесла ощутимого результата.

В общем можно сказать, что низкая компетентность судей при отсутствии законодательной базы приводила к ряду отрицательных особенностей в ведении судопроизводства. Многие декларированные судебные принципы не исполнялись на практике, другие не соответствовали универсальным судебным принципам. Кроме того, судебным работникам пришлось выполнять множество несудебных функций, что порой отвлекало их от выполнения их прямых обязанностей.

В деятельности Тюменского ревтрибунала проявилась определенная специфика: даже в условиях гражданской войны и крестьянских волнений он не применял «суровые и неуклонные репрессии» к «классовым врагам» в полной мере. За период 1919–1921 гг. достоверно известно только об 21 расстрелянном по приговору губтрибунала. Часть карательных функций взял на себя губернский ЧК, а местный ревтрибунал проявлял себя скорее как орган «пролетарского снисхождения к исправившимся осужденным» (что соответствовало воспитательной задаче большевистского права).

Не смотря на то, что судьи и члены трибунала Тюменской губернии учитывали и неграмотность обвиняемых, и местные обычаи, ревтрибунал, как и народные суды, не стал в глазах населения губернии «органом защиты пролетариата». Медленное ведение дел и слабые судебные меры по общеуголовным делам делали судопроизводство неэффективным и вели к правовому нигилизму граждан.

§ 2.2 Правосудие в условиях новой экономической политики

Новая «нэповская законность» начала претворяться в жизнь с принятием в 1922–1923 гг. достаточно либеральных Уголовного388, Гражданского389 и процессуальных кодексов. Все принятые законы должны были обеспечивать физическим лицам (гражданам) и юридическим лицам определенный спектр прав и законное основание на судебную защиту. Однако права некоторых категорий граждан («нэпманов» и прочих «классово-чуждых» элементов) были ограничены законодательно: сохранялся классовый характер права. В изданных законах были определены рамки и пределы нэпа, некоторые положения законов закладывали легальную основу для развития в дальнейшем репрессий. В течение периода нэп в правовые акты вносились поправки и дополнения, постепенно ужесточавшие судебную политику. Уголовный кодекс 1926 г.390, который был введен в действие с 1 января 1927 г., уже содержал многие положения, закладывающие основу для дальнейшего развязывания судебных репрессий. Так, если по Уголовному кодексу 1922 г. предусматривалась высылка лиц, признанных по тем или иным критериям «социально опасными», то по Уголовному кодексу 1926 г. допускался их расстрел. Система судебных наказаний называлась «меры социальной защиты населения», при этом расстрел был высшей мерой социальной защиты населения (ВМСЗ). Система преступлений включала в себя преступления государственные, против порядка управления, хозяйственные, имущественные, воинские и др. Сохранялась дифференциация преступлений но степени их социально-экономической опасности, вводилось такое понятие, как «экономическая контрреволюция». Однако нарастание антиправовых тенденций происходило постепенно, и первые годы нэп стали временем реального соблюдения социалистической законности.

Приспособление органов юстиции Среднего Зауралья к новой правовой политике происходило долго и проблематично. Руководствовавшиеся до сих пор только революционной совестью, судебные работники должны были теперь перестроиться и начать работать с огромным количеством правовых актов. Развитие гражданского правооборота привело к тому, что количество гражданских дел в Среднем Зауралье стало преобладать над уголовными и контрреволюционными делами (до и после периода нэпа ситуация была противоположной). Необходимость их разрешения на новых правовых началах требовала умения разбираться в существующем законодательстве по всем отраслям государственной жизни и народного хозяйства.

Введение нового законодательства совпало в Среднем Зауралье с всплеском преступлений имущественного характера и увеличением должностных преступлений, вызванным голодом. Все это вместе взятое поставило перед органами юстиции целый ряд ответственных задач, справиться с которыми при крайнем недостатке судебных работников и еще более остром недостатке материальных средств было нелегко.

Процесс приспособления к новым формам судопроизводства в Тюменском губернском ревтрибунале также шел непросто, поскольку его члены, привыкшие руководствоваться исключительно «революционной совестью», не особенно считались с формальной стороной дела и не сразу могли привыкнуть к иным требованиями. Однако постепенно они освоили новые формы работы, и начали правильно применять законы. Это было подтверждено ревизией Тюменского губревтрибунала, проведенной инструктором-ревизором Верховного трибунала 5-7 декабря 1922 года391.

Реализация новой судебной политики в Среднем Зауралье началось с исполнения центрального циркуляра НКЮ, разосланного в виде радиотелеграммы всем судам и трибуналам РСФСР392, предписывавшего прекратить все судебные и следственные дела, связанные с невыполнением продовольственной разверстки и с продажей различных предметов продовольствия, поскольку означенные деяния отныне не считались преступными (согласно постановления ВЦИК о замене разверстки натуральным налогом393 и декрета Совнаркома о свободном обмене394). Это было одно из первых «нэповских» распоряжений, резко изменивших карательную политику. В соответствие с этим, Тюменский губтрибунал пересмотрел в распорядительных заседаниях и прекратил 91 дело395.

Рассматриваемые в 1922–1923 гг. в губтрибунале дела были типичны для времени нэпа: по обвинению партийных, советских и военных работников в ряде должностных преступлений. Если эти дела не имели "нэпманский" характер (т.е. не были связаны со спекуляцией государственным имуществом), приговоры выносились достаточно мягкие. В следственных делах часто отмечалось, что "большинство обвиняемых представляет собой людей малоразвитых и малокультурных, которые, возможно, совершали преступления по своей несознательности, не понимая всей величины совершаемого деяния, как и вообще не ясно представляли себе всю величину возложенных на них обязанностей"396. Эти дела считались "не представляющими общественного интереса" и при вынесении по ним приговора часто учитывалось, что преступление было совершено до той или иной амнистии, а арестованные уже долго находятся под стражей.

По «нэпманским» делам в Тюменском ревтрибунале обвинялись в основном служащие советских хозяйственных учреждений по злоупотреблению служебным положением (хищение из государственных складов, самоснабжение, составление фиктивных актов и т. п.). По этой категории дел выносились суровые приговоры, которые впрочем, по сложившейся традиции вскоре смягчались. Примером может служить процесс над заведующим государственной аптеки Краковским. Он похищал в больших количествах медикаменты, спирт и вина и продавал их спекулянтам через свою жену, имевшую лавку на базаре. Краковский был приговорен к расстрелу, но по амнистии казнь была заменена пятью годами заключения397.

Смягчение приговоров практиковалось и в отношении специалистов. Интересно дело врача-ординатора военного госпиталя, инспектора охраны труда Хмельницкого, обвиненного в членовредительстве красноармейцев с целью освобождения от военной службы, в торговле кокаином, морфием и другими наркотическими средствами. Он также был приговорен к расстрелу, но «в силу высокой квалификации» приговор был заменен пятью годами заключения398. Еще один пример - дело членов правления Тюменского губернского производственного союза кооперативов: они обвинялись в «полном игнорировании органов власти», в частности Губернского экономического совещания, в хищении государственных средств, «в подтасовке выборов на Всероссийском съезде промкоопративов, представлении фиктивных балансов с целью получения кредитов из госбанка»399. Все они были приговорены к различным срокам наказания.

Если считалось, что дело имеет большое политическое и общественное значение, по нему проводился показательный процесс. Примером может служить дело в отношении тридцати сотрудников Тюменского губернского уголовного розыска (1921 - начала 1922 гг.). Подсудимым, «потерявшим человеческий облик, все нравственные чувства», инкриминировались следующие преступления: «…неоправданный расстрел арестованных, зверское избиение допрашиваемых, беззастенчивое взяточничество, хищение вещественных доказательств, пьянство с преступным миром»400 и др. Также им вменялось то, что они «не только способствовали сокрытию преступлений, но и сами через своих секретных сотрудников участвовали совместно с рецидивистами в крупных кражах». Среди жертв убийц были женщина и ребенок. Действия, совершенные работниками Тюменского губугрозыска, были признаны преступлениями особо тягчайшего характера, «нарушающими порядок управления государством», «дискредитирующими советскую власть в глазах трудящихся». Дело слушалось около двух недель. Десять человек, из которых восемь входили в администрацию губрозыска, а двое были рядовыми агентами, совершившими по два особо тяжких убийства, были приговорены к высшей мере наказания – расстрелу. Однако для последних двух во внимание были приняты следующие смягчающие обстоятельства: молодость одного из них (18 лет), «возможность на исправление», а также их «пролетарское происхождение». Расстрел для них был заменен десятью годами строгой изоляции с дальнейшим поражением прав. Остальные обвиняемые были приговорены к лишению свободы на сроки от одного года до 10 лет. Приговор был оставлен в силе Кассационной коллегией Верховного трибунала и утвержден ВЦИК401.

В ходе подготовки этого показательного процесса был нарушен ряд процессуальных норм: заключенным под стражу обвиняемым в течение 42 дней не предъявляли обвинений, не вызывали на допросы, содержали в одиночных камерах, без права передачи и свидания. Всего под арестом они находились 5 месяцев (при том, что последние два месяца дело было закончено следствием и лежало без движения). Подследственным не оказывалась медицинская помощь и неделю не предоставлялось горячее питание. В направляемых в Верховный трибунал записках обвиняемые жаловались на пристрастность следствия, на факты давления в отношении свидетелей и применение пыток. По версии бывшего начальника губрозыска, дело против них инициировали местные ответственные работники, после того, как губрозыск начал расследование фактов крупных хищений госсредств (растраты в итоге были списаны на работников губрозыска). Расследования по данным показаниям произведено не было. Факты нарушений прав обвиняемых были скрыты от общественности402.

Показательные процессы использовались и в целях широкой антирелигиозной пропаганды. Таким было дело епископа Иринарха, осужденного за противодействие изъятию церковных ценностей. Судебное заседание длилось 5 дней при большом стечении трудящихся, в ходе заседания разоблачались «темные делишки» духовенства. Как позднее констатировал Тюменский ревтрибунал, этот процесс «в корне подорвал доверие к духовенству и веру в мощи»403.

Дела, связанные с духовенством, слушались показательными процессами и позднее, после ликвидации ревтрибунала. Большой общественный резонанс получило уголовное дело, заведенное на двух монахов Абалакского монастыря по обвинению в педофилии. Дело слушалось в 1925 г. выездной сессией Тюменского облсуда в Тобольске. Ход процесса со всеми подробностями сексуальных извращений, примененных к двум детям, освещался в местной прессе. В итоге оба монаха были приговорены к пяти годам лишения свободы. Однако принимая во внимание «темноту и невежество обоих обвиняемых, отсутствие корыстных целей, престарелый возраст… и болезненное состояние»404, суд сократил срок наказания одному до 4, другому – до 2 лет без строгой изоляции.

В 1922–1923 гг. Тюменский ревтрибунал продолжал рассматривать дела по крестьянскому восстанию, которые делились на две группы. К первой относились деяния советских работников, направленные против крестьян до и во время восстания 1921 г. (самочинные расстрелы, мародерство, грабеж имущества и проч.). Эти преступления носили признаки «красного бандитизма», и по некоторым из них выносились суровые приговоры405.

Вторая группа дел касалась крестьян – участников восстания. Эти деяния квалифицировались как «бандитские» дела по участию в мятеже 1921 г.406 Перед судом, как правило, оказывались второстепенные участники, и лишь небольшое число главарей восстания и карателей. Следствие по этим делам вели чекисты, а с ликвидацией ЧК - следователи народных судов. Законченные дела направлялись в ревтрибунал, где они слушались без участия защиты, обвинения и без вызова свидетелей. Дела были в основном групповые, проходили по ним десятки людей. Исключительным можно считать дело, по которому к ответственности было привлечено 93 повстанца. До суда почти все участники восстания находились на свободе, отпущенные под подписку о невыезде, по разным основаниям: «для принятия участия в сельхозработах», «является единственным кормильцем в семье»407 и т. п. Лишь единицы самых опасных содержались под стражей (иногда более двух лет). Некоторые мятежники были объявлены в розыск.

К участникам восстания были применены разные меры наказания. Тех, кто участвовал в мятеже по мобилизации без оружия (их было большинство), приговаривали к условному наказанию на короткий срок (до 1 года) или к принудительным работам без содержания по стражей. Если у мятежников имелись отягчающие обстоятельства (например, выдача коммунистов и захват их вещей), либо они участвовали в выступлениях с оружием, условный срок увеличивался от 1 года до 3 лет, мог быть наложен штраф или конфисковано имущество (чаще всего коровы и лошади). К условному осуждению нередко добавлялось  множество нетрадиционных мер наказания: «...заготовить для нужд школы 10 саженей дров с доставкой к месту», «отапливать школу в течение учебного сезона», или «...доставить помголу (комитету помощи голодающим) по 5 мешков зерна и картофеля», заплатить деньги в местный комитет взаимопомощи408.

К заключению на разные сроки (от 2 до 10 лет) в концлагере или исправдоме, со строгой изоляцией и поражением прав (на год-два после заключения), осуждались те, кто добровольно служил в рядах «бандитов» с оружием в руках, мародерствовал или активно участвовал в созданных повстанцами органах управления (в горсовете, при главном штабе и т. п.). К расстрелу были приговорены организаторы восстания, его «командный состав», а также те, кто по своей инициативе убивал коммунистов, красноармейцев и советских работников. Между тем, в условиях нового политического курса – «союза с крестьянством» - приговоры о расстреле часто отправлялись на кассацию, где, как правило, заменялись «по ряду смягчающих обстоятельств» пятью годами строгой изоляции с поражением прав. Некоторым «бандитам» срок наказания снижался на общих основаниях по ежегодным Октябрьским амнистиям. Так, высшая мера наказания организаторам мятежа в Сургутском уезде была заменена по амнистии десятилетним сроком лишения свободы409. Многие повстанцы были освобождены от наказания на основании «двухнедельной явки бандитов». Допускалось досрочное освобождение из мест лишения свободы «в связи с тяжелым продовольственным положением в стране», т. е. отпускали «лишних едоков», не представлявших опасности для новой власти.

Часть крестьян оправдали «за отсутствием вины». Характерно, что среди них не было «кулаков». За одно и то же преступление бедняки и зажиточные крестьяне получали разные меры наказания: первые, как правило, осуждались условно, а вторые приговаривались к заключению, несению трудовой повинности, штрафам и конфискации имущества. Трибунал всегда учитывал социальное происхождение, партийную принадлежность, должностное положение в период восстания. Наряду с другими смягчающими обстоятельствами учитывалось то, что бедняки «всю жизнь тяжелым и честным трудом доставали средства к существованию»; в отношении обвиняемого могло быть дано «общественное одобрение»; учитывался и молодой возраст некоторых повстанцев. Мотивировкой такой мягкости было следующее: «… чтобы обвиняемые, наученные горьким опытом тяжелых ошибок, обратились из врагов советской власти в ее сообщников и стали вразумлять тех товарищей, которые все еще скрываются и состоят тайными врагами советской власти»410.

В 1922 г. Тюменским губернским ревтрибуналом было организовано только 6 выездных сессий: по две в Ишиме и Ялуторовске, одна в Тобольске, и одна в Сургуте, Березове и Обдорске411. В основном сессии рассматривали дела «бандитского» характера (по восстанию 1921 г.). Выездная сессия на Обь-Иртышский Север стала первым опытом контакта местного населения с советским правосудием. Сессией  ыло разобрано 38 групповых «бандитских» дел. Слушание дел на севере отличалось рядом особенностей. Во-первых, выездной сессии суда на период ее действия приходилось включать в свой состав временных членов из работников местных советских учреждений. Однако они были совершенно не незнакомы со спецификой работы, допускали множество процессуальных ошибок, и на их решения в большей степени влияли местные обычаи412.

Во-вторых, большинство обвиняемых, проживавших далеко от места проведения сессии, нередко не могли своевременно явиться на судебное разбирательство. Дела слушались в крайней спешке, иногда сутками, поскольку сессии зависели от средств передвижения (например, в Обдорск пароход приходил только раз в месяц, и сессия задержалась здесь только на 4 дня). Заявления обвиняемых о вызове новых свидетелей и об отложении дел часто не могли быть удовлетворены, так как это затянуло бы слушание дел до бесконечности. В таких условиях было невозможно соблюдать все формальности, предписанные процессуальным кодексом.

Аборигенное население проявляло большой интерес к судебным заседаниям выездных сессий. Разбор дел проходил при большом стечении публики, инородцы выражали свои чувства громкими криками. Это вызывало ряд трудностей: на гласном процессе почти все свидетели отказывались от своих первоначальных показаний, данных на предварительном следствии (заявляя, что их вынудили дать показания). Это объяснялось тем, что местное население было сплочено и всегда имело возможность запугать свидетелей, угрожая им местью. По этой причине при вынесении приговоров приходилось в большинстве случаев базироваться на материалах предварительного следствия. На суде явно проявлялся существующий антагонизм между русскими и инородцами (они попросту перекладывали вину друг на друга). Национальность обвиняемых принималась в расчет при определении наказания, поскольку одни инородцы (зыряне) открыто принадлежали к ярым врагам советской власти, а другие (остяки) относились к ней нейтрально.

Приговоры в отношении участников восстания не были суровыми. Крупных преступников перед сессией трибунала не предстало: командиры мятежных соединений или погибли в боях, или скрывались в тайге. Туземцы, активно участвовавшие в восстании и уничтожавшие коммунистов (в основном, зыряне), были отпущены в тундру под подписку о невыезде, на суд не явились, а поймать их было невозможно. В отношении остальных, второстепенных участников восстания, сессия считала нецелесообразным выносить приговоры об условном наказании по целому ряду соображений: малочисленность населения, ценность звероловов и охотников как работников для советской власти, невежество и неграмотность населения, отсутствие собственной инициативы при участии в восстании («...население было обмануто и привлечено прибывшими из Тобольска бандитами»)413. В итоге рядовые участники были оправданы.

Мягкость приговоров произвела, как отмечалось в отчетах, «огромное впечатление на осужденных и присутствовавших на заседаниях»414. Тем не менее, в отношении советского суда старейшины кочевников высказывались: «Мы опасаемся, что советский суд разрушит наши вековые традиции, поэтому углубляемся в далекие окраины, где мы можем жить по своим обычаям. Дайте нам … суд, который уважал бы наши вековые обычаи»415.

В целом, за весь 1922 г. трибуналом было разобрано 171 дело, по которому обвинялось 1724 человека. Из них было оправдано 480; осуждено к лишению свободы: условно - 544, до 6 месяцев - 128, от 6 мес. до 1 года - 53, от года до двух лет – 10, от 2 лет до 5 - 80, от 5 до 10 лет – 161. К принудительным работам без лишения свободы осуждено 42 человека, к имущественным взысканиям - 188, к выговору и общественному порицанию - 20, к другим видам наказания - 178 человек.

К расстрелу за этот период было приговорено 75 человек - 4,35% от числа осужденных (из них по должностным преступлениям 10, за убийства с целью ограбления - 10, остальные - за активное участие в восстании 1921 г.). По утвержденным приговорам Верховного трибунала ВЦИК приведены в исполнение 35 приговоров (что составляло 2%) (из них за убийство - 3, по бандитским делам - 25, за преступления по должности - 7 (по делу Тюменского губрозыска). Расстрел заменен 5-ю и 10-ю годами лишения свободы для 11 человек. Были отменены Верховным трибуналом и возвращены на новое рассмотрение несколько дел по отношению к 21 осужденным. Умерло до расстрела в местах лишения свободы 6 человек416.

В качестве обвиняемых привлекалось 60 членов РКП(б) и 2 кандидата. Большинство правонарушений, совершенных членами РКП(б) исчерпывалось статьями 74-104 УК (преступления по должности), и только 4% приходилось на другие виды преступлений (государственные, контрреволюционные - 2 (ст.57-74), имущественные - 1). Высшая мера наказания по отношению к членам РКП(б) присуждалась в 6 случаях, из которых была приведена в исполнение для 4 человек - по делу Тюменского губрозыска, а в двух случаях заменена пятью годами заключения. Остальные виды наказания были следующими: условно - 1, от 6 мес. до 1 года - 1, от 1 до 2 лет - 2, от 2 до 3 лет - 2, от 3 до 5 лет - 3, выговор общественного порицания - 4, прочие - 6 человек. Прекращено 31 дело417.

В целом, вопреки сложившимся стереотипам, за все время деятельности Тюменского губревтрибунала, преобладающей мерой пресечения было условное осуждение. Даже во время судебных разбирательств по восстанию 1921 г. и показательных «нэпманских» процессов Тюменский губревтрибунал старался не применять в полной мере карательную политику. В соответствии с классовым подходом суд всегда учитывал социальное происхождение обвиняемых, и «классово чуждым элементам» действительно назначались более жесткие меры, но все же огульные репрессии не применялись. Высшая мера наказания приводилась в исполнение лишь в исключительных случаях. Тюменский ревтрибунал больше следовал воспитательным, а не карательным задачам, что не отвечало цели трибунала.

В судопроизводстве народных судов «классовый подход» также применялся непоследовательно и не в полной мере. С изменением экономической политики следование классовому принципу на время отступило на второй план. В суд хлынула масса гражданских дел об имущественных правах. В уездах преобладали дела об имущественно-семейных разделах, споры, вытекающие из договоров мены и займа хлеба, а также о возвращении конфискованного имущества в период бандитизма. В городах же преобладали дела торгового характера, о нарушении договоров и сделок, жилищные споры и иски о возврате бывшим собственникам конфискованного имущества. Следует отметить, что некоторые народные суды ошибочно принимали к своему производству последние дела и выносили по ним решения, тогда как согласно указаний, данных центром, дела эти должны быть разрешаемы губисполкомом. Эти нарушения исправлялись в кассационном порядке с разъяснением существующих законоположений418.

Появилась масса дел по установлению разного рода фактов, например на право получения пенсии. Хотя это была и легкая работа, но просителей было так много, что секретарям суда подчас приходилось заниматься только этим месяцами419. Вообще с развитием гражданского правооборота и с осознанием граждан своих прав поток гражданских дел все возрастал. Нарсудьи не могли справиться с текущим поступлением дел. Не разбираясь в вопросах процессуального права, оторванные от сессий и областного центра, предоставленные почти исключительно самому себе судьи низового судебного аппарата совершенно бессознательно совершали серьезные процессуальные ошибки.

Суд стал склонен к отложению дел слушанием и прекращению дел производством за неявкой сторон или по другим основаниям. Прекращение дел производством в 24% случаев от общего количества исковых заявлений в 1924 и 1925 гг. показывало стремление суда всеми способами - допустимыми и недопустимыми, бороться с наплывом поступающих к нему дел (из них - 14% прекращалось по примирению сторон и другим допускаемым процессом основаниям). Отсюда следует, что 10% дел прекращалось совершенно незаконно, что было равносильно отказу стороне в ее праве обратиться в суд за разрешением спорных отношений.

Много истцов по своей юридической неграмотности не доказывали свою неявку по уважительным причинам, и винили и сами себя и суд, не отложивший дело, но ходатайства о новом рассмотрении дела не возбуждали, полагая, что дело уже разрешено и возобновлено быть не может. Когда не являлся подолгу ответчик - суд откладывал дело слушанием по нескольку раз, теряя совершенно связь с ответчиком, допускал огромное накопление нерассмотренных дел, или предлагал истцу указать в установленный судом срок точный адрес ответчика. Подобная практика, особенно когда она применялась по искам о зарплате, алиментах, разделах крестьянского двора или исках госорганов к растратчикам госсредств, расценивалась как «не удовлетворяющая требованиям классового подхода к разрешению дел», так как в конечном счете от такой волокиты и прекращения дел выигрывало не государство и не истцы, а злостно укрывающийся от ответственности ответчик420.

В связи с введением Декрета о сельхозналоге в народном суде стали слушаться дела о его нарушении. В центре для рассмотрения таких дел организовывались выездные сессии. В Среднем Зауралье, из-за сравнительно небольшого количества таких дел, решено было ограничиться возложением их разбора на народных судей по месту их возбуждения. Подобные дела с более серьезными нарушениями были подсудны губсуду, который для их рассмотрения в 1923 г. организовал 3 выездные сессии по волостям районов народных судов421.

Процесс приспособления народных судей к новым формам судопроизводства, как и в ревтрибунале, шел трудно, судопроизводство в судах на основе кодексов мало чем отличалось от принятого ранее. Дела в народных судах продолжали разбираться крайне медленно, и в результате образовывался большой их остаток. Как отмечалось в отчетах, народные судьи оторвались от окружающей их жизни, не учитывали развивающуюся преступность и выносили наказания по низшему пределу статей Уголовного Кодекса. Для решения этой проблемы, в соответствии с предложением НКЮ, проводились «ударные двухмесячники» по энергичному разбору дел, чтобы избавиться от их остатка. Во исполнение этого указания, на объединенном заседании Тюменского губернского суда с народными судьями, было решено увеличить количество разбираемых дел. Был установлен минимум - 150 дел в месяц для каждого участка, введена отчетность при прохождении меньшего их количества (в этом случае уполномоченный губсуда по уезду должен был входить с мотивированным докладом в губернский суд)422.

Но часто такие меры не давали должного результата в силу местных условий. Так, народный судья Березовского уезда отмечал, что из-за огромной территории, с разъездом населения по промыслам и отсутствием у него связи с центром уезда, быстрый разбор дел не было возможности произвести до наступления санного пути. Кроме того, в Березовском уезде не было постоянного следователя, и по некоторым делам, особенно мелким (т. к. крупные старались рассмотреть быстрее), лица находились под стражей более месяца, а законченные дела лежали без исполнения423.

Для периода нэпа были характерны также другие ударные кампании по борьбе с преступностью. В частности, всесоюзные кампании против взяточничества и самогоноварения, и губернские - по борьбе с конокрадством и по другим особенно развивающимся видам преступлений. По этим преступлениям и центральными судебными властями, и Губернским судом предписывалось налагать особенно решительные и суровые репрессии, и такие преступления ни в коем случае не должны были оцениваться низшими пределами наказания статей Уголовного Кодекса, с тем, чтобы эти преступления «пресечь в корне»424.

Защиту в суде с 1922 г. стали осуществлять члены Коллегии защитников, в большинстве своем высокообразованные и имеющие немалый стаж работы. В соответствии с этим им указывалось, что так как «...состав теперешнего суда включает весьма значительный процент судей малоподготовленных ... было бы не достойно звания члена Коллегии защитников использовать эту неподготовленность в интересах клиентуры. Чем менее сведущим представляется состав суда, тем более осторожным должен быть защитник в оперировании судебным материалом, и особенно при толковании закона»425. Исполнение этого указания обрекало подзащитного на плохую защиту при еще более низком уровне ведения судебного разбирательства.

Однако, к чести региональных адвокатов надо отметить, что не смотря на эти обстоятельства они активно проявляли инициативу при ведении дел. Так, председатель одной из выездных сессий с горечью замечал, что «местная защита при малейшем промахе с нашей стороны кассировала договор»426.

Граждане, не привыкшие или не доверявшие государственным правозаступникам, по-прежнему обращались к защите платных частных адвокатов. Подобные защитники правозаступниками коллегии назывались «подпольными адвокатами». Так, в Ишимском уезде народные суды допускали выступать на судебном заседании лиц, не являвшихся членами коллегии защитников. Как только эта ситуация стала известна, она была обсуждена на заседании губсуда и народным судьям Ишимского уезда был предоставлен список лиц, которых не надлежало допускать к выступлению в суде в качестве представителей сторон427.

Население призывалось обращаться за юридической помощью в Консультационные бюро при Коллегиях защитников. Помощь выражалась в виде советов, разъяснении прав и написания несложных бумаг. Надо отметить тот положительный момент, что бюро коллегий предоставляли юридическую помощь для бедных слоев бесплатно, рабочим и служащим - по установленной таксе (за умеренную плату), остальным гражданам - по соглашению. Но эта помощь была доступна далеко не всем. В Тобольске, Ишиме, Ялуторовске было только по одному члену Коллегии, которые действовали как уполномоченные президиума Коллегии по уезду. Они были перегружены делами по защите, и просто физически не успевали оказывать юридическую помощь. В других населенных пунктах их вовсе не было, и часто население не могло добраться до ближайшего бюро. Количество дел у консультационных бюро сильно уменьшалось во время распутицы или сельскохозяйственных работ. Тем не менее, оно продолжало расти. Коллегия с удовлетворением рапортовала о том, что население проникается к ним доверием, но возможно дело было в том, что у граждан просто не было альтернативы обращения к независимым адвокатам, или на это влияло снижение материальной обеспеченности населения. Учитывая все выше сказанное, можно отметить, что оказываемая гражданам юридическая помощь не была достаточно доступной и полной. Однако по сравнению с предыдущим периодом население имело большую возможность узнавать о своих правах и защищать их.

Поскольку судебный процесс изобиловал огромным количеством организационных ошибок, многие решения народных судов опротестовывались в вышестоящих судебных органах (сначала в губСНС, потом в губернском суде, Уральском Областном суде), т. к. судьи часто выносили свои решения в противоречии с существующими законами и декретами, либо по незнанию, либо намеренно игнорируя их.

Например, в течение 1922 г. по гражданским и уголовным отделениям ГубСНС из народных судов и особых сессий поступило на кассацию 1769 дел, из которых было 811 уголовных и 958 гражданских. Из рассмотренных дел, приговоров по уголовным делам было отменено около 30% - 213, а решений по гражданским делам около 35% - 324 дела428.

Как на главные мотивы, служившие к отмене приговоров народных судов по уголовным и гражданским делам или к прекращению дел за неподсудностью, можно указать на неправильное применение народными судами статей УК и в зависимости от этого назначение не соответствующего законодательству наказания, а также на нарушения процессуального характера, вследствие неправильного толкования статей УПК. Много приговоров народных судов приходилось отменять из-за неполноты судебного следствия, что отчасти объяснялось поверхностностью и неумело произведенными дознаниями органами милиции и розыска, а также предварительным следствием, т. к. в губернии было мало квалифицированных нарследователей. Частым было понижение народными судами наказания ниже минимального размера, указанного в соответствующей статье УК без точного изложения мотивов, вынудивших к тому суд и применение 34 статьи УК (лишение свободы на срок менее 6 месяцев). Не мало дел было прекращено вышестоящими судебными органами ввиду подсудности их административным органам, а не народным судам, например: дела о возврате конфискованного или реквизированного имущества их владельцам, дела о наследстве, возбужденные лицами, не имеющими по декрету права получения последними имущества, дела по земельным спорам и т. д. По многим обнаруженным при кассационном рассмотрении дел дефектам, имеющим принципиальное значение, рассылались циркуляры вышестоящих судебных органов для руководства народным судам региона429.

Не смотря на все усилия вышестоящего судебного руководства, судебная система региона даже в период нэпа не смогла стать в полной мере эффективной. Безусловно, это объяснялось рядом объективных причин: перегрузкой и недостаточной квалификацией судей, материальными проблемами и т. п. В результате одной из основных проблем судебного аппарата Среднего Зауралья была волокита. Редко в каком другом учреждении дела так долго путешествовали по инстанциям, как в суде и прокуратуре (порою по несколько лет).

Характерным примером этого является уголовное дело Тюменского окрсуда, начавшееся в разгар нэпа и законченное после свертывания политики нэп. Суть дела заключалась в следующем: 29 сентября 1924 г. в деревне Завьяловой Тюменского округа произошло убийство крестьянина этой же деревни В.М. По подозрению в убийстве был арестован Н.М. Показания свидетелей, вещественные улики, экспертизы врачей доказывали его виновность. Пока шло следствие, Н.М. был выпущен на свободу и как утверждалось лицами из рабоче-крестьянской инспекции, разбиравшими позднее это дело, «Н.М. угощал милиционера К. водкой и требовал срочной помощи из Москвы». К. угрозой стал требовать от свидетелей по делу В.М. показаний, порочащих местного селькора К.С. Милиционер произвел незаконные обыски у К.С. и составил на него ложные протоколы.

В это же время «подоспела помощь из Москвы для Н.М.»: Х. - член ВКП(б), отрекомендовавший себя студентом Академии Коммунистического воспитания и бывшим юристом и судработником, обратился с письмом в Тюменский окрсуд: якобы Н.М. его родной дядя, а селькор К.С. – темная личность и может быть убийцей. Необоснованная аргументация «образованного» партийца подействовала на Тюменских служителей законности. Свидетельства 39 человек, обвинявших Н.М., были проигнорированы, прокуроры Беренштам и Смородинцев приостановили дело. Дело Н.М., готовое к слушанию, пошло на доследование. Оно стало переходить от одного следователя к другому и вновь вернулось к первому расследовавшему дело следователю С. Тем временем, милицейскими работниками был откопан разложившийся за 7 месяцев труп В.М. и над ним проводили следственные эксперименты.

Селькор К.С. предпринял попытки по разоблачению милиционера К., начальника раймилиции и следователя С. Однако его письмо в окрпрокуратуру попало к самому следователю С. Тот вызвал К.С. к себе в кабинет и угрожал ему с оружием в руках. 12 декабря 1925 г. К.С. был арестован и направлен в тюменский изолятор без предъявления обвинения, без допроса. Обвинение ему было предъявлено через 3,5 месяца тюрьмы, после 11 дней голодовки.

Следователь вызвал жену К.С. и под его «насильственным влиянием» жена подписала «обвинительный акт» своему мужу. В результате волокиты хозяйство К.С. разорилось, жене К.С. пришлось тратить время на опротестование своего «обвинительного акта». На третий год волокиты К.С. выпустили из тюрьмы на поруки. Дело продолжалось, новый следователь Ж. прекратил производство дела на Н.М. Очередное доследование лишь подтвердило виновность Н.М. Но вместо Н.М. в изолятор снова попадает К.С.

4 ноября 1927 г. состоялся суд над К.С. На суде 39 свидетелей подтверждают виновность Н.М. К.С. был освобожден. Суд отдал распоряжение о привлечении к ответственности Н.М. Но вместо Н.М. в изолятор попадает жена К.С.

Наконец, в дело вмешался прокурор республики Н. Крыленко. Он издал распоряжение о привлечении к суду Н.М. и его партийного племянника Х. Продлившись 4 года, 4 месяца и 16 дней, пройдя больше 40 инстанций, дело кончилось 13 мая1929 г. осуждением Н.М. и Х.430

Но вторая часть распоряжения Н. Крыленко - о привлечении к ответственности волокитчиков - так и не была выполнена. Начатое было расследование Уралоблпрокуратуры закончилось вынесением заключения: «упущения имели место у Смородинцева и Беренштама как у прокуроров, - и только, при том, в довольно отдаленное время». В отношении следователей С. и Ж. говорилось: «в силу отсутствия приписываемых им действиях состава преступления, дело против них прекратить»431. Виновных лиц в деле не оказалось… Извинения и компенсации К.С. принесены не были…

Данное дело Тюменского окрсуда является не только ярким примером судебно-следственной волокиты, оно демонстрирует и вскрывает ряд типичных проблем региональной юстиции и в целом советской системы правосудия.

Во-первых, слабость и неотлаженность системы досудебного расследования. Сроки предварительного заключения и предъявления обвинения, установленные законом, как правило, нарушались. Расследование страдало неполнотой, проходя или в рекордно сжатые сроки, или крайне затягиваясь. Львиная доля дел в судебном заседании отправлялась на доследование или прекращалась производством за недоказанностью, и подозреваемые оправдывались по суду. Отправленные на доследование дела в итоге тянулись по несколько месяцев, а задержанные тем временем томились в тюрьмах. Объявление голодовок задержанными в региональных следственных изоляторах были не единичным явлением432.

Во-вторых, даже в разгар «нэповской законности» уже встречались методы нарушения прав и свобод граждан в досудебном расследовании, характерные для более позднего времени массовых судебных и внесудебных репрессий: случаи угрозы со стороны следователей, принуждение близких обвиняемого к даче заведомо ложных показаний. Проявлялись признаки грядущего «телефонного права» - одного ничем не подтвержденного заступничества из Москвы со стороны «партийного» лица оказалось достаточным, чтобы придать делу другой ход. Это демонстрирует то, что к местным работникам юстиции порою даже не требовалось применять прямого давления: достаточно было авторитетного мнения сверху.

В третьих, достаточно часто решения и приговоры суда не исполнялись вовсе или подолгу затягивались. Это было обычным явлением для гражданских дел (особенно по делам об алиментах, по делам, связанным с торговыми отношениями и т. п.). Иногда не исполнялись и распоряжения по уголовным делам.

В четвертых, очевидным было отсутствие ответственности за судебные ошибки. Круговая порука, имевшая место в судебных и прокурорских органах, зачастую не давала выявить виновных в волоките лиц. Не смотря на распоряжение вышестоящих судебных властей, никто не понес наказания, дело против судработников было «замято». В свою очередь, вышестоящие судебные инстанции не проконтролировали внутриведомственное расследование, не настаивали на привлечении к ответственности виновных, и не предприняли действий для недопущения в будущем подобных ситуаций.

В пятых, это и многие другие дела показывают сложившееся отношение органов юстиции и в целом государства к отдельному человеку. Дело развивалось в те годы, когда много говорилось о правах и свободах человека и гражданина. Однако на деле эти права открыто нарушались, и восстановить их порою уже было нельзя. Многие из неоправданно привлеченных к судебной ответственности не могли позже вернуться к нормальной жизни. Как отмечалось в газете «Уральский рабочий», «селькор К.С. ... больше не опасен для тюменских кулаков. Волею судей, прокуроров и следователей, разглагольствующих о классовости суда, он-таки превратился в ненужную бросовую человеческую солому»433. Разрушение хозяйства, потеря здоровья, зачастую чести и достоинства, а иногда и воли к жизни – вот результаты неправомерной судебно-следственной политики судебных органов региона.

В шестых, подобные явно незаконные действия следствия и прокуратуры, несправедливые решения суда, и невыполнение его приговоров приводили к подрыву доверия граждан к советской судебной системе. Нэповские директивы «об усилении законности и повышении авторитета органов юстиции в глазах населения» шли насмарку. Наблюдавшее за делом население деревни делало собственные выводы. Так, накануне ареста К.С. заявлял односельчанам: «…у нас есть советская власть и управа». После заключения К.С. встретили в деревне насмешливо: «Съездил в коммунию, агроном?», «Где же управа, ну?»434.

Наконец, «нэповская законность» не предполагала отказа от классового принципа. От судов по-прежнему требовалось вынесение классово выдержанных решений. Однако на деле зачастую все происходило наоборот. Дело селькора К.С. было далеко не единичным: преследование селькоров на селе и рабкоров на производстве все усиливалось, и судебные органы порою использовались для неправомерного осуждения неугодных местному руководству лиц. Трудовые дела также часто разрешались не в пользу пострадавших рабочих435.

Вышеперечисленные проблемы региональной судебной системы встречались практически по всем уголовным и гражданским делам периода нэп. Ко времени свертывания нэп эти проблемы усиливались и приобретали все более тяжелые формы.

В целом, в период нэп в Среднем Зауралье произошли определенные положительные сдвиги в ведении судопроизводства. Население получило возможность защищать свои гражданские права и свободы. Оказывать юридическую помощь и осуществлять защиту в суде стали заинтересованные в деле, квалифицированные адвокаты. Судьи стремились соблюдать формальности судебного процесса. На фоне улучшения социально-политической обстановки в регионе произошло снижение уголовных преступлений, население чувствовало относительную правовую защищенность. Однако ряд не решенных в полной мере проблем региональных судебных органов не позволял достаточно эффективно вести судебные разбирательства. В судопроизводстве проявлялись антиправовые тенденции, ставшие основой для деформации «нэповской законности» в Среднем Зауралье на рубеже 1920–1930-х гг.

§2.3 Судебная практика в период социалистической реконструкции (1928–1938 гг.)

На рубеже 1920–1930-х гг. нэп был заменен политикой ускоренной индустриализации и кампанией коллективизации, ответственность за успешный ход которых была возложена в том числе на судебную систему. Правосудие стало «компанейским»436, т. е. обеспечивающим проведение очередной чрезвычайной кампании, выполняющим политический заказ (хлебозаготовки и посевные кампании, борьба за выполнение плановых заданий на производстве, за повышение качества продукции, укрепление трудовой дисциплины и др.). Такое положение было закреплено рядом законодательных актов437, внедряющих чрезвычайные методы в экономику, а затем и в жизнь общества, изменениями через дополнения уголовного кодекса, и практикой издания секретных инструкций. Эти акты перечеркивали нэповское законодательство и были несовместимы с общими принципами права.

Судебная практика судебных органов Среднего Зауралья периода 1928–1938-х гг. напрямую зависела от социально-политической обстановки в стране, от проводимых партией и правительством мероприятий и кампаний. Она определялась чрезвычайными законами и секретными директивами центральных партийных и судебных органов и ощутимо менялась в течение короткого времени.

Партийные и центральные судебные органы регулярно давали региональным органам юстиции директивы по претворению определенных задач в жизнь438. При этом они требовали ужесточения карательной политики, особенно к классовым врагам и их пособникам. Необходимость усиления мер судебных репрессий обосновывалась «особым обострением классовой борьбы в деревне в связи с проведением в жизнь лозунга партии о коллективизации и на ее базе ликвидации кулачества как класса».

Проведение в жизнь других лозунгов партии - «о ликвидации остатков капиталистических элементов», о выполнении промфинплана, сопровождалось дальнейшим увеличением контрреволюционных дел на предприятиях, в сфере снабжения и торговли. Этот период также характеризуется значительным увеличением количества дел, направленных «против государства и порядка управления», в том числе дел о так называемой «деревенской контрреволюции».

Наконец, закон от 7 августа 1932 г. «Об охране…социалистической собственности» (так называемый «закон о пяти колосках»), вызвал массовые судебные репрессии по делам, связанным с хищениями социалистической собственности. В соответствии с инструкцией от 8 мая 1933 г. судебные органы встали на путь отказа от массовых репрессий в деле борьбы с контрреволюцией. Остановимся подробнее на этих этапах.

На протяжении 1928–1931 гг. судебную практику определяло проведение кампаний хлебозаготовок и коллективизации. Госзадания по сельхозкампаниям по Уральской области были распределены неравномерно: они были выше для основных хлебозаготовительных округов (особенно для Тюменского и Ишимского: они относились к округам сплошной коллективизации).

Хлебозаготовительная кампания 1927–1928 гг. была первой массовой хозполиткампанией в деревне. Основными хлебосдатчиками были единоличники. Кулака распознавали по внешним признакам (экономическая мощность, наличие эксплуатации наемной силы, машин и т. п.). Контрреволюционные выступления и агитация совершались почти открыто (пение антисоветских частушек, срыв собраний, а также избиения и убийства работников низового советского аппарата, сопротивление конфискации имущества, поджоги, в том числе собственных конфискованных домов кулаками).

Обстановка последующих кампаний изменилась, особенно с завершения компании коллективизации на Урале и в Сибири и объявления о ликвидации кулачества как класса. Основной хозяйственной единицей в деревне к этому времени стал не единоличник, а колхозник. Главными участниками кампаний были совхозы и колхозы. «Остатки кулаков» по внешним признакам отличить уже было нельзя, и декларировалось, что кулачество перешло на скрытые методы сопротивления. Такими скрытыми формами подрывной работы кулацких элементов считались: а) вредительство проникшего на производство кулачества и его агентуры; б) развал колхозов путем порчи сельхозинвентаря, разложения труддисциплины, уничтожения поголовья скота; в) сокращение посевов, разбазаривание имущества, убой скота и т. п.

С другой стороны, с первой сельхозкампании на местах наблюдались открытые серьезные перегибы со стороны местной администрации в ходе проведения сельхозкампаний (массовые незаконные аресты и привлечения граждан к административной ответственности, избиения, объявления бойкота путем лишения пищи, воды, дров и т. п.). Администрирование сохранялось и при проведении последующих кампаний, но приобрело иной характер. С 1932 г. перегибы со стороны местных властей заключались в исключениях из колхозов бедняков и середняков, в незаконных изъятиях имущества и т. п. Такие действия ущемляли в основном права колхозников, составлявших большинство населения.

Потому первой задачей, стоявшей перед органами суда и прокуратуры при проведении сельскохозяйственных кампаний, была борьба с «противодействием кулачества и чуждых элементов» во всех проявлениях (открытых и скрытых). Второй задачей, приобретавшей со временем большее значение, была борьба с «левацкими загибами» со стороны должностных лиц в отношении ущемления прав середняков, бедняков и колхозников. Третьей задачей была борьба с должностными преступлениями руководителей колхозов в отношении государства.

Однако задача по контролю за соблюдением законности органами местной власти со стороны представителей юстиции была трудновыполнима. Во время проведения хозяйственно-политических кампаний органы юстиции Уральской области испытывали все возраставшее давление со стороны центральных и местных властных структур439, что не позволяло в полной мере проводить судебные разбирательства по административным перегибам и, в свою очередь, приводило к нарушениям в судебной практике. Особенно ярко это проявилось в основных хлебозаготовительных районах Уральской области – Тюменском и Ишимском округе.

Работники юстиции Уральской области активно привлекались партийными органами в качестве уполномоченных во время проведения сельхозкампаний для выполнения контролирующих функций, разного рода общественной и политической работы. В 1928–1930 гг. практически все работники юстиции Среднего Зауралья были мобилизованы на хлебозаготовки в качестве уполномоченных440. Судьи и прокуроры Тюменского, Ишимского и Тобольского окружных судов основное свое время проводили на выездных сессиях в деревнях и своей прямой судебной работой практически не занимались. Порою, получив срочный вызов от местного парткома, судья вынужден был прерывать уже идущее заседание в зале суда: свидетели распускались, подозреваемый возвращался в изолятор; возобновить процесс возможно было лишь спустя продолжительное время441. В Тюмени залы судов вовсе временно закрылись442.

Прокуроры и судьи пытались опротестовывать такое положение дел, отмечая в докладных записках вышестоящему судебному руководству различные факты незаконного отрыва их от выполнения функций ведения судопроизводства. Так, один из прокуроров отмечал: «…местные руководящие организации в районе смотрят обычно на участкового прокурора, как на своего работника и дают в соответствие с этим большую нагрузку по проведению всякого рода общественно-государственных и местных заданий (хлебозаготовки, самоснабжение, посевкампании), окончательно прикрепляя участкового прокурора к обслуживанию только лишь данного района. С остальными районами участковый прокурор вынужден поддерживать преимущественно связь на бумаге, и осуществление надзора за ревзаконностью на основе установления живой связи с трудовыми массами и приближение прокурорского аппарата к населению не достигается»443. Попытки местных органов судебного управления изменить ситуацию к успеху не приводили.

Условия аврала не способствовали соблюдению элементарных требований форм ведения судопроизводства и норм правосудия в Среднем Зауралье. Прокурорам и судьям при выездах в деревни не было предоставлено элементарных жилищно-бытовых условий: порою приходилось ночевать прямо на поле в стогах. Судебные заседания чаще всего проходили в неприспособленных помещениях, имевшихся в деревнях. Судьи получали материалы дела прямо на заседании и не успевали проверить не только полноту расследования, но даже установить социальную принадлежность подсудимых. Подсудимые зачастую только на суде узнавали, в чем их обвиняют. Судья, прокурор (и в редких случаях народные заседатели и защитник), обвиняемые и свидетели обеих сторон находились в одном тесном помещении рядом с публикой, ни о какой тайне совещания и об исключении давления на судейский состав и свидетелей не могло быть и речи.

В этот период, как никогда, стала очевидна подчиненность судей местным органам власти. Можно определить прямую зависимость вынесения приговора суда в интересах силы, преобладавшей в правлении местных властных органов. Поскольку в 1927–1929 гг. зачастую в сельсоветах правили зажиточные представители деревни, нередкими были случаи жестких приговоров по отношению к беднякам и применение мягких судебных мер к кулакам. Попытки некоторых судей опротестовывать администрирование местного правления и проводить классовую линию жестко прерывались.

Вышестоящие партийные и судебные органы, в свою очередь, обвиняли суд в притуплении классового чутья, в искажении линии партии и правительства, в правом уклонизме, мягкотелости. При этом они замалчивали о перегибах в отношении кулаков, неправомерном привлечения к судебной ответственности зажиточных слоев деревни. Эту сторону судебной политики возможно узнать лишь из секретных сводок ОГПУ-НКВД и закрытых внутриведомственных отчетов судебных органов444.

Начавшийся процесс коллективизации еще более усугубил ситуацию с зависимостью судебных органов от властных структур. В основных хлеборобных районах Среднего Зауралья суды превратились в придаток административных органов, пытаясь легализовать явно незаконные массовые аресты путем вынесения необоснованных приговоров и даже создания искусственных дел445. Так, в основном сельскохозяйственном районе региона - Ишимском округе, суд стал мерой воздействия для вовлечения крестьян в колхозы. Суд заведомо знал, что в деле отсутствует состав преступления, и все же приговаривал крестьян к принудительным работам на 2-4 недели – «за не вхождение в колхоз»446. При этом в отношении советских работников суды выносили в основном мягкие приговоры за перегибы. Так, в том же Ишимском округе, суд «за вопиющие злоупотребления в деле коллективизации»447 осудил местное правление на 2 недели принудработ, и только с вмешательством прокуратуры меры были ужесточены.

Факты применения жестких карательных мер к лицам пролетарского происхождения становились широко известными стараниями местной прессы (по сообщениям селькоров и рабкоров), РКИ, ОГПУ и прокуратуры.

Так, широкий общественный резонанс получило дело Сорокинского суда Ишимского округа, ставшее известными благодаря газете «Серп и молот». В 1929 г. судом был обвинен бедняк-активист председатель сельсовета Н. «по ложным доносам … кулаков и подкулачников». Суть проблемы заключалась в том, что у Н. был конфликт с зажиточными односельчанами. Накануне, по его заявлению, было проведено расследование, по которому были сняты с должности и осуждены за злоупотребления ряд работников районного масштаба (в том числе бывший председатель сельсовета). Н. же был избран новым председателем. Родственники осужденных подали на нового председателя иск в исполком. Было инициировано судебное заседание, на котором Н. было предъявлено обвинение по злоупотреблению положением, однако не было представлено веских доказательств, показания свидетелей со стороны обвинения были противоречивыми. Ходатайства Н. о вызове свидетелей со стороны защиты были судом отклонены. Прокурор оскорблял обвиняемого, защитник предоставлен не был. Суд приговорил Н. к 1 году лишения свободы с поражением в правах на 3 года. По письму в газету прокуратура освободила Н., окружной суд отменил приговор «позорного суда», «обезличивающий классовость закона»448. Специальная комиссия окружкома партии и окрпрокуратуры начала проверку работы не только местных суда и прокуратуры, но и районной парторганизации. Последняя знала показатели деятельности Н. на должности председателя, однако допустила суд по несправедливым обвинениям, ход которого не соответствовал юридическим нормам.

Этот случай является характерным примером использования суда для устранения неугодных людей. Ход судебного заседания позволяет сделать вывод о том, что суд был инициирован заинтересованными лицами, состав суда и прокурор были либо запуганы, либо подкуплены. В данном случае несправедливый приговор был отменен, но это было скорее исключением, чем правилом. Кроме того, этот процесс демонстрирует нараставшее пренебрежение нормами правосудия.

Упрощенчество судебного процесса приобретало все более открытые формы и широкий размах. Заместитель председателя Уралоблсуда Гольм отмечал по этому поводу: «Соблюдение революционной законности суда уменьшается с каждым днем. На всякие законы стали смотреть наплевательски. Больше того, нарушение законности норовят считать за проявление революционности»449.

Применение статей УК становится формальностью, на первый план выходила «политическая база дел и мнение трудмасс»450. Ход наиболее крупных дел контролировался общественностью через прессу. Зачастую, после опубликования материалов предварительного следствия, проводились собрания рабочих и колхозных коллективов, на которых принимались требования применения жестких мер к лицам, виновность которых еще не была доказана в судебном заседании. Эти обращения рабочих коллективов печатались в местной прессе. Также нередкими были ситуации, когда окружные комитеты направляли в Уралобком ВКП(б) секретные записки такого, например, содержания: «В связи с решением общих собраний рабочих…, требующих применения ВМСЗ к аферисту Х., вторично просим воздействовать на судебные органы области и через ЦК ВКП(б) на НКЮ, чтобы к Х., независимо от инкриминируемой ему статьи УК, на основании требований рабочих масс, была применена ВМСЗ. Результаты просим сообщить в самом спешном порядке»451.

Дела компанейские и вообще дела, имеющие общественное значение, рассматривались показательными процессами и приговоры затем прорабатывались на колхозных собраниях и производственных совещаниях. Это стало для судов обычным правилом.

Для этого периода были типичными были дела по обвинениям, многие из которых были характерны только для советского правосудия: преступления на почве классовой ненависти (мести), вредительство и т. п. Преимущественной статьей, применявшейся по всем окрсудам Уральской области по контрреволюционным преступлениям в период хлебозаготовок, была ст. 58-8 УК (81,7%) – терракты (под эту статью подводились любые действия, направленные против представителей власти или государственного имущества). Большую долю контрреволюционных дел (до 45%) занимала ст. 58-10 УК: пропаганда и агитация. Основными темами агитации являлся призыв к отказу от выполнения государственных заданий и неповиновению властям, против коллективизации. Обвинения зачастую звучали так: «разложение колхозных масс», «развал колхозов», «умышленное торможение мероприятий, проводимых партией и правительством в деревне», «подстрекательство населения на сопротивление проводимым мероприятиям», «вызов на контрреволюционные преступления против существующего строя», «массовый сговор хозяйств на выход из колхоза», «агитация с целью замедлить темп роста коллективизации», «организация недовольства соввластью у крестьян»452 и т. п.

Одинаково карались как действие, так и бездействие. Крестьяне обвинялись, к примеру, в «срыве снабжения промышленных рабочих путем умышленного срыва посевной кампании», уборочной кампании и невыполнении хлебозаготовок, в саботаже. Покушения на убийства и побои совработников и активистов карались, как правило, так же, как и совершенные убийства – преимущественно расстрелом. Оскорбления совработников расценивались как «оскорбление власти и угроза коммунистам» и жестоко карались.

Ответственные деревенские работники чаще обвинялись в злоупотреблении служебным положением в личных целях - «разбазаривание фуража, самоснабжения, групповые пьянки и связи с чуждыми элементами», «взяточничество, пособничество кулакам и дискредитация служебных органов», «покровительство политическим преступникам, подделка документов». Часто обвинялись в травле бедняков и середняков и намного реже – в перегибах в отношении кулаков: «изъятие продуктов при обыске, незаконная конфискация и присвоение кулацкого имущества».

Вновь стали в большом количестве возбуждаться дела по так называемой «исторической контрреволюции»: по участию в восстании 1921 г., за активную деятельность против соввласти в годы гражданской войны, за «провокаторскую деятельность» в дореволюционное время и службу при Колчаке, за «расправу над сочуствующими соввласти» и по «убийству совработников» еще в 1918 г.

Обвиняемым ставилось в вину «участие в контрреволюционной организации, ставившей целью свержение соввласти», «пособничество к свержению соввласти и захвата таковой в руки врагов», «организация контрреволюционной группировки, ставившей целью подрыв устоев соввласти и разложение совхозов путем вредительства».

На производстве основными видами контрреволюционных обвинений были: «срыв рабочего процесса», «сговор на забастовку», «невыполнение производственного плана», «бесконтрольство в работе», «вредительство, выразившееся в поломке станков» и т. п. В области рабочего снабжения и питания частыми были дела о «вредительстве в пищевой промышленности»: «слухи о пирожках из человеческого мяса», «отравление детей и нянь детских яслей» и т. п.

С выходом закона о хищениях социалистической собственности преобладать стали дела следующего характера: «хищение колхозного имущества», «расхищение товаро-продуктов», «вредительство, выразившееся в целях экономического подрыва мощи кооперации», «подделка документов и истребление имущества, принадлежащего госучреждению, разбазаривание государственных денег»453 и т. п. Большинство таких дел рассматривались по месту совершения преступления показательными процессами.

С начала хозполиткампаний наблюдалось резкое повышение количества осужденных к лишению свободы. Повсеместное переполнение тюрем и отрыв большого количества людей от выполнения производственных и сельскохозяйственных задач потребовали срочной корректировки карательной политики. В марте 1928 г. правительством был издан закон о замене кратких сроков лишения свободы принудительными работами. Однако на места этот закон попал в августе 1928 г. и только спустя год стал применяться судебным аппаратом Среднего Зауралья454. В 1929 г. наблюдалось снижение применения лишения свободы за счет замены малых сроков на принудительные работы на 49,5%455. Однако вскоре были изданы директивы, вновь предписывавшие применять длительные сроки лишения свободы.

Однако действовавшие на момент кампаний хлебозаготовок директивы о преимущественном наказании в виде принудработ объясняют относительно невысокие цифры осужденных к лишению свободы. В целом, согласно отчету Уральского областного суда, по всей Уральской области по делам о хлебозаготовках к лишению свободы было осуждено456:

В 1928 г. - 84 ч. – из них к расстрелу (ВМСЗ) единицы

В 1929 г. – 582 ч. – из них к расстрелу 188 ч. (т. е. 32,3%, по другим данным - 273 ч. – 46,9 %)

За два месяца 1930 г. – 482 ч. (к ВМСЗ – 66 ч. – 15,6%)

По Тюменскому Окрсуду отмечался самый высокий % расстрелов по сравнению с другими округами Уральской области: из 129 осужденных за месяц (с 1.10 по 1.11.1929 г.) к расстрелу были приговорены 53 человека (или 41,08%). Для сравнения, в Верхне-Камске из 37 человек – к ВМСЗ приговорены - 11(29,73%), в Ирбите из 31 человека – 9 (29,03%), в Шадринске из 40 человек - 15 (37,5%)457. Таким образом, особо очевидны были перегибы в основном хлебозаготовительном районе - в Тюменском округе: необходимость выполнять сельхоззадания в повышенном объеме приводила к усилению судебных репрессий: к широкому неосновательному привлечению по контрреволюционным статьям, к излишней суровости приговоров (к повышенному применению ВМСЗ).

Так же как и в период хлебозаготовок, во время кампании за коллективизацию 1929–1930 гг. наиболее ощутимые судебные перегибы были допущены в районах сплошной коллективизации. Так, во время кампании 1929–1930 гг. Тюменский окрсуд вынес смертные приговоры по обвинению в совершении контрреволюционных преступлений 76 подсудимым. В январе 1930 г. Верховный суд осудил неудовлетворительную работу Тюменского окружного суда458. Особой критике была подвергнута тюменская практика вынесения смертных приговоров на основании голословных обвинений, без допросов свидетелей и выяснения социального положения обвиняемых: три четверти судебных заседаний имели место при полном отсутствии свидетелей и пострадавших; не было представлено документации о социальном положении обвиняемых; в отдельных случаях не было проведено никакого судебного расследования.

Во время кассационного пересмотра Уральский областной суд не только не исправил допущенные ошибки, но усугубил нарушения, издав собственные директивы, требовавшие заслушивать дела без привлечения свидетелей. Из 76 смертных приговоров Верховный суд изменил 46, остальные были приведены в исполнение459. Вскоре Верховный суд утратил права надзора и кассации по отношению к окружным судам, и ничто уже не могло остановить катастрофическое нарастание произвола на местах.

Новый виток судебных репрессий начался с издания закона от 7 августа 1932 г.460. Закон дал определение социалистической собственности (включавшей всю общественную собственность: государственную, колхозную, кооперативную) как священной и неприкосновенной основы советского строя. Соответственно хищения были признаны тягчайшими преступлениями, направленными против основы советского строя, а виновники этих преступлений расценивались как враги народа. Хищение в любом размере каралось расстрелом с конфискацией имущества, и только при наличии смягчающих обстоятельств расстрел заменялся лишением свободы на 10 лет. Таким образом, закон устанавливал явно несоизмеримое наказание по отношению к общественной опасности деяния.

До появления «закона о пяти колосках» дела о хищениях в колхозах, совхозах и на предприятиях рассматривались как обычные кражи, к ним применялись дифференцированные меры наказания в зависимости от размера похищенного: от административных мер до 5 лет лишения свободы, и часто дело ограничивалось одним товарищеским судом. В силу закона 7 августа 1932 г. степень общественной опасности подобных действий была признана качественно иной. Теперь деяния, за которые еще недавно можно было получить минимальный срок, должны были теперь караться расстрелом или максимальными сроками лишения свободы.

Не смотря на контроль и давление со стороны местных органов власти, «закон о пяти колосках» в регионе стал применяться не сразу, а после временного колебания и даже сопротивления политике насилия со стороны следователей, прокуроров и судей461. Народные суды региона в первые месяцы после принятия закона старались избегать вынесения слишком жестких приговоров. Поначалу большое количество дел отменялось Уральским облсудом по мягкости (до 12%), а несколько работников юстиции, «не сумевшие понять необходимость применения нового закона и его сущность»462, были сняты с работы, некоторым объявлены выговоры.

Поскольку первые приговоры по закону от 7 августа 1932 г. отличались мягкостью, судебные органы и прокуратура Среднего Зауралья вновь подверглись шквалу обвинений со стороны партийных органов и прессы в потворстве и покровительстве кулакам и растратчикам – «врагам народа», в оппортунизме и т. д. Пресса старалась обличить судебные органы. Вот только некоторые заголовки из местной прессы: «В суде либеральничают с обнаглевшими врагами народа», или «суд щадит врагов народа» «нарсуду нет дела до расхитителей», «кулацкие приговоры позорного суда» и т. п. В подобных заметках указывалось, что «каждое … хищение необходимо рассматривать, как …преступление против трудового народа»463. Судьи, допускающие «снисхождение к паразитам и ворам», становятся «изменниками пролетарской революции, предателями дела социализма»464, т. е. по-сути такими же врагами народа. Также пресса рапортовала об одобрении рабочими и колхозниками жестких приговоров судов о хищениях соцсобственности.

В результате беспрецедентного возросшего давления, процент отмены приговоров по мягкости снизился, судьи стали проводить все более жесткую карательную политику. Борьба с хищениями соцсобственности с некоторым запозданием стала принимать систематический характер, но появился перегиб другую сторону – закон стал применяться там, где, по официальным оценкам, в этом не было необходимости (по делам о мелких хищениях).

По данным отчета Уральского областного управления милиции с 7 августа 1932 г. по 1 июля 1933 г. за расхищение соцсобственности было привлечено к ответственности 13914 единоличников, 11215 колхозников и 4929 кулаков465. Согласно отчету Уральского областного суда, всего в первой половине 1933 г. по всем видам сельскохозяйственных кампаний (включая дела по закону от 7 августа 1932 г.) было осуждено 13194 ч., за вторую половину 1933 г. – 8552 чел.466

Особенно жесткая карательная политика проводилась в конце 1932 г. - первом полугодии 1933 г. По всей Уральской области в этот период до выхода инструкции от 8 мая 1933 г. было осуждено по закону от 7 августа 1932 г. – 13173 человек (причем на 1.01.1933 г. было осуждено 3548 ч., а за пять месяцев 1933 г. - уже 9625 ч.), при чем данные социального положения демонстрируют, что подавляющее число осужденных составляли колхозники (3841 ч.), середняки (2569 ч.), бедняки (2302 ч.), рабочие и служащие (1605 ч.), тогда как кулаков было привлечено к ответственности 1347 ч., зажиточных – 273 ч.467 Среди дел о хищениях наибольшую долю занимали  хищения колхозной собственности (72%). В основном это были кражи зерна, вызванные полуголодным существованием крестьян. Таким образом, репрессии по закону 7 августа 1932 г. коснулись, в основном, не врагов большевистского строя, а рядовых граждан, доведенных правительственной политикой до необходимости добывать себе пропитание не вполне законным способом.

Согласно другого отчета, за весь 1933 г. к расстрелу по закону от 7 августа 1932 г. было приговорено 184 чел.468, причем в 1 полугодии 1933 г. – 161 ч., а во 2 полугодии 1933 г. – 23 ч. Резкое сокращение расстрелов в течение года объясняется тем, что в первом полугодии широко применялась практика передачи дел с высшей мерой социальной защиты (ВМСЗ) на рассмотрение запасных членов Уральского Областного суда469. До введения института запасных судей административное давление на народных судей низового аппарата не всегда давало должный эффект: большинство местных судей знали обвиняемых и обстоятельства, подтолкнувшие к хищению, и либо из сострадания, либо под давлением, старались назначить низшие меры наказания по закону от 7 августа 1932 г. Ведение же заседания запасным судьей, прибывшим на короткий срок для проведения процесса, исключало личный контакт с обвиняемым и заинтересованность в исходе дела, равно как и полное расследование обстоятельств дела в ходе судебного заседания.

Однако «рвение», проявленное запасными судьями, переходило все границы: из 70 дел с ВМСЗ, рассмотренных запасными членами Уральского облсуда, президиум облсуда пропускал в Верховный суд для разбора в кассационном порядке 2 дела, по остальным делам или заменял расстрел, или отменял приговор. В мае 1933 г. было предписано отказаться от рассмотрения расстрельных дел запасными членами суда470.

Значительное уменьшение контрреволюционных дел во 2 полугодии 1933 г. также объясняется перелом в судебной политике, связанном с рассылкой на места секретной инструкции от 8 мая 1933 г.471 В соответствие с инструкцией судебные органы встали на путь отказа от массовых репрессий в деле борьбы с контрреволюцией. Начался интенсивный процесс массового пересмотра дел по закону от 7 августа 1932 г. и исправления судебной политики (частичной реабилитации) неправомерно осужденных лиц, преимущественно крестьян-бедняков, середняков и рядовых рабочих. Исправлению подвергались приговоры, где по закону привлекались лица за мелкие, случайные и несистематические хищения. Кассационный пересмотр дел выявил картину широкого незаконного привлечения к судебной ответственности без достаточных оснований.

Однако после применения инструкции от 8 мая 1933 г. среди осужденных повысился удельный вес кулачества за счет уменьшения других социальных групп (колхозников, рабочих) – «удар судебной репрессии стал более метким», чем выполнялось требование инструкции об «организованности удара по классовому врагу». Также уменьшилось применение ВМСЗ, т. е. «острой меры репрессии». В итоге было осуждено кулаков по делам о террактах и пропаганде: в 1 пол. 1933 г. – 35%, во 2 пол. 1933 г. – 50 %, в 1 пол. 1934 г. – 53%472.

Об итоговом количестве осужденных по приговорам, не вступившим в законную силу, автор располагает данными только по округам Уральской области, вошедшим в 1934 г. в состав Свердловской области473:

                        Всего:               к ВМСЗ               к 10 годам л/свободы

1 пол. 1933 г.  17039 ч.,           401 (2,35%),        13221 (77,6%)

2 пол. 1933 г. – 7931,              107 (1,34%),         6136 (77,4%)

1 пол. 1934 г. – 1336,               18 (1,35%),          809 (60,55%)

Итоговыми данными отдельно по бывшему Тюменскому, Ишимскому и Тобольскому округам автор не располагает, но можно с уверенностью сказать, что цифры по сельскохозяйственным Тюменскому и Ишимскому округам были значительно выше, чем по преимущественно промышленной Свердловской области. Кроме того, приведенные данные позволяют увидеть общую тенденцию: с изданием инструкции от 8 мая 1933 г. количество неправомерных приговоров уменьшилось больше, чем в два раза, а в первой половине 1934 г. по сравнению с аналогичным периодом 1933 г. – почти в 13 раз, а количество расстрелов соответственно более чем в 22 раза!

Данные демонстрируют, что по делам о хищениях соцсобственности было привлечено значительно больше человек, чем по делам о хлебозаготовках, однако % расстрельных дел по закону от 7 августа 1932 г. был значительно ниже, чем в 1928–1930 гг. Преимущественной мерой наказания было лишение свободы сроком на 10 лет.

Кассколлегии и надзорная практика внесли коррективы в соответствии с инструкцией от 8 мая 1933 г. По приговорам, вошедшим в силу (данные по Свердловской области) осуждено: в 1 пол. 1933 г. – 10312 ч., во 2 пол. 1933 г. - 2258 ч., в 1 пол. 1934 г. – 877 ч. Соответственно количество приговоров, вошедших в силу, в первой половине 1934 г. по сравнению с аналогичным периодом 1933 г. – уменьшилось почти в 12 раз.

Анализ вышеприведенных данных позволяет подсчитать, что если к количеству оправданных судами в целом по всей Уральской области в 1933 г. - 15607 человек прибавить в среднем 17090 ч., в отношении которых дела были прекращены производством без рассмотрения их по существу, то общее количество неосновательно привлеченных к судебной ответственности в 1933 г. – 32.697 человек или 22% к общему числу осужденных нарсудами474.

Этот % показывает, как был велик брак работы органов дознания, следствия, суда и прокуратуры: десятки тысяч бедняков и середняков официально были признаны неосновательно привлеченными к уголовно-судебной ответственности. Остается лишь предположить, какой % кулаков был привлечен к уголовной ответственности также неосновательно (пересмотра дел и реабилитации в отношении этой категории граждан не производилось).

Подобную практику народных судов Уральский Областной суд в циркуляре от 3 августа 1933 г. правильно характеризовал как «отсутствие чувства политической ответственности за выносимые приговоры со стороны судебно-прокурорских работников, плетущихся в конце у местных загибщиков»475. Однако при этом руководители местной юстиции умолчали, что кассационная коллегия Уральского облсуда в 1 половине 1933 г. утвердила 69% приговоров народных судов, во второй половине – 56 %.

Часть контрреволюционных деяний с 8 мая 1933 г. стали квалифицироваться по другим статьям УК. Так, по приговорам о хищениях, вошедших в законную силу, осуждено (данные по Свердловской области):

                                                 1 пол. 1933 г.      2 пол. 1933 г.     1 пол. 1934 г.

по закону от 7.08.32                  10312                          2258                         877

по др. ст. УК (162, 163, 166а)    9280                            11711                     4653

Эти данные показывают, что во второй половине 1933 г. произошел резкий рост числа дел по другим статьям УК за счет снижения дел по закону от 7 августа 1932 г. В конечном счете, общее количество дел той и другой категории уменьшилось. Следовательно, суды не просто переменили квалификацию дел, а действительно их снизили.

Изменение данных по преступности по сельскохозяйственным кампаниям (по всей Уральской области) отражает следующая таблица476:

        рассмотрено дел

         осуждено по ним

2пол. 1932

1пол.

1933

2пол. 1933

2 пол. 1932

1 пол. 1933

2 пол.1933

Хлебозагот.

1997

  1492

1821

2141

3078

2668

Лесозагот.

103

1584

312

145

2424

462

Мясозагот.

41

175

86

47

263

128

С/хоз.налог

11

23

 7

32

32

36

Моб.средств

133

190

114

196

351

176

Посевная

334

2785

794

883

4123

1506

Коллективизация

798

617

436

1302

920

712

Уборочная

392

75

1177

597

213

1839

Убой скота

361

1056

699

437

1790

1025

Итого:

4170

7997

5446

5770

13194

8552

Всего по сельхозкампаниям за указанный период было осуждено 27516 ч. Количество осужденных разных социальных категорий был примерно одинаково, но все же преобладали середняки (6082 ч.), единоличники (5769 ч.), колхозники (5622 ч.), и лишь за ними шли кулаки (4998 ч.)477.

Преимущественно применяемыми мерами социальной защиты были: к кулакам в основном – лишение свободы, ссылка и высылка, штраф и конфискация имущества; к середнякам – принудработы и штраф; к беднякам – принудработы; к колхозникам и должностным лицам - лишение свободы и принудработы. В целом, во втором полугодии 1933 г. количество дел по хозполиткомпаниям и число осужденных по ним также резко уменьшилось.

Наибольшее количество дел по числу осужденных по Уральской области составляли должностные преступления.

1 пол. 1933 г.

2 пол. 1933 г.

Всего осуждено

66286

51209

Из них за должност. прест.

18271 (27,6 %)

17115 (33, 4%)

В 1932 и 1933 гг. значительное количество работников колхозов, а также отдельных работников сельсоветов привлекались к ответственности по закону от 7 августа 1932 г. за обман в учете колхозной продукции, за бесхозяйственность при уборке урожая, за растранжиривание колхозного имущества и т. п. Наибольшее количество осужденных составляли: председатели колхозов, бригадиры и кладовщики.

Уменьшение должностных преступлений в сельской местности во 2 половине 1933 г. произошло в основном за счет работников низового аппарата сельской местности - то есть работников колхозов и сельсоветов (в результате применения директивы от 8 мая 1933 г.)478. В этот же период уменьшилось применение лишения свободы и увеличилось применение принудработ и условного осуждения. Тем не менее, должностные преступления работников сельской местности, осужденных преимущественно за преступления, связанные с проводимыми сельхозкампаниями, продолжали составлять большинство осужденных за должностные преступления. В 1 пол. 1933 г. было осуждено 66, 5%, во 2 пол. 1933 г. – 67%, в 1 пол. 1934 г. – 52,5%.

В промышленности должностных преступлений было значительно меньше, чем в области сельского хозяйства. Они сводились к следующему: нарушение труддисциплины на транспорте, выпуск недоброкачественной продукции, несоблюдение правил по технике безопасности, нарушение хозрасчета, задержка заработной платы, нарушения в области рабочего снабжения и общественного питания, отсутствие борьбы за надлежащие жилищно-бытовые условия рабочих и т. п.

Судебную политику по некоторым видам должностных преступлений могут характеризовать следующие цифровые данные по судам Уральской области479:

рассмотрено дел

осуждено должност. лиц

2 пол1932

1 пол.1933

2 пол. 1933

2 пол.1932

1 пол.1933

2 пол. 1933

Укреп. хозрасч.

16

29

26

18

63

40

Транспорт

385

604

119

625

695

123

Рабочее снабжение и обществ. питание

355

419

401

407

397

486

Промфинплан

125

113

92

130

102

94

Строительство

41

137

46

21

121

53

Итого:

922

1302

684

1201

1378

746

По делам данной категории в подавляющем большинстве привлекались трудящиеся, в том числе специалисты. Наиболее жестко карались дела, связанные с рабочим снабжением и общественным питанием. Это объясняется тем, что в большинстве случаев преступление выражалось в растранжиривании и порче фондов рабочего снабжения и общественного питания. Ярким примером тому служит дело по обвинению работников «Тюменьсоюзмяса» (и  его конторы в г. Тобольске). Дело этих организаций возникало дважды: в 1930-31 гг. и в 1932 г.480 В первом случае ряд руководителей союзмяса обвинялся во злоупотреблениях, выразившихся в срыве заготовки кормов, массовом падеже скота, систематической умышленной порчи мясных продуктов по ст. 58-7, 109, 111 УК, т. е. по обвинениям в «экономической контреволюции», во втором случае те же лица обвинялись во вредительстве, выразившемся в отравлении и внесении микробов в мясо, колбасу, а также в отправке больных свиней из совхозов в отделение Тюменьсоюзмяса. Дело слушалось в нескольких открытых судебных заседаниях и имело широкий общественный резонанс. В первом судебном процессе руководители и некоторые рядовые работники Тюменского отделения Союзмяса были приговорены к максимальным срокам лишения свободы, в том числе несколько из них – к расстрелу. Но приговор по неотраженным в деле причинам не был приведен в исполнение, и примерно через год в новом судебном процессе обвинения в «экономической контрреволюции» были заменены обвинениями в преступной халатности, подсудимым были вынесены незначительные сроки лишения свободы, которые были зачтены за время, проведенное подсудимыми в предварительном заключении, и большая их часть была выпущена на свободу как отбывшие наказание481.

Начиная со 2 пол. 1933 г. карательная политика в отношении должностных лиц изменилась в сторону смягчения. Значительно уменьшилось применение лишения свободы с 40,5% во 2 пол. 1932 г. до 14,6% в 1 пол. 1934 г., при этом значительно увеличилось применение исправтрудработ. Значительное уменьшение применения лишения свободы объяснялось изменением характера преступлений. Мотивация стала трактоваться по-другому: в 1933 г. преступления выражались во злоупотреблениях якобы с личной, корыстной заинтересованностью, а с 1934 г. – совершались по халатности.

В целом, общее количество осужденных лиц по всем видам преступлений (включая сельскохозяйственные и промышленные) со 2 половины 1933 г. по сравнению с 1 половиной 1933 г. значительно сократилось. Это уменьшение было результатом применения в работе судорганами директивы от 8 мая 1933 г. В 1 пол. 1933 г. нарсудами в значительных размерах неосновательно применялся закон от 7 августа 1932 г., а также применялись жесткие меры соцзащиты по обычным статьям УК, что влекло изменение приговоров нарсуда кассколлегией в 39% случаев. Со 2 пол. 1933 к осужденным по статьям УК нарсудами стали применяться в основном меры исправительного и предупредительного характера и только по закону от 7 августа 1932 г. применялось исключительно лишение свободы, причем не смотря на значительное уменьшение против 1 пол. 1933 г., нарсуды со 2 пол. 1933 г. все же допускали значительный размах применения закона от 7 августа 1932 г. в отношении колхозников, а также допускали нарушения и в отношении осужденных по обычным статьям УК, в силу чего кассколлегией приговоры нарсуда во 2 пол. 1933 г. были отменены и изменены на 50%, и в 1 пол. 1934 г. – на 35%482.

Вскоре, в 1935 г., в Среднем Зауралье, в силу реализации постановления от 29 июля 1935 г. «О снятии судимости с колхозников» началась очередная компания по реабилитации отбывших к этому моменту срок наказания колхозников. Постановление затрагивало интересы сотен тысяч крестьян, осужденных в период предыдущих сельхозкампаний. Оно предписывало «снять судимость с колхозников, осужденных к лишению свободы на сроки не свыше 5 лет ... и отбывших данное им наказание или досрочно освобожденных …если они в настоящее время добросовестно …работают в колхозах, хотя бы они в момент совершения преступления были единоличными». Действие постановления не распространялось на осужденных за контрреволюционные преступления, на осужденных по всем преступлениям на сроки свыше 5 лет лишения свободы, на рецидивистов. Снятие судимости, согласно постановлению, освобождало крестьян от всех правоограничений, связанных с нею. Однако результаты по проведению постановления в жизнь в Среднем Зауралье, как и в целом по стране, были довольно ограниченными, о чем в своем докладе сообщал А. Я. Вышинский. Так, он отмечал, что повсеместно работа по снятию судимости с колхозников была развернута с большим запозданием и проходила неудовлетворительно. В ряде мест не было создано комиссий по снятию судимости, а в Свердловской области вся работа была возложена на одного работника облсуда - секретаря областной комиссии по снятию судимости, ответственными за работу были судебно-прокурорские органы, а местные парторганы и исполком фактически самоустранились от этой работы. О самом постановлении рядовые колхозники не были достаточно информированы, в результате значительное количество лиц, подпадавших под действие закона, не знали о нем, и количество реабилитированных было незначительным. В том же отчете отмечалось, что в Омской области (к которой на тот момент относилось Среднее Зауралье) работа была поставлена более удовлетворительно, что привело к большему количеству снятых судимостей. Так, в целом по РСФСР судимость была снята на 1 декабря 1935 г.: в Омской области с 12350 ч., при том, к примеру, в Курганской области – с 2037 ч., в Калининградской – с 1256 ч., в Воронежской – с 17851 ч. В итоге, на 1 марта 1936 г. судимость была снята с 366259 ч. по всему РСФСР. По утверждению А. Я. Вышинского, там, где комиссии сумели развернуть широкую массово-политическую кампанию, наблюдался подъем настроения в колхозах, способствовавший улучшению работы483.

Однако периодические кампании по пересмотру дел (1933, 1935 гг.) не означали прекращения судебных репрессий. Сельхозкампании в деревне продолжались, хотя уже и не с тем размахом. При этом сохранялась осуждаемая центром тенденция широкого привлечения к уголовной ответственности беднейших масс деревни, что «не обеспечивало нанесение удара по классовому врагу и его агентуре». Так, в 1937 г. в Среднем Зауралье (отдельных районах Омской области) было осуждено кулаков: по Нижне-Тавдинскому району - 6% к числу осужденных, Тюменскому району - 3%, по Тобольскому - 4%.

Омский облсуд осуждал работников низового аппарата в применении массовых судебных репрессий в основном к трудящимся, единоличникам и колхозникам, «механический подход к привлечению к ответственности» должностных лиц колхозов, совхозов и МТС, указывая, что в ряде случаев достаточно было принятия мер административного или общественного воздействия и что судебное вмешательство нужно и целесообразно лишь там, где необходимо пресечь систематические, злостные действия против советского закона. Необоснованное привлечение к уголовной ответственности нарсудами приводило к отмене приговоров и прекращению дел в Нижне-Тавдинском районном суде – в 56,7% случаев, в Тюменском райсуде - 30%, Тавдинском райсуде - 88%484.

Однако то, что карательная политика народных судов сохранялась даже после официально провозглашенного отказа от жестких репрессий, было следствием как непоследовательных директив центра, периодически формально осуждающих судебные репрессии, но поощряющих их практику циркулярами о необходимости усиления борьбы с теми или иными видами преступлений, а также давлением местных партийных органов, по-прежнему заинтересованных в выполнении государственных компаний.

Помимо этого, подавляющей массой населения деревни к этому времени стали колхозники, этим и объясняется такое количество дел против них. В условиях социально однородного общества классовый принцип утрачивал смысл, и карательную политику теперь нужно было проводить по другим основаниям.

Вкратце необходимо коснуться деятельности спецколлегии Омского областного суда по разбору политических дел. Недоступность спецфондов НКВД не позволяет осветить этот вопрос в полной мере. Однако достоверно можно утверждать, что с 1934 г. количество политических дел сократилось в несколько раз по сравнению с периодом рубежа 1920–1930 гг. По данным Омской областной прокуратуры, за контрреволюционные преступления были преданы суду в 1935 г. – 301 ч., в 1936 г. – 177 ч.485.

Значительного увеличения судебных репрессий по политическим делам со стороны местных судебных органов не произошло даже во время «большого террора»: в 1937 г. в спецколлегию Омского областного суда и военный трибунал области были направлены дела на 446 ч., в 1938 г. – на 313 ч.486 Таким образом, участие региональной юстиции в осуществлении политики «большого террора» было минимальным.

На фоне всеобщей борьбы с контрреволюционными деяниями,борьбе с бытовыми уголовными преступлениями придавалось меньше роли. Преступность в области соцбытового сектора - категория, в отношении которой на рубеже 1920–1930-х гг. не было законодательных актов, подобных закону от 7 августа 1932 г., соответственно не было существенных изменений в судебной политике. Однако с середины 1930-х гг. началась политика ужесточения уголовных наказаний по общим уголовным преступлениям. Это было связано, во первых, с ослаблением внимания к приоритетным госполиткомпаниям, во вторых, с усиливавшимся стремлением регулировать все сферы жизни общества с помощью уголовного права (начиная от промышленного производства до общественного поведения граждан). Классовый принцип и мягкие репрессивные меры к лицам крестьянско-пролетарского происхождения к концу 1930-х гг. (в условиях социально-однородного общества) уступили место жестким мерам наказания, применяемым ко всем гражданам, независимо от социального происхождения.

В условиях перестройки социальной структуры общества рост преступности был неизбежен. К этому вели тяжелые социально-бытовые условия, появление в регионе большого количества ссыльного населения, переселение в города бывших крестьян, не сумевших порою социализироваться.

Анализ преступности по делам о хулиганстве показывает, что этот род преступлений, имевший ранее распространение в деревне, постепенно перекочевывал в город, т. к. в связи с ростом промышленности имелся постоянный приток сельского населения в город. Таким образом, в городе осуществлялся рост преступности за счет деревни. Преобладающей мерой соцзащиты по делам о хулиганстве являлись исправительные трудработы, однако уже в 1935 г. хулиганство было отнесено к числу преступлений против личности, была исключена административная ответственность за хулиганские действия, хулиганство стало жестко преследоваться исключительно в уголовном порядке с применением жестких мер487.

За имущественные преступления (не подпадающие под закон от 7 августа 1932 г.) по судам Уральской области было осуждено: в 1 пол. 1933 г. - 13895 чел.; во 2 пол. 1933 г. – 15016 ч. Рост преступлений во 2 пол. 1933 г. произошел за счет переквалификации части преступлений по закону от 7 августа 1932 г. Среди осужденных по делам по имущественным преступлениям преобладали колхозники и рабочие. Вновь доминирующей мерой соцзащиты являлись исправтрудработы, а также лишение свободы сроком до трех лет488.

По преступлениям против личности (кроме убийства) были осуждены: в 1 пол. 1933 г. - 1870 ч., во 2 пол. 1933 г. – 1546 ч. Преобладающими лицам и мерами соцзащиты были те же, что и в случае с имущественными преступлениями489.

Движение дел по убийствам (по всей Уральской области)490:

1 пол. 1933 г.

2 пол. 1933 г.

Умышленные убийства

244

156

Детоубийства

30

24

Прочие убийства

40

50

Всего:

314

230

Со спадом социальной напряженности во 2 пол. 1933 г. количество убийств снизилось. Среди бытовых убийц (не считая убийств на «почве классовой ненависти») преобладали рабочие и колхозники. Так, за 1933 г. рабочие совершили 131 убийство, колхозники – 124, бедняки – 89, середняки – 53, прочие – 43, служащие – 22 и меньше всех убийств совершили кулаки – всего 16491.

Преобладающей мерой соцзащиты по убийствам в соответствии с тяжестью преступления являлось лишение свободы до 10 лет (тогда как по политическим преступлениям – свыше 10 лет). Поскольку убийцами, в основном, были «классово-близкие» лица, и без того низкие меры наказания, предусмотренные УК по делам о защите личности, применимо к этим категориям снижались в соответствии с классовым подходом. Преступники не получали должного возмездия.

Особенно это было очевидным по делам о детоубийствах. В 1933 г. кулаками не был убит ни один ребенок, тогда как колхозниками – 25, и рабочими – 10, бедняками – 8, середняками и служащими – по 5, прочими - 1492. Известно несколько случаев, когда убийцами были молодые матери младенцев. Так, Выездной сессией Тюменского окружного суда в Тобольске показательным процессом разбиралось дело С., семнадцатилетней девушки. Она скрывала беременность, и родив, бросила новорожденного в уборную, где тот и умер. Суд вынес приговор – 8 лет лишения своды со строгой изоляцией, однако учитывая ее возраст, срок наказания был снижен до 3 лет. Принимая во внимание пролетарское происхождение С., отсутствие судимостей, постановлено было срок наказания считать условным493. Мягкие приговоры суда (по классовому принципу) не способствовали профилактике таких преступлений лицами пролетарского происхождения. В результате, с 1936 г. началось постепенное усиление уголовных репрессий ко всем категориям населения494. Так, с 1936 г. аборт стал считаться уголовно наказуемым деянием, соответственно резко ужесточились меры за детоубийство.

Гражданские дела как во всероссийском масштабе, так и в Среднем Зауралье, резко сократились с момента свертывания нэп и свободных товарно-денежных отношений, с повсеместным игнорированием прав и свобод граждан. Теперь задачей судебной политики по гражданским делам, в классовом ее применении, являлась защита интересов: 1) государства, 2) женщин по алиментам и семейно-имущественным разделам, 3) батрачества и трудящихся при рассмотрении трудовых исков, 4) крестьянского двора в отношении его дробимости, 5) хлебозаготовительных органов по искам о невыполнении населением договоров по контрактации посевов.

Несмотря на указания о рассмотрении этих категорий дел в первоочередном порядке в течение 3-5 дней, сроки их разрешения, и тем более приведения в исполнение постоянно и надолго затягивались. Приоритетными для судебных органов региона оставались контрреволюционные дела.

В целом, по всем категориям дел (уголовных и гражданских),необходимо отметить позитивное влияние вышеупомянутой инструкции от 8 мая 1933 г. на судопроизводство региона. Инструкция давала установку на искоренение практики упрощенчества судебного процесса, на улучшение качества рассмотрения дел. Перед судом теперь ставились новые задачи - соблюдение процессуальных норм, повышение эффективности правосудия. Производившиеся в 1934 г. специальные обследования судов, кассационная и надзорная практики позволяли сделать вывод, что имелся сдвиг в сторону более внимательного подхода к назначению дел к слушанию и рассмотрению дел (что подтверждает большой % прекращенных дел). Однако большой % оправдательных приговоров говорил о том, что предварительные заседания судов еще не приобрели той роли, которую должны были занимать. Рассмотрение дел по существу также требовало повышения качества. Целый ряд процессуальных нарушений продолжал еще иметь широкое распространение: по-прежнему нередки были случаи рассмотрения дел заочно, отказа в вызове нужных свидетелей, неправильного применения закона и т. д. Однако, в качестве работы имелись и улучшения, об этом говорили следующие % отмены и прекращения кассационных дел по отношению к общему количеству рассмотренных дел: 2 пол. 1932 г. – 48 %, 1 пол. 1933 г. – 17 %, 2 пол. 1933 г. – 20 %495. Процент измененных и прекращенных дел значительно уменьшился. Однако потребовалось еще несколько лет, чтобы закрепить результаты и добиться от судебной системы строгого соблюдения процессуальных норм.

Наряду с обеспечением выполнения государственных заданий, на органы суда и прокуратуры была возложена задача по контролю за проведением органами местной власти политики партии и правительства в рамках законности. Прежде всего, стоит отметить деятельность прокуратуры по рассмотрению жалоб граждан. Прокуратура казалась населению Среднего Зауралья единственным органом, которому они могли доверять. Крестьяне массово являлись с жалобами в прокуратуру, ссылаясь на недоверие к местным работникам и нежелание к ним обращаться (считали это лишней тратой времени). При выездах окружных прокуроров на места единоличниками и колхозниками подавались целые кипы жалоб. Так, прокурор Ишимского округа при очередном выезде принял 410 жалоб. Через работающую в этом округе комиссию РКИ прошло около 1000 чел. жалобщиков496. При этом жаловались главным образом на следующие виды извращений и перегибов: 1) на неправильное наложение пятикратки (штрафа в пятикратном размере) в период хлебозаготовок, 2) на наложение штрафов, отдачу под суд за отказ от лесозаготовок, на посылку стариков и малолетних на лесозаготовки, 3) на лишение избирательных прав в перевыборную кампанию, 4) на неправильное раскулачивание, 5) на отказ местных колхозов в выдаче имущества и продовольственного хлеба вышедшим из колхозов, 6) на отказ правлений колхозов и сельсоветов выдать насильственно обобществленный хлеб в момент сбора семфонда, 7) на закрытие церквей помимо воли и желания верующих, на изгнание попов из общин и т .д.

Прокуроры Среднего Зауралья старались по мере возможности принимать меры к расследованию фактов по жалобам и привлекать виновных к административной и судебной ответственности497. Так, региональной прокуратурой были восстановлены в избирательных правах многие граждане; опротестованы и изменены многочисленные случаи неправомерного выселения за границы области лиц, ошибочно приравненных к кулакам498; прекращались случаи арестов и удержания имущества крестьян, массово выходящих из колхозов весной 1930 г.499

Суды Среднего Зауралья рассматривали дела по фактам злоупотребления служебным положением. Если в течение 1928–1929 гг. это были единичные случаи, инициированные прокурорскими и судебными органами, то с 1930 г. разбор должностных преступлений местных ответственных работников проходил в виде кампаний. Это позволяло разрядить социальную напряженность в обществе, переложить ответственность за проблемы реализации центральной политики на конкретных исполнителей. При этом некоторые работники советских органов были осуждены судом за администрирование не только по отношению к беднякам и середнякам, но и в некоторых случаях к кулакам: например, за «незаконное изъятие и присвоение имущества кулаков»500, за случаи издевательств и избиений и т. п.

Особенно крупной была массовая кампания по осуждению руководящих советских и партийных советских работников, проводившаяся в течение 1937–1938 гг. как в Среднем Зауралье, как и в целом по стране. В отличие от предыдущих кампаний, когда ответственные работники осуждались за превышение должностных полномочий, халатность и другие должностные преступления (меры наказания не были жесткими и вскоре многие освобождались по амнистиям), в кампанию 1937–1938 гг. предъявлялись уже политические обвинения (основой которых были реальные злоупотребления и перегибы местного руководства в отношении крестьян в предыдущие годы). Население с готовностью давало показания на открытых процессах против своих вчерашних начальников-обидчиков, и с удовлетворением встречало расстрельные приговоры суда. Этим, по мнению граждан, была отчасти восстановлена справедливость за те притеснения, которые пришлось пережить в годы социалистической реконструкции хозяйства.

Одной из основных мер профилактики злоупотреблений органами власти на местах была разъяснительная работа сотрудников судебных и прокурорских органов. Судьями и прокурорами поднимались вопросы прав крестьян и рабочих и методов их защиты. Разъяснялись обязанности по отношению к государству, говорилось о необходимости и целесообразности выполнения государственных задач. Часто после таких бесед крестьяне меняли свое отношение к мероприятиям, проводимым на селе и, в результате, удавалось выполнить план хлебозаготовок и т. п. Но чаще пропагандистско-разъяснительная работа судебных органов давала противоположный результат: у населения действительно повышался уровень политической и правовой грамотности, но в то же время усиливался правовой нигилизм, так как становилось более заметным противоречие между теорией и практикой в деятельности органов правосудия. Все же, прокуратура и судебные органы Среднего Зауралья ограничивали чрезмерное распространение административных репрессий.

В целом, в период 1928–1938 гг. судебная система выполнила задачу по всемерному содействию хлебозаготовкам, коллективизации и индустриализации. Роль органов юстиции в этом процессе была двоякой: с одной стороны, судьи и прокуроры допускали множество перегибов в вынесении неправомерных приговоров, практиковали упрощенную форму судопроизводства. Однако в большинстве случаев жесткие судебные меры принимались под давлением региональных партийных и советских органов. Поэтому ответственность за развязывание массовых репрессий судебная система региона разделяет с местными органами власти. С другой стороны, деятельность прокуратуры и суда по принятию мер ограничения администрирования, деятельность по восстановлению в правах большого количества граждан, разъяснительная и пропагандистская работа судебных органов минимизировали вред от неправомерных действий местных органов власти и позволили провести хлебозаготовки, коллективизацию и индустриализацию с меньшими нарушениями законности.

Судебная практика Среднего Зауралья в течение 1918–1938 гг. была непоследовательной, периоды ужесточения и смягчения судебных репрессий чередовались. Можно проследить следующую зависимость: меры судебного воздействия усиливались в тот момент, когда власти чувствовали свою слабость, в том числе при необходимости провести непопулярные меры. Лишение свободы, в том числе с конфискацией имущества, широко применялось тогда, когда нужно было произвести масштабный отъем продовольствия у населения, остановить нарастающий шквал расхищения социалистического имущества и т. п. В периоды, когда требовалось массовое привлечение дешевой рабочей силы (осуществление посевных и хлебоуборочных кампаний, выполнение промфинплана на производстве) лишение свободы заменялось в основном принудительными работами. Таким образом, правосудие порою подменяло собой экономические меры, было одним из основных рычагов выполнения хозяйственно-политических кампаний и стало основой создания тоталитарного государства.


Заключение

Процесс становления и развития советской судебной системы был сложным, драматичным и неоднозначным. Проводимая правовая политика определялась отношением к праву партийных руководителей и видных деятелей юстиции, а также политическим контекстом, в котором функционировало советское правосудие. Взгляды на право со временем менялись, и правовая политика также была изменчивой и противоречивой. Этапы формирования советской судебной системы совпадали с этапами становления государственности, и этот процесс, в т. ч. возникновение принципиально новой судебной системы, происходил путем эксперимента.

С 1917 и до середины 1930-х гг. реализовывался большевистский взгляд на право, сложившееся в дореволюционный период. Доминировала точка зрения о вынужденном и временном характере права, определяющим принципом был классовый. Преступление рассматривалось либо как проявление острой формы классовой борьбы (в случае совершения классово-чуждыми элементами), против которой остается та же борьба, либо как нарушение общественного порядка вследствие социально-материальных причин, в которых виноваты не лица крестьянско-пролетарского происхождения, а объективные обстоятельства.

Такое двоякое понимание сущности преступления породило необходимость создания двух параллельных судебных ветвей: революционного трибунала (проводившего линию борьбы с противниками режима), и народного суда (призванного проводить корректировочно-воспитательную линию в отношении классово-близких слоев). Одновременно с этим была создана система внесудебных органов.

Однако практика деятельности обеих ветвей судебной системы не оправдала возложенных на нее ожиданий. Чрезмерное применение воспитательных мер народными судами по общеуголовным преступлениям вело к недоверию советскому суду со стороны граждан. В то же время революционные трибуналы на региональном уровне не стали «органами диктатуры пролетариата», проводящими жесткую репрессивную линию (поскольку подавляющая масса обвиняемых в контрреволюционных преступлениях относилась к рабоче-крестьянскому классу).

С ликвидацией революционных трибуналов подсудность оставшейся ветви судебной системы была увеличена, ведение политических дел было возложено на региональные судебные органы. На рубеже 1920–1930 гг. в условиях проведения массовых сельхозкампаний, под давлением центра и местных партийных органов, распространилась практика ведения политических дел низовыми судебными органами.

Со временем проявилась несостоятельность большевистской кадровой политики: не оправдался расчет на то, что определенная социальная принадлежность и партийность судей-непрофессионалов автоматически ведет к неукоснительному проведению центральных директив (как об усилении, так и об ослаблении репрессивной политики). Во-первых, аппарат юстиции был слишком зависим от местных партийных органов, и часто становился придатком региональной администрации, действовавшим в ее интересах. Даже при наличии конфронтации, зачастую имевшей место между судебными и административными органами, действия местных властных структур порою не давали органам проводить распоряжения центра. Во-вторых, проявился антагонизм между диктуемыми центром директивами и системой ценностей, понятием о справедливости части работников юстиции, сопротивлявшимся усилению судебных репрессий. Властям приходилось идти на различные меры (чистки, давление на суд через прессу и общественность), чтобы добиться тех или иных изменений судебной политики.

В целом, судебная система выполнила возложенные на нее задачи. Общеуголовное право стало эффективным инструментом регулирования социальных и экономических отношений в обществе. Но общественный эффект от применения судебных репрессий по политическим делам не дал ожидаемого результата: вместо уважения к закону распространялся правовой нигилизим.

Необходимость восстановления авторитета закона для создания авторитарного государства предопределила изменение правового курса (и отказ от большевистского взгляда на право). Руководство партии осознало сомнительную эффективность использования судебной системы в проведении политических репрессий. Политическим орудием тоталитарной власти суды так и не стали. Поэтому для борьбы с политическими врагами удобнее было вернуться ко внесудебной практике, расширяя полномочия органов НКВД. Аппарат последнего, в отличие от судебного, отличался исключительной лояльностью, и власти могли рассчитывать на четкое и последовательное выполнение внесудебными органами любых антиправовых задач.

Для органов юстиции была определена другая роль: право стало рассматриваться как основной инструмент создания и поддержания порядка административно-командной системы. Был избран путь постепенного усиления уголовных репрессий в хозяйственной и бытовой области для всех категорий граждан (произошел фактический отказ от классового принципа).

Право стало использоваться для укрепления диктатуры, для создания мощного авторитарного государства. В результате, с 1934 г. система юстиции начала реформироваться и спустя несколько лет приобрела новую форму: был создан послушный централизованный судебный аппарат, который мог беспрекословно и своевременно выполнять любые государственные задачи.

Процесс становления и развития советской судебной системы Среднего Зауралья соответствовал общероссийским тенденциям, однако при этом проявилась определенная специфика.

Во-первых, это особенности становления и частые реорганизации органов юстиции региона. Местные органы были созданы значительно позднее общероссийских, ликвидированы при Колчаке, затем с августа 1919 г. воссозданы и вновь частично разрушены в момент восстания 1921 г. В период с 1923 г. по 1938 г. органы юстиции Среднего Зауралья претерпели ряд реорганизаций, связанных как с районированием, так и со сменой форм организации судебного управления. Эти обстоятельства в дальнейшем определили исключительно тяжелое положение с кадрами и проблему с эффективностью судопроизводства в Среднем Зауралье.

Во-вторых, состав судей из крестьян и рабочих имел своеобразное представление о «революционной целесообразности», что определяло относительно «мягкую» судебную политику в 1918–1927 гг. При этом властей не устраивали гуманные приговоры по контрреволюционным делам, а население не одобряло слабые карательные меры судов региона в отношении общеуголовных дел. Население не доверяло судебной системе региона, в соответствие с народной мудростью считая, что «тот, кто щадит виновного, наказывает невиновного». Кроме того, отсутствию доверия со стороны граждан способствовал невысокий уровень как профессионализма, так и морально-этических качеств типичного представителя судебных органов региона. Ответственность за такой кадровый состав региональной юстиции лежит на формировавших его местных партийных органах.

В-третьих: Огромная территория региона, большая удаленность низовых судебных органов от вышестоящих учреждений юстиции затрудняли осуществление как административных, так и судебных функций со стороны вышестоящих судебных органов и привели к особенно тяжелым формам зависимости низовых органов юстиции от местных органов власти, к методам непосредственного давления на судейско-прокурорских работников.

Все это предопределило следующую особенность региональной юстиции: на рубеже 1920–1930-х гг. судебные репрессии в отношении крестьянства получили в Среднем Зауралье наибольший размах. По сравнению с другими округами Уральской области приговоры по контрреволюционным делам, вынесенные судьями Среднего Зауралья в 1929–1932 гг., были самыми жесткими. В значительной степени этому способствовал преимущественно аграрный характер региона. Необходимость выполнять государственные задания в повышенных объемах предопределяла особо жесткое проведение хозяйственно-политических кампаний, связанных с сельхозналогом, хлебозаготовками, коллективизаций. В свою очередь это приводило к перегибам, злоупотреблениям как партийных, так и судебных работников, к развязыванию массовых судебных репрессий. Однако такое положение сложилось под непосредственным воздействием центральных и местных партийных и советских властей, под давлением прессы.

Таким образом, советское и партийное руководство региона влияло как на кадровый состав судебных органов, так и на судопроизводство. В ходе проведения хозяйственно-политических кампаний юстиция региона использовалась для давления на крестьянство и рабочих с целью выполнения государственных заданий путем осуществления жесткой судебной карательной политики. Потому можно утверждать, что на партийных и советских органах лежит большая степень ответственности за массовые репрессии, чем на органах юстиции.

При множестве недостатков, в деятельности региональных судебных органов есть и положительные моменты. Органы суда и прокуратуры сопротивлялись попыткам осуществления тотального контроля со стороны органов власти, инициировали следствие и проводили судебные процессы в отношении руководящих работников, допускавших самые злостные перегибы и злоупотребления. Также они проводили пропагандистско-разъяснительную работу среди населения. Последнее давало более значительные результаты, чем административные меры местных властей. Во многом благодаря органам юстиции в регионе выполнялись задания по хлебозаготовкам, а процесс коллективизации прошел при меньшем воздействии мер административного характера.

Кроме того, в регионе всегда были достойные деятели юстиции, сумевшие наладить относительную эффективность судопроизводства в годы нэп, противостоять давлению складывающейся административно-командной системы, и в конечном счете, обеспечить дальнейшее развитие советской судебной системы. Таким образом, судебная система Среднего Зауралья, сложившаяся и действовавшая в непростых социально-политических условиях, имела как положительные, так и отрицательнее черты. Однако последние до сих пор продолжают иметь значение.

Последствия воздействия большевистского и сталинского режимов на судебную систему региона очевиднее всего прослеживаются в деформации правового сознания граждан, которая заключается в неуважении к закону. Советская судебная система и ее деятельность была несправедлива в глазах общества. Суд стоял на защите интересов государства, а не граждан. Советское судебное законодательство включало много норм с запретами, в большинстве своем необоснованными. Общество не могло существовать, не нарушая их. В итоге у населения сформировалось устойчивое понятие, что закон допустимо нарушать. Система запретов толкала людей на преступления, а суд стал ассоциироваться с несправедливостью. Этому способствовали также низкий моральный уровень большинства судей и коррупция. Суд не формировал правовое сознание общества, а напротив, препятствовал его складыванию. Среднее Зауралье, в силу перечисленных выше особенностей, испытало более сильную деформацию судебной системы, соответственно отрицательное влияние на правосознание населения региона было более глубоким.

В настоящее время в России стоит задача построения правового государства. Суд в гражданском обществе должен правильно толковать и применять такие нравственные принципы, как справедливость и беспристрастность, гуманизм и милосердие, а также должен вызывать доверие со стороны населения.

Тем не менее, по данным социологических опросов501, граждане в Тюменском регионе до сих пор проявляют недоверие к справедливости судебных решений, скептически относятся к реформированию судебной реформы, мало знают свои права и механизмы их защиты в суде. Властные структуры и органы юстиции стараются преодолеть низкий уровень правосознания населения. Люди постепенно привыкают отстаивать свои права и свободы в судах. Однако, чтобы преодолеть последствия тоталитаризма в сознании людей, требуются десятилетия. Без этого построение гражданского общества невозможно.


Примечания:

1ведение


Курицын В. М. Переход к нэпу и революционная законность. М., 1972.

2 Титов Ю. П. Развитие системы советских революционных трибуналов. М., 1987.

3 Портнов В. П., Славин М. М. Становление правосудия Советской России (1917-1927гг.). М., 1990.

4 Кучемко Н. M. Борьба Коммунистической партии за укрепление социалистической законности и правопорядка в стране в первые годы нэпа (1921-1922 гг.). Новосибирск, 1974.

5 Шишкин В. И. Советская историография революционных комитетов Сибири периода гражданской войны//Вопросы историографии социалистического и коммунистического строительства в Сибири. Новосибирск, 1977.

6 Стучка П. И. Народный суд в вопросах и ответах. М.. 1918; Он же: Первые революционные трибуналы в России//Пять лет Верховного суда. 1918-1923 гг. М., 1923; Крыленко Н. В. О революционной законности. М., 1932 г.; Он же: Судоустройство РСФСР. М., 1924; Он же: Суды и право в СССР. М., 1927; Берман Я. М. Очерки по истории судоустройства РСФСР. М, 1928; Он же: О революционных трибуналах. М., 1927; Козловский М. Пролетарская революция и уголовное право // Пролетарская революция и право. 1918. № 1: Курский Д. И. Гарантии правосудия и правосудие без гарантий // Там же. 1919. № 2-4; Данишевский К. Х. Революционные военные трибуналы. М, 1920; Бранденбургский Я. О нашей уголовной репрессии //Еженедельник советской юстиции, 1923, № 15. С. 337-339; Он же: Революционная законность, прокуратура и адвокатура //Сов. право. 1922. № 2. С. З-16.

7 Берман Я. Л. Очерки по истории судоустройства в РСФСР. М., 1924; Крыленко Н. В. Судоустройство РСФСР (лекции по теории и истории судоустройства РСФСР). М.,1924.

8 Бранденбургский Я. О. социальном составе советского суда //Еженедельник сов. юстиции, 1923, № 24, С. 553-554; Зенькович В. Итоги работы по проверке и чистке личного состава в органах юстиции //Еженедельник сов. юстиции. 1923, № 17, С. 396-397.

9 Кожевников М. В. Советская адвокатура. М., 1939; Шаламов М. П. История советской адвокатуры. М., 1939; Голунский С. А., Карев Д. С. Военные суды и военная прокуратура. М., 1940; История советского уголовного права. М., 1948; Гусев Л. Н. Советская военная юстиция в период иностранной военной интервенции и гражданской войны в СССР. М., 1951.

10  Вышинский А. Я. Очерки по судоустройству в СССР. М., 1934; Вышинский А. Я. Наши задачи // За советскую законность. 1935. № 5. С. 3-7.

11 Морозов Б. М. Создание и укрепление советского государственного аппарата (ноябрь 1917 - март 1918 гг.) М., 1957; Найда С. Ф. Триумфальное шествие советской власти. М., 1957.

12 Семенов Н. Советский суд и карательная политика. Мюнхен, 1953; Яковлев Б. А. Концентрационные лагери СССР. Мюнхен, 1955 и др.

13     Семенов Н. Советский суд и карательная политика. Мюнхен, 1953; Яковлев Б. А. Концентрационные лагери СССР. Мюнхен, 1955 и др.

14 Кожевников М. В. История советского суда. М., 1957.

15 История советского государства и права. М., 1968.

16 Голинков Д. Л. Первые судебные процессы в Революционных трибуналах // Советская юстиция. 1963, № 21. С. 16-18; Он же: Крах вражеского подполья. Из истории борьбы с контрреволюцией в Советской России в 1917–1924 гг. М., 1971; Петухов Г. Е. Советский суд и становление революционной законности в государственном управлении. Киев-Одесса, 1982; Смирнов Н. Г. Высшие суды революции. М., 1990.

17 Курицын В. М. Переход к нэпу и революционная законность. М., 1972; Он же: Становление социалистической законности. М, 1983; и др.

18 Суд в СССР: Сб. ст. М., 1977; История советского государства и права. Кн. I и II. М., 1968; Советская прокуратура. История и современность. М., 1977; На страже социалистической законности: Сб. ст. и воспоминаний. М, 1968.

19 Минц И. И. История Великого октября. В 3 т. Т. 3. Триумфальное шествие советской власти. М., 1967; Городецкий Е. Н. Рождение советского государства. М., 1965. История гражданской войны в СССР. Т. З. М., 1957; Т. 4. М., 1959, Т. 5. М., 1960.

20 Карев Д. С. Советское судоустройство. М., 1966; Голунский С. А., Карев Д. С. Военные суды и военная прокуратура. М., 1940; Алексеев Н. С., Лукашевич В. З. Ленинские идеи в советском уголовном судопроизводстве. Л., 1970.

21 Титов Ю. П. Развитие системы советских революционных трибуналов. М, 1987.

22 Портнов В. П., Славин М. М. Становление правосудия Советской России (1917–1927 гг.). М., 1990.

23 Хачатуров Р. Л. К вопросу о восстановлении советского судебного аппарата в Восточной Сибири // Вопросы теории и истории государства и права. Т. 58. Иркутск, 1969; Он же: Создание революционных трибуналов в городе Иркутске // Вопросы теории и истории государства и права. Т. 45. Иркутск, 1971; Штейман Р. С. Органы юстиции Сибири в 1920 г. и правовые исследования. Новосибирск, 1971; Новокрещенова О. Г. Революционная законность - важное средство осуществления ленинской продовольственной политики в Сибири (1921–1922 гг.) //Труды кафедры .истории КПСС НГУ, Вып. 3. Новосибирск, 1969 и др.

24 Кучемко Н. M. Борьба Коммунистической партии за укрепление социалистической законности и правопорядка в стране в первые годы нэпа (1921–1922 гг.). Новосибирск, 1974.

25 Гордон Л. А., Клопов Э. В. Что это было? Размышления о предпосылках и итогах того, что случилась с нами в 30-40-е гг. М., 1989; Суровая драма народа: Ученые и публицисты о природе сталинизма. М., 1989; Маслов В. П., Чистяков Н. Ф. Вопреки закону и справедливости. М., 1990; Борин А. Б. Закон и совесть: за кулисами известных событий (о судебной практике во времена культа личности). М., 1991; Буков В. А. От российского суда присяжных к пролетарскому правосудию: у истоков тоталитаризма. М, 1997; Куртуа С., Верт Н., Панне Ж-Л., Пачковский А., Бартошек К., Марголен Ж. Л. Черная книга коммунизма. Преступления, террор, репрессии. М., 1999..

26 Босхолов С. С. Конституционно-правовой кризис и уголовная политика // Правоведение. 1993. № 6. С. 49-53.

27 История России 1917–1995. В 4 т. М., 1996. Т. 1: Геллер М. Я., Некрич А. М. Утопия у власти. Кн. 1. Социализм в одной стране.

28 Гринберг М. С. Репрессии 1920–1950-х гг. и принципы уголовного права // Правоведение. 1993. № 5. С. 75; История репрессий на Урале: идеология, политика, практика (1917-1980-е гг.) / Заметки с научной конференции // Отечественная история. 1998. № 4. С. 211.

29 Упоров И. В. Институт уголовного наказания в советском государстве начального периода // Журнал российского права. 2000. № 11. С. 165-167.

30 Кудрявцев В. Н., Трусов А. И. Политическая юстиция в СССР. М., 2000.

31     Ивницкий Н. А. Коллективизация и раскулачивание (начало 1930-х гг.). М., 1994; Он же: Репрессивная политика советской власти в деревне. М., 2000; Зеленин И. Е. «Закон о пяти колосках»: разработка и осуществление // Вопросы истории. 1998. № 1. С. 114-123.

32 Самосудов В. М. Насильственная коллективизация и противодействие крестьянства террору. Омск, 1991; Он же: Большой террор в Омском Прииртышье 1937–1938 гг. Омск, 1998; Уйманов В. Н. Репрессии - как это было… (Западная Сибирь в конце 1920-х – начале 50-х гг.). Томск, 1995; Гущин Н. Я. «Раскулачивание» в Сибири (1928–1934 гг.): Методы, этапы, социально-экономические и демографические последствия. Новосибирск: «ЭКОР», 1996; Папков С. А. Сталинский террор в Сибири 1928–1941 гг. Новосибирск, 1997; Красильников С. А. Серп и Молох. Крестьянская ссылка в Западной Сибири в 1930-е гг. М., 2003.

33 Скрипелев Е. А. Закон от 7 августа 1932 г. // Социалистическая законность. 1989. № 8. С. 67-70; Земсков В. Н. К вопросу о масштабах репрессий в СССР // Социологические исследования. 1995. № 9. С. 118-127; Кириллов В. М. История репрессий в Нижнетагильском регионе Урала. 1920-е – начало 1950-х гг. Нижний Тагил, 1996. Ч. 1. Репрессии 1920–1930-х гг.; Смыкалин А. Н. Колонии и тюрьмы в советской России. Екатеринбург, 1997; Он же: Создание советской судебной системы // Российская юстиция. 2002 г. № 2. С. 39-42; Он же: Довоенный период советской судебной системы // Российская юстиция. 2002. № 6. С. 39-42; Смирнов В. Н., Усманов Р. Р. История адвокатуры среднего Урала. Екатеринбург, 1999.

34 Красильников С. А. «Свободная профессия в год «великого перелома» (страница истории новосибирской адвокатуры) // Вопросы краеведения Новосибирска и Новосибирской области: Сборник научных трактатов, посвященный 60-летию Новосибирской области. Новосибирск, 1997. С. 120-124.

35 Плотников И. Е. Как ликвидировали кулачество на Урале // Отечественная история. 1993. № 4. С. 159-167.

36 Рассказов Л. П. Карательные органы в процессе формирования и функционирования административно-командной системы в Советском государстве (1917–1941 гг.). Уфа, 1994; Павлова И. В. Механизм власти и строительство сталинского социализма. Новосибирск, 2001.

37 Исаев В. И., Угроватов А. П. Правоохранительные органы Сибири в системе управления регионом (1920-е гг.). Новосибирск, 2006.

38 Угроватов А. П. НЭП и законность (1921–1929 гг.). Новосибирск, 1997; Он же: Красный бандитизм в Сибири (1921–1929 гг.). Новосибирск, 1999; Исаев В. И. Правоохранительные органы Сибири в системе управления регионом в конце 1920-х – 1930-е гг. // Социально-демографическое развитие Сибири в ХХ столетии: Сб. науч. тр. Вып. 3. Новосибирск, 2004.

39 В 1960–1980 гг. за рубежом вышел ряд работ историков, придерживающихся доктрины «классического тоталитаризма», и ревизионистского направления изучения истории СССР.

40 Хаски Ю. Российские адвокаты и советское государство: происхождение и развитие советской адвокатуры. 1917–1939. М., 1993.

41 Соломон П. Советская юстиция при Сталине. М., 1998.

42 Юджин Х. Российские адвокаты и советское государство: происхождение и развитие советской адвокатуры. 1917–1939. М., 1993; Фицпатрик Ш. Как мыши кота хоронили. Показательные процессы в сельских районах СССР в 1937 г. // Судьбы российского крестьянства. М., 1996. С. 387-392.

43 Фицпатрик Ш. Как мыши кота хоронили. Показательные процессы в сельских районах СССР в 1937 г. // Судьбы российского крестьянства. М., 1996. С. 387-415.

44 Стецовский Ю.И. История советских репрессий. В 2-х т. М., 1997.

45 Лезов И. Л. Советский суд в 1917-40 гг.: Дис. … канд. юр. наук. М., 1998; Алакпаров К. А. Становление отечественного суда и формирование принципов судопроизводства в 1917–1936 гг.: Дис. … канд. юр. наук. М., 2005.

46 Лезов И. Л. Указ. соч. С. 198.

47 Рожнева Ж. А. Политические судебные процессы в Западной Сибири в 1920–1930-е гг.: Дис. … канд. ист. наук. Томск, 2003; Абрамовский А. П. Становление советской судебной системы на Урале в 1917–1918 гг. (исторический аспект). Дис. … док. юр. наук. Челябинск, 2004; Филонова О. И. Советская судебная система и деятельность судебных органов в 1921–1929 гг. (на материалах Южного Зауралья). Дис. … канд. юр. наук. Курган, 2004.

48 Абрамовский А. П., Кобзов В. С., Вериго Е. А. Челябинский областной суд – 70 лет: люди, события, факты. Челябинск, 2004; Краткая история становления органов прокуратуры Ямала. Уральское юрид. изд-во, 1997; Павлова Л. А. «Творить суд по закону и чистой совести. Из истории судебной власти на среднем Урале 1722-2004 г. Екатеринбург, 2004.

49 Смирнов В. Н., Усманов Р. Р. История адвокатуры среднего Урала. Екатеринбург, 1999.

50 Рощевский П. И. Октябрь в Зауралье. Свердловск, 1959; Он же: Гражданская война в Зауралье. Свердловск, 1966; Липкина А. Г. 1919 год в Сибири: (Борьба с колчаковщиной). М., 1962; Стешов М. И. Большевистское подполье и партизанское движение в Сибири в годы гражданской войны (1918–1920 гг.). М., 1962.

51 Боженко Л. И. Соотношение классовых групп и классовая борьба в сибирской деревне (конец 1919–1927 гг.). Томск, 1969; Гущин Н. Я. Особенности осуществления нэпа в сибирской деревне //Из истории партийных организаций Сибири. Новосибирск, 1971; Хенкин Е. М. Продналог 1921–1922 гг. и политические настроения сибирского крестьянства //Общественно-политическая жизнь советской сибирской деревни. Новосибирск, 1974; и др.

52 Корушин Т. Д. Дни революции и советского строительства в Ишимском округе (1917–1926 гг.). Ишим, 1926; Белимов И.Т. Разгром сургутского кулацкого мятежа в 1921 г. // Ученые записки Тюменского гос. пед. ин-та. Т. 5. Вып. 2. Тюмень, 1958.; Богданов М. А. Разгром Ишимско-Петропавловского мятежа 1921 г. //Ученые записки Ишимского гос. пед. ин-та. Тюмень, 1959. Т. 13. Вып. 4; Он же: Разгром Западно-Сибирского кулацко-эсеровского мятежа 1921 г. Тюмень, 1961; Басманов В. И. Кулацко-эсеровский мятеж 1921 г. в Тюменской губернии (к историографии вопроса) // Ученые записки Тюменского гос. пед. ин-та. Т. 34. Тюмень, 1976.

53 Павлуновский И. П. Обзор бандитского движения по Сибири с декабря 1920 г. по январь 1922 г. // Земля Сибири. 1992. № 3. С. 61-66; № 4. С. 58-69; Очерки истории Тюменской области. Тюмень, 1994; Третьяков Н. Г. Западно-Сибирское восстание 1921 г.: Дис. … канд. ист. наук. Новосибирск, 1994; Плотников И. Е. Крестьянское восстание на Урале и в Западной Сибири в 1921 г. Т. II. Летопись уральских деревень. Екатеринбург, 1995; Шишкин В. И. Сибирская Вандея: вооруженное сопротивление коммунистическому режиму в 1920 г. Новосибирск, 1997; Московкин В. В. Противоборство политических сил на Урале и в Западной Сибири в период революции и гражданской войны (1917–1921 гг.). Тюмень, 1999; Петрова В. П. Крестьянское восстание в Тюменской губернии в 1921 г. // Тюменский исторический сборник. Вып. IV, Тюмень, 2000. С. 152-161 и др.

54 Московкин В. В. Указ. соч.; Шестакова Н. В. Крестьянское восстание 1921 года в Тюменской губернии // Аспекты развития духовной культуры в Западной Сибири. Тюмень: ТГУ, 1994. С. 127-132.

55 Петрушин А. А. «Мы не знаем пощады...».Известные, малоизвестные и неизвестные события из истории Тюменского края по материалам ВЧК-ГПУ-НКВД-КГБ. Тюмень, 1999.

56 Лагунов К. Я. Двадцать первый: хроника Западно-Сибирского крестьянского восстания (1921 г.). Свердловск, 1991.

57 Лисов В. Творился суд скорый //Тюменская правда. 1994. 16 фев.; Он же: Кого карал и миловал ревтрибунал //Труд. 1995. 21 апр.

58 .Фирсов И. Ф. Борьба милиции с уголовной преступностью в Сибири в первые годы советской власти // Творчество и право. Тезисы докладов научно-практической конференции / ноябрь 1990 г. Тюмень, 1990. С. 166-168; Тарасюк А. Я. Социальная политика советского государства и жизнь женщины в 1918-1929 гг. (на материалах Зауралья). Дис. ... канд. ист. наук. Тюмень, 2004; Усманова Ф. Р. История становления и развития советской пенитенциарной системы в Тюменском регионе (1918-1956): Дис. …канд. ист. наук. Тюмень, 2004; Климов И. П. Развитие транспорта на Урале (октябрь 1917 – июнь 1941 гг.). Дис. ... док. ист. наук. Тюмень, 2006; Кононенко А. А. 1918 год в Тюмени: люди, партии, события. Тюмень, Изд-во ТюмГНГУ, 2006; Науменко О. Н. Тобольский тюремный замок: страницы истории. Тюмень, 2008.

59 Fitzpatrick Sh. Russian Revolution 1917–1932. New York, 1982; Idem.  Russian Revolution. 2-nd ed. 1996; Manning R. Government in the Soviet Countryside in the Stalinist Thirties: The Case of BelyiRaion in 1937 // The Carl Beck Papers in Russian and East European Studies University of Pittsburgh, 1984; Getty J. A. Origin of the Great Purges: The Soviet Communist Party Reconsidered, 1933-1938. New York, 1985; Коэн С. Большевизм и сталинизм // Вопросы философии. 1989. № 7. С. 45-48; Getty J. A., Manning R. Eds. Stalinist Terror: New Perspectives. New York, 1993; Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне. Социальная история Советской России в 1930-е гг.: деревня. / Пер. с англ. М., 2001; Левин М. Советский век. М., 2008.

60 За советы без коммунистов: крестьянское восстание в Тюменской губернии, 1921: Сб. док. Новосибирск, 2000; Сборник законодательных и нормативных актов о репрессиях и реабилитации жертв политических репрессий. М., 1993; Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД: 1918-1939. Документы и материалы. В 4-х т. М., 2000; Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 1927-1939. Документы и материалы. В 5-ти т. Т. 1. Май 1927 – ноябрь 1929. М., 1999; Т. 2. Ноябрь 1929 – декабрь 1930. М., 2000.; Т. 3. Конец 1930-1933. М., 2001 и др.

61 Дела внесудебных органов по контрреволюционным преступлениям хранятся в Государственном архиве административных органов Свердловской области, а также в архивах ФСБ Екатеринбурга, Тюмени, Омска. До истечения срока давности (75 лет) возможность ознакомиться с ними имеют только родственники репрессированных.

62 Челябинский областной суд: люди, события, факты. Челябинск, 2004; Павлова Л. А. Творить суд по закону и чистой совести. Из истории судебной власти на Среднем Урале 1722-2004 г. Екатеринбург, 2004.

63 Часть рассекреченных политических дел 1920–1930-х гг. с грифом «доступ ограничен» стало возможным исследовать лишь с условием неразглашения персональных данных.


Глава 1 параграф 1

64 Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 41. С. 35.

65 Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 36. С. 162-163.

66 Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 153. Оп. 1. Л. 54. Л. 5.

67 Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 36. С. 197.

68   ГУТО ГАТО. Ф. 2131. Оп. 1. Дд. 47, 49.

69 Государственный архив Российской федерации (ГАРФ). Ф. 122. Оп. 1. Д. 5911. Л. 57, 125; Государственное учреждение Тюменской области «Государственный архив в г. Тобольске» (ГУТО ГА в г. Тобольске). Ф. 331. Оп. 15. Дд. 236, 238.

70 ГАРФ. Ф. 122. Оп. 1. Д. 5911. Л. 57.

71ГАРФ. Ф. 122. Оп. 1. Д. 5911. Л. 57, 125.

72 Бортникова О. Н. Возникновение и развитие пенитенциарной системы в Западной Сибири (1801–1917 гг.). Дис. … док. ист. наук. Тюмень, 1999. С. 166-175.

73 Декрет о суде. Декрет СНК РСФСР, опубликованный в «газете Временного Рабочего и Крестьянского Правительства» 24 ноября 1917 г. (СУ. 1917. № 4. С. 50).

74Их история началась с Декрета о суде № 1; 4 мая 1918 г. СНК РСФСР принял новый «Декрет о революционных трибуналах» (СУ 1918 г. № 35. С. 471). В ряде последующих декретов уточнялись их структура и юрисдикция.

75 Законы от 16 января,1 ноября 1930 г., Постановление ЦИК и СНК СССР 7 декабря 1931 г. «О запрещении убоя лошадей и об ответственности за незаконный убой и хищническую эксплуатацию лошади», Постановление ВЦИК и СНК РСФСР 30 марта 1930 г.  «О неплатеже налогов и сборов по страхованию», Постановление ВЦИК и СНК РСФСР 15 февраля 1931 г. об изменении ст. 61 УК РСФСР и др.

76 Ст. 9 Уголовного Кодекса РСФСР редакции 1926 г.

77 К контрреволюционным относились две группы преступлений, специально выделенных в Уголовном кодексе: «государственные» и «против порядка управления».

78 Данное утверждение подтверждается цифровыми показателями во второй главе.

79 С середины 1930-х гг. ужесточение карательной политики касалось не отдельных социальных слоев, а всего общества за счет назначения более суровых мер наказания за конкретные виды преступлений.

80 Новый правовой курс был отражен в Постановлении ЦИК и СНК СССР от 25 июня 1932 г. «О революционной законности», в секретной «Резолюции партийного совещания по докладам о карательной практике органов юстиции…» от 28 апреля 1933 г., а также в секретной инструкция ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 8 мая 1933 г. «О прекращении применения массовых выселений и острых форм репрессий в деревне», которая положила начало новому курсу в судебной политике. Оглашение нового статуса права произошло в апреле 1934 г. Вместо политики, поощрявшей упрощенный механизм судопроизводства, новый курс был направлен на показательное восстановление авторитета закона и правовых процедур (Первое всесоюзное совещание судебно-прокурорских работников. Доклад Вышинского // За социалистическую законность. 1934. № 5. С. 30). Новый правовой курс был закреплен в Конституции 1936 г., декларировавшей верховенство закона и гарантировавшей широкие права советского гражданина. Закон от 16 августа 1938 г. «О судоустройстве СССР, союзных и автономных республик» провозгласил правосудие исключительной прерогативой судебных органов. В условиях развязывания массовых внесудебных репрессий, судебная система и советская законность были призваны служить образцом демократической системы в рамках авторитарного государства.

81 Положения ВЦИК и СНК РСФСР «Об Уральском областном суде» от 11 января 1924 г. и «О судоустройстве в Уральской области» от 18 февраля 1924 г.

82 Государственный архив Свердловской области (ГАСО). Ф. 88. Оп. 1. Д. 2048. Л. 195.

83 Основные структурные изменения заключались в следующем. 1) К 1921 г. оформились две ветви судебной системы: суды общей юрисдикции (имевшие трехуровневую структуру: народные суды, губернские Советы народных судей и высший судебный контроль в лице НКЮ) и чрезвычайные (с двухуровневой структурой: революционные трибуналы и Верховный революционный трибунал при ВЦИК). 2) По «Положению о судоустройстве РСФСР» от 11 ноября 1922 г. были упразднены революционные трибуналы и установлена единая система общегражданских судов, включавшая суды трех звеньев - народные суды, губернские суды и Верховный суд РСФСР. 3) По «Положению о судоустройстве РСФСР» от 19 ноября 1926 г. вводилась четырехзвенная организация суда: районные суды, губернский (окружной), областной (краевой), Верховный суд. С ликвидацией в 1930 г. округов, окружные суды как звено судебной системы, были устранены. 4) По Закону от 16 августа 1938 г. «О судоустройстве СССР, союзных и автономных республик» вновь восстанавливалась трехзвенная структура судебной системы (народный суд, областной (либо краевой, окружной суды, Верховный суд) сохранялась в течение всего советского периода.

84    Данное положение будет подробно рассмотрено в параграфе первом второй главы диссертационного исследования.

85 Подробнее этот вопрос рассматривается в параграфе втором второй главы диссертации.

86 Данная проблема подробно рассматривается во втором и третьем параграфах первой главы, а также в параграфе третьем второй главы.

87     Причины этого рассматриваются в параграфе третьем главы второй.


Глава 1 параграф 2

88 Копылов Д. И. Тюменский край в ХХ столетии. От мифов к истине // Ежегодник ТОКМ: 1996 . Тюмень, 1998; Кононенко А. А. 1918 год в Тюмени: люди, партии, события. Тюмень: Изд-во ТюмГНГУ, 2006. С. 65.

89 Борьба за власть Советов в Тобольской (Тюменской) губернии. Свердловск, 1967. С. 21, 22.

90 Государственный архив Тюменской области (ГУТО ГАТО). Ф. 152. Оп. 3. Д. 1. Л. 2, 3.

91 Декрет о суде № 1. (СУ 1917 г. № 4. С. 50).

92 О революционном трибунале, его составе, делах, подлежащих его ведению, налагаемых им наказаниях и о порядке ведения его заседаний. Инструкция НКЮ от 19 декабря 1917 г. (СУ 1917 г. № 12. С. 170).

93 О революционных трибуналах. Декрет СНК РСФСР от 4 мая 1918 г. (СУ 1918 г. № 35. С. 471).

94 ГАТО. Ф. 282. Оп. 1. Д. 18. Л. 13.

95 К оружию: Известия Тюменского Губернского и Уездного исполкома Советов Рабочих крестьянских депутатов. Ежедневная рабоче-крестьянская газета. 1918 г. 17 июля. № 23. Л. 3.

96 К оружию… № 16. Л. 4; № 23. Л. 4.

97 К оружию… № 16. 7 июля 1918 г. Л. 4.

98 К оружию… № 23. Л. 4.

99 Кононенко А. А. Указ. соч. С. 25.

100 ГАТО. Ф. 282. Оп. 1. Д. 18. Л. 13.

101 Государственный архив социальной и политической истории Тюменской области (ГУТО ГАСПИТО). Ф. 38. Оп. 1. Д. 2. Л. 3.

102 ГАТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 57. Л. 9.

103 Об отделах юстиции губернских исполнительных комитетов. (Положение). Постановление НКЮ (СУ 1919 г. № 2. С. 29).

104 ГАТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 56. Л. 76.  

105 Так, в январе 1920 г., им в счет неполученных средств за 1919 г. был ассигнован кредит в сумме 1,5 млн. рублей. ГАТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 87. Л. 31.

106 ГАТО. Ф. 1. Оп. 1.Д. 56. Л. 77 (об).

107 ГАТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 57. Л. 16.  

108 ГАТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 57. Л. 9. Организация народного суда 2-й степени с участием двух народных судей и 6 народных заседателей была произведена позднее.

109 ГАТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 57. Л. 13.  

110 Известия Тюменского рев. комитета. 1919. 2 сент. № 4.

111 О народном суде РСФСР (Положение). Декрет ВЦИК от 30 ноября 1918 г. (СУ 1918 г. № 85. С. 889).

112 Положение о народном суде РСФСР. Декрет ВЦИК от 21 октября 1920 г. (СУ 1920 г. № 83. С. 407).

113 ГАТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 7. Л. 45 (об).  

114 ГАТО. Ф. 282. Оп. 1. Д. 6. Л. 18.

115 ГАТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 57. Л. 19.  

116 ГАТО. Ф. 282. Оп. 1. Д. 35. Лл. 1-6.

117 ГАТО. Ф. 282. Оп. 1. Д. 35. Л. 7.

118 ГАТО. Ф. 282. Оп. 1. Д. 6. Л. 18; Ф. 1.Оп. 1. Д. 57. Л. 19; Д. 7. Л. 15.

119 ГАТО. Ф. 152. Оп. 3. Д. 5. Л. 229.

120 ГАСПИТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 432. Л. 28.

121 О революционных трибуналах. 12 апреля 1919 г. (СУ 1919 г. № 13. С. 132).

122 ГАТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 57. Л. 10.

123 ГАТО. Ф. 282. Оп. 1. Д. 7. Л. 62.

124 ГАТО. Ф. 152. Оп. 3. Д. 1. Л. 82.

125 О предоставлении губернским комиссиям по борьбе с дезертирством права революционных трибуналов в отношении вынесения приговоров по делам дезертиров. Постановление Совета Рабочей и Крестьянской обороны от 13 декабря 1919 г. (СУ 1919 г. № 62. С. 573).

126 Параллельное отделение губревтрибунала при губернской комиссии по борьбе с дезертирством (губкомдезертир). ГАТО. Ф. 152. Оп. 3. Д. 1. Лл. 105, 111.

127 ГАТО. Ф. 280. Оп. 1. Д. 5. Л. 14, 15.

128 ГАТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 112. Л. 19.

129 ГАТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 87. Л. 48.  

130 ГАТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 7. Л. 8.

131 ГАТО. Ф. 1 Оп. 1. Д. 112. Л. 39; Д. 57. Л 25.

132 ГАТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 37. Лл. 3, 24.

133Из доклада инструктора-организатора отдела управления Тюменского губвоенревкома С. С. Гимгина о формировании органов управления в Березовском уезде. 20 марта 1920 г.// Судьбы народов Обь-Иртышского Севера: Сб. док. С. 59; Постановление президиума Тюменского губисполкома «О создании народного суда в г. Обдорске». 15 сент. 1922 г.// Там же… С. 78.

134 ГАТО. Ф. 372. Оп. 1. Д. 3. Л. 145.

135 ГАТО. Ф. 263. Оп. 1. Д. 9. Лл. 15,16.

136 ГАТО. Ф. 282. Оп. 1. Д. 53. Л. 9.

137 ГАТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 57. Л. 3.

138 ГАТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 57. Л. 22.

139 ГАТО. Ф. 282. Оп. 1. Д. 18. Л. 5.

140 ГАТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 7. Л. 45.

141Губюстотдел переехал в дом Перевалова (№ 5) Трусовского переулка (ныне ул. Перекопская), народные суды 2 и 3 участков, из совершенно непотребных помещений, были переведены в дом Копылова на Спасской (ул. Ленина), а в 1922 г. на Архангельскую, 24 (ул. Урицкого) и Б.Заречную, 27 соответственно. ГАТО. Ф. 282. Оп. 1. Д. 4. Л. 27, 29.  

142 ГАТО. Ф. 282. Оп. 1. Д. 4. Л. 21.

143 ГАТО. Ф. 282. Оп. 1. Д. 4. Л. 24.

144 ГАТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 57. Л. 30.

145 ГАТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 56. Л. 77 (об.).

146 ГАТО. Ф. 152. Оп. 3. Д. 1. Л. 82.

147 О революционных трибуналах (Положение). Декрет ВЦИК от 12 марта 1920 г. (СУ 1920 г. № 22-23. С. 115).

148 ГАТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 37. Л. 6.

149 ГАТО. Ф. 280. Оп. 1. Д. 17. Л. 108; Д. 19. Л. 53; Ф. 282. Оп. 1. Д. 17. Л. 113.

150 ГАТО. Ф. 280. Оп. 1. Д. 17. Л. 108.    

151 ГАТО. Ф. 282. Оп. 1. Д. 9. Л. 39; Д. 18. Л. 5 (об.).

152 ГАТО. Ф. 282. Оп. 1. Д. 7. Лл. 7, 8.

153 ГАТО. Ф. 282. Оп. 1. Д. 29. Лл. 18-20; Д. 7. Л. 2; Д. 6. Л. 16.

154 ГАТО. Ф. 282. Оп. 1. Д. 49. Лл. 43, 45 (об).

155 Московкин В. В. Противоборство политических сил на Урале и в Западной Сибири в период революции и гражданской войны (1917-1921 гг.). Тюмень: издат-во ТюмГУ, 1999 г. С. 172-173.

156 КПСС в резолюциях…, Изд. 9. Т. 2. М., 1983. С. 420-421.

157 ГАСПИТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 432. Лл. 43, 45(об), 46, 48.

158 ГАСПИТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 432. Л. 27 (об.).

159 ГАСПИТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 432. Л. 42; ГАТО. Ф. 263. Оп. 1. Д. 9. Л. 13.

160 Согласно циркуляра Верховного Трибунала при ВЦИК № 11 от 13.06.21 г.

161 ГАРФ. Ф. 1005. Оп. 3. Д. 196(1). Л. 18 (об.)

162 Там же.

163 ГАСПИТО Ф. 1. Оп. 1. Д. 432. Лл. 27, 28.

164 Положение о прокурорском надзоре. Постановление 3-й сессии ВЦИК IX созыва от 28 мая 1922 г. (СУ 1922 г. № 36. С. 424).

165 ГАТО. Ф. 263. Оп. 1. Д. 9. Лл. 66, 66(об).

166 Таковыми были местные вопросы о снятии военного положения в Тюменской губернии, об издании обязательных постановлений, предусматривающих наказание за мелкие проступки, не предусмотренные Уголовным кодексом, о порядке выдачи общинам верующих церковного имущества и т. п. ГАТО. Ф. 263. Оп. 1. Д. 9. Л. 67.

167 ГАТО. Ф. 264. Оп. 4. Д. 11. Л. 2-3.

168 ГАСПИТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 432. Л. 67-68.

169 ГАТО. Ф. 282. Оп. 1. Д. 176. Л. 172.

170 ГАСПИТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 432. Л. 28.

171 Там же.

172 ГАТО. Ф. 280. Оп. 1. Д. 19. Л. 47.

173 ГАТО. Ф. 263. Оп. 1. Д. 2. Л. 53.

174 ГАСПИТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 432. Лл. 31, 31 (об.).

175 Положение об адвокатуре. 26 мая 1922 г. (СУ 1922 г. № 36. С. 425).

176 ГАТО. Ф. 280. Оп. 1. Д. 19. Л. 43.

177 ГАРФ. Ф. 1005.Оп. 3. Д. 196(1). Л. 28.

178 ГАТО. Ф. 280. Оп. 1. Д. 19. Л. 53.

179 ГАТО. Ф. 282. Оп. 1. Д. 17. Л. 113.

180 ГАТО. Ф. 282. Оп. 1. Д. 17. Л. 79 (об.).

181 Положение о судоустройстве РСФСР. 11 ноября 1922 г. (СУ РСФСР. 1922 г. № 69. Ст. 902).

182 ГАТО. Ф. 263. Оп. 1. Д. 35. Л. 1.

183 ГАТО. Ф. 263. Оп. 1. Д. 35. Л. 1; Д. 27. Л. 7; Д. 67. Лл. 66-67.

184 ГАТО. Ф. 263. Оп. 1. Д. 9. Л. 13.

185 ГАТО. Ф. 263. Оп. 1. Д. 7. Л. 6.

186 Декрет ВЦИК и СНК РСФСР от 11 января 1924 г. ( СУ 1924 г. № 18, С. 181); Декрет ВЦИК и СНК РСФСР от 18 февраля 1924 г. (СУ 1924 г. № 20, С. 194)

187 ГАТО. Ф. 263. Оп. 1 Д. 56. Лл. 34, 58.

188 ГАСО. Ф. 148. Оп. 1. Д. 1. Лл. 3, 9.

189 ГАТО. Ф. 263. Оп. 1. Д. 56. Л. 37.

190 Соломон П. Юстиция при Сталине. М., 1998. С. 97.

191 СУ РСФСР. 1926. № 85. С. 624.

192 ГАТО. Ф. 264. Оп. 4. Д. 9. Л. 1.

193 ГАТО. Ф. 264. Оп. 1. Д. 3. Л. 1.

194 ГАТО. Ф. 264. Оп. 4. Д. 9. Л. 15.

195 ГАТО. Ф. 968. Оп. 1. Д. 2. Л. 2.

196 ГАТО. Ф. 968. Оп. 1. Д. 4. Л. 2.

197 «Хлебниками» именовались крестьяне, не сдавшие норму хлеба; ГАТО. Ф. 968. Оп. 1. Д. 1. Лл. 1, 3.

198 ГАТО. Ф. 968. Оп. 1. Д. 1. Л. 2.

199 ГАСПИТО. Ф. 23. Оп. 1. Д. 253. Лл. 18, 51.

200 О рассмотрении дел о преступлениях, расследуемых НКВД СССР и его местными органами. Постановление ЦИК СССР от 10 июля 1934 г. (СЗ 1934 г. № 36. С. 284). Документов о деятельности Спецколлегии Уральского областного суда в фондах ГАСО и ЦДООСО практически не отложилось.

201 Постановление «О порядке ведения дел о подготовке и совершении террористических актов» сделало возможным введение упрощенной процедуры дел по терроризму, НКВД получило практически ничем не ограниченные права.


Глава 1 параграф 3

202 Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 36. С. 53.

203 История советского государства и права. М., 1968. Кн. 1. С. 189.

204 По Положению о народном суде РСФСР. Декрет ВЦИК от 30 ноября 1918 г. (СУ 1918  г. № 85. С. 889).

205 ГАТО. Ф. 263. Оп. 1. Д. 87. Лл. 135(об)-137(об), 140-147, 159-160.

206 ГАТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 57. Лл. 9, 10, 13, 16; Д. 7. Л. 45(об); Ф. 282. Оп. 1. Д. 6. Л. 18.

207 ГАТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 57. Л. 16.

208 ГАТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 18. Л. 5.

209 ГАТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 57. Л. 10.

210 ГАТО. Ф. 282. Оп. 1. Д. 7. Л. 62.

211 ГАРФ. Ф. 1005. Оп. 3. Д. 60(1). Лл. 39, 40, 46 ; ГАТО. Ф. 282. Оп. 1. Д. 7. Л. 62.

212 ГАТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 7. Л. 65.

213 ГАТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 7. Л. 45(об).

214 Там же.

215 ГАТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 57. Л. 18.

216 ГАТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 57. Лл. 28-29.

217 ГАТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 57. Лл. 3, 28, 29.

218 ГАТО. Ф. 1.Оп. 1. Д. 7. Лл. 35-39.

219 ГАТО. Ф. 282. Оп. 1. Д. 7. Лл. 35-39.

220 ГАТО. Ф. 282. Оп. 1. Д. 8. Л. 15 (об.).

221 Известия Тюменского рев. комитета. 1919. 2 сент. № 4.

222 ГАТО. Ф. 282. Оп. 1. Д. 27. Л. 2.

223 ГАТО. Ф. 282. Оп. 1. Д. 12. Л. 6.

224 ГАТО. Ф. 282. Оп. 1. Д. 12. Л. 4.

225 СУ. 1920 г. № 100. С. 543.

226 Положение о народном суде РСФСР. 30 ноября 1918 г.// Декреты Советской власти. М.: Госполитиздат, 1966. Т. IV. С. 97; ГАТО. Ф. 282. Оп. 1. Д. 9. Л. 43; Декрет ВЦИК. СУ 1918 г. № 85, С. 889.

227 ГАТО. Ф. 282. Оп. 1. Д. 5 .Л. 10.

228 ГАТО. Ф. 282. Оп. 1. Д. 35. Л. 7(об).

229 ГАТО. Ф. 282. Оп. 1. Д. 35. Л. 3.

230 ГАТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 57. Л. 18.

231 По имени наркома юстиции Д. И. Курского.

232 ГАТО. Ф. 280. Оп. 1. Д. 17. Л. 108; Д. 19. Л. 53; Ф. 282. Оп. 1. Д. 17. Л. 113.

233 ГАТО. Ф. 282. Оп. 1. Д. 19. Л. 4.

234 ГАТО. Ф. 282. Оп. 1. Д. 16. Л. 16.

235 ГАСПИТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 432. Л. 17 (об).

236 ГАТО. Ф. 280. Оп. 1. Д. 17. Л. 108.

237 ГАТО. Ф. 282. Оп. 1. Д. 7. Л. 1; Ф. 263. Оп. 1. Д. 13. Л. 83; Д. 41. Лл. 202-219.

238 ГАТО. Ф. 282. Оп. 1. Д. 49. Лл. 3, 6.

239 ГАСПИТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 432. Лл. 43, 45, 45 (об).

240 ГАСПИТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 432. Л. 42.

241 ГАТО. Ф. 263. Оп. 1. Д. 9. Лл. 15,16.

242 ГАРФ. Ф. 353. Оп. 4. Д. 48. Л. 111.

243 ГАСПИТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 432. Л. 43.

244 Там же.

245 ГАСПИТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 432. Л. 45 (об.).

246 Там же.

247 ГАТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 112. Л. 39; Д. 57. Л. 25.

248 ГАТО. Ф. 282. Оп. 1. Д. 7. Л. 1; Ф. 263. Оп. 1. Д. 17. Л. 27; Ф. 280. Оп. 1. Д. 17. Л. 54.

249 ГАТО. Ф. 282. Оп. 1. Д. 17. Лл. 12(об), 22(об), 73.

250 ГАТО. Ф. 280. Оп. 1. Д. 19. Л. 28.

251 ГАТО. Ф. 280. Оп. 1. Д. 17. Л. 1; Д. 19. Л. 46.

252 ГАТО. Ф. 263. Оп. 1. Д. 41. Л. 13.

253 ГАТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 37.Л. 1.

254 ГАТО. Ф. 263. Оп. 1. Д. 41. Л. 72.

255 ГАСПИТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 432. Л. 27 (об).

256 ГАСПИТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 432. Лл. 43, 45(об), 46, 48.

257 ГАСПИТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 432. Л. 42.

258 ГАТО. Ф. 263. Оп. 1. Д. 9. Л. 13.

259 ГАСПИТО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 432. Лл. 6-11, 28.

260