41877

ТОТАЛИТАРИЗМ КАК ПОЛИТОЛОГИЧЕСКИЙ КОНЦЕПТ: ТРАНСФОРМАЦИЯ ПОНЯТИЯ

Дипломная

Политология и государственное регулирование

В результате своеобразной дефрагментации понятия тоталитаризм в последние десятилетия научное познание этого явления оказалось в серой зоне неопределенности: старые теории объективно отмирают но новые концепции не успевают их замещать

Русский

2015-01-29

346 KB

6 чел.

ТОТАЛИТАРИЗМ КАК ПОЛИТОЛОГИЧЕСКИЙ КОНЦЕПТ: ТРАНСФОРМАЦИЯ ПОНЯТИЯ

Специальность 030201.65 «Политология»

Магистерская работа студента 2 курса очной формы обучения


Оглавление

Введение

Глава 1: Трансформация содержания понятия

Глава 2: Верификация концепта

Глава 3: Новое понимание концепта

Заключение

Список источников и литературы


Введение

Совокупность конкретных форм, средств и методов осуществления политической власти той или иной социальной группой называется политическим режимом1. Эти средства и методы определяют степень свободы и правовое положение личности. В зависимости от соотношения элементов демократии и диктатуры как принципов организации общественной жизни, определяющего степень свободы личности, выделяют три типа режимов: тоталитарный, авторитарный и демократический. Между тоталитаризмом и демократией как крайними полюсами этой классической триады располагается множество промежуточных способов реализации власти.

Сегодня осмысление тоталитаризма вновь стало предметом обостренного научного интереса. Казалось бы, этот концепт весьма основательно продуман и изучен, что подтверждается множеством посвященных ему работ, причем не только исторических, но и политологических. Тем не менее, новые книги, посвященные тоталитаризму, по-прежнему продолжают выходить, а это свидетельствует о неослабевающей актуальности темы. В процессе этой научной работы зримо меняется и само понимание привычного, казалось бы, концепта.

На наш взгляд, сегодня термин «тоталитаризм» чаще всего используется в качестве пропагандистского шаблона. Но обоснован ли такой подход? Действительно ли, как утверждают некоторые, в последние десятилетия понятие «тоталитаризм» превратилось из теоретического конструкта в прикладной инструмент политической борьбы? Какие стадии теоретического осмысления прошел этот концепт и жив ли он вообще в научном смысле?

Актуальность. Как представляется, исследования тоталитаризма все еще актуальны, несмотря даже на то, что государств, именуемых «тоталитарными», в мире больше нет или, если согласиться с теми, кто зачисляет в их состав Северную Корею, почти нет. Несмотря на выполняемую им политическую нагрузку, концепт широко используется специалистами – в первую очередь, политологами и историками, - в целях систематизации и классификации политических и исторических реалий. Своего рода новым словом стало появление в последние годы междисциплинарных работ, в которых осмысление теории и практики тоталитаризма объединяет представителей разных гуманитарных дисциплин2. Иными словами, интересующий нас концепт продолжает выполнять свою эвристическую функцию, способствуя преумножению научного знания. Но при этом он, как любое другое научное понятие, не мог не меняться, и эти трансформации также нуждаются в научном осмыслении. Именно потребность в том, чтобы выделить этапы эволюции, пройденной понятием «тоталитаризм», а также наметить ее перспективы, задают актуальность настоящего диссертационного исследования.

Новизна. На наш взгляд, научное осмысление тоталитаризма к настоящему моменту прошло три стадии. Уже в 1940-1950-е годы появляются первые работы, в которых «тоталитаризм» подвергается политологическому системному описанию. В гуманитарной науке, прежде всего зарубежной, складывается определенный консенсус, согласно которому понятию приписывают однозначно определяемый и догматически фиксируемый набор признаков. Однако довольно скоро, в 1960-е годы, появляются исследователи, критикующие утвердившееся в политологии негибкое понимание тоталитаризма. Политологи и историки солидарно ставят под сомнение «монолитность» концепта, а также однозначность его трактовок. Постепенно утверждается мнение о том, что тоталитаризм сложнее, чем казалось авторам первых его исследований, а прежние трактовки и схемы начинают разрушаться. В 1970-е годы происходит что-то вроде научной революции; во множестве создаются разнообразные и непохожие друг на друга теории тоталитаризма, причем один и тот же концепт порой прилагается к принципиально различным политическим феноменам. В 1980-е годы, с началом перестройки в Советском Союзе, интерес к тоталитаризму объяснимо падает, но с 1990-х годов, после краха СССР, к концепту обращаются вновь. Все чаще озвучивается мысль о том, что концепт слишком сложен и расплывчат: описывая едва ли не все, он перестал выполнять свои эвристические функции. Его трактовки, конкурирующие между собой, нередко оказываются взаимоисключающими. В итоге вызревает потребность в принципиально ином подходе к тоталитаризму, выводящем этот феномен из сферы бытования политических режимов: в тоталитаризме все чаще начинают видеть форму политической религии. Следует подчеркнуть, что до настоящего времени в российской политической науке не предпринимались попытки теоретического осмысления этой показательной эволюции концепта «тоталитаризм»; данное обстоятельство предопределило новизну нашего диссертационного исследования.

Проблема. В исследованиях, посвященных природе тоталитаризма, его концепт далеко не всегда рассматривается в динамике. Между тем, поскольку сам тоталитаризм есть развивающаяся сущность, данное обстоятельство не могло не сказаться на трансформациях того концептуального аппарата, с помощью которого происходит его научное осмысление. Таким образом, важной научной проблемой оказывается переход от рассмотрения тоталитаризма как застывшей, раз и навсегда данной сущности, к его анализу в качестве динамично развивающегося явления. Для разрешения этой проблемы необходимо проанализировать то, какую эволюцию в своем развитии прошел соответствующий научный концепт, с чего он зарождался и во что превратился в настоящее время. Нынешняя ситуация характеризуется тем, что, несмотря на наличие огромного массива исследований, общего понимания этого важнейшего политического явления по-прежнему нет. Вместо этого наблюдается постепенный отход от старых политологических концептов, которые на поверку оказались нерепрезентативными и критиковались представителями смежных отраслей знания – например, истории или социологии. Но до выработки консолидированного концепта все еще очень далеко.

Гипотеза. В результате своеобразной дефрагментации понятия «тоталитаризм» в последние десятилетия научное познание этого явления оказалось в «серой зоне» неопределенности: старые теории объективно отмирают, но новые концепции не успевают их замещать. На этом фоне происходит переход от понимания тоталитаризма как чисто политологического термина к его пониманию как индивидуального, штучного, самобытного явления, в каждом случае обладающего особой природой. Более того, тоталитаризм сегодня оценивается не столько как тип политического режима, сколько как «политическая религия», отличающаяся монолитным сплавом идеологии и государственной жизни.

Объектом диссертационного исследования выступает та область политологии, которая исследует тоталитаризм как политическое явление. Предметом работы является понятие тоталитаризма, рассматриваемое в его эволюции и развитии.

Цель предпринимаемой автором научной работы состоит в том, чтобы изучить этапы эволюции политологического понятия «тоталитаризм» и выявить главные тенденции в его научной интерпретации, а задачей диссертации следует считать систематизацию подходов, применяемых в гуманитарной науке к этому понятию, и описание современного состояния этого концепта в политической науке. Для достижения поставленной цели мы ставим перед собой следующие исследовательские вопросы:

Как осмыслялся тоталитаризм политическими мыслителями XX века? Каковы были основные теории тоталитаризма и насколько они противоречили друг другу?

По каким основаниям критиковался концепт и как он трансформировался под влиянием этой критики?

Как понятие «тоталитаризм» трактуется в политической науке сегодня, и каковы перспективы дальнейшей эволюции указанного концепта?

На наш взгляд, политолог не может исследовать тоталитаризм, не обращаясь к опыту других наук, поэтому мы используем междисциплинарный подход. Методами исследования выступают метод проблематизации основных понятий, применяемых в политической науке, а также исторический метод, предполагающий исследование политических понятий в их временном развертывании и развитии. Помимо этого нами применяется традиционный метод анализа текстовых документов, сравнительно-сопоставительный анализ соответствующего круга источников, метод анализа вторичных данных. В исследовании сохраняется принцип верификации – возможность проверки полученных выводов.

Анализ источников и литературы. В ходе подготовки работы, посвященной концептуальному осмыслению тоталитаризма, был изучен большой массив научной литературы на различных языках. В целом ее можно условно разделить на две категории. Авторы работ первого типа разрабатывают теории тоталитаризма; в основном это работы политологические, но использующие исторический контекст в качестве фона, аналитической базы для подтверждения своих выкладок. В качестве наиболее типичного образца первого типа можно назвать книгу Ханны Арендт3. Этих работ не много; они представляют собой своеобразный «золотой фонд» изучения тоталитаризма. Именно здесь выделялись корни феномена, описывалась его природа, перечислялись базовые признаки понятия.

Работы второго типа в основном принадлежат к сфере истории и историографии, однако в них напрямую затрагиваются теории тоталитаризма. Зачастую их авторство принадлежит не политологам, но историкам, однако написаны они в политологическом ключе, с использованием теорий тоталитаризма и привлечением тех подходов к феномену, которые отличают политическую науку. В этих работах нередко критикуется устоявшееся понимание тоталитаризма, развивается и дополняется его концепт. Среди наиболее типичных специалистов, представляющих это направление, можно назвать, например, Вальтера Лакёра, Мартина Бросцата, Ричарда Пайпса4.

Если же сосредотачиваться на стремлении проследить те этапы, которые концепт тоталитаризма прошел в своем развитии, то имеющуюся литературу можно разделить литературу по несколько иным критериям. С этой точки зрения можно, во-первых, выделить работы строго политологические, которые описывают интересующий нас феномен в сугубо политическом смысле и отличаются прикладным толкованием концепта. Здесь можно выделить сочинения таких авторов, как Збигнев Бжезинский и Карл Фридрих5.

Вторым типом будут работы историков, критикующих выкладки политологов и опирающихся в этой критике на конкретные исторические кейсы. Примерами таких исследований служат труды Ханса Моммзена или Шейлы Фицпатрик6.

Наконец, третий тип работ нельзя отнести ни к чистой политологии, ни к истории или историографии. Это работы, которые изначально пытались описать тоталитаризм в иных, не политологических категориях. Авторы этого направления, становящегося все более популярным, ищут корни тоталитаризма не в специфике политических институтов или режимов, а в области религии. Ярким примером здесь выступает работа Эмилио Джентиле7. Также достаточно любопытными являются работы политических философов: так, Александр Моисеевич Пятигорский посвятил феномену тоталитарного государства несколько своих лекций8.

Структура работы соответствует задаче данного исследования и включает оглавление, введение, три главы, заключение и список использованных источников и литературы. Первая глава, «Трансформация содержания понятия», отражает изменение научного концепта тоталитаризма на протяжении XX века; выделяются три периода в развитии концепта. Вторая глава, «Верификация концепта», посвящена описанию и анализу того, как непосредственно менялся политологический взгляд и сам концепт тоталитаризма в результате проверки другими исследователями предыдущих теоретических выкладок; на примере анализа работ западных учёных второй половины XX века отражены критические замечания, которые усложнили сам концепт, сделав его чересчур фрагментированным. Третья глава, «Новое понимание концепта», посвящена описанию и анализу ещё одного, становящегося всё более актуальным, научного подхода к концепту тоталитаризма – пониманию его как формы политической религии.

Основные выводы данной работы можно суммировать в следующих положениях:

Концепт тоталитаризма прошёл три периода на протяжении XX века: дескриптивные и психологические трактовки постепенно сменились более обобщенным пониманием феномена, в итоге придя к «постмодернистскому» сосуществованию различных точек зрения на концепт.

Политологический концепт и теории тоталитаризма, сформулированные в первой половине XX века, корректировались и изменялись после проверки их более критично настроенными исследователями, историками и политологами. Эта проверка выведенных в науке положений о тоталитаризме во многом деформировала сам концепт.

Усложнение концепта привело к тому, что более не было единого взгляда на тоталитаризм: точки зрения на подобные режимы нередко противоречили друг другу, а озвученные ранее политологические теории не всегда соответствовали сложносоставной исторической действительности.

Произошла повторная актуализация ранее непопулярного взгляда на феномен: концепт тоталитаризма стал описываться в рамках теории о политической религии. На сегодня этот подход остаётся перспективным и актуальным.


Глава 1: Трансформация содержания понятия

Для того чтобы отследить изменения в понимании концепта тоталитаризма, необходимо разобраться с тем, как он осмыслялся политическими аналитиками и теоретиками прошлого, что они в нём видели, в чём усматривали его истоки. Это позволит нам выделить вехи, в соответствие с которыми менялся, достраивался, обновлялся концепт.

Впервые термин тоталитаризм в значении «глобальная политическая власть» был употреблён итальянским мыслителем Джованни Амендолой в 1923 году. Критикуя режим Муссолини, этот политик обозначил фашистское государство как систему, которая кардинально отличается от обычных диктатур.9 Таким образом, довольно традиционная точка зрения, согласно которой термин «тоталитаризм» был внедрен в интеллектуальный оборот итальянскими фашистами, является неверной. Они просто взяли на вооружение понятие, предложенное их врагами, интерпретировав его в позитивном ключе.

Либерал Амендола видел в тоталитаризме не только момент «слияния» партии и государства, но и особый стиль правления, когда выступающие единым фронтом политические акторы низшего ранга представляют себя как политическую армию и воспринимают политический процесс как войну.

Классические исследования рассматривают тоталитаризм как форму возрождения концептов тирании, диктатуры и абсолютизма. Однако с 2000-х годов некоторые исследователи по-иному смотрят на эту схему, усложняя её: так, в новых работах, посвященных тоталитаризму, доказывается, что во многом этот феномен вырос из непреклонного либерализма и популярного католицизма, республиканизма и первых форм социализма.10 Также можно отметить нарастающее количество попыток видеть в тоталитаризме не столько тип политического режима, сколько самобытную форму мировоззрения или, шире, политической религии.

В положительном смысле термин впервые был употреблён итальянским последователем фашизма Джованни Джентиле в 1925 году. Он считал «тоталитарными» как структуру, так и цели нового государства. Новое правительство, по его мнению, должно было стать и чистой формой воплощения идеи нации, и главным генератором всех бытующих в обществе идей, замыкая на себя все смыслы11. Это «радикальное государственничество» позже взял на вооружение и Муссолини. Его известная «триада» стала в определённой степени более чёткой, нежели идеи Джентиле12.

Появившись, новорождённый термин был быстро применён по отношению к двум государствам – нацистской Германии и Советскому Союзу. Появились и первые его теории. Так, в 1936 году австрийский писатель-марксист Франц Боркенау предложил первую теорию возникновения тоталитаризма. Боркенау был впечатлён теорией «циркуляции элит», созданной Вильфредо Парето, и полагал, что фашизм и коммунизм могут быть объяснены с ее помощью. «Новая экономическая элита», как он её назвал, родилась после кризиса Первой мировой войны. Государство тогда всё более и более «вязло» в экономике, в итоге провозгласив себя правителем обеих сфер – политической и экономической. По мнению Боркенау, именно Ленин создал первую тоталитарную диктатуру, при которой власть оказалась настолько сосредоточенной в отдельных руках, что на неё никто более не мог воздействовать13. В 1938 году он одним из первых применил новый термин к нацистской Германии и советской России одновременно14.

Термин «тоталитарное государство» употреблялся и философом Карлом Шмидтом, работавшим в нацистской Германии. В его устах он не нёс негативных коннотаций. Позиция Шмидта в отношении тоталитаризма исходила, скорее, из неприятия демократии и либерализма: по его мнению, либеральная политика принципиально неэффективна, т.к. вера в реальный парламентаризм на практике всегда подменяется нахождением решения в кулуарах, среди узкой группы партийных лидеров. Также Шмидт считал, что сама основа либеральной доктрины противоречива: разделение властей как принцип зиждется на полной согласованности, «созвучии» управленцев и управляемых, т.е. либералы во власти никогда не захотят иметь «нелиберальное» население15.

Не отставали в изучении тоталитаризма и исследователи, разделявшие левые взгляды. Так, Пальмиро Тольятти считал, что фашизм не был тоталитарен изначально, но стал таковым «с того момента, когда решающие слои буржуазии достигли максимального уровня экономического, а значит, и политического объединения»16. Антонио Грамши был более эмоционален и связывал «фашистскую тоталиризацию» с превращением общества в «нечто тюремное по существу»17. Разумеется, указывать на сходство между тремя режимами левым критикам было неудобно, поэтому Германию и Италию они обозначали как «фашистские», а про СССР старались говорить поменьше. Тем не менее, стоит отметить, что Тольятти все же иногда упоминал о сходстве систем: «Утверждение Муссолини, выхваченное из работ Ленина, о создании партии нового типа в известной мере имеет под собой основание. Этот элемент ликвидации всех норм внутрипартийной демократии, приспособление партии к формам диктатуры действительно придает ей некоторые новые черты»18.

Немного раньше коснулся корней тоталитаризма германский экономист Людвиг фон Мизес. Его работа «Социализм: экономический и социологический анализ» впервые вышла в 1922 году, однако потом переиздавалась десятки раз и, так или иначе, дополнялась. По мнению фон Мизеса, социализм во многом выступает «уравнивающим» общим моментом для тоталитарных режимов. Тоталитаризм всегда исходит из коллективистских начал; будучи воплощением примата «общего» над «частным», в политике подобная система неизбежно придёт к социализму. Государство подчиняет человека себе и заставляет его, в самой жёсткой форме, служить своим целям. Ровно тому же - служению государственной цели - подчинёно и положение дел с собственностью, которой управляет человек, беспрекословно преданный аппарату. Тоталитарное государство, не желая показывать собственную слабость в экономических вопросах, выбирает социалистическую систему хозяйствования как наиболее удобную и эффективную по сравнению с «неэффективной» экономикой капиталистических стран. Тоталитаризм предпочитает плановую экономику и контроль над ценами, зарплатами, распределением благ.19 Надо сказать, что взаимосвязь экономики и политики в зарождении тоталитаризма видел не только фон Мизес. Так, в 1939 году вышла работа Питера Дракера, в которой он связывал зарождение подобных течений со стихийным протестом людей против превращения в «человека экономического»20. Сам тоталитаризм у этого автора трактуется как главенство политической воли (и цели) над экономической системой и подразделяется на фашистскую и советскую тоталитарные формы.

С началом Второй мировой войны, в которой СССР оказался в числе союзников западных демократий, акценты в маркировании тоталитарных государств несколько сместились по тактическим и пропагандистским причинам. Тем не менее, это не помешало Изабелю Патерсону в 1943 году снова поставить на одну доску нацизм и коммунизм, объединяя их в концепте «тоталитаризм»21. Годом позже австрийский экономист Фридрих фон Хайек, рассуждая о природе тоталитаризма, увидит в ней преобладание экономических факторов над факторами политического свойства. Централизованное планирование, по его мнению, несвобода частного предпринимательства и ограничение его всегда ведут к тоталитаризму22. Желание видеть в централизованном планировании основу тоталитаризма во многом напоминает подход фон Мизеса. Однако можно вспомнить, что в нацистской Германии частное предпринимательство было, т.е. схема как минимум не универсальна.

Британский историк Эдвард Карр в 1945 году в одной из своих лекций заявил о том,  что в современном мире есть основания для определённого «крена» к тоталитаризму как весьма эффективному варианту управления; сам термин, впрочем, имел у этого автора отрицательные коннотации и использовался по отношению к нацистской Германии. По его словам, именно марксистский тип правления явил наиболее успешный тоталитарный проект, что и подтверждалось победой СССР над Третьим Рейхом23.

В том же году Карл Поппер написал свой труд «Открытое общество и его враги». Суть его взглядов заключалась в том, что тоталитаризм как бы видит перед собой путь развития истории, а либеральная демократия – нет. Но накопление обществом знаний в будущем невозможно спрогнозировать; именно это приводит тоталитаризм к краху в смысле несоответствия ожиданий и планов складывающейся реальности. Выходом из такой ситуации, по мнению автора, является создание и поддержание т.н. «открытого общества», где будут совмещаться различные точки зрения и субкультуры.

Таким образом, к 1951 году, когда вышла одна из самых известных работ по нашей теме, почва для более глобального осмысления концепта уже была подготовлена. «Истоки тоталитаризма» Ханны Арендт стали, вероятно, первой серьёзной попыткой рассмотреть феномен комплексно. Что отличало подход Арендт от подходов других ученых? Во-первых, она рассматривала не столько конкретные воплощения тоталитарной политической системы, сколько саму систему как таковую. Выделяя общие черты, она разделила итальянский фашизм, нацизм и сталинизм на две группы. По ее мнению, если у Муссолини государство довлело над всем, включая партию, то у Гитлера и Сталина партия была над государством. Из общих черт двух последних режимов можно выделить то, что она назвала «континентальным империализмом» (в виде пангерманизма в Рейхе и панславизма в СССР)24. Говоря о причинах тоталитаризма, Арендт указывала на разобщённость масс и атомизацию общества. Индивид, потерявшийся и испугавшийся после Первой мировой, захотел объединения и нашёл его во всеобъемлющих идеях. Однако эти идеи, проникнув в общество, сделали его беззащитным перед государством, которое начало воплощать свою волю в жизнь, не считаясь с индивидуальной личностью. В отличие от Боркенау, Арендт предусмотрела внутреннюю градацию внутри большевистского режима, считая, что ленинский стиль правления, в отличие от сталинского, ещё не был тоталитарным.

В том же году вышла работа социолога Эрика Хоффера, в которой автор, занимаясь проблемой фанатизма, затронул тему корней тоталитаризма. По его мнению, массовые движения вроде коммунизма, нацизма, фашизма в качестве одной из главных сближающих их черт практиковали постоянную девальвацию западных ценностей и их выражения в виде демократии. Согласно Хофферу, все три системы изображали современный социум как объединение морально разложившихся эгоистов, сибаритов, любящих получать от жизни всё и не готовых жертвовать собой ради каких-то высших целей. «Маленький человек», находясь в подобном окружении, не хочет быть в одиночестве, и тогда на выручку ему приходят тоталитарные движения. Они предлагают напуганному индивиду мощную защиту в виде чувства причастности к большому движению и великой идее. Они рекламируют отсутствие личной рефлексии, убирают страх и вероятность столкнуться с истинным собой, а не с набором идей, усвоенных отдельно взятой человеческой единицей. Таким образом, дезориентированный человек как бы отгораживается от реальности «экраном идей»25.

В 1956 году вышла совместная работа Збигнева Бжезинского и Карла Фридриха «Тоталитарная диктатура и автократия», в которой авторы выделили шесть родовых признаков феномена. Прежде всего, тоталитарная политическая система должна опираться на жёсткую и проработанную идеологию, которая монополизирует духовную сферу и пронизывает общество и все его слои. Далее, должна присутствовать гегемония одной партии, с ограниченным членством в ней. Партия должна быть «сращена» с государственным аппаратом, представляя собой специфическую форму олигархии; государственный аппарат контролируется партией. Полиция в таком государстве властвует безраздельно, и в целом управление осуществляется репрессивными методами. СМИ контролируются и подчиняются «главной линии», которая отрицает права человека как ценность. Вооружённые силы подчинены государству, как и экономическая политика26. Эта работа, вслед за книгой Арендт, придала положительный импульс исследованиям тоталитарных систем, хотя и вызвала ожесточённые споры.

Примерно в то же время появляются первые «несогласные» со сложившимися трактовками тоталитаризма, которых позже назовут ревизионистами. В массе своей это ученые-эмпирики, которые старались проверить сконструированные политологами теории на практике, исследовав историю явления, а не только лишь представления о нём. О них мы подробнее поговорим во второй главе, однако о некоторых целесообразно упомянуть и здесь. Так, политолог Карл Дитрих Брахер критически оценил набор признаков тоталитаризма, предложенный Бжезинским и Фридрихом. Исследуя феномен национал-социализма, он пришёл к выводу, что хотя в главном эти авторы правы, их список недостаточно пластичен и зачастую не может быть применён в полном объёме. Статичный список не учитывал фактор «революционной динамики», который Брахер считал одним из важнейших: он видел в нем своего рода «движущую основу» тоталитаризма. В своей схеме Брахер подчеркивал роль идеологии, декларируемое единство нации и государства, роль авторитарного вождя.27 Важным отличием было и то, что, по Брахеру, тоталитарное государство не обязательно замыкается на вожде как единоличном лидере - подобное государство может вполне управляться коллективом руководителей28. К слову, этот исследователь стал одним из первых, кто совместил в своих выкладках историю и политологию. Важным является и то, что этот автор, как и многие до него, подводит под общий знаменатель тоталитаризма сталинский СССР и Третий Рейх. В его интерпретации, разница между двумя режимами лежала не в типе или качестве строя, а в градусе (степени) тех или иных действий29.

Позже и Бжезинский, и Фридрих, ориентируясь на новые работы, пытались корректировать свою позицию. Так, Бжезинский в 1962 году определял тоталитаризм как «новую форму правления, одну из разновидностей диктатуры, систему, при которой самые совершенные инструменты осуществления политической власти используются без каких-либо ограничений централизованным руководством элитного движения с целью осуществления тотальной социальной революции, включающей изменение образа мышления человека на основе навязывания ему определённых идеологических схем, провозглашённых руководством в атмосфере созданного насилием единодушия всего населения».30  Тем не менее, он всё-таки не отошёл от стандартного определения тоталитаризма как недемократической формы правления, диктатуры с ярко выраженной идеологией.

Принципиально новый взгляд на природу тоталитаризма предложил немецкий историк Эрнст Нольте. В вышедшей в 1963 году книге «Фашизм в его эпохе» предпринимался анализ трех правых движения - французского, итальянского и немецкого. По мнению Нольте, фашизм как таковой представлял собой восстание против модерна: старый мир уходил, вызывая страх у масс и у отдельного взятого человека, который не хотел изменений. Общую парадигму тоталитаризма Нольте уже в 1960-е представил как парадигму фашизма31. По мнению Нольте, не стоит уравнивать под эгидой «тоталитаризма» нацизм и большевизм: с одной стороны, это явления, зеркально отражающие друг друга; с другой стороны, они противопоставлены друг другу, хотя и являются похожими (Нольте считал, что для нацистов большевики были как притягательным примером, так и антиподом одновременно). Из этого Нольте выводит идею так называемого «общего фашизма» как воплощения того, что обычно называют «тоталитаризмом»32. Такая попытка радикального обновления понятийного аппарата (и нового взгляда на предмет) вызвала ожесточённые дискуссии. Например, уже упоминавшийся Брахер критиковал Нольте за теорию «общего фашизма», называя её интеллектуально несостоятельной33.

Не очень известный, но, на наш взгляд, немаловажный этап составили исследования Ричарда Лёвенталя, рассматривавшего природу советского режима после смерти Сталина. Отталкиваясь от исследований Фридриха и Брахера, он сосредоточился на анализе правления Хрущёва, в котором увидел необычные элементы плюрализма, не слишком характерные для системы тоталитаризма. (Фридрих же, напротив, считал, что лишь террор характеризует подобные режимы)34. На наш взгляд, это «первое сомнение» потом принесло свои плоды: из трёх классических образцов тоталитаризма впервые хотя бы один оказался под вопросом. Новый феномен Лёвенталь обозначил как «пост-тоталитаризм»35, иногда называя его также «посттоталитарным авторитаризмом» или «авторитарной бюрократической олигархией». Суть новизны заключалась в том, что советское государство, формально оставаясь непреклонно идейным, в реальности превращалось в режим для привилегированных, в олигархию. Параллельно с этим процессом снижался накал террора. Всё это привело к ослаблению системы, особенно после смены Хрущёва36. По мнению Лёвенталя, эта деидеологизация, которую он называет «концом “революции сверху”», привела практически к исчезновению тоталитаризма в СССР37.

В 1969 году уже упоминавшийся Карл Фридрих выпустил книгу «Развитие теории и практики тоталитарных режимов», в которой он утверждал, что тоталитаризм в СССР лишь видоизменился, но в целом режим террора не ослаб со смертью Сталина, как это обычно считается. В том же году он, как и Бжезинский семью годами ранее, несколько пересмотрел определение тоталитаризма. Как и у Бжезинского, изначальная позиция осталась прежней: тоталитаризм - «это общеобязательная идеология, партия, усиленная тайной полицией, обладающая монопольным контролем над тремя сферами, за влияния на которые в индустриальном обществе обычно идёт борьба». Однако изменилась позиция контроля, который теперь «не обязательно принадлежит партии». Главным теперь является «монополия на власть со стороны определённой элитной группы, стремящейся увековечить своё правление»38.

Не относящейся напрямую к политологии, но весьма интересной стала  книга британского автора Роланда Хантфорда «Новые тоталитаристы», вышедшая в 1971 году. Этот автор задался целью проанализировать политическую атмосферу Швеции в начале 1970-х годов. По его мнению, режим, господствовавший к тому моменту, можно было обозначить как «мягкий тоталитаризм». В отличие от типичного для тоталитаризма жёсткого строя, шведское государство, по мнению Хантфорда, использует не методы принуждения и насилия, а тайную пропаганду, мягкое воздействие и скрытые манипуляции. Автор утверждал, что Социал-демократическая партия Швеции пропагандирует свои ценностные (социалистические) ориентиры во всех ветвях власти с помощью вышеописанных методов, а также политической системы лоббирования. Всё это привело к тому, что в правительстве практически не осталось тех, кто разделял бы иные, не социалистические, взгляды. Дополнительно отмечалось, что процесс протекал на фоне практически полной политической апатии шведского населения, которое всё глубже уходило в частную жизнь, используя её как способ политического эскапизма от наседающего государства.

Книга Хантфорда стала свидетельством того, что к 1970-м годам интерпретация понятия «тоталитаризм» изменилась, став гораздо богаче. Начавшаяся ревизия традиционных трактовок позволила критически взглянуть на предшествующий этап разработки концепта, выделив в нем ряд недостатков.  

В частности, одним из таких «минусов», получившим признание в 1970-е годы, стала констатация того, что Бжезинский и Фридрих, как наиболее типичные представители «первой волны» исследователей тоталитаризма, неправомерно связывали базу феномена лишь с узкой партийной прослойкой, тогда как в реальности не меньшее значение для тоталитарных режимов имела массовая поддержка населения. С признанием этот поправки приходилось иначе интерпретировать сам генезис тоталитарных режимов. Не учитывалась первыми исследователями концепта и динамика развития тоталитарного строя. Так, традиционная позиция заключалась в том, что подобный режим держится всегда и только на насилии. Но так ли это, всегда ли тоталитарная власть основана только на репрессиях? Да, соглашались критики, тоталитаризм во многом держится на насилии; но есть и другой механизм, а именно – «акцентированное убеждение», если можно так его назвать. Понимая, что проще с жесткой властью сотрудничать, чем не сотрудничать, немалое количество людей устанавливает те или иные отношения с подобным государством, причём обе стороны в итоге получают выгоду. Среди прочих ученых эти уточнения в 1970-е годы производили Брахер и Лёвенталь.

Из старой «тоталитарной триады» на тот момент практически существовал только советский режим, трансформации которого также предлагали политической науке немалую пищу для размышлений. Ещё Лёвенталь первым отметил корректировку природы режима после смерти Сталина. Но изучавшийся им хрущёвский период с его «оттепелью» и определённой «либерализацией» властных структур довольно скоро закончился. При новом руководителе, Брежневе, продолжался, однако, процесс, который можно назвать изменением «корневой структуры государства». Формально жёсткая система начала допускать как внутриэлитную борьбу за власть (при формальной общности идеологии), так и некоторые формы недовольства (вроде движения диссидентов). Вождизм, хотя и присутствовавший в виде постоянных славословий в адрес «дорогого Леонида Ильича», также видоизменился. Вождь более не был харизматическим лидером-символом, оставив за собой лишь роль символа. Он уже не мог консолидировать общество в прежней мере, и это сказалось на изменившемся отношении к его фигуре: он в массовом порядке подвергался незлобным насмешкам, что при настоящем, сталинском тоталитаризме было бы просто невозможно.

Наиболее прозорливые западные политические исследователи не могли обойти все эти факты молчанием. Так, американский политолог Джозеф ЛаПаромбара в 1974 году отмечал, что нынешний Советский Союз не соответствует той «тоталитарной модели», в которой торжествует «власть монолитной партии», выступающей «инструментом одного человека – диктатора».39 В рядах тех, кто изучал СССР, происходила «диверсификация», в ходе которой учёные начали сосредотачиваться лишь на каких-то отдельных аспектах советского социума, не характеризуя режим в целом. Причем, то ли просто по привычке, то ли ещё по какой-то причине, режим по-прежнему обозначался как «тоталитарный», хотя таковым уже не являлся. Возможно, именно это противоречие между «старыми рамками» в понимании концепта и изменяющейся реальностью привели и Нольте к его теории «общего фашизма».

Всё это, на наш взгляд, лишь отдаляло учёных от чёткого понимания концепта, и при этом размывало его границы. Через десять лет, в 1985 году, Сэмюэль Коэн скажет, что в то время некоторые учёные вообще отказались от концепции тоталитаризма как эвристически бесплодной и не объясняющей происходящие в СССР процессы. Через тридцать лет, уже в 2000-е годы, это «расширительное толкование» 1970-х и первые сомнения того же периода, приведут к тому, что концепт потеряет свою суть и перестанет обозначать жёсткую политическую диктатуру.

Важнейшей работой, затрагивающей интересующую нас тему, стало произведение Хуана Линца «Тоталитарные и авторитарные режимы», написанное в 1975 году. Линц отмечал, что если концепция Бжезинского и Фридриха и не даёт ответов на вопросы учёных, это не значит, что сам по себе концепт плох и уже ни на что не годен. С его точки зрения, возникла острая необходимость в доработке концепции, т.к. во многом работы учёных первой волны в 1950-х годах были эмоционально-ориентированными, призванными ответить на главный вопрос: «Как получилось так, что стали возможны концлагеря, а в середине XX века в Европе война велась средневековыми методами?»40. Линц попытался выстроить свою концептуальную схему. С его точки зрения, для того, чтобы назвать режим «тоталитарным», необходимо соблюдение следующих условий. Во-первых, это должен быть единый (монолитность необязательна) центр власти, который не только задаёт общий вектор, но и определяет «границы допустимых отступлений» внутри этого вектора. В нем воплощается не только воля элиты, но и господствующая идеология, которая одновременно используется для достижения целей и позволяет выстраивать политическую линию. Идеология даёт ответы на вопросы о мире, трактует социальную реальность и объясняет, зачем существует общество или индивидуум. Партия, выступающая консолидирующим центром, имеет многочисленные подчинённые ей структуры, которые помогают поддерживать общество в состоянии идеологической индоктринации. Тоталитаризм, таким образом, требует не пассивного повиновения и подчинения, как это бывает при авторитаризме, а ждёт от общества инициативы (в связке с идеологией, конечно же), ждёт от индивидуума максимальной готовности отдать свою жизнь за интересы идеологии и партии. Пассивное невмешательство, как при авторитаризме, такими режимами расценивается негативно.

Именно Линц был первым, кто обозначил природу тоталитарного режима как «мобилизационную». Если ранее в качестве главной черты подобной системы выделяли террор, то Линц оценил государственное насилие как средство, а не как цель. Именно потому, что государство желает контролировать все сферы общественной жизни (в целях немедленной мобилизации), оно и применяет террор. Тем не менее, террор при тоталитарном режиме также имеет специфические особенности: он упорядочен, системен, идеологически мотивирован, не имеет под собой правовой основы и носит крайне широкий масштаб. В целом именно на примере работы Линца можно увидеть совмещение двух позиций, характерных для «второй волны» исследователей тоталитаризма. С одной стороны, присутствует старая позиция, заложенная ещё в 1930-е годы, а именно – приписывание тоталитаризму идеологии и жёсткой системы, основанной на насилии. С другой стороны, уже наметилось расширительное толкование концепта, своего рода «размывание» его границ (наиболее характерное для теории Нольте), учитывающее динамику и  внутреннюю сложность самого режима. В итоге режим, вместе с его генезисом, понимается более широко и перестает быть статичным.

В 1980-е годы «размывание» концепта продолжилось. Так, политический социолог Фило Уошбёрн в 1982 году определил сам термин «тоталитаризм» как носящий «более идеологический, нежели аналитический характер». Он ещё больше подорвал научную состоятельность концепта, предложив определять политическую систему либо как «демократическую», либо как «недемократическую». Нацистская Германия и сталинский СССР были им определены как «крайне недемократические»41. Американский историк Ричард Пайпс в 1995 году также видел в тоталитаризме в большей степени идеологический конструкт. В тоталитарном государстве, согласно Пайпсу, «официально провозглашённая идеология врывается в глубинные пределы социальной структуры, и тоталитарное правительство ищет пути полного контроля мыслей и действий своих граждан»42. У СССР, Третьего Рейха и фашистской Италии, утверждал этот историк, был один объединяющий фактор, который во многом и обосновывал их похожесть: это - отрицание демократии43.

Некоторые исследователи шли дальше и усматривали истоки тоталитаризма в более ранних эпохах. В 1989 году на конференции, посвящённой вопросам изучения тоталитаризма, советский историк Л.С. Васильев отметил, что при тоталитаризме происходит отторжение таких институтов, как парламентская демократия, отрицаются свободы и права личности. Проблема, однако, в том, полагал специалист, что эти институты не были органичными для других культур и даже в обществах Древнего Востока можно увидеть черты, присущие тоталитарным режимам – например, поклонение «живым богам»44. В свою очередь, французский исследователь Клод Лефор нашел «тоталитарную инициативу» ещё в трудах Николло Макиавелли и определял сам концепт как «отрицание общественных различий – отрицание разделения между государством и гражданским обществом, классового разделения, разделения по сферам занятости», добавляя, что «также это отрицание разницы между системой власти, системой закона и системой знаний»45. Александр Моисеевич Пятигорский, в свою очередь, считал, что «предел абсолюта, тоталитарного государства» - это государство Октавиана Августа46.

Не только политологи пытались размышлять над концептом. Так, Карл-Густав Юнг, изучавший архетипы, считал, что они содержат культурную парадигму; архетип воплощается в бессознательных действиях, а мифология, рождённая с оглядкой на архетип, помогает самоидентификации. Ассоциируя себя с героями мифов, обычный человек теряет чувство собственной недостаточности. Линия «мифологического сознания» в политологическом смысле была продолжена Франкфуртской школой. Так, Эрих Фромм, анализировавший миф об Эдипе, считал, что именно давление родительского авторитета есть неотъемлемая черта патриархальной организации общества. Воспитание в семье задает рамки социального поведения, которые, в свою очередь, отражают доминирующую политическую культуру и прививают ее ребёнку. В итоге консервативные общества рано или поздно приходят к тоталитаризму.

Некоторые российские политологи также усматривали в тоталитаризме отражение политической культуры. Так, не соглашаясь с Васильевым, Алексей Салмин считал, что тоталитаризм к восточным деспотиям отношения не имеет, поскольку он «закодирован в гене новоевропейской культуры»47. Тоталитаризм, по мнению этого ученого, создаёт свою культуру и свою систему ценностей, а человек лишь становится её носителем. Происходит это не потому, что он принимает тоталитарную культуру эмоционально, а потому, что отсутствует альтернатива. Сам по себе тоталитаризм и есть специфическая форма культуры, которая альтернативна по содержанию всем имеющимся религиозным культам, но сохраняет многие их сущностные черты48.

Эдуард Яковлевич Баталов писал: «Опыт Германии и Италии, где, как и в Советском Союзе, существовали тоталитарные режимы, убеждает нас в том, что потребуется не одно десятилетие, чтобы старая политическая культура сначала приобрела периферийный характер, а потом сошла на нет»49. Предпосылку для тоталитаризма, по мнению Баталова, составила культура политического сознания советских граждан, а именно их индифферентное отношение к политике и низкий уровень ориентации на участие в политических процессах. Всё это утвердило конформизм, который и стал питательной почвой для тоталитаризма. Таким образом, советскую политическую культуру Баталов характеризует как «тоталитарную»50. Над проблемой связи тоталитаризма и политической культуры размышлял и Юрий Пивоваров51. Ирина Алексеевна Василенко упоминает тоталитаризм в контексте теории «политического времени». Она видит связь между такими явлениями как социокультурная и политическая ситуация в обществе, которую и обозначает как «время». Эти две актуальные категории взаимосвязаны. В социокультурное время входят и политическая культура, и вектор ориентации, и доминирующие ценности. Тоталитаризм в некотором смысле парадоксален: высокий уровень восприятия социокультурного времени уравновешен низким уровнем осознания времени политического, что ведёт к вседозволенности (возможно, следует сказать «просвещённой» или «осознанной» вседозволенности)52.

Несомненный вклад в понимание тоталитаризма как продукта психологических предпочтений общества внесли Елена Борисовна Шестопал и Леонид Яковлевич Гозман53. Эти авторы сосредоточились не на феномене как таковом, а на его «катализаторе» - на психологическом фундаменте общества, которое поддерживает диктатуру. В итоге они выделили в нем три элемента: эмоциональную поддержку, миф о верноподданных, любовь вместо страха. При этом исследование политической социализации, проведённое авторами, ставит под сомнение стереотипное представление об «авторитарной личности»: далеко не каждый, выросший в условиях тоталитарного государства, обязательно впитывает в себя подобный тип мышления и становится носителем тоталитарной политической культуры.

Наконец, некоторые учёные предлагают взглянуть на проблему тоталитаризма с экономической точки зрения. Так, Михаил Викторович Пономарёв считает, что формирование тоталитарных экономических систем представляло собой особый вариант «догоняющего развития»54. Экономика определила природу политического режима; именно в этой модели выразилось желание «наверстать упущенное» (т.е. «догнать»), пусть даже путём применения жесточайших мер - как это было при сплошной коллективизации.

Промежуточные итоги нашего исследования сводятся к следующему. Тоталитаризм как концепт разрабатывался для того, чтобы научно объяснить природу и происхождение особо жестких недемократических режимов. На наш взгляд, эволюция научного концепта прошла три периода.

В первом периоде, приходящемся на 1920-1960-е годы, господствовали дескриптивные и психологические трактовки интересующего нас феномена. Для него были характерны две линии осмысления концепта: а) дескрипция трех конкретных государств (в составе нацистской Германии, фашистской Италии и Советского Союза), ограничивающая значение тоталитаризма определенной конфигурацией политической системы; б) трактовка тоталитаризма как психологического феномена. Указанные линии были связаны друг с другом, поскольку начавшиеся уже в 1920-е годы попытки выделить становящиеся тоталитарные государства в особый тип довольно быстро подтолкнули исследователей к поискам корней нового явления, уводящим за пределы непосредственно политической системы. Хорошим примером этой интеллектуальной траектории стали изыскания Франкфуртской школы, объяснявшие возникновение тоталитарных режимов психологическими склонностями людей. Но увлечение психологией тоталитаризма не перечеркнуло продолжающиеся исследования тоталитарных политических систем. Совместная работа «психологов» и «аналитиков», солидарно уточнявших понятие с разных сторон, проложила путь ко второму периоду в изучении тоталитаризма.

Второй период, приходящийся на 1960-1990-е годы, характеризовался формированием «обобщенного» понимание концепта, соединившего те параллельные линии, по которым осуществлялась предшествующая работа. Если первый период составило творчество большой группы ученых, то у второго периода был конкретный родоначальник. Именно Эрнст Нольте с его теорией «общего фашизма» первым совместил психологический подход Франкфуртской школы с политико-системным подходом Бжезинского и других. Уравняв СССР и Третий Рейх не столько по способу решения государственных проблем, сколько по общим признакам жёсткого государства, немецкий ученый заложил основы ревизионистской трактовки понятия «тоталитаризм», в полной мере реализованной в следующем, третьем периоде. Как и на более раннем этапе, осмысление здесь шло одновременно в двух направлениях. В то время как Нольте и его последователи занимались общим, междисциплинарным пересмотром ранее сложившихся подходов, «ревизионисты» из числа политологов (как, например, Лёвенталь и Линц), подвергли критике господствовавшие в тот момент представления о тоталитаризме в его политической ипостаси. Понимание того, что тоталитаризм есть нечто большее, чем знаменитые шесть признаков, выделенные Бжезинским и Фридрихом, пришло именно в этот второй период - в начале 1970-х годов. Уместно добавить, что огромный вклад в ревизию сложившихся ранее в политической науке взглядов внесли специалисты-историки.

Для третьего периода, начавшегося в 1990-е годы, присуще «постмодернистское» понимание концепта. Этот период вполне логично завершает предшествующий процесс расширения и уточнения концепта:

1) от описания конкретных случаев к их психологическим основаниям, порождающим эти случаи;

2) от изучения психологических и культурных причин к объединению многих кейсов в единый и универсальный концепт;

3) от предельно обобщающего понятия к его «деконструкции».

Для этого этапа типично соседство старых и новых взглядов, сосуществование парадигмы Бжезинского и парадигмы Нольте: он характеризуется крайним разнообразием в понимании концепта и наличие полярно противоположных точек зрения. Можно сказать, что «расширительное» толкование тоталитаризма сыграло с исследователями злую шутку. Сегодня на концептуальном поле можно увидеть те же теории, что и раньше: кто-то по-прежнему использует концепт сугубо для описания политической системы, а кто-то продолжает с его помощью изучать психологические основания тоталитарных государств. Но при этом само понятие и его продолжающееся использование все чаще встречает не только критику, но и прямое отторжение: «ревизионисты» нашли поддержку в лице исследователей, политологов и историков, все более настойчиво ставящих под сомнение само наличие классической «тоталитарной триады» в лице Италии, Германии, Советского Союза. Одновременно появляются и новаторские подходы: так, один из них, все более популярный, сводит содержимое концепта к понятию «политическая религия», а другой разрабатывает такое невообразимое прежде понятие, как «тоталитарная демократия».

Означает ли все сказанное, что мы имеем дело с концептом, который не имеет денотата, со знаком при отсутствии обозначаемого, с термином, под которым каждый может подразумевать все, что вздумается? И если тоталитарных государства больше нет, почему вокруг понятия «тоталитаризм» продолжаются споры?


Глава 2: Верификация концепта

На протяжении практически всего изучения тоталитаризма различные концепции соприкасались, а их создатели критиковали друг друга. Наиболее чётко критический настрой обозначился на рубеже 1980-х и 1990-х годов. Особенно сурово тогда критиковали старую теорию Бжезинского и Фридриха. Некоторые исследователи, например, считали, что советскую систему гораздо продуктивнее рассматривать через призму групп интересов, т.е. борьбы элитных групп, которые конкурируют между собой. С точки зрения других специалистов, было бы целесообразнее анализировать Советский Союз не как одномерное «тоталитарное» явление, а под углом зрения теории «номенклатуры», которая, в свою очередь, позволяет говорить о самобытной разновидности упоминавшейся еще Парето «циркуляции элит»55. В целом признание того факта, что тоталитарное общество не столь однородно и примитивно, как представлялось ранее, оживило интерес к концептуальным основам тоталитаризма.

Особый вклад в переосмысление понятия «тоталитаризм» в последние годы XX столетия внесли историки, которые изучали развитие и становление нацистского режима в Германии. Попытки усложнить привычную картину политически одноцветного и однородного общества, которое, якобы, бытовало при Гитлере, предпринимались и ранее. Возможно, первым, кто отметил внутреннюю неоднородность нацизма, был Франц Нойманн, который уже в 1942 году предпринял анализ разных сторон нацистского режима. В политике нацистов он увидел столкновение различных социальных классов, которые управлялись фюрером. Но  экономике, по его мнению, нацисты почти ничего вообще не контролировали. При этом в общественной жизни нацизм, бесспорно, создавал такой тип человека, который, страдая от собственной изоляции и незначительности, вынужден «внедряться» в коллектив56. В качестве одного из специфических признаков гитлеровского режима Нойманн выделил «непомерно раздутый бюрократический аппарат»57.

По справедливому замечанию Нольте, несмотря на множественность ветвей власти, едва ли можно говорить о том, что в Рейхе была поликратия, ибо при таком подходе несколько самостоятельных носителей власти делят между собой полномочия и задачи, которые ратифицируются верховной властью. Третий Рейх, утверждал этот историк, был ярко выраженной монократией, однако, именно по указанной причине это государство допускало поликратию на нижних этажах государственной машины. Объединяющим фактором при этом служила лишь фигура Гитлера: каждый прикрывался его именем, но действовал по своему усмотрению. В свою очередь, Арендт указывала на то, что, возможно, бесконечное дробление системы и преумножение числа функционеров, объединяемых лишь персоной диктатора, были призваны создать ситуацию, при которой каждый нацистский чиновник чувствовал бы себя соприкасающимся с волей фюрера.

Долгое время тезис о тоталитарности нацизма даже не подвергался сомнению: считалось, что серьёзные исследователи просто не могут разделять подобную позицию58. Первым, хотя и осторожным, критиком такого взгляда стал Мартин Бросцат. Интересно, что в начале своего творческого пути этот ученый, как и все, соглашался с тем, что нацизм представлял собой типичную форму тоталитаризма. Основу феномена, по его словам, составляло «современное массовое общество, в котором индивидуум потерял все связи и ценности, а также утратил ощущение направления»59. Однако в более поздних работах, рассуждая о природе немецкого государства гитлеровской эпохи, Бросцат уже определял его как «смесь официальных, полуофициальных и партийных политических институтов и функций»60. С его точки зрения, государственное устройство, при котором бюрократическая организация усложняется личными взаимоотношениями, а над всей конструкцией довлеет «фюрер-принцип», следует определять как «тоталитарное партнёрство». Нацистский режим пытался «гармонизировать» в рамках одной системы как тоталитарные, так и авторитарные методы правления; по крайней мере, до 1938 года и во внутренней, и во внешней политике Германии проводилась именно такая линия61.

Идеологическая составляющая лежит в основе любого тоталитарного режима; с ее помощью, собственно, и осуществляется контроль над обществом. Тоталитаризм рассматривает идеологию и как цель, и как средство, т.е. в подобном государстве под всё происходящее подводится «моральный мотив». Подобно многим другим специалистам, Бросцат выделял в идеологии нацизма три главных элемента: антисемитизм, антибольшевизм и стремление к «жизненному пространству» («Lebensraum»)62. Но при этом он подчёркивал, что эти идеальные категории не составляли «системы» и что приход нацистов к власти не предполагал реализацию стройной политической программы, воздвигнутой на этих основаниях. Между тем, ученые, рассматривающие Рейх в «тоталитарной перспективе», разделяли именно такую позицию.

Новаторство теории, которую выдвинул Бросцат, не исчерпывалось только этим. Значительная часть специалистов, изучавших государство Гитлера, ранее полагала, что немецкий управленческий хаос и борьбу государственных структур нужно объяснять хитрой политикой «разделяй и властвуй», проводимой фюрером. В отличие от них,  Бросцат видел в указанных факторах непреднамеренное следствие сложной структуры нацистского государства, предполагавшей наличие не одного, а многих центров принятия решений. Третий Рейх при более внимательном рассмотрении оказывался сложнее, чем казалось ранее, и это подрывало классическую парадигму63. И если другие исследователи тоталитаризма считали, что система определялась идеологией и «фюрер-принципом», с помощью которого Гитлер определял роли всех остальных акторов, то Бросцат, скорее, полагал, что система сама задавала роли всем, в том числе и лично Гитлеру. Свобода действий последнего была определена, а значит, и ограничена ею.

Опираясь на материалы Баварии, Бросцат стремился показать, что не все сферы общества при нацистах были пронизаны идеологией, и не все полностью контролировало государство. Это исследование вылилось в большой коллективный проект «Бавария в годы нацизма» (1977-1983), осуществленный Институтом современной истории Мюнхена, в котором Бросцат сыграл ведущую роль. Итогом «баварского проекта» стало зарождение нового направления в исследовании тоталитарных диктатур – т.н. «истории повседневности» тоталитаризма. Сам Бросцат в ходе работы сформулировал такое понятие, как «невосприимчивость» («Resistenz»). Обращаясь к этому атрибуту, он объяснял способность некоторых крупных структур - например, вермахта, католической церкви, некоторых сегментов бюрократической системы - не воспринимать нацистские постулаты в полном объеме и придерживаться традиционных для них ценностей. Причем, разумеется, они никак не покушались на ценностный монополизм нацистского режима как такового64. Наличие подобного явления, по мнению Бросцата, позволяло лучше понять, каким образом население избегало нацистской индоктринации в контексте непрекращающихся разговоров о «тотальности» государства и его идеологии.

Идеи Бросцата, касающиеся тоталитаризма, были взяты на вооружение другими специалистами. Так, немецкий ученый Клаус Хильдебранд вообще отказался использовать термин «тоталитаризм» по отношению к политической системе нацистского государства, заменив его новым термином – «авторитарной анархией». Он утверждал, что государственное устройство, при котором различные ведомства боролись за власть, не только не ослабляло власть фюрера, но, наоборот, укрепляло её, превращая первое лицо в «непогрешимого небожителя» политического олимпа. По мнению Хильдебранда, именно «фактором Гитлера» объясняется крайняя внутренняя сплоченность нацистской Германии65. Заметим, что эти рассуждения перекликаются с теоретическими выкладками Эрнста Нольте.

Специалист по истории Рейха Дитер Ребентиш достаточно ёмко назвал гитлеровскую систему «организованным хаосом», в котором сложно было принять любое важное решение. В этой системе Гитлер правил как единственный властитель, используя при этом поликратический инструментарий66. Того же мнения придерживался и Модрис Экштайнс. По его мнению, администрация Третьего Рейха отличалась огромным количеством внутренних противоречий и расхождений, которые дополнялись завистью, личной неприязнью, банальным несогласием и хаотичной борьбой за власть между чинами и административными «рукавами» большой машины67. В том же русле рассуждает и Олег Юрьевич Пленков, который, обозначая государство нацистов как «тоталитарное», одновременно утверждает, что главным принципом нацистской системы было отсутствие самой системы. Поэтому нацистское государство следует трактовать как монократическое и поликратическое одновременно: будучи монократическим, оно несло в себе черты поликратии. Все «конфликты компетенций», в конце концов, замыкались на Гитлера, который их успешно контролировал68.

В целом же хаос поддерживался искусственно и в этом, по мнению Пленкова, как и Ребентиша, заключалась сама суть «государства фюрера». «Поликратическая дезорганизация административной системы была предпосылкой для формирования фюрерской автократии, за которой последовало монократическое господство поликратическими средствами.Долгое время европейцы оставались жертвами нацистской пропаганды, представлявшей нацистский режим как абсолютно централизованную и унифицированную систему власти: режим, который мы, исходя из этических предпосылок, определяем как “тоталитарное государство”. Последнее в нашем представлении характеризуется полной отмобилизованностью при жесточайшей централизации и полной “непрозрачности” власти. Английский знаток истории Третьего Рейха Тревор-Роупер указывал, что если бы это было так, то Германия могла бы выиграть войну»69, - пишет Пленков. Более того, по мнению российского ученого, государство в Третьем Рейхе «трудно даже считать тоталитарным», т.к. оно представляло собой «невообразимый хаос компетенций и борьбу всевозможных ведомств и полномочий», а по-настоящему тотальной в Рейхе «была только власть Гитлера»70.

Интересные взгляды на феномен тоталитаризма излагают немецкие историки, придерживающиеся левых воззрений. Ярким примером здесь служит Ханс Моммзен, который считает, что все теории тоталитаризма были инспирированы правыми для «вынесения» нацистской Германии из общего контекста немецкой истории, т.к. Гитлеру помогали прийти к власти элитные круги Германии, которым невыгодна была после войны подобная историческая связь. Второй целью, вдохновлявшей разработку подобных теорий, стало «сведение», или «приравнивание», всех левых к общему знаменателю (здесь также уместно вспомнить теорию «общего фашизма» Нольте)71. Моммзен критически относится к фактору диктатора как ключевому моменту понятия «тоталитаризм». По его мнению, высказанному ещё в 1971 году, Адольф Гитлер был «неспособен принимать решения, часто не уверен, исключительно сосредоточен на задаче поддержания собственного престижа и персонального авторитета, в наибольшей степени подвержен влиянию текущего окружения»72. Самого Гитлера Моммзен называл «слабым диктатором»73. Естественно, при таком подходе Моммзен не считает нацистскую Германию тоталитарным государством74. По его мнению, для воплощения в жизнь модели тоталитарной диктатуры нацисты были слишком дезорганизованы. Удерживаться у власти им позволяло только лишь то, что большинство немцев относилось к ним с безразличием.  В итоге само понятие тоталитаризма оказывается слишком зыбким, т.к. различия между НСДАП и КПСС слишком сильны, чтобы ставить их на одну доску. Если в СССР всё подчинялось КПСС, т.е. партия была ведущим звеном государства, то в Германии НСДАП выступала в качестве конкурента по отношению к другим государственным структурам75.

Серьезной критике понятие тоталитаризма подвергал крупнейший британский специалист по изучению нацизма Иан Кершоу. Его взгляды во многом схожи с воззрениями Бросцата и Моммзена: нацистское государство было государством бесконечно соперничающих друг с другом бюрократических учреждений. По мнению Кершоу, нацистская Германия отнюдь не была тоталитарной; скорее, она представляла собой коалицию по типу «властного блока», в которую входила НСДАП, германский бюрократический аппарат, крупный бизнес и армия при поддержке СС и полицейского аппарата. Усложняло схему ещё и то, что каждый из входящих в блок «игроков» тоже сегментировался на несколько категорий. Кершоу считает, что с течением времени «радикальные» составляющие, входящие в блок, а именно СС и полиция, сосредотачивали в своих руках все больше властных полномочий76. Вспоминая Бросцата, можно сказать, что даже в этой ситуации сохранялась возможность «гражданской фронды», что было бы немыслимо при «настоящем» тоталитаризме.

Разумеется, среди историков, посвятивших себя изучению национал-социализма, не было единодушия по поводу многих нюансов и частностей. В конце 1980-х годов разнообразие мнений вылилось в явление, которое стали называть «историческим диспутом» («Historikerstreit»). Главный его вопрос звучал так: насколько преступления нацистов были уникальны, и до какой степени их можно сравнивать с преступлениями коммунистов? Гуманитарии, принадлежавшие к правому спектру, опираясь на общую концепцию тоталитаризма, уравнивали нацистскую Германию и СССР, а значит и их преступления, считая их лишь отражением самой сути однотипных режимов. Ученые левых взглядов, исходя из концепции «особого пути» («Sonderweg»), утверждали, что преступления нацизма не имеют себе равных и что их нельзя сравнивать с преступлениями коммунизма. И первые, и вторые обвиняли противоположную сторону в преуменьшении преступлений либо тех, либо других77. Даже названные нами историки в ходе этих дебатов заняли разные позиции. Так, Хильдебранд, Фест и Нольте выступили вместе с правыми, а в рядах их оппонентов оказались Моммзен, Бросцат и Кершоу. При этом, как уже говорилось, ни Бросцат, ни Кершоу, ни Моммзен, ни Хильдебранд не считали правильным подгонять нацистский режим под то понимание тоталитаризма, которое было сформировано в 1950-е годы.

Особый вклад в дебаты внёс историк Юрген Кока, который, поддержав теорию «особого пути», в обоснование своей позиции указал на то, что Холокост был уникальным событием в мировой истории, а позиция Эрнста Нольте, ставящего на одну доску убийство евреев, массовое уничтожение людей в Камбодже, чистки при Сталине в СССР и геноцид при Иди Амине в Уганде, несостоятельна. По мнению Коки, отличие нацистских преступлений в том, что они совершались передовой западной нацией, а все остальные государства были, скорее, «догоняющими» по своему развитию - следовательно, и их общественные системы были несовершенными78. Между тем, Кершоу, который не был немцем, но принял участие в обсуждении, занял довольно необычную позицию. Он обособил понимание нацизма как разновидности тоталитаризма (имеющего больше общего с советским режимом) и как разновидности фашизма (имеющего больше общего с фашистской Италией). По его мнению, нацизм есть, скорее, разновидность фашизма, причем самая радикальная79. (Эта позиция, кстати, схожа с взглядами такого специалиста по фашизму, как Роджер Гриффин, который также считает нацизм разновидностью этого политического течения80). Тем не менее, Кершоу признавал, что полноценное и всестороннее осмысление нацизма пока не состоялось: сейчас наблюдается лишь стремление ученых к адекватному описанию «феномена, который выглядит как почти не поддающийся рациональному анализу»81.

Интересно проанализировать то, как историки, пытавшиеся придерживаться парадигмы тоталитаризма, но не отрицавшие сложной структуры нацистского государства, обозначали подобный режим. На наш взгляд, достаточно ёмким определением гитлеровского государства является термин «услужливая диктатура» («Gefälligkeitsdiktatur» или «Wohlfühl-Diktatur»), выдвинутый немецким историком и социологом Али Гётцем в середине 2000-х годов82. Главной проблемой для этого исследователя было выяснение того, почему немцы пошли за Гитлером. В тоталитарной парадигме это объяснялось причинами, связанными с потерянностью «маленького человека» после Первой мировой войны, наступившей эпохой масс, где желание быть личностью, а не единицей среди подобных же единиц, не являлось ценностью, психологической предрасположенностью и т.п. Учитывая все эти факторы, Гётц обогатил их наработками 1960-2000-х годов. Он считал, что популярность нацистов объяснялась, прежде всего, их способностью «покупать» доверие простых немцев. По мнению этого автора, НСДАП уделяла большую часть времени поиску путей для удовлетворения чаяний «обычных людей», для завоевания политических очков в их глазах - через реализацию социальных программ, повышение зарплат и т.д.83 «Гитлер, гауляйтеры, значительная часть министров, статс-секретарей и пр., действовали как классические политики-популисты, постоянно озабоченные настроением управляемых. Они ежедневно задавались вопросом, как добиться их удовлетворенности, улучшить их самочувствие. Каждый день они заново покупали их одобрение или, по меньшей мере, нейтралитет»84. Всё это привело к тому, что в среде простых немцев закрепилось представление о нацистском строе как о «социальном народном государстве» («soziale Volksstaat») – т.е., произошло как раз то, чего так хотели партийцы, целью которых было повысить доверие к идеологии через социальные блага. Но завоевание доверия было лишь первой из целей: смысл состоял в продвижении идейной платформы и индоктринации тех масс, доверие которых «покупалось»85.

Политический философ Александр Моисеевич Пятигорский в одной из своих лекций сравнивал тоталитарные режимы, обозначая разницу между тоталитаризмом и абсолютизмом. Он также приходил к неоднозначным выводам: «Сколько, по-вашему, было в истории XX века тоталитарных государств? Это очень просто посчитать. Я говорю об удачных попытках, были неудачные попытки воспроизвести в государстве тоталитарный режим. Советское тоталитарное государство - первое. Гитлеровский режим, при всех концлагерях и гестапо, при чем угодно, не был тоталитарным. Гитлер этого не хотел»86.

Все эти критические изыскания, предпринятые историками, эмпириками и другими исследователями, несомненно, оказали большое влияние на концепт тоталитаризма в политической науке и его политологическое осмысление. Даже в некоторых учебниках в середине 2000-х уже можно было встретить фразы типа следующей: «Модели, призванные объяснить тоталитаризм, фокусируются на системах и способах правления, которые включают в себя единственную партию-монополиста, официальную идеологию, и принцип лидерства. В противоположность популярному верованию, нацизм не был полностью тоталитарным. Он был чётко авторитарным и имел фашистские характеристики, схожие со своим итальянским аналогом»87. По сути, подобная критика подтачивала само понятие «тоталитаризм». Ведь если нацистская диктатура не была такой тоталитарной, как принято думать, то как тогда объяснять весь феномен, «потеряв» один из основных его столпов? Получается довольно нелепая картина: СССР сталинского периода был тоталитарным государством, но нацистская Германия, пусть до какого-то времени, оставалась лишь жестокой авторитарной диктатурой, которая только стремилась к тоталитаризму. Принятие подобных предпосылок запутывало все дело, подрывая привычный концепт тоталитаризма и лишая его эвристической ценности.

В попытке выйти из концептуального затруднения, обусловленного определенной «дефрагментацией» смысловых основ нацистского режима, зарубежная политическая наука начала уделять более пристальное внимание двум другим представителям «тоталитарной триады» - фашистскому режиму в Италии и коммунистическому режиму в СССР. Однако и здесь проявились те же тенденции, что и среди историков, изучающих Третий Рейх: некоторые крупные учёные все более критично начали относиться к применению концепта «тоталитаризм» в отношении Советского Союза. При этом сторонники ревизии опирались на три базовых тезиса: а) США и Запад сделали для развязывания «холодной войны» и гонки вооружений не меньше, а возможно и больше, чем СССР; б) советское общество никогда не было полностью тоталитарным; в) террор и чистки, привлекаемые для обоснования тоталитарной природы советского государства, нуждаются в переосмыслении, как в плане цифр, так и в смысле ответственности Сталина88.

Первые попытки пересмотра представлений о советском государстве как о тоталитарной системе были предприняты еще в 1960-е годы. Одним из пионеров подобного подхода стал Роберт Такер; здесь же уместно упомянуть и Вальтера Лакёра. В 1978 году к ним присоединился Уильям МакКэгг. Общая гипотеза этой группы исследователей (иногда их именуют «структуралистами», но чаще «ревизионистами») заключалось в том, что советская система была достаточно гибкой, а реформы в ней не были чем-то невозможным89. МакКэгг, например, защищал уже знакомую нам схему борьбы различных элитных групп и фракций внутри Кремля – среди них автор, например, выделял «ждановцев». Целью борющихся групп было внимание со стороны Сталина, хотя, по утверждению МакКэгга, и сам Сталин порой мог оказаться «под ударом». Такая точка зрения, впрочем, была достаточно спорной хотя бы потому, что Сталин до конца своих дней сохранял полноту власти и, по сравнению с тем же Гитлером, не стал бы терпеть, если бы его приказания не исполнялись на нижнем или среднем уровнях90.

Классический тоталитаризм не терпит никакого двоемыслия, но «ревизионисты» убедительно показывали, что подобное двоемыслие, пусть в подавленном и жалком состоянии, в Советском Союзе было всегда. Так, Гордон Скиллинг, который сначала отрицательно относился к описанию СССР как плюралистической системы, через десять лет скорректировал своё мнение: «Система оперирует иначе, чем это было при Сталине, частично в качестве результата повысившейся активности политических групп, которые обрели определённую степень автономии действия. В этом смысле советское общество показало признаки как минимум зарождающегося плюрализма»91. Леонард  Шапиро, который тоже был не согласен с тем, что плюрализм в советском обществе играл сколько-нибудь значащую роль, одновременно вынужден был признавать, что тоталитаризм в СССР допускал наличие «несогласных, зарождающихся групп давления и некоторый плюрализм институтов»92. Нейл Хардинг в 1974 году также отмечал, что в Советском Союзе есть «элементы плюрализма», а в 1978 году увидел даже «институциональный или бюрократический плюрализм – в некоторых сферах политики, разумеется, в ограниченной мере»93. Позже этот автор отказывался признавать Советский Союз как тоталитарной, так и плюралистической системой, хотя и подчеркивал определённые плюсы второго подхода94.

Классиком советологии, критиковавшим политологический подход к тоталитаризму, был политолог Джерри Хаф. По его мнению, некорректной была не только старая схема Бжезинского - Фридриха, но и центральная культурно-историческая парадигма советологии, разработанная в Колумбийском университете. Тоталитарная модель совершенно не замечала преобразований, происходивших в СССР после Брежнева, которые взрастили новое поколение лидеров – более образованных, путешествовавших по миру, менее зацикленных на идеологии. Фокусируясь сугубо на применении власти советскими лидерами, тоталитарная модель уделяла мало внимания самому «процессу политики» и роли в нем общества. По мнению Хафа, со смертью Сталина советская система сильно изменилась, и разрыв между исторической реальностью и шестигранным описанием Бжезинского и Фридриха ещё больше расширился95.

Хаф считал советскую систему авторитарной и не соглашался с продвигаемым «тоталитаристами» представлением о брежневской эпохе как о «контрреволюции клерков». По его мнению, брежневская администрация была консервативной в стилистике, но не по сути: управленцы того периода понимали, что сложная современная экономика требует терпимости и гибкости96. Что касается мобилизационного потенциала любой тоталитарной системы, то Хаф объяснял, что поддержка гражданами режима держалась вовсе не на принуждении к вере в коммунистические идеалы. Скорее, имела место комбинация идейного диктата с иными мотивами. Не оставляя своих пропагандистских усилий, государство своими действиями поддерживало в людях убеждённость в том, что их жизненные стандарты постепенно повышаются, а также гарантировало трудоустройство, доступ к системе здравоохранения, жилищным услугам, отпускам и т.п.97 Такая картина, на наш взгляд, весьма напоминает те отношения, которые обрисовал Али Гётц, обозначая гитлеровскую Германию как «услужливую диктатуру». В итоге критические взгляды Хафа позволили ему выдвинуть идею о том, что СССР развивался в сторону институционального плюрализма, а значит, дихотомия «демократия - тоталитаризм» была неприменима к позднему этапу развития этой страны. В Советском Союзе уже в 1970-е годы проявлялись функциональные элементы демократического плюрализма, поскольку бюрократы и иные акторы уже могли практиковать достаточную самостоятельность в принятии решений98.

Самым ярким представителем «исторических ревизионистов» от советологии, появившихся в начале и середине 1980-х годов, стала Шейла Фицпатрик, специализирующаяся на изучении сталинского периода СССР. Её новаторской разработкой стало идея о том, что у советского общества имелась вполне деполитизированная социальная история. Тоталитарная модель объясняла лишь государственную жизнь советских людей, но обходила стороной жизнь частную. С точки зрения Фицпатрик, историю Советского Союза требовалось изучать не только «сверху», но и «снизу» - в перспективе популярного нарратива «истории повседневности». Между тем, в предшествующих исследованиях негосударственная сфера советской жизни почти не затрагивалась99. Из такого подходе естественным образом вытекала и критика тоталитарной модели: Фицпатрик считала, что ей свойственна «врождённая предвзятость», а сам концепт тоталитаризма «не объяснял всего в советском обществе»100. По мнению историка, массовое участие в государственных делах не было искусственным порождением жестокой системы: парадоксальным образом, чистки второй половины 1930-х годов породили широкомасштабную социальную мобильность, ибо отсутствие кадров нужно было возмещать. Это позволило некоторому количеству людей «взлететь» по социальной лестнице, что, в свою очередь, укрепило поддержку режима. Даже террор при таком подходе не был аномалией: в нем усматривался шаг к дифференцированному обществу, при котором разные группы соперничали и боролись друг с другом за продвижение собственных интересов101. Это, на наш взгляд, тоже напоминает представленные выше представления о нацистском государстве как хаотическом взаимодействии различных ведомств.

Роберт Тёрстон также занимался соотношением повседневной жизни и террора в СССР. По его мнению, годы «большого террора» не должны рассматриваться только как такое время, когда Сталин использовал репрессии для атомизации общества и уничтожения всех связей, кроме связки «индивидуум - государство». Он считает, что образ семьи и семья как таковая играли огромную роль в советской пропаганде; исследователь доказывает это, изучая феномен стахановского движения. Некоторые ученые находили такую попытку отойти от тоталитарных теорий похвальной, но при этом отмечали, что автор недооценил двойственность семейного аспекта в то время: с одной стороны, социалистическая семья приветствовалась режимом, с другой - подозревалась102.

Что касается террора, то здесь позиция Тёрстона также отличалась от взгляда «тоталитаристов». Не преуменьшая масштабов явления, Тёрстон отмечает, что большинство населения все-таки не было затронуто этим процессом. Напротив, многие советские граждане были согласны с репрессиями, истово веря во «врагов народа», которых следует уничтожить; т.е. легитимация террора базировалась не только на пропаганде, но и получала живой отклик в массах. Далее, по Тёрстону, главной целью террора отнюдь не было запугивание целого общества, поскольку на деле контролировать передвижение и деятельность всего народонаселения просто невозможно. Целью террора выступало уничтожение предполагаемых источников угроз: Сталин действительно параноидно верил в шпионов, врагов и заговорщиков, изыскивая способы уничтожить их. И, тем не менее, главного, генерального плана на этот счет у него никогда не было. Тёрстон считает, что террор как таковой «обрёл собственный пульс и динамку в массовой среде. Ни Сталин, ни НКВД не действовали независимо от общества»103.

Изложенную точку зрения следует признать весьма нестандартной. Во-первых, если с позиции «тоталитаристов» идеологические догматы и любые планы спускались сверху вниз, зачастую внедряясь в общество посредством насилия, то с позиции Тёрстона речь должна идти об обоюдном процессе, инициатор которого не очевиден. Сознательно или нет, но многие слои советского общества поддерживали конструкцию сталинизма. Во-вторых, в этой концепции, в отличие от классического взгляда, Сталин, выступая как главный политический актор, не столько навязывает собственную «тоталитарную волю» другим, сколько проводит ее в жизнь благодаря реальной массовой поддержке. Наконец, в-третьих, и это общий момент для всех «ревизионистов», советское общество признается не сплоченным, а разобщённым: это совокупность атомизированных и пассивных индивидов104.

Об этой разобщенности, расшатывающей догматический концепт тоталитаризма, причем на разных уровнях, писали и другие исследователи. Так, Арч Гетти рассматривал большой террор как экстремальную форму внутриполитического противостояния105. Изучив документы смоленского партийного архива, он описал хаотическое состояние партийных и государственных дел в западном регионе. По его мнению, этот сумбур был и причиной, и неотъемлемой частью борьбы между центром и периферией, которую он обозначил термином «политика внедрения» («the politics of implementation»)106. Аналогичный подход используется и в работах Габора Риттершпорна. Он, как и многие до него, в 1991 году обратил внимание на конфликт между центральным правительством и местными партийными ячейками, ещё раз подчёркнув разнородность и неорганизованность коммунистического режима, которые опровергали представления о его тоталитарном характере107. В СССР имелись многочисленные фракции, стремившиеся проводить свою политическую линию, но их деятельность, как полагает ученый, по-прежнему остается неизученной. Говоря о роли Сталина, Риттершпорн называет его лидером одной из таких фракций, но не умеренной, как полагал Гетти, а радикальной. Эта фракция в достижении своих целей предпочитала опираться на террор; ослабление же большого террора после 1938 года, по мнению Риттершпорна, свидетельствовало о «проигрыше» Сталина как главы фракции108.

Последнюю группу исследователей советского аспекта тоталитарного феномена составили так называемые «постревизионисты» - такие, как, например, Стивен Коткин и Питер Холквист. Их в большей степени интересовали не столько репрессии и реализация их «на местах», что в основном занимало предшественников-«ревизионистов», сколько те аспекты репрессивной политики, которые вызывали массовую поддержку. Коткин и Хоквист описывали сталинизм как определённую систему ценностей, которая не вызрела одномоментно и имела свои истоки. Так, насилие, имевшее место при сталинском режиме, не было порождено им самим: его корни без труда обнаруживаются в имперском периоде истории России109. По мнению ещё одного «постревизиониста», Рональда Суни, между сталинизмом и большевизмом вообще не было той крепкой связи, какую обычно им приписывают. Несмотря на то, что сталинизм был революционен, в большей степени его характеризуют консервативные отсылки к национальности и семье110. Отметим, что о ревизии коммунистической идеи в сталинский период писали ещё современники - тот же Троцкий говорил о том, что Сталин отошёл от первичного большевизма111.

В целом назначение «ревизионистского» подхода к тоталитарному прошлому СССР заключалось в том, чтобы заставить «задавать больше вопросов о взаимоотношении между постреволюционным советским обществом и политическими изменениями»112. Классическая тоталитарная парадигма в данном случае оказывается не слишком эффективной и неспособной объяснить многие исключения и частности. Разумеется, новаторские взгляды в отношении советского тоталитаризма подвергались нападкам. По мнению критиков, «ревизионисты», стремившиеся избежать одной ловушки, попадали в другую: пытаясь вывести на первый план культурную и социальную историю сталинской эпохи, они ненамеренно отходили от комплексного восприятия сталинизма со всеми его политическими атрибутами. Доставалось «ревизионистам» и за то, что они зачастую путали плюрализм в институциональных и региональных сферах с плюрализмом в принятии решений. Поликратические структуры, как показывает практика, могут сосуществовать с диктатурой и деспотическими формами правления, но это не отменяет самой диктатуры113.

Тем не менее, влияние «ревизионистов» на совершенствование и уточнение такого концепта, как «тоталитаризм», следует признать позитивным. Во-первых, в то время как построения «тоталитаристов» вязли в крайней политизированности всего подряд и неизменно подгонялись под единообразную схему, «ревизионисты», пусть даже отгораживаясь от политических аспектов, все же генерировали новые знания о советском обществе. Это был редкий случай, когда столкновение полярных точек зрения позволило создать по-настоящему серьёзные работы, ставшие впоследствии классическими. Желание критиковать привычный концепт выливалось в намерение создать свою теорию, свою схему, и в реализации этих замыслов сильно расширялись узкие рамки «тоталитарного дискурса». Причем дело не ограничилось тем, что одно направление породило другое; из их столкновения вышла третья группа исследователей советского тоталитаризма, которая не придерживались ни тоталитарной, ни ревизионистской схемы. Ее представляют такие учёные, как Стивен Коэн, Роберт Дэниэлс, Исаак Дойчер и другие.

Чем объясняется описанная выше эволюция? Скорее всего, отход от изначальных представлений о тоталитаризме как научном концепте был предопределен самой сутью научного поиска. Новаторы «считали, что тоталитарная модель, описывающая монолитное, идущее к намеченной цели государство и догматичную, воздействующую на сознание идеологию, не отражает и тем более не объясняет историческую реальность, представляя собой чрезмерно механистическую модель, навязанную политологами. Все чаще историки разочаровывались в этой концепции, бесполезной при формулировке новых научных вопросов и в эмпирических исследованиях»114.

Процесс оказался довольно сложным и многоступенчатым. Политическая история породила политологический концепт «тоталитаризма». Через некоторое время его начали верифицировать историки, пытавшиеся подвести под теоретический конструкт эмпирическую основу. В ходе этой верификации увидели свет первые глубокие исследования государственных систем нацистской Германии и Советского Союза. Оппоненты историков, держащиеся за свою теорию, опосредованно «помогли» исторической науке уйти в нюансы и добыть новое знание – а это и является целью научного поиска. Позже к критикам из числа историков-«ревизионистов» примкнули и некоторые политологи. Накопившиеся исторические труды, посвященные тоталитарным государствам, позволили политологам уточнить и усложнить собственные построения. Таким образом, исследования с обеих сторон будто бы «подпитывали» друг друга: из политологии выходила история, а история питала политологию.

Но вся эта критика, на наш взгляд, привела к тому, что к началу XXI века понятие «тоталитаризм» оказалось слишком фрагментированным. В научном обороте соседствовали: старое представление, идущее из 1930-1940-х годов; представление более общего характера, вроде предложенного Нольте; представление, делающее поправки на те или иные особенности режима; а также представление абсолютно критическое. Как пишет один из исследователей, ревизионизм «подорвал применимость тоталитаризма – пусть даже в смысле понимания внутренней динамики конкретного советского режима, не говоря уже о более широком наднациональном феномене или процессе. Теперь, в общем смысле, … “тоталитаризм”, понимаемый как единый и связанный режим с применением полного доминирования, заложил невероятный стандарт, не просто нереализованный, но нереализуемый»115.

Этот разброс в трактовках такого, казалось бы, ясного концепта привел к появлению еще одного типа осмысления тоталитаризма – к пониманию его как формы политической религии. В ходе становления этого типа состоялся фактический отказ от многих прошлых наработок: происходило радикальное переосмысление феномена. Поскольку от «тоталитарной триады» к тому моменту почти ничего не осталось, исследователи решили подойти к тоталитаризму совершенно с другой стороны.


Глава 3: Новое понимание концепта

С середины 2000-х годов и даже раньше всё более популярным в научных кругах становится концепт политической религии. Эта теория, которую начали разрабатывать еще до Второй мировой войны, в наше время как бы получила второе дыхание. Изучение тоталитаризма не осталось в стороне от ее возрождения: в первое десятилетие XXI века заявила о себе группа исследователей, которые видят в тоталитарных паттернах форму выражения «государственной веры» или «государственной религиозности». Поясним, в чём заключается суть вопроса.

Политическую религию можно назвать своеобразной формой секулярной идеологии, при которой политика принимает на себя этические, социальные и психологические функции, реализуемые традиционными религиями. В итоге политические идеи и институты подменяют религиозную веру и религиозные институты, сообщая политике сакральный ореол. При этом власть, не возражая против сакрализации самой себя, отторгает теократическую парадигму: религия используется ею лишь как политический инструмент, предназначенный для достижения политических целей и решения политических задач. Политика же начинает восприниматься через призму «борьбы добра со злом». В такой системе привычная религиозность может вообще отходить на второй план: классическая религия здесь становится ненужной, поскольку ее вытесняет и заменяет политический суррогат116.

Истоки подмены, замещающей религию политикой, можно связать с зарождением тоталитаризма - в исходном его значении. Тоталитаризм возник из кризиса Первой мировой войны, когда настало «время масс», а человек был напуган и слишком мал перед лицом нового, чужого и сурового мира. По мнению Эмилио Джентиле, экзистенциальная пустота и нигилизм, стимулируемые массовым обществом и усугубляемые бюрократическим государством, породили своеобразную форму защиты - «бунт» против религии как таковой117. «Религия Бога» была подменена «религией государства», причем последняя в данном случае понимается в довольно узком аспекте, не включающем элемент веры в трансцендентное начало. Речь идет о поклонении, религиозном по форме, но нацеленном земные объекты и сущности. Грань между религией и политикой здесь намеренно размывается118.

О политике как форме религии заговорили ещё в 1930-е. Впоследствии этой темой занимались такие исследователи, как Вальтер Бенджамин, Николай Бердяев, Герхард Лейбхольц и др. О тоталитаризме в связке с политическими религиями первым начал размышлять германский исследователь Эрик Фёгелин, сбежавший из нацистского государства, в 1938 году и выпустивший работу, которая так и называлась - «Политические религии». Именно он, собственно, считается творцом этого концепта. По его мнению, тоталитарные идеологии в лице нацизма и коммунизма имели много общего с религией. Идеология служит объединяющим фактором и базисом национального единства, при котором политическим реалиям придаётся религиозная окраска, правда, в несколько видоизмененной форме. Идеология при таком подходе не становится религией, но приобретает некоторые её черты; правда, идеология не предполагает веры в Бога. Фёгелин был в большей степени философом, нежели историком или политологом. На наш взгляд, его мысль слишком привязана к христианской теологии, и это помешало ему разработать строгий научный аппарат. Именно за это его взгляды критиковались другими политическими мыслителями – в частности, он полемизировал с Ханной Арендт119. В этой полемике Арендт доказывала, что исследование должно строиться на фактах, а не на идеалистических представлениях о связях явлений (в данном случае, тоталитаризма и религии)120.

Вторым по значимости исследователем, который также интерпретировал тоталитаризм как политическую религию, стал Вальдемар Гуриан. Подобно Фёгелину, он был немцем, который сбежал из государства Гитлера. В 1939 году Гуриан писал, что тоталитарная элита заменила социальную или традиционную легитимацию старого правящего класса новой формулой политической религии. Причем помимо оправдания власти только одной и единственной партии эта религиозная форма несла на себе двойственную функцию посвящения всей своей власти единственному закону. Даже политическая религия сама по себе и была законом, легитимировала сама себя. Кроме того, такая форма религии подчиняла массы, заставляя их высказывать то мнение, которое выгодно режиму. С точки зрения Гуриана, особым отличием тоталитаризма от прочих идеологических форм стало то, что он не желал довольствоваться «пассивным и внешним подчинением власти». Тоталитаризм принимает лишь «полное внутреннее подчинение»121. Тоталитарные религии основаны на «безоговорочном подчинении лидеру с одной стороны, и циничной аморальностью с другой стороны». Именно такая связка постоянно используется для того, чтобы поддерживать нужный градус «идейного пыла» в массах, превращая их в активную силу, обслуживающую амбиции доминантной элитной группы. Если старое абсолютистское государство считало массы лишь пассивным инструментом, то тоталитарное государство «заряжает» этот инструмент энтузиазмом. Таким образом, для Гуриана изначально политическая религия – лишь атрибут тоталитаризма, инструмент для поддержания и укрепления режима.

Проблема, однако, на наш взгляд, заключается в том, что при более пристальном рассмотрении становится ясно, что указанный религиозно-политический инструментарий тоталитаризма не является лишь инструментом - тоталитаризм сам есть политическая религия. Позже к этой мысли пришел и упомянутый автор, написавший, что Бог в данной системе не является целью (осуществляемого в государстве) политического единения и что он становится лишь средством для этого единения. «Общество не отражает Бога; Бог есть отражение самого общества. Тоталитарный режим восхищается богом, которого сам и производит. Таким образом, в последней инстанции, если он использует имя Бога, он восхищается своим собственным образом, обожествляя самого себя»122. Позже, в середине 1960-х годов, Гуриан полностью отождествил понятия «тоталитаризм» и «политическая религия».

В последующие годы тоталитаризм изучали в основном историки и политологи. Впрочем, и в этот период некоторые исследователи подчеркивали религиозный подтекст нацистского, например, тоталитаризма123. Другие занимались сопоставлением идеологических и религиозных форм, доказывая близость этих феноменов. Так, в 1983 году английский религиовед Ниниан Смарт писал: «Современное религиоведение вместе с изучением традиционных вероисповеданий должно обратить свой взгляд и на светские символы и идеологии – на национализм, марксизм, демократию – которые нередко соперничают с религией и в то же время в большей степени сами по себе являются религиозными. Таким образом, современное исследование религии помогает осмыслять мировоззрения, как традиционные, так и секулярные, которые, по сути, являются двигателем социальной и моральной преемственности и изменения; поэтому оно открывает верования и чувства, а также стремится понять то, что существует в головах людей»124.

Но, как мы говорили выше, учёные тогда в большей степени были заняты спорами о самом концепте и его признаках, не понимая, что тем самым если и не разрушают сложившийся взгляд, то, как минимум, подтачивают его основы. Поэтому неудивительно, что к толкованию тоталитаризма как политической религии вновь обратились только на рубеже 1990-х и 2000-х годов. Эта репрезентация концепта крайне молода и продолжает развиваться. На сегодняшний день особое место в исследовании связи тоталитаризма и религии занимает основанный в 2000-е годы академический журнал «Тоталитарные движения и политические религии»125.

Интересно, что интерпретация тоталитаризма как наивысшей формы политической религии сегодня разрабатывается не только молодыми исследователями. Так, классик политологии Хуан Линц в начале 2000-х годов писал о переходе «от идеологии к политической религии». По его мнению, секуляризм XX столетия породил духовную пустоту внутри интеллектуального слоя и слоя образованных граждан в целом, которую можно заполнить лишь «тотальным идеологическим посвящением». Этот автор идет еще дальше, утверждая следующее: «Единожды упрощённые и пониженные до слоганов политическим движением, эти идеи стали мощным базисом для псевдо-религиозной политической цели, которые оправдывали тоталитаризм и сделали его возможным»126. Те же изменения отмечали не только политологи, но и историки. Так, один из исследователей нацизма, следуя, вероятно, по стопам вновь ставшего актуальным Николаса Гудрик-Кларка, писал в начале 2000-х годов: «В среде убеждённых мифический мир вечной весны, мир героев, демонов, пламени и меча – в общем, фантастический мир для детей – подменял собой реальность»127.

Но чем же политика похожа на религию? Вероятно, приобретаемыми ею на каком-то этапе свойствами: власть при определённых условиях может принять на себя «магическую» роль и получить особый статус. Между политикой и религией действительно есть аналогия: «В обоих случаях речь идет об отношениях, сознании и организации. Но не только структурные элементы религии и политики схожи.Две важнейшие функции, присущие политике – регулятивная и интегративная – присущи также и религии. Политика призвана обеспечивать целостность общественной системы, стабильность и общественный порядок, регулировать отношения между людьми и общественными группами, сглаживать возникающие противоречия. Подобные функции выполняет и религия. Политика реализует названные функции нередко в интересах определенных слоев населения или всего общества в целом. То же самое делает религия»128.

А чем же тоталитаризм похож на религиозное учение? Прежде всего, тут важен идеологический мотив - желание подчинить не только своё сознание, но и сознание общества некоему единому концепту, «единственно верному» взгляду. Тоталитаризм смыкается с религией в эсхатологическом и телеологическом восприятии общественного развития. Так, у ряда религий им заимствуются представления о закономерном исторического процесса, его движении к определённой цели, «правильном завершении» истории, финальном постижении смысла человеческого существования. При таком подходе государство становится «венцом», итогом развития цивилизации, будь то коммунистический строй или нацистский Рейх. Одновременно идеологическая утопия тоталитаризма используется для оправдания страданий и лишений, выполняя компенсаторную функцию.

Раймон Арон запечатлел эту сторону тоталитарной идеологии в понятии «секулярная религия». Такие религии, писал он, «занимают в душах наших современников место исчезнувшей веры и переносят спасение человечества сюда, в далёкое будущее, в виде общественного устройства, которое следует построить»129. Так, при коммунизме, по Арону, потусторонний мир проецируется на землю, причем в скором будущем он должен непосредственно перенестись на неё. Поскольку коммунистическое будущее является предсказуемым, оно должно быть неразрывно связано с настоящим в лице партии, пролетариата, вождя. Таким образом, коммунизм должен представать раем де-факто; в жизнь этот рай проникает с помощью слов, которые эту реальность и изменяют. Именно тут, по мнению Арона, таится фундаментальная слабость тоталитаризма: он не может постоянно поддерживать революционную веру и революционный энтузиазм в должном состоянии. Если реальность называют удовлетворительной, значит, время для возмущения прошло, а жертвы, принесённые государству, нельзя должным образом оправдать. Но если реальность принимается как неудовлетворительная, то каким образом – с помощью каких методов и знаков? – можно показать, что она находится на пути к тысячелетнему раю130?

Телеологизм тоталитаризма проявляется в рассмотрении истории как закономерного движения к достижимой цели, в представлении о примате цели над средствами её достижения. Всё это подкрепляется политической пропагандой, которая конституирует мифы, поддерживает их, приобретая тем самым черты всё того же религиозного культа – со своим «сводом законов», своими праздниками, своими святыми. Эти мифологические грёзы используются для создания атмосферы политического единства нации или класса, создания представления о едином – поистине тоталитарном – государстве. Причем мифы не подлежат никакому сомнению, воспринимаясь в качестве основы режима. Разумеется, восприятие этих мифологем является обязательным для всех членов общества131.

Несомненно, Фёгелин был прав в том, что тоталитарная идеология есть изменённая по форме религия, но без веры в Бога. Тем не менее, на наш взгляд, в тоталитарных идеологических структурах есть то, что можно назвать «заменителем бога» - это либо идея сама по себе, либо её высший носитель в лице вождя, которому поклоняются как «живому Богу». Быть может, именно поэтому итальянский исследователь Витторио Страда назвал политические религии «антирелигиями»132. Тоталитаризм отличается от других идеологий чертами, сближающими его с религией. Речь идет, как уже отмечалось, о максимальном контроле над всеми сферами человеческой жизни, уничтожении понятия «частная жизнь», требовании не просто повиновения, а полного подчинения, совмещённого с «идейным» горением со стороны индивида, крайней нетерпимости к альтернативным точкам зрения и конкурентам133.

По мнению некоторых отечественных специалистов, политическая религия «может быть определена либо как особая форма религии, которая обосновывает политическое действие, либо как форма идеологии, которая обосновывает политическое действие через апелляцию к потусторонним силам. Иначе говоря, политическая религия представляет собой гибрид религии и идеологии, посредническую форму, позволяющую связать религию с политическим действием»134. Все признаки сходства двух явлений можно было бы выразить дихотомией «форма и дух». Тоталитарные политические идеологии и тоталитаризм как таковой очень похожи на религию и по форме, вплоть до заимствования обрядов, и по духу, в обещаниях «рая на Земле» и использовании агрессивных механизмов избавления от критичности в человеке ради сплочения в массу.


Заключение

Концепт «тоталитаризм» прошёл в своем развитии долгий и сложный путь. То, что в 1930-е годы, и особенно после Второй мировой войны, казалось таким понятным, как и то, что было описано и классифицировано в 1950-е годы, уже через два десятилетия подвергалось сомнению. К сформулированным «строгим» теориям предъявлялись вопросы, а во взглядах на проблему возникали многочисленные оттенки и нюансы. Со временем очевидные дефекты первоначальной упрощенной парадигмы вызвали лавину критики – и ревизию концепта, осуществленную, в основном, руками историков, но поддержанную политологами.

Вопрос порой ставился довольно жестко: «А был ли вообще тоталитаризм?». Но даже после публикации самых критических и скептических работ мало кто из ученых рискует говорить о том, что тоталитаризма не было. Здесь нельзя не отметить и ещё одну проблему, которая обязательно встаёт перед учёным, занимающимся подобной тематикой – проблему морально-этическую. Как рассуждать о неоднозначности тоталитарной системы после концентрационных лагерей и геноцида, которые, сами по себе, были вполне однозначными? И дело здесь не в том, можно или нельзя – безусловно, можно и даже нужно, иначе гуманитарная наука, потрясённая ужасами прошлого века, начала бы топтаться на месте. Но вот в какой манере рассуждать о подобных вещах? Как, скажем, выявлять логические двусмысленности и неоднозначности внутри тоталитарных систем после тех бесспорных преступлений, которые ими совершались? Научный анализ никогда не бывает абсолютно отстраненным и бездушным, и поэтому на поставленный вопрос нет, к сожалению, простого ответа. Но факт остаётся фактом: верификация концепта «тоталитаризм», предпринятая «эмпириками», если не отменила тоталитаризм как научное понятие, то серьезно усложнила его и даже больше – деформировала.

А это, в свою очередь, привело к повторной актуализации иной тоталитарной перспективы, иного взгляда на феномен: мы говорим о политической религии. О ней начали говорить более полвека назад, но тогда преобладающее в политологии направление сурово критиковало тех ученых, которые желали описывать тоталитарные режимы не в категориях политического курса или государственного устройства, а в терминах идейных верований и представлений. Концепт тоталитаризма как политической религии актуален и сегодня: время рассудило так, что старое представление о нем как о диктатуре оказалось, как минимум, не отвечающим всей исторической сложности феномена. Это означало, что нужен кардинально иной, новый подход.

Таким образом, трансформация концепта «тоталитаризм» прошла несколько стадий: от эмоционально-описательных оценок к политологии; от политологии к исторической и историографической критике, деформировавшей концепт; от деформации концепта к его усложнению и возврату к необычной, забытой попытке оценить феномен в категориях мифологии и религиозного миропонимания. Тоталитаризм, на наш взгляд, не выдержал попытки дополнить его с исторической точки зрения: верификация концепта «эмпириками» чересчур усложнила, казалось бы, столь ясные теоретические построения. Феномен тоталитаризма оказался гораздо сложнее, чем казалось исследователям-теоретикам.

Так как же трактуется концепт «тоталитаризм» в мире, где почти не осталось тоталитарных государств? Чем он стал сегодня? Почему до сих пор пишутся многочисленные работы на эту тему? Здесь важно подчеркнуть ещё один момент, который, на наш взгляд, является прямым следствием изменений, произошедших с теориями тоталитарного государства. Говоря упрощённо, тоталитаризм стал использоваться лишь в качестве одного из приёмов политической борьбы, элемента политического инструментария. Часто в политической риторике, которая и составляет основу того, что называется ныне политическим процессом, достаточно лишь намекнуть на то, что оппонента что-то связывает с тоталитарным государством в его классическом виде – и этого уже достаточно для политических гонений. «Тоталитаризм» стал сегодня «симулякром», знаком без обозначаемого, под которым каждый подразумевает что-то неизменно ужасное – и потому эффективное в пропагандистском смысле. При этом политологическое содержание концепта оказывается предельно размытым, т.к. множественность наличных теорий позволяет выбирать и конструировать самобытные и оригинальные подходы и оценки.

Не вызывает сомнений то, что сегодняшняя разноголосица по поводу тоталитаризма будет недолговечной, поскольку такая ситуация для гуманитарной науки не является естественной. Возможно, поиск общего знаменателя будет идти в рамках самого свежего подхода к тоталитаризму как к форме политической религии. Этот подход кажется перспективным по ряду причин. Даже в условиях практически полного отсутствия тоталитарных режимов в формально демократических государствах можно обнаружить признаки унифицирующей политической веры, которая при определенных неблагоприятных условиях может послужить почвой для тоталитарных политических программ. А это, в свою очередь, выводит нас на проблему кризиса современной демократии, явно не вмещающейся в рамки заявленной нами темы.


Список источников и литературы

Источники

Литература

  1.  Баталов Э.Я. Советская политическая культура (к исследованию распадающейся парадигмы) / Общественные науки и современность. 1994, №6. С. 32.
  2.   Баталов Э.Я. Советская политическая культура (к исследованию распадающейся парадигмы) / Общественные науки и современность. 1995, №3. С. 60, 64, 69.
  3.   Бранденбергер Д.Л. Национал-большевизм. Сталинская массовая культура и формирование русского национального самосознания (1931-1956 гг.). - СПб.: Академический проект, Издательство ДНК, 2009. – 416 с.
  4.   Василенко И.А. Политическая глобалистика. М., 2003. С. 279, 281.
  5.   Гозман Л.Я., Шестопал Е.Б. Политическая психология. – Ростов-на-Дону: Феникс, 1996. – 444 с.
  6.   Головатенко А.Ю. Тоталитаризм XX века: Материалы для изучающих историю и обществознание. - М.: Школа-Пресс, 1992. – 128 с.
  7.   За рамками тоталитаризма. Сравнительные исследования сталинизма и нацизма / [под ред. М. Гейера и Ш. Фицпатрик; пер. с англ. В.И. Матузова, Л.Е. Сидикова, Г.И. Германенко, С.В. Шулятьев]. – М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН); Фонд «Президентский центр Б.Н. Ельцина», 2011. – 679 с. – (История сталинизма).
  8.   Карчемник В.Д. От Мюнхена до Нюрнберга: из истории германского фашизма. Материалы к спецкурсу. Выпуск 1. – Новосибирск: НГУ, 1996. – 36 с.
  9.   Лавриненко В.Н. Политология: курс лекций / В.Н. Лавриненко, Ж.Б. Скрипкина, В.В. Юдин. – М.: Волтерс Клувер, 2010. – 400 с.
  10.   Лебедев А.А. Антонио Грамши о культуре и искусстве: идеи и темы «Тюремных тетрадей»: очерки. – М.: Искусство, 1965. – 182 с.
  11.   Мациевич И.В., Семедов С.А. Политические религии в современном мире / Вестник Института социологии. №4, май 2012 г. С. 36-49.
  12.  Нуруллаев А.А. О соотношении политики и религии / Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Политология. №2, 2000. С. 61.
  13.  Пивоваров Ю.С. Тоталитаризм и политическая культура России / Тоталитаризм: что это такое? (Исследования зарубежных политологов). Сборник статей, обзоров, рефератов, переводов. Ч. 1. М., 1993. С. 46-83.
  14.  Пленков О.Ю. Третий Рейх. Нацистское государство. - СПб.: Издательский Дом «Нева», 2004. – 480 с.
  15.  Поспеловский Д. Тоталитаризм и вероисповедание. - М.: Библейско-богословский институт им. св. ап. Андрея, 2003. - 655 с.
  16.  Пятигорский А.М. Что такое политическая философия: размышления и соображения. – М.: Европа, 2007. – 152 с.
  17.  Страда В. Размышления о «политических религиях» XX века / Религия и политика в XX веке: материалы второго коллоквиума Россия и Италия. М., 2005. С. 8-17.
  18.  Тольятти П. Лекции о фашизме. - М.: Политиздат, 1974. – 200 с.
  19.  A European Memory?: Contested Histories and Politics of Remembrance. – N.Y.: Berghahn Books, 2012. – 356 p.
  20.  Arendt H. The Origins of Totalitarianism. - N.Y.: Harcourt, Brace & Co., 1951. – 704 p.
  21.  Aron R. The Opium of the Intellectuals. - New Jersey: Transaction Publishers, 2009. – 358 p.
  22.  Baehr R. Hannah Arendt, Totalitarianism, and the Social Sciences. - Stanford, California: Stanford University Press, 2010. – 248 p.
  23.  Broszat M. German National Socialism, 1919-1945. - Santa Barbara: Clio-Press, 1966. – 154 p.
  24.  Broszat M. Soziale Motivation und Fuhrer-Bindung des National-Sozialismus / Nach Hitler: Der schwierige Umgang mit unsere Geschichte. Munich, 1986. S. 11-34.
  25.  Broszat M. The Hitler State: The Foundation and Development of the Internal Structure of the Third Reich. - N.Y.: Longman, 1981. – 378 p.
  26.  Burleigh M. The Third Reich: A New History. – London: Pan Books, 2001. – 992 p.
  27.  Cooper B. Eric Voegelin and the Foundations of Modern Political Science. – Columbia: University of Missouri Press, 1999. – 463 p.
  28.   Court A. Hannah Arendt’s Response to the Crisis of Her Times. – Amsterdam: Rozenberg Publishers, 2009. – 318 p.
  29.   Drucker P.F. The End of Economic Man: The Origins of Totalitarianism. - New Jersey: Transaction Publishers, 2009. – 276 p.
  30.   Eksteins M. Rites of Spring: The Great War and the Birth of the Modern Age. - N.Y.: Houghton Mifflin Harcourt, 2000. – 396 p.
  31.   Everyday Life in Early Soviet Russia: Taking the Revolution Inside / edited by Christina Kiaer, Eric Naiman. – Bloomington: Indiana University Press, 2006. – 310 p.
  32.   Fitzpatrick S. Afterword: Revisionism Revisited / The Russian Review, vol. 45 (1986). P. 409.
  33.   Fitzpatrick S. Everyday Stalinism: Ordinary Life in Extraordinary Times: Soviet Russia in the 1930s. – Oxford: Oxford University Press, 1999. – 288 p.
  34.   Fitzpatrick S. New Perspectives on Stalinism / The Russian Review, vol. 45 (1986). P. 358.
  35.   Forever in the shadow of Hitler?: original documents of the Historikerstreit, the controversy concerning the singularity of the Holocaust. - New Jersey: Humanities Press, 1993. – 282 p.
  36.   Friedrich C.J., Brzezinski Z.K. Totalitarian Dictatorship and Autocracy. - N.Y.: Praeger, 1965. – 439 p.
  37.   Friedrich C.J., Curtis M., Barber B.R. Totalitarianism In Perspective. - N.Y.: Praeger, 1969. – 164 p.
  38.   Gentile E. Political Religion: A Concept and its Critics – A Critical Survey / Totalitarian Movements and Political Religions. Volume 6, Issue 1, 2005. P. 19, 22, 25.
  39.   Gentile E. Politics as Religion. – Princeton: Princeton University Press, 2006. – 168 p.
  40.   German Scholars in Exile: New Studies in Intellectual History / edited by Axel Fair-Schulz, Mario Kessler. – Lanham: Lexington Books, 2011. – 243 p.
  41.   Gerner K., Hedlund S. Ideology and Rationality in the Soviet Model: a Legacy of Gorbachev. - London & New York: Routledge, 1989. – 455 p.
  42.   Goodrick-Clarke N. The Occult Roots of Nazism: Secret Aryan Cults and Their Influence on Nazi Ideology. – Wellingborough: Aquarian Press, 1985. - 294 p.
  43.   Gotz A. Hitlers Volkstaat. Raub, Rassenkrieg und nationaler Sozialismus. - Frankfurt am Main: S. Fischer, 2005. – 445 s.
  44.   Griffin R. Was Nazism Fascist? / Modern Historical Review. #5/1. 1993. P. 15-17.
  45.   Handbook of political science. Eds. F.J. Creensteln, N.W. Polsby. Redding (Mass.), 1975. Vol. 3. P. 187-188
  46.   Hayek F.A. The Road to Serfdom. – Chicago: University of Chicago Press, 1994. – 274 p.
  47.   Henig R.B. The Origins of the Second World War: 1933-1941. – N.Y.: Routledge, 2005. – 128 p.
  48.   Hildebrand K. The Third Reich. – London: Allen & Unwin, 1984. – 184 p.
  49.   Hoffer E. The True Believer: Thoughts on the Nature of Mass Movements. - N.Y.: Harper Perennial Modern Classics, 2002. – 177 p.
  50.   Hollander P. Judgments and Misjudgments / The Collapse of Communism / edited by Lee Edwards. Stanford, 1999. P. 159-199.
  51.   Holquist P. State Violence as Technique: The Logic of Violence in Soviet Totalitarianism / Stalinism: The Essential Readings. P. 129-156;
  52.   Interest Groups in Soviet Politics / edited by H.G. Skilling, F. Griffiths. – Princeton: Princeton University Press, 1971. – 433 p.
  53.   Jones W.D. Toward a Theory of Totalitarianism: Franz Borkenau's Pareto / Journal of the History of Ideas, Volume 53. Issue #3, July - September 1992. P. 459-461.
  54.   Kellogg M. The Russian Roots of Nazism. – Cambridge: Cambridge University Press, 2005. – 327 p.
  55.   Kenez P. The Prosecution of Soviet History: A Critique of Richard Pipes’ The Russian Revolution / The Russian Review, vol. 50 (1991). P. 345-351.
  56.   Kershaw I. The Nazi Dictatorship: Problems and Perspectives of Interpretation. – London: Arnold, 2000. – 293 p.
  57.   Kirby J.C., Thompson W.M. Voegelin and the Theologian: Ten Studies in Interpretation. - N.Y.: Edwin Mellen Press, 1983. – 377 p.
  58.   Kocka J. Hitler Should Not Be Repressed By Stalin and Pol Pot  / Forever in the shadow of Hitler?: original documents of the Historikerstreit, the controversy concerning the singularity of the Holocaust. P. 86-87.
  59.   Kotkin S. Magnetic Mountain: Stalinism as a Civilization. - L.A., London: University of California Press, 1995. – 639 p.
  60.   La Palombara J. Politics within Nations. - Englewood Chiffs (N.J.): Prentice-Hall, 1974. – 625 p.
  61.   Laqueur W. The Fate of the Revolution: Interpretations of Soviet history from 1917 to the Present. - N.Y.: Scribner’s, 1987. – 285 p.
  62.   Lefort C. Writing: The Political Test. – Durham: Duke University Press, 2000. – 312 p.
  63.   Linz J. Der religiose Gebrauch der Politik und/oder politische Gebrauch der Religion. Ersatzideologie gegen Ersatzreligion / “Totalitarismus” und “politische Religionen”. Konzepte des Diktaturvergleichs. Padeborn, Munchen, Wien, Zurich, 1996. S. 130.
  64.   Linz J. Fascismo, Autoritarismo, totalitarismo. – Rome : Ideazione, 2003. – 145 p.
  65.   Linz J.J. Totalitarian and Authoritarian Regimes. – London: Lynne Rienner Publishers, 2000. – 343 p.
  66.   Litvin A., Keep J. Stalinism: Russian and Western Views at the Turn of the Millennium. - N.Y.: Routledge, 2005. – 248 p.
  67.   Lorenz C. Broszat, Martin / The Encyclopedia of Historians and Historical Writing. Volume 1. Edited by Kelly Boyd. London, 1999. P. 144.
  68.   Lorenz C. Has the Third Reich become history? Martin Broszat as historian and pedagogue / Bulletin of the Arnold and Leona Finkler Institute for Holocaust Research, #8. Jerusalem, 1998. P. 27-33.
  69.   Maier C.S. The Unmasterable Past: History, Holocaust and German National Identity. - Cambridge, Massachusetts: Harvard University Press, 1988. – 227 p.
  70.   Menke M. Mommsen, Hans / The Encyclopedia of Historians and Historical Writing. Volume 2. Edited by Kelly Boyd. London, 1999. P. 826.
  71.   Mises von L. Socialism: An Economic and Sociological Analysis. – Auburn: Ludwig von Mises Institute, 2009. – 599 p.
  72.   Muller J.-W. Another Country: German Intellectuals, Unification and National Identity. - New Haven: Yale University Press, 2000. – 310 p.
  73.   Nemoianu V. End and Beginnings / MLN, Volume 97. Issue #5, December 1982. P. 1235
  74.   Neumann F. Behemoth: The Structure and Practice of National-Socialism, 1933-1944. – Chicago: Ivan R. Dee, 2009. – 649 p.
  75.   New Directions in Soviet History / edited by Stephan White. – Cambridge: Cambridge University Press, 2002. – 209 p.
  76.   O’Kane R. H.T. Terror, Force and State: Path from Modernity. – Cheltenham: US Edward Elgar, 1996. – 214 p.
  77.   Paterson I. The God of the Machine. - N.Y.: G.P. Putnam’s Sons, 1943. – 292 p.
  78.   Payne S.G. Fascism: Comparison and Definition. – London: University of Wisconsin Press, 1983. – 234 p.
  79.   Petersen J. The history of the concept of totalitarianism in Italy / Totalitarianism and Political Religions, Volume I: Concepts for the Comparison of Dictatorships. Abingdon, 2005. P. 3-21.
  80.   Phillips S. Stalinist Russia. – Oxford: Heinemann, 2000. – 151 p.
  81.   Pipes R. Russia Under The Bolshevik Regime. - N.Y.: Vintage Books, 1995. – 587 p.
  82.   Rebentisch D. Führerstaat und Verwaltung im Zweiten Weltkrieg. – Stuttgart: F. Steiner Verlag Wiesbaden, 1989. – 587 s.
  83.   Rees E.A. “Iron Lazar”: A Political Biography of Lazar Kaganovich. - London, N.Y.: Anthem Press, 2012. – 373 p.
  84.   Ringer R.E. Excel HSC Modern History. - Glebe N.S.W.: Pascal Press, 2006. – 418 p.
  85.   Roberts D.D. The Totalitarian Experiment in Twentieth-Century Europe. Understanding the Poverty of Great Politics. - London & New York: Routledge, 2006. – 579 p.
  86.   Sauer W. National Socialism: Totalitarianism or Fascism? / American Historical Review, LXXIII (December, 1967). P. 408.
  87.   Schapiro L. Totalitarianism. – London: Pall Mall Press, 1972. – 144 p.
  88.   Scheuerman W.E. Survey Article: Emergency Powers and the Rule of Law after 9/11 / The Journal of Political Philosophy: Volume 14, Number 1, 2006. P. 62-84.
  89.   Schmitt C. The Crisis of Parliamentary Democracy. – Massachusetts: MIT Press, 1985. – 132 p.
  90.   Seliktar O. Politics, Paradigms, and Intelligence Failures: Why So Few Predicted the Collapse of the Soviet Union. – N.Y.: M.E. Sharpe, 2004. – 281 p.
  91.   Shlapentokh V. A Normal Totalitarian Society: How the Soviet Union Functioned and How It Collapsed. - N.Y.: M.E. Sharpe, 2001. – 340 p.
  92.   Siegelbaum L.H. Stakhanovism and the Politics of Productivity in the USSR, 1935-1941. – Cambridge: Cambridge University Press, 1988. – 326 p.
  93.   Smart N. Worldviews: Crosscultural Explorations of Human Beliefs. - N.Y.: Scribner’s, 1983. – 190 p.
  94.   Stalinism and Nazism: Dictatorships in Comparison / edited by Ian Kershaw and Moshe Lewin. – Cambridge: Cambridge University Press, 2000. – 369 p.
  95.   Stalinism: New Directions / edited by Sheila Fitzpatrick. - N.Y.: Routledge, 2000. – 377 p.
  96.   Stalinism: The Essential Readings / edited by David L. Hoffmann. – Malden, MA: Blackwell, 2003. – 317 p.
  97.   The Korean War: Handbook of Literature and Research / edited by Lester H. Brune. – Westport: Greenwood Press, 1996. – 460 p.
  98.   The Soviet Union since the Fall of Khrushchev / edited by A. Brown, M. Kaser. – London: Macmillan, 1978. – 351 p.
  99.   The Soviets and the West: A European View / Proceedings of the Academy of Political Science, Volume 28. Issue 1, April 1965. P. 83-91.
  100.   The State in Socialist Society / edited by Neil Harding. – Oxford: St. Antony’s College, 1984. – 316 p.
  101.   Tismaneanu V. The Crisis of Marxist Ideology in Eastern Europe: the Poverty of Utopia. - N.Y.: Routledge, 1988. – 232 p.
  102.   Tormey S. Making Sense of Tyranny: Interpretations of Totalitarianism. – Manchester: Manchester University Press, 1995. – 202 p.
  103.   Washburn Р.С. Political Sociology: Approaches, Concepts, Hypothesis. - New Jersey: Prentice-Hall, 1982. – 374 p.
  104.   Wasmuth H. Kindertageseinrichtungen als Bildungseinrichtungen: Zur Bedeutung von Bildung und Erziehung in der Geschichte der öffentlichen Kleinkindererziehung in Deutschland bis 1945. – Kempten: Bad Heilbrunn Klinkhardt, 2011. – 488 p.
  105.   Wood A. Stalin and Stalinism. - N.Y.: Routledge, 2005. – 105 p.
  106.   Xenakis C.I. What Happened to the Soviet Union?: How and Why American Sovietologists Were Caught by Surprise. – Westport: Praeger, 2002. – 237 p.

Ресурсы Интернет

  1.  Мадиевский С. «Народное государство» Гитлера // «Слово\Word» 2006, №51. [Электронный ресурс]. Электрон. дан. [М.], 2006. Режим доступа - http://magazines.russ.ru/slovo/2006/51/ma34.html
  2.  Оврах Г.П. Политология // Единое окно доступа к образовательным ресурсам. Электронная библиотека. [Электронный ресурс]. Электрон. дан. [Владивосток], 2000. Режим доступа - http://window.edu.ru/resource/986/40986/files/dvgu107.pdf

1 Лавриненко В.Н. Политология: курс лекций. М., 2010. С. 175.

2 Гейер М., при участии Фицпатрик Ш. Введение. После тоталитаризма. Сравнительный анализ сталинизма и нацизма / За рамками тоталитаризма. Сравнительные исследования сталинизма и нацизма. М., 2011. С. 6-51.

3 Arendt H. Origins of Totalitarianism. N.Y., 1951 [Арендт Х. Истоки тоталитаризма. М., 1996]; Friedrich C.J., Brzezinski Z.K. Totalitarian Dictatorship and Autocracy. N.Y., 1965.

4 Laqueur W. The Fate of the Revolution: Interpretations of Soviet History from 1917 to the Present. N.Y., 1987; Pipes R. Russia under the Bolshevik Regime. N.Y., 1995 [Пайпс Р. Русская революция. Кн. 3. Россия под большевиками. 1918-1924. М., 2005]; Broszat M. The Hitler State: The Foundation and Development of the Internal Structure of the Third Reich. N.Y., 1981.

5 Friedrich C.J., Brzezinski Z.K. Totalitarian Dictatorship and Autocracy. N.Y., 1965.

6 Mommsen H. The Search for the “Lost History” // Forever in the Shadow of Hitler?: Original Documents of the Historikerstreit, the Controversy Concerning the Singularity of the Holocaust. New Jersey, 1993; Fitzpatrick S. Everyday Stalinism: Ordinary Life in Extraordinary Times: Soviet Russia in the 1930s. Oxford, 1999 [Фицпатрик Ш. Повседневный сталинизм. Социальная история Советской России в 30-е годы. М., 2008].

7 Gentile E. Politics as Religion. Princeton, 2006.

8 Пятигорский А.М. Что такое политическая философия: размышления и соображения. М., 2007.

9 Pipes R. Russia Under The Bolshevik Regime. N.Y., 1995. P. 240-281.

10 Petersen J. The History of the Concept of Totalitarianism in Italy // Totalitarianism and Political Religions, Volume I: Concepts for the Comparison of Dictatorships. Abingdon, 2005. P. 6.

11 Payne S.G. Fascism: Comparison and Definition. London, 1983. P. 73.

12 Мельвиль А.Ю. и др. Политология: учебник. М., 2011. С. 502.

13 Jones W.D. Toward a Theory of Totalitarianism: Franz Borkenau's Pareto // Journal of the History of Ideas. Volume 53. Issue 3, July-September 1992. P. 459-461.

14 German Scholars in Exile: New Studies in Intellectual History / edited by Axel Fair-Schulz, Mario Kessler. Lanham, 2011. P. 104-106.

15 Schmitt C. The Crisis of Parliamentary Democracy. Massachusetts, 1985. P. 22-32, 33-50; Scheuerman W.E. Survey Article: Emergency Powers and the Rule of Law after 9/11 // Journal of Political Philosophy. Volume 14, Number 1, 2006. P. 62-84.

16 Цит. по: Карчемник В.Д. От Мюнхена до Нюрнберга: из истории германского фашизма. Материалы к спецкурсу. Выпуск 1. Новосибирск, 1996. С. 4.

17 Лебедев А.А. Антонио Грамши о культуре и искусстве. М., 1965. С. 151.

18 Тольятти П. Лекции о фашизме. М., 1974. С. 79-80.

19 Mises von L. Socialism: An Economic and Sociological Analysis. Auburn, 2009. P. 13, 485, 532-534, 542-543, 589- 590 [Мизес Л. Социализм. Экономический и социологический анализ. М., 1994].

20 Drucker P.F. The End of Economic Man: The Origins of Totalitarianism. New Jersey, 2009. P. 45-46.

21 Paterson I. The God of the Machine. N.Y., 1943. P. 176, 258, 275.

22 Hayek F.A. The Road to Serfdom. Chicago, 1994. P. 24, 29 [Хайек Ф.А. фон. Дорога к рабству. М., 2005].

23 Laqueur W. The Fate of the Revolution: Interpretations of Soviet History from 1917 to the Present. N.Y., 1987. P. 131.

24 Arendt H. Origins of Totalitarianism. N.Y., 1951. P. 222-227.

25 Hoffer E. The True Believer: Thoughts on the Nature of Mass Movements. N.Y., 2002. P. 61, 163.

26 Friedrich C.J., Brzezinski Z.K. Totalitarian Dictatorship and Autocracy. N.Y., 1965. P. 15-27; Мухаев Р.Т. Политология: учебник. М., 2010. С. 179.

27 Kershaw I. The Nazi Dictatorship: Problems and Perspectives of Interpretation. London, 2000. P. 25.

28 Laqueur W. Op. Cit. P. 241.

29 Van Dijk R. Bracher, Karl Dietrich / The Encyclopedia of Historians and Historical Writing, Vol. 1. London, 1999. P. 111-112.

30 F.J. Creensteln, N.W. Polsby (Eds.). Handbook of Political Science. Redding (Mass.), 1975. Vol. 3. P. 187-188.

31 Muller J.-W. Another Country: German Intellectuals, Unification and National Identity. New Haven, 2000. P. 51.

32 Kellogg M. The Russian Roots of Nazism. Cambridge, 2005. P. 6.

33 Maier C.S. The Unmasterable Past: History, Holocaust and German National Identity. Cambridge, Massachusetts, 1988. P. 84-97, 101.

34 Laqueur W. Op. Cit. P. 243.

35 В более поздних работах этот термин принял на вооружение и Хуан Линц.

36 The Soviets and the West: A European View // Proceedings of the Academy of Political Science. Volume 28. Issue 1, April 1965. P. 83-91.

37 Laqueur W. Op. Cit. P. 243.

38 Friedrich C.J., Curtis M., Barber B.R. Totalitarianism in Perspective. N.Y., 1969.  P. 126.

39 La Palombara J. Politics within Nations. Englewood Chiffs (N.J.), 1974. P. 335.

40 Linz J.J. Totalitarian and Authoritarian Regimes. London, 2000. P. 65-66.

41 Washburn Р.С. Political Sociology: Approaches, Concepts, Hypothesis. New Jersey, 1982. P. 324.

42 Pipes R. Russia Under The Bolshevik Regime. P. 241.

43 Kenez P. The Prosecution of Soviet History: A Critique of Richard Pipes’ The Russian Revolution // The Russian Review, vol. 50 (1991). P. 345-351.

44 Тоталитаризм как исторический феномен. М., 1989. С. 12.

45 Lefort C. Writing: The Political Test. Durham, 2000. P. 245.

46 Пятигорский А.М. Что такое политическая философия: размышления и соображения. М., 2007. С. 84-88.

47 Европейские исследования в Сибири. Выпуск 1. Томск, 1998. С. 75.

48 Головатенко А.Ю. Тоталитаризм XX века: Материалы для изучающих историю и обществознание. М., 1992. С. 123; Тоталитаризм как исторический феномен. С. 73.

49 Баталов Э.Я. Советская политическая культура (к исследованию распадающейся парадигмы) // Общественные науки и современность. 1994, № 6. С. 32.

50 Баталов Э.Я. Советская политическая культура (к исследованию распадающейся парадигмы) // Общественные науки и современность. 1995, № 3. С. 60, 64, 69.

51 Пивоваров Ю.С. Тоталитаризм и политическая культура России // Тоталитаризм: что это такое? (Исследования зарубежных политологов). Сборник статей, обзоров, рефератов, переводов. Ч. 1. М., 1993. С. 46-83.

52 Василенко И.А. Политическая глобалистика. М., 2003. С. 279, 281.

53 Гозман Л.Я., Шестопал Е.Б. Политическая психология. – Ростов-на-Дону: Феникс, 1996. – 444 с.

54 Пономарев М.В. История стран Европы и Америки в Новейшее время. М., 2010. С. 58-67.

55 Laqueur W. Op. cit. P. 186-189, 233-234.

56 Neumann F. Behemoth: The Structure and Practice of National-Socialism, 1933-1944. Chicago, 2009. P. 402.

57 Court A. Hannah Arendt’s Response to the Crisis of Her Times. Amsterdam, 2009. P. 219.

58 Sauer W. National Socialism: Totalitarianism or Fascism? // American Historical Review, LXXIII (December, 1967). P. 408.

59 Broszat M. German National Socialism, 1919-1945. Santa Barbara, 1966. P. 89.

60 Broszat M. The Hitler State: The Foundation and Development of the Internal Structure of the Third Reich. N.Y., 1981. P. 348.

61 Ibid., P. 347.

62 Broszat M. Soziale Motivation und Fuhrer-Bindung des National-Sozialismus // Nach Hitler: Der schwierige Umgang mit unsere Geschichte. Munich, 1986. S. 11-34.

63 Lorenz C. Has the Third Reich Become history? Martin Broszat as Historian and Pedagogue // Bulletin of the Arnold and Leona Finkler Institute for Holocaust Research, No. 8. Jerusalem, 1998. P. 27-33.

64 Lorenz C. Broszat, Martin // The Encyclopedia of Historians and Historical Writing. Volume 1. London, 1999. P. 144.

65 Hildebrand K. The Third Reich. London, 1984. P. 62.

66 Rebentisch D. Führerstaat und Verwaltung im Zweiten Weltkrieg. Stuttgart, 1989. S. 10-11.

67 Eksteins M. Rites of Spring: The Great War and the Birth of the Modern Age. N.Y., 2000. P. 317.

68 Пленков О.Ю. Третий Рейх. Нацистское государство. СПб., 2004. С. 81-82, 103.

69 Там же. С. 104.

70 Там же. С. 109.

71 Mommsen H. The Search for the “Lost History” // Forever in the Shadow of Hitler?: Original Documents of the Historikerstreit, the Controversy Concerning the Singularity of the Holocaust. New Jersey, 1993. P. 101-113.

72 Henig R.B. The Origins of the Second World War: 1933-1941. New York, 2005. P. 77-78.

73 Ibid.

74 Menke M. Mommsen, Hans // The Encyclopedia of Historians and Historical Writing. Volume 2. London, 1999. P. 826.

75 Ibid. Kershaw I. The Nazi Dictatorship. P. 37.

76 Ibid. P. 58-61.

77 Morgan K. Neither Help nor Pardon? Communist Pasts in Western Europe // A European Memory? Contested Histories and Politics of Remembrance. N.Y., 2012. P. 262-265.

78 Kocka J. Hitler Should Not Be Repressed By Stalin and Pol Pot  // Forever in the shadow of Hitler?: original documents of the Historikerstreit, the controversy concerning the singularity of the Holocaust. P. 86-87.

79 Kershaw I. The Nazi Dictatorship. P. 45-46.

80 Griffin R. Was Nazism Fascist? // Modern Historical Review. No. 5/1. 1993. P. 15-17.

81 Kershaw I. The Nazi Dictatorship. P. 3.

82 Gotz A. Hitlers Volkstaat. Raub, Rassenkrieg und nationaler Sozialismus. Frankfurt am Main, 2005. S. 49.

83 Ibid. S. 11.

84 Мадиевский С. «Народное государство» Гитлера // «Слово\Word» 2006, №51. [Электронный ресурс]. Электрон. дан. 2006. URL: http://magazines.russ.ru/slovo/2006/51/ma34.html


(Дата обращения: 22.02.2013).

85 Gotz A. Hitlers Volkstaat. Raub, Rassenkrieg und nationaler Sozialismus. S. 11; Wasmuth H. Kindertageseinrichtungen als Bildungseinrichtungen: Zur Bedeutung von Bildung und Erziehung in der Geschichte der öffentlichen Kleinkindererziehung in Deutschland bis 1945. Kempten, 2011. S. 415.

86 Пятигорский А.М. Что такое политическая философия: размышления и соображения. С. 88-89.

87 Ringer R.E. Excel HSC Modern History. Glebe N.S.W., 2006. P. 94.

88 Hollander P. Judgments and Misjudgments // The Collapse of Communism / edited by Lee Edwards. Stanford, 1999. P. 170.

89 The Korean War: Handbook of Literature and Research. Westport, 1996. P. 180.

90 Shlapentokh V. A Normal Totalitarian Society: How the Soviet Union Functioned and How It Collapsed. N.Y., 2001. P. 82; Tismaneanu V. The Crisis of Marxist Ideology in Eastern Europe: the Poverty of Utopia. N.Y., 1988. P. 9-12, 59.

91 Interest Groups in Soviet Politics / edited by H.G. Skilling, F. Griffiths. Princeton, 1971. P. 44.

92 Schapiro L. Totalitarianism. London, 1972. P. 124.

93 Harding N. Soviet Politics and Political Science. London, 1974. P. 74; The Soviet Union since the Fall of Khrushchev / edited by A. Brown, M. Kaser. London, 1978. P. 245.

94 The State in Socialist Society / edited by Neil Harding. Oxford, 1984. P. 92.

95 Xenakis C.I. What Happened to the Soviet Union? How and Why American Sovietologists Were Caught by Surprise. Westport, 2002. P. 39.

96 Ibid. P. 39-40.

97 Tormey S. Making Sense of Tyranny: Interpretations of Totalitarianism. Manchester, 1995. P. 157.

98 Seliktar O. Politics, Paradigms, and Intelligence Failures: Why So Few Predicted the Collapse of the Soviet Union. New York, 2004. P. 38.

99 Fitzpatrick S. New Perspectives on Stalinism // The Russian Review, vol. 45 (1986). P. 358.

100 Fitzpatrick S. Afterword: Revisionism Revisited // The Russian Review, vol. 45 (1986). P. 409.

101 Roberts D.D. The Totalitarian Experiment in Twentieth-Century Europe. Understanding the Poverty of Great Politics. London & New York, 2012. P. 11.

102 Everyday Life in Early Soviet Russia: Taking the Revolution Inside // edited by Christina Kiaer, Eric Naiman. Bloomington, 2006. P. 84.

103 Wood A. Stalin and Stalinism. N.Y., 2005. P. 46-47.

104 Stalinism: The Essential Readings / edited by David L. Hoffmann. Malden, MA, 2003. P. 39.

105 Suny R.G. Stalin and His Stalinism: Power and Authority in the Soviet Union, 1930-53 // Stalinism and Nazism: Dictatorships in Comparison / edited by Ian Kershaw and Moshe Lewin. Cambridge, 2000. P. 48.

106 Siegelbaum L.H. Stakhanovism and the Politics of Productivity in the USSR, 1935-1941. Cambridge, 1988. P. 9.

107 Phillips S. Stalinist Russia. Oxford, 2000. P. 110.

108 Kotkin S. Magnetic Mountain: Stalinism as a Civilization. L.A., London, 1995. P. 541.

109 Holquist P. State Violence as Technique: The Logic of Violence in Soviet Totalitarianism // Stalinism: The Essential Readings. P. 129-156.

110 Suny R.G. Stalin and His Stalinism: Power and Authority in the Soviet Union, 1930-53 // Stalinism and Nazism: Dictatorships in Comparison. P. 37-39.

111 По теме связи национализма и большевизма см. например: Бранденбергер Д.Л. Национал-большевизм. Сталинская массовая культура и формирование русского национального самосознания (1931-1956 гг.). СПб., 2009. С. 139-160, 259-299.

112 New Directions in Soviet History / edited by Stephan White. Cambridge, 2002. P. 14.

113 Rees E.A. “Iron Lazar”: A Political Biography of Lazar Kaganovich. London, N.Y., 2012. P. 11.

114 Гейер М., при участии Фицпатрик Ш. Введение. После тоталитаризма. Сравнительный анализ сталинизма и нацизма / За рамками тоталитаризма. Сравнительные исследования сталинизма и нацизма. М., 2011. С. 15.

115 Roberts D.D. The Totalitarian Experiment in Twentieth-Century Europe. Understanding the Poverty of Great Politics. P. 11.

116 Gentile E. Politics as Religion. Princeton, 2006. P. 2-4, 20-22.

117 Gentile E. Political Religion: A Concept and its Critics – A Critical Survey // Totalitarian Movements and Political Religions. Volume 6, No. 1, 2005. P. 19, 22, 25.

118 См.: Поспеловский Д. Тоталитаризм и вероисповедание. М., 2003. 655 с.

119 Kirby J.C., Thompson W.M. Voegelin and the Theologian: Ten Studies in Interpretation. N.Y., 1983. P. 142-149.

120 Cooper B. Eric Voegelin and the Foundations of Modern Political Science. Columbia, 1999. P. 140-142.

121 Gentile E. Politics as Religion. P. 62-63.

122 Ibid., P. 63-64.

123 Goodrick-Clarke N. The Occult Roots of Nazism: Secret Aryan Cults and Their Influence on Nazi Ideology. Wellingborough, 1985. 294 p.

124 Smart N. Worldviews: Crosscultural Explorations of Human Beliefs. N.Y., 1983. P. 1.

125 The Encyclopedia of Christianity. Eds. Erwin Fahlbusch. Michigan, 2008. P. 513.

126 Linz J. Fascismo, Autoritarismo, totalitarismo. Rome, 2003. P. 94.

127 Burleigh M. The Third Reich: A New History. London, 2001. P. 8.

128 Нуруллаев А.А. О соотношении политики и религии // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Политология. № 2, 2000. С. 61.

129 Страда В. Размышления о «политических религиях» XX века // Религия и политика в XX веке: материалы второго коллоквиума Россия и Италия. М., 2005. С. 9.

130 Aron R. The Opium of the Intellectuals. New Jersey, 2009. P. 15.

131 Оврах Г.П. Политология // Единое окно доступа к образовательным ресурсам. Электронная библиотека. [Электронный ресурс]. Электрон. дан. 2000. URL: http://window.edu.ru/resource/986/40986/files/dvgu107.pdf


(Дата обращения: 22.02.2013).

132 Страда В. Указ. соч. С. 13.

133 См.: Linz J. Der religiose Gebrauch der Politik und/oder politische Gebrauch der Religion. Ersatzideologie gegen Ersatzreligion // “Totalitarismus” und “politische Religionen”. Konzepte des Diktaturvergleichs. Padeborn, Munchen, Wien, Zurich, 1996. S. 130.

134 Мациевич И.В., Семедов С.А. Политические религии в современном мире // Вестник Института социологии. № 4, 2012. С. 39.


 

А также другие работы, которые могут Вас заинтересовать

25980. Аудиторская проверка финансовых вложений 43 KB
  Как и при проверке других активов аудитор исходит из предпосылок: полноты все финансовые вложения отражены в бухгалтерском учете и бухгалтерской отчетности не существует неучтенных финансовых вложений: в бухгалтерском учете и отчетности отражены все приобретенные организацией ценные бумаги и выданные займы; сальдо и обороты по счетам синтетического учета финансовых вложений совпадают с сальдо и оборотами по счетам аналитического учета; сальдо и обороты по счетам в полном объеме перенесены из регистров бухгалтерского учета в Главную книгу и...
25981. АУДИТ УЧЕТА ФИНАНСОВЫХ РЕЗУЛЬТАТОВ И ИХ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ 35.5 KB
  Выручка от продукции реализованной на сторону отражается прежде всего на счете 90. Кроме того на данном счете отражается себестоимость реализованной продукции которая включает в себя: себестоимость готовой продукции и полуфабрикатов собственного производства; себестоимость работ и услуг промышленного характера; стоимость покупных изделий; стоимость строительномонтажных и проектноизыскательских работ; стоимость товаров; расходы по перевозке грузов; транспортноэкспедиционные расходы на погрузочноразгрузочные работы; услуги связи; зарплата...
25982. Аудит учета финансовых вложений 40.5 KB
  Законодательные и нормативные документыПри учете и аудите финансовых вложений необходимо руководствоваться следующими законодательнонормативными документами:1. Положение по бухгалтерскому учету Учет финансовых вложений ПБУ 19 02 утвержденное приказом Минфина России от 10. Методические указания по инвентаризации имущества и финансовых обязательств приказ Минфина России от 13 июня 1995 г.
25983. Философия Гераклита. Принципы диалектики. Диалектика и метафизика 25.3 KB
  Принципы диалектики. Согласно его рассуждениям мудрый тот кто не дает названия предметамони меняются Основные принципы диалектики. Гегель расширил понимание диалектики вывел ее из рамки движения мыслиувидел столкновение и объединение противоположностей в самой действительности в истории в культуре. В современных вариантах диалектики практически отсутствует понимания ее как о развитии.
25984. Философия и жизнь Сократа 19.09 KB
  Философия и жизнь Сократа О жизни и деятельности Сократа одного из величайших философов Древней Греции можно узнать лишь по произведениям его современников и учеников в первую очередь Платона потому что сам Сократ письменных источников после себя не оставил. Платон же познакомился с Сократом за восемь лет до гибели последнего когда Сократу было уже за шестьдесят и встреча эта произвела революцию в душе будущего знаменитого философа. Платон же написал и Апологию Сократа из которой можно узнать о некоторых аспектах сократовской...
25985. Платон. Сущность философского идеализма 18.03 KB
  Выделить в творчестве Платона какойлибо аспект и систематически изложить его довольно сложно так как приходится реконструировать мысли Платона из отдельных высказываний которые настолько динамичны что в процессе эволюции мысли порой превращаются в свою противоположность.Систематическое широкое использование математического материала имеет место у Платона начиная с диалога Менон где Платон подводит к основному выводу с помощью геометрического доказательства. Значительно в большей мере чем в гносеологии влияние математики...
25986. Философия Аристотеля, ученого-энциклопедиста 38.02 KB
  Проблема человека Познание человека – центральная проблема философии. Стремление человека познавать свою собственную природу является одним из главных стимулов развития философии мысли. В современной науке насчитывается более 800 дисциплин изучающих человека. – неделимый соединяет в себе черты: 1 ОБЩЕЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ присущие всем людям как членам человеческого рода вида homo sapiens; 2 СОЦИАЛЬНОТИПИЧЕСКИЕ свойственные ему как представителю конкретного общества определенной культуры народа социальной группы; 3 ИНДИВИДУАЛЬНЫЕ...
25987. Философия эллинизма 20.28 KB
  Жизнь и деятельность ВойноЯсенецкого. ВойноЯсенецкого Валентин Феликсович ВойноЯсенецкий родился в 1877 г. Его отец провизор Феликс Станиславович ВойноЯсенецкий происходил из известного с 16 века обедневшего дворянского рода. Отец ВойноЯсенецкого был католиком мать Мария Дмитриевна Кудрина православной.
25988. Основные принципы философии средневековья. Номинализм и реализм 16.6 KB
  Основные принципы философии средневековья. Возникновение средневековой философии очень частосвязывают с падением Западной Римской империи 476 год н. В средневековой философии напротив реальностью определяющей все сущщее есть Бог.э конкурируют между собой философские учения стоиков эпикурейцев неоплатоников и в это же время формируются очаги новой веры и мысли которые в последствии составят основу средневековой философии.