44533

ТАТЬЯНА ТОЛСТАЯ: ТЕКСТ СЕМЬИ И СЕМЬЯ В ТЕКСТЕ

Научная статья

Социология, социальная работа и статистика

Татьяна Толстая. В предисловии к одной из своих последних публикаций Толстая рассматривает литературу как дело сугубо семейное как нечто напоминающее надомный промысел. Опубликовав свои эссе в одном томе с рассказами своей сестры Наталии Толстая комментирует это собрание текстов под названием Сестры следующим образом: Наша книга – отклик на происходящее вокруг.

Русский

2013-11-12

187.3 KB

2 чел.

КАТЕРИНА НЕПОМНЯЩАЯ

ТАТЬЯНА ТОЛСТАЯ: ТЕКСТ СЕМЬИ И СЕМЬЯ В ТЕКСТЕ.

Генеалогия, гендер и риторика родословной*

Я не могу выбирать себе родственников, но как художник я могу выбирать себе «предков».   Ральф Эллисон.

В генетику? Безусловно, верю. Более того, я верю только в генетику.      Татьяна Толстая.

Если говорить простыми словами, то в этой статье речь пойдет о том, как семьи влияют на тексты, и как они сами становятся текстами. Я буду говорить о сходствах, а чаще о несовпадениях между текстом биографической родословной автора, текстом его литературной родословной и изображением семьи в его произведениях. В качестве объекта для исследования я возьму Татьяну Толстую, чьи жизнь, творчество и окружение являют собой пример особенно выразительного сплетения тех сил, которые текстуализируют русскую культуру и, следовательно, движут ею.

В предисловии к одной из своих последних публикаций Толстая рассматривает литературу как дело сугубо семейное, как нечто, напоминающее надомный промысел. Опубликовав свои эссе в одном томе с рассказами своей сестры Наталии, Толстая комментирует это собрание текстов под названием «Сестры» следующим образом:

Наша книга – отклик на происходящее вокруг. Мои эссе – это нечто среднее между прозой и журналистикой.  Мы два совершенно самостоятельных автора.  И тем более любопытно, что, когда наши писания попали под одну обложку, выявилась перекличка слов, манер, тем.  Но между нами нет никакой литературной связи, только семейная. Легкое безумие этого проекта имеет полный смысл.  Суперобложку по моей просьбе делал мой сын. И, в общем, вы наблюдаете семейный подряд.  (Вечерний клуб, 3 сентября 1998 г.) 

 

Толстая происходит, возможно, из самой знаменитой литературной семьи России. Дальняя родственница Льва Толстого, она приходится внучкой Алексею Толстому, «красному графу», который в сталинские годы за свои монументальные исторические эпопеи в духе социалистического реализма в числе нескольких советских писателей заслужил официальный титул «живого классика». (Само название «Сестры», очевидно, заимствовано у первой части самого знаменитого романа Алексея Толстого «Хождение по мукам»). Бабушка Толстой, Наталия Крандиевская была поэтессой и дочерью писательницы Анастасии Крандиевской2. Литературная родословная Толстой, таким образом, буквально начинается дома, в семье. Вот как она отзывается о роли своих предков:

Я много читала Алексея Толстого и поэзию бабушки, и поэтому видела, как они переживали период формирования собственного стиля… Я видела, как они жили. Поэтому, когда, скажем, у меня спрашивают, правда ли, что на меня повлияла знаменитость моих предков… Она на меня никак не повлияла. Наоборот, я чувствовала их как бы изнутри – живых людей перед чистым листом бумаги.3 

Более того, Толстая настаивает на том, что кровное родство служит определяющим фактором литературного стиля: «Близкие по генетике и разные по духу люди при создании текста употребляют одинаковые синтаксические конструкции» (Вечерняя Москва, 23 августа 2001 г.). И далее:  

Все свое детство я считала, что Алексей Толстой – сволочь паршивая.  Дело в том, что он очень некрасиво разводился с моей бабушкой.  А вот когда читаю его произведения, я чувствую свои собственные интонации.  Видимо, они у меня генетически унаследованы. (Вечерняя Москва, 25 января 2001 г ).

Хотя в процессе формирования литературного голоса Толстой ее предки были «живыми» примерами для подражания, тем не менее, с точки зрения места, которое она сама отводит своему творчеству в русской литературной традиции, эти люди, как правило, служили отрицательными примерами жизни, полной неудач и сложностей, с которыми сталкивается русский писатель на пересечении традиции и политики. Свою бабушку и прабабушку Толстая считает писателями, отставшими от времени, писателями-реалистами во времена, когда реализм, уже «убитый» Чеховым, заменили различные проявления модернизма:

Такие писатели как мать Алексея Толстова или мать бабушки Карамбиевской – они были последними реалистическими писателями с маленьким талантом, очень маленьким, и они совершенно были не в состоянии справиться с новым временем, которое требовало новых путей выражения. (Интервью 1990 г. с автором) 

 

Своего деда Татьяна Толстая называет «дрессированным попугаем», отмечая, что он служил своеобразной витриной для Сталина и принес свой талант в жертву социалистическому реализму.4 Неудивительно, что Толстая – вторя афоризму Ральфа Эллисона, процитированному в эпиграфе к данной статье – создает собственную литературную родословную:   «Из классиков – Булгаков, Олеша, Платонов» (Вечерняя Москва, 25 января 2001 г.).5 В то время, как предки по крови изображаются твердокаменными материалистами, традиция, продолжателем которой считает себя Толстая, – чисто модернистская.

В своем первом интервью советской прессе в 1986 году Толстая в тех же самых выражениях бросила вызов официальному литературному истэблишменту, породив первый из ожесточенных споров вокруг ее журналистских заявлений как в России, так и на Западе. Утверждая, что она начала писать, потому что «читать надоело: то не нравится, это не нравится», Толстая продолжала в интервью:

Когда пишу, ни о каких традициях, конечно, не думаю. Но согласитесь, что нельзя писать сейчас так, как писали в девятнадцатом веке. А пишут. Откройте любой журнал – это же сплошной Боборыкин.6 А критики удивляются, что скучно. И должно быть скучно, на то он и Боборыкин. (Литературная газета, 23 июля 1986 г., 7)

 

Толстая, таким образом, бросает сразу два обвинения официально публикуемым писателям, с одной стороны, в следовании изжившей себя традиции, а с другой – прямо утверждая, что они ведут свою литературную родословную от второсортного писателя, одного из представителей этой традиции. В интервью 1987 года Толстая сделала еще одно взрывоопасное заявление, охарактеризовав роман «Все впереди» Василия Белова, ведущего писателя-русофила, как произведение женоненавистническое (Московские новости, 22 февраля 1987 г., 10). Это заявление еще больше затянуло принятие Толстой в известное своим консерватизмом московское отделение Союза писателей, секретарем которого и был Белов.check, influential figure?7ask TT about problems being accepted into union Оно же стало причиной острых нападок на Толстую в журнале «Наш современник», главном печатном органе писателей-деревенщиков.

В статье «С высоты своего кургана: несколько нравственных наблюдений в связи с одним литературным дебютом» Владимир Бушин формулирует свою диатрибу в адрес Толстой пусть и неявно, но в терминах законности ее литературной родословной. Хотя Бушин, утверждая, что он не собирается комментировать прозу Толстой, подвергает критике два ее интервью, очевидно, что это  всего лишь полемический прием, использованный для того, чтобы поставить под сомнение литературные способности писательницы. В статье Бушина звучит скрытый вопрос: Кто истинные наследники Пушкина? Другими словами, кто истинно русский, кто настоящий писатель и кто имеет право говорить публично, внушая свою точку зрения "многомиллионному читателю" (Бушин 1987, 184).8 Бушин весьма прозрачно намекает на то, что Толстая – отнюдь не законная наследница русской классической традиции. Законные наследники – это как раз те, кого она называет боборыкиными.

Свою полемику Бушин начинает с противопоставления биологической родословной Толстой национальному литературному наследию и в первом же предложении цитирует писательницу: «Куда ни посмотри, у меня одни литераторы в роду». (182) Намекая на то, что родиться в литературной семье – еще не значит стать писателем, Бушин так отзывается на указанные Толстой причины («то не нравится, это не нравится»), побудившие ее к литературному творчеству: «Пожалуй, мотив несколько странноватый, ибо и в современной и в классической литературе, как нашей, так и мировой, все-таки есть что почитать даже обладателям громких фамилий» (182).

Что касается оценки самого литературного творчества Толстой, то Бушин с явным скепсисом отзывается о том внимании, которое привлекли опубликованные к тому времени четырнадцать рассказов Толстой, – их-то Бушин и называет «курганом», с которого Толстая обозревает советскую литературу (182). Учитывая «комплиментарность» и «формулировки», по крайней мере, нескольких критиков Толстой, Бушин с горечью заключает:

Попробуй после этого не то что покритиковать, а даже хотя бы только не высказать интереса к любой публикации Т. Толстой, и тотчас ... ее почитатели ... объявят тебя той презренной личностью, которой не дорога культура слова, которая желала бы запретить в искусстве нестесненный полет фантазии. Да, да, немедленно угодишь в ретрограды, и притом не только литературныеtrans? (183).

Таким образом, речь идет о самой природе гласности, об опасности допущения противоположных мнений в отечественную прессу, об опасности дарования престижа и власти, которыми пользуются слова, опубликованные официально, словам, которые их, якобы, не заслужили9.  Бушина очень беспокоит, что такие массовые периодические издания, как «Литературная газета» и «Московские новости», бросились брать интервью у «дебютантки», у которой «еще нет хотя бы небольшой книжки, то есть весь творческий багаж человека легко уместится в дамской ридикюлеcheck com», тогда как «легко назвать немало талантливых писателей, десятки лет работающих в литературе, которые за всю жизнь не удостаивались такой чести» (183). Толстая слишком молода, слишком легковесна (и слишком много в ней женского), чтобы удостоиться «чести» публикации своих слов. Более того, делая дерзкие заявления «с высоты своего кургана», она игнорирует авторитет и приоритет тех, кто пришел в литературу раньше нее:

Желая стать писателем, решив публично выступать с назиданием по столь непростому вопросу, как было прежде не задуматься над тем, что говаривали об этом другие, чей духовно-творческий багаж был повесомей. (183).

Носителем более веского «багажа», которого Бушин периодически цитирует в доказательство своих аргументов – цитирует, впрочем, довольно нелепо и невпопад, – оказывается Пушкин. Как отмечает Бушин, на самом деле не генеалогия, а идеология определяет наследников Пушкина. Настоящими «соотечественниками и духовными наследниками Пушкина» являются  молодые люди 1930-х годов, сочувствовавшие горю покоренных народов Испании, Китая, Чехословакии, Австрии и Польши (184). В своей критике Бушин доходит до утверждения, что, будь у Толстой такая возможность, она бы «переписала» пушкинского «Евгения Онегина», «Мертвые души» Гоголя  и произведения своего «родного деда» (184).

Бушинская риторика, частое употребление таких штампов, как «народ» и «родной», свидетельствуют о том, в основе его гнева по поводу возможных попыток Толстой подорвать сложившиеся авторитеты, лежит не только конфликт поколений – и, возможно, гендерный конфликт – но и чувство «классовой ненависти».10 Массы, а не отпрыск элитной интеллигентской семьи – вот истинные преемники наследия Пушкина. Споря с утверждением Толстой о том, что без знания древнегреческой и римской культур невозможно понять Пушкина (а позднее в той же статье и с ее обвинением в «безграмотном патриотизме» поэта, который привел ложную этимологию слова «родина»), Бушин утверждает, что русскому человеку для понимания своего национального поэта  вовсе не нужно знать литературу других народов:

Разумеется, Пушкин  впитал в себя некие соки античности и прекрасно знал французский язык, как и французскую литературу, но однако же, он  -- порождение русской жизни и русской культуры, он глубинно национален, его творчество неповторимо самобытно, совершенно самостоятельно и, конечно же, в целом понятно нам без обращения к Аристотелю или Вергилию. (184)

Доказывая, что русскому человеку Пушкин понятен и без специальных знаний, настаивая на том, что преемником наследия Пушкина является народ, и, споря с Толстой об «образованности», то есть, о том, кто имеет право наделять или лишать людей «морального статуса образованных людей» (184), Бушин словно возвращается к пролетарским нападкам на литературных «спецов» в 1920-е годы, ставя под сомнение претензии подозрительно космополитичной интеллектуальной элиты на приоритет в русской культуре. «Книги Распутина и Айтматова, Белова и Быкова, Астафьева и Гранина, – утверждает Бушин, – отнюдь не 'сплошной Боборыкин'» checkidentify and point out that not all are Russian.  Refer to chapter on cultural impe(183). Наоборот, именно они –истинные наследники власти, которой наделена русская классическая традиция, укорененная в Пушкине.  Они – и народ, от имени которого они, якобы, говорят – вот настоящая семья Пушкина, русская национальная семья.

В своих нападках на Толстую Бушин обходит молчанием высказывания писательницы в интервью 1986 года о ее месте в литературной традиции. Вот как прокомментировала поведение критиков интервьюер Толстой С. Тарощина: «Как только в литературе появляется новое имя ... тут же пытаются уложить его в некую, существующую схему, присоединить к одной из традиций». В ответ на удивление Тарощиной по поводу попыток видеть в творчестве Толстой продолжение «традиции М. Булгакова в нашей литературе» (Литературная газета, 23 июля 1986 г., 7) писательница заметила:

Да, я тоже удивилась. Продолжаю якобы традиции Булгакова, традиции Набокова, немецкой литературы (которая мне незнакома), А. Грина (которого не люблю), вообще традиции литературы двадцатых годов. Вот последнее, широко говоря, не лишено справедливости. Но дело здесь не в сознательном следовании традиции, а, на мой взгляд, вот в чем. В литературе девятнадцатого века, как кажется, заполнены все ячейки. Попробуйте придумать нового яркого писателя девятнадцатого века – затруднительно. Все места заняты – и партер, и галерка, и места за креслами. То же, с оговорками, можно сказать и о 'серебряном веке' русской литературы. Но серебряный век – в основном поэзия. А вот проза двадцатых годов дает ощущение полупустого зала. Это принципально новая проза – стиль, лексика, метафизика, синтаксис, сюжетостроение – все другое, все меняется, появляются сотни возможностей, и лишь малая часть их осуществляется. Вот к этой литературе, к этой только начавшей развивается традиции у меня лежит сердце. Там, в развалинах этой недостроенной поэтики, могут таиться клады. (Литературная газета, 23 июля 1986 г., 7)

Рассуждая о своих родственниках и боборыкиных официальной советской литературы, Толстая утверждает, что традиция девятнадцатого века себя полностью изжила, заполнив все свободные места в ходе своего естественного развития, и что искусственное продолжение традиции – это в каком-то смысле ее фальсификация. Наоборот, литературу 1920-х годов Толстая безусловно рассматривает как традицию прерванную, задавленную социалистическим реализмом. 11

Слова, которыми Толстая дальше описывает свое понимание способов продолжения этой прерванной традиции, особенно красноречивы:

И как-то очень легко представить себе, что был в это время еще один писатель, о котором никто ничего не знает, который ни строчки не напечатал, а потом он умер, и все, кто знал его, тоже умерли, и дело его осталось несделанным. Считайте, что я за него. (Литературная газета, 23 июля 1986 г., 7)

Толстая, таким образом, видит свою роль в традиции как некоторую форму замещения утраченного, забытого, раньше времени лишенного голоса. Однако в этой формулировке есть, как мне кажется, некая фатальная неувязка, которая преследует прозу Толстой: мотивы разрыва целостности, провалов во времени и в памяти постоянно обнаруживают себя в ее персонажах и рассказчиках, предпринимающих отчаянные попытки восстановить прошлое и исправить допущенные ошибки. Образами своей прозы Толстая в неявной форме задается вопросами, которые, собственно и определяют онтологию текста писательницы: возможно ли преодолеть шестьдесят лет исторического опыта и культурного забвения, разделивших ее и ее гипотетического предка, и не приведет ли замена безвозвратно утраченных вещей и людей к неизбежному разрыву? 

Темы прерывности, лишения голоса, забвения и утраты красной нитью проходят через прозу Толстой. Ниже я бы хотела сосредоточить внимание на рассказе «Спи спокойно, сынок», который может служить наглядным примером интерпретации сталинской культуры и как разрыва в отечественной культуре, и как формы ее незаконного присвоения. Как мы увидим, идея семьи – этой метафорической основы национальной истории и ее разрушения – становится ключевой в рассказе.

«Спи спокойно, сынок» исследует последствия утраты истины (и повествования) о происхождении, исследует последствия генеалогической амнезии. Сергей главный герой рассказа «детдомовец, мальчик без имени, без отчества, без матери» осиротел во время войны:

Всё, всё придумали ему в детдоме: имя, фамилию, возраст. Детства не было, детство сгорело, разбомбленное на неведомой станции, чьи-то руки вытащили его из огня, бросили на землю, катали, шапкой били по голове, сбивая пламя... Не понимал, что шапкой-то и спасли, черной, вонючей, – шапка отбила память ... И сейчас, в середине семидесятых годов, у него, взрослого человека, ёкало сердце, когда проходил мимо магазина, где на полках круглились меховые шары. Останавливался, смотрел, преодолевая себя, напрягал память: Кто я? Откуда? Чей я сын? Ведь была же мама, кто-то меня родил, любил, вез куда-то? (Толстая 2002, 94)12

Шапка, которая преследует Сергея в страшных снах, становится метонимом его утраченной памяти, его утраченной родословной, его утраченного лица. Подобно невротику в «Das Unheimlichkeit» Фрейда, Сергей оказался в ловушке одного и того же сюжета и, утратив подлинную историю своего происхождения, постоянно восполняет этот пробел вымыслами. Одержимый сочинением вариантов одной и той же истории, Сергей находит себе подходящую партию в лице своей тещи, без устали повторяющей историю о том, как в после войны у нее на рынке украли шубу. Примечательно, что именно с пересказа истории его тещи Марии Максимовны Толстая начинает свое повествование о Сергее. Оба героя не в состоянии ни пережить, ни забыть потери своего прошлого, и эта неспособность калечит их жизни.

Несоизмеримости двух утрат – каракулевой шубы и родителей – нельзя не удивиться. Но в рамках металитературных терминов этот очевидный диссонанс между тривиальным и существенным легко разрешим. За ответом не надо ходить далеко – сходную тему болезненной утраты верхней одежды можно найти в «Шинели» Гоголя. Аллюзия становится очевидной, когда  Сергей, уставший от бесконечных пересказов своей тещи, обращаясь к жене, восклицает: «Да, но сколько же можно? Подумаешь, Акакий Акакиевич!». (99)

 Это прямое упоминание имени жалкого, затравленного героя рассказа Гоголя в сочетании с противопоставлением шапки Сергея и шубы Марии Максимовны, наводит на мысль о том, что в «Спи спокойно, сынок» Толстая обыгрывает еще одно из самых известных генеалогических высказываний в русской литературной традиции – приписываемое Достоевскому утверждение: «Все мы вышли из гоголевской «Шинели». Толстая проблематизирует генеалогическое исследование русской литературы, ведущей родословную от Гоголя. Увязывая шапку Сергея с утратой памяти о предках, она задает серию вопросов – по чьей вине Марии Максимовна лишилась шубы? кто жертва? кто вор? – и тем самым заставляет нас задуматься о сложной взаимосвязи между историей о шапке и историей о шубе (и шинели).13

В этом контексте неравнозначность двух историй становится еще более очевидной. Хотя обе они начинаются с утрат, ведущих к заменам, история Сергея – это, действительно, история утраты, тогда как история Марии Максимовны – это история о замене, хотя Мария Максимовна и истолковывает ее как утрату. Как выясняется, шубу, которая, как считает теща, по праву принадлежала ей, на самом деле была «украдена» ее мужем в качестве военного трофея во время службы военврачом в Германии. После войны Мария Максимовна, надев «выходную» шубу, отправляется вместе со своей домработницей Паней на базар, чтобы купить себе шубу попроще. На рынке, во время примерки, она просит Паню подержать трофейную шубу, но кто-то вырывает ее из рук зазевавшейся девушки. «Краденая» шуба Марии Максимовны, таким образом, заменяется другой, вероятно, тоже краденой, но уже худшего качества. Муж Марии Максимовны считает, что Паня – соучастница кражи, и отдает девушку под суд. Неграмотную Паню, не способную выступить в свою защиту, осуждают, и она исчезает «по ту сторону шубы» так же, как мать Сергея когда-то исчезла «по ту сторону шапки».

 Подобно тому, как «украденная» шуба сменяется предметом низшего качества, утраченные родители Сергея сменяются людьми, с которыми он сталкивается в «после-шапочной» жизни. Еще ребенком в детском доме он «находил» свою потерянную мать то в его любимой учительнице, то в поварихе. Позднее, женившись и став членом семьи военврача Павла Антоновича, Сергей тайно придается фантазиям о том, что его мать – это Мария Максимовна, а женитьба на Леночке наконец-то дала ему возможность воссоздать утраченную семью: «Ровный, бесстрастный характер у Леночки, будто не жена ему, а сестра. Мать и сестра – о чем еще мечтать потерявшемуся мальчику?» (97) Но фантазии так и остаются фантазиями, и Сергей обрывает себя: «Чушь какая, не было у Марьи Максимовны пропавшего мальчика, только шуба у нее и пропала» (95). И все же, став домочадцем Павла Антоновича, он не расстается с мыслью о том, что, возможно, Павел Антонович – и есть его отец:

А вдруг Пал Антоныч – Сергеев отец? Вдруг у него, пожилого, была другая жена – еще до Марьи Максимовны? Вынырнуть из небытия, обрести прочную цепь предков – Павел Антонович, Антон Феликсович, Феликс Казимирович... Почему бы и нет? Вариант реальный... (98)  

Избежав участи вора – возможно, благодаря стараниям матери «с той стороны, из-за шапки» (95) –Сергей не может примириться с кражей шубы Павлом Антоновичем. Устроив свой кабинет в бывшей комнате Пани, на этот раз Сергей «находит» свою мать именно в ее исчезнувшей фигуре, так и не дождавшейся возвращения своего сына домой. Здесь мы должны вспомнить, что, хотя между историей Сергея о шапке, которая произошла в начале воины, и послевоенной историей Марии Максимовны о шубе существует временной разрыв, случай с шапкой и изначальная – «трофейная» –кража шубы хронологически неявно совпадают. Кража, которую совершил Павел Антонович, и Сергеева утрата, его амнезия, оказываются взаимосвязаны. Фантазируя о Пане, Сергей устанавливает связь:

Я ее сын. Паня – моя мать, это решено, чтоб вы знали. А зачем он снял шубу с крючка? Эта шуба – Паниного мужа, это он должен был дойти, доползти, протянуть к крючку обгорелую руку – нет, не взял бы, побрезговал. А вы, ясновельможный пане, не побрезговали. А я женат на вашей дочери. Пал Антоныч мой отец. Иначе зачем он мучает меня пропавшей шубой .... (100)

 

В результате причудливой логики, Павел Антонович становится отцом Сергея именно потому, что он украл шубу.

 В итоге Сергей действительно становится «наследником» дела покойного Павла Антоновича, который «в двадцатые-тридцатые годы боролся с чумой – и побеждал». (96) Как и в других рассказах Толстой, где все, связанное с медициной окружено негативными ассоциациями,14 профессия Павла Антоновича содержит определенную аллюзию на правительственные чистки – «борьбы с чумой» – и преследования подозрительных личностей и групп в те годы. Войдя в семью Павла Антоновича и пользуясь плодами его трудов, Сергей становится его законным преемником:

Крепко взявшись за руки, цепь предков уходит вглуб, погружаясь в темный студень времени. Становись к нам, безымянный, присоединяйся! Отыщи свое звено в цепи! Павел Антоныч, Антон Феликсович, Феликс Казимирович. Ты наш наследник, ты валялся на нашей кровати, любил Леночку, ты не моргнув глазом ел наши булочки – каждая изюминка в них вырвана нами у домашних, бродячих, чердачных; для тебя мы кашляли страшной мокротой, вздувались бубонами, для тебя заражали верблюдов, плевавших нам в лицо, -- не отмараешься от нас. Мы построили тебе, безымянному, чистенькому, дом, очаг, кухню, коридор, спальню, закут, зажгли лампы и расставили книги. Мы наказали поднявших руку на наше имущество. (100-101)

Лишенный своей настоящей родословной, Сергей принимает ее суррогат, так же, как когда-то принял новое имя в детском доме. Подмена, вызванная амнезией, достигает апогея в конце рассказа, когда Сергей «заменяет» Павла Антоновича: «Сережа, как громко вы кричите! Вылитый Павел Антоныч» (101),– становясь отцом мальчика по имени Антоша.

 Можно предположить, что, отвечая на утверждение Достоевского о гоголевской «Шинели», Толстая предъявляет иск официальной советской культуре, обвиняя ее – в лице Павла Антоновича – в «воровстве» гоголевской «Шинели», в «хищении» легитимизирующих мифов династической непрерывности русской классической литературы путем лишения памяти,  разрушения культурной целостности.

 В этом контексте суррогатная родословная, которую принимает Сергей, сменяя на посту Павла Антоновича, не кажется ни случайной, ни фантастической. «Казимир» наводит на мысль о Казимире Малевиче, представителе модернистской традиции, которую позднее присвоил социалистический реализм. Не менее значимое имя «Феликс» заставляет думать о Феликсе Дзержинском, первом главе ВЧК. В свою очередь, Павел Антонович – это, по сути дела, инверсия имени Антон Павлович (Чехов). Толстая, таким образом, по-видимому, увязывает радикальный артистический авангард с тоталитарным государством, которое в свою очередь «присвоило» Чехова, назначив его предвестником социалистического реализма.

Более того, и сам «безымянный» в генеалогической цепи, символизирующий разрыв в традиции, становится отцом Антоши,– мальчика, чье имя наводит на мысль не столько о самом Чехове, сколько о его раннем псевдониме – Антоша Чехонте. Цепь обманов и подмен замыкается в конце рассказа:

Спи спокойно, сынок, уж ты-то ни в чем не повинен. Чумные кладбища засыпаны известью, степные маки навевают сладкие сны, верблюды заперты в зоопарках, теплые листья шелестят над твоей головой – о чем? Не все ли тебе равно! (101)

 Bouis traХотя Антоша ни в чем не виноват, его статус законного наследника незаконной родословной – или незаконного наследника законной родословной – остается двусмысленным. Положение, в котором оказался Сергей, это – пародия на положение Эдипа, а точнее, инверсия этого положения. Если Эдип, став жертвой чужого вымысла о своем происхождении, заменяет отца и вступает в кровосмесительную связь со своей матерью, то Сергей сам ввергает себя в кровосмесительные отношения с матерью/женой/дочерью, выдумывая свою родословную. И если раскрытие тайны происхождения Эдипа оказывается в состоянии лишь обнажить его трагедию, то восстановление подлинной родословной Сергея, его имени и происхождения могло бы возвестить восстановление естественного порядка. Но, увы, родословная и имя безвозвратно утрачены.

 Как следует из рассказа, официальная советская культура во многом строилась на скрытии пробелов: присвоив дореволюционное «реалистическое» наследие, сталинская культура и ее наследники замаскировали разрыв традиции и культурную амнезию ложной родословной. В этом свете произведения Толстой не столько восстанавливают утраченное прошлое, заполняя то, что Горбачев называл «белыми пятнами», сколько обнажают, реабилитируют и исследуют последствия этих пробелов.

 Возвращая субъективность в литературу, Толстая вносит в нее разрыв между внутренним «я» и внешним миром, между идеалами и разъедающим их течением времени, между памятью и утратой, между текстом и тем, что за ним стоит, между словом и объектом, отделёнными друг от друга субъективностью. Главное же – последствием этих разрывов между словом и референтом, между именем и объектом становятся корыстные подмены, ставящие под угрозу саму возможность повествования нации.

Рассказ Толстой, таким образом, обнажает те принципы, которые легли в основу генеалогической риторики и ее собственных публичных заявлений,  и заявлений ее критиков и сторонников. Те самые принципы, которые вновь и вновь заставляют возвращаться к сложному переплетению кровного родства и метафоры, биологических и выдуманных родословных. Наличие «пробела» – недостающего звена в цепи предков, – отмеченного Толстой в рассказе «Спи спокойно, сынок», говорит и еще об одном – о разрыве того, что Фердинанд де Соссюр называл «цепочкой означающих».15 В мифологии русской культуры, начиная с Пушкина, прародителя русской национальной традиции, задачей писателя было сохранение целостности языка как средства, связующего нацию. И разрыв генеалогии, который описывает Толстая, несет в себе угрозу русскому лингвистическому сообществу, готовя почву для замены старых, дискредитировавших себя генеалогических ценностей, новыми.

 Генеалогия, таким образом, как следует из неуклюжих нападок Бушина на Толстую, становится инструментом легитимации нации, инструментом, позволяющим определять границу национального сообщества. Несложно понять, почему семья Толстых с ее сложным классовым и творческим наследием, и сама яркая фигура Татьяны Толстой, стали камнем преткновения в спорах оfvyt____________________________________________________________________________________________________________________________ сама  Толстаоны  по ту и эту сторону  :_______________________________________________________________________________________

о легитимности русской национальной семьи. И вполне справедливо, что именно Татьяна Толстая стала самым красноречивым автором повествования о нации, повествования, ставшего рассказом о дедах и сестрах.Bouis trans

* Перевод с англ. Вл. Непомнящего.

2 Несмотря на антифеминистские заявления Толстой (она не хочет, чтобы ее произведения относили к так называемой «женской прозе», и считает, что женщине больше подходит роль редактора, ученого или критика, а не писателя), ее литературные предки по женской линии ей явно важны. В настоящее время она пишет роман о своей бабушке. О высказываниях Толстой по поводу женской прозы, упомянутой выше, см.: Московские новости, 22 февраля 1987 г. Об агрессивных нападках Толстой на феминизм см.: Moscow News, no. 38 (1989), 13,  а также New York Review of Books 31 May 1990, 3-7.

3 Цит. по переводу стенограммы моего неопубликованного интервью с Толстой в феврале 1990 года в Москве. В дальнейшем «интервью 1990 года с автором».

4 Цитата по неопубликованной рукописи в переводе Джейми Гэмбрелл. На встрече с читателями, состоявшейся 18 апреля 1998 г. в Москве, Толстая также назвала своего деда жертвой сталинизма. Об этой встрече писала эмигрантская газета «Панорама». Рассуждая об Алексее Толстом, Татьяна Толстая заявила, что считает необходимой публикацию всех его произведений во имя сохранения «наследственности» Панорама», 3-10 ноября 1989 г). В интервью, данном Тамаре Алаговой и Нине Ефимовой, Толстая также говорит о своем «complicated attitude» («сложном отношении») к деду (Интервью с Татьяной Толстой 1993, 49). Свое глубокое знание жизни и творчества деда Толстая демонстрирует в работе об Алексее Толстом, напечатанной вскоре после публикации ее первого рассказа. (Толстая 1983, 171-188)

     Весьма любопытно отметить, что невысокая оценка Толстой литературного творчества своих деда и бабушек, которая считает их «слабыми» писателями, а также тот факт, что писательство пропустило поколение ее родителей, находят отражение в мотиве, наиболее выразительно звучащем в повестях Толстой «Петерс» и «Вышел месяц из тумана». Герои этих повестей осиротели или брошены родителями, и их воспитывают дед и бабка, чьи устаревшие и ограниченные ценности преследуют внуков в зрелом возрасте, не давая им возможности выразить себя сексуально и вербально.   

5 Интересно, что это высказывание Толстой следует сразу же за ее рассуждениями о ее генетической связи с Алексеем Толстым, цитируемыми выше и взятыми из того же интервью.

6 Петр Дмитриевич Боборыкин (1836-1921) был плодовитым писателем, чье имя, как отмечает К. Николас Ли, стало синонимом второсортной литературы: «Боборыкин был весьма культурным человеком, полиглотом, лектором, учителем, литературным и театральным историком и критиком, фельетонистом, журналистом, мемуаристом, автором более чем 100 томов. Его неумеренная плодовитость нашла отражение в слове боборыкать, что означает «писать плохо на злободневные темы». На протяжении шести десятилетий в более чем тридцати пьесах, в нескольких десятках романов и бесчленных рассказах описывал течения в русской социальной и интеллектуальной жизни. Главным образом его помнят как романиста». (Terras 1985, 57).

7  О роли писателей-русофилов в Союзе писателей см. Nepomnyashchy (1994, 131-151).

8 Далее номера страниц этой статьи будут указаны в скобках.point out also that, like many polemicists of the time, he ends by talking about the limits of glasnost, accusing Tolstaya of slander, this was popular ploy at time, that no one was keeping anyone from criticizing anyone (here particularly Belov), but had to be done right, shouldn't publish private letters in public 

9  Так же, как многие консервативные критики того времени, Бушин считает себя поборником гласности – и в одном месте своей статьи (185) в доказательство своих аргументов даже цитирует Горбачева, – но требует провести границу между клеветой и критикой, границу, которая встанет на защиту «принципа, утвердившегося в русской литературе со времен Белинского: 'критика не есть брань, а брань не есть критика'». (185) Бушин обвиняет Толстую – которая, по его словам, «считает себя “борцом со старым”» (185) – в клевете на Белова и заодно в нарушении традиции Белинского. Весьма показательно, что Бушин сравнивает публикацию критики Толстой  в адрес Белова с публикацией личных писем и советует не выносить мусор из избы.

10 В недавней диатрибе в адрес Толстой автор неоднократно называет ее «графиней», тем самым высмеивая поведение и ценности писательницы и ее якобы псевдоинтеллектуального и интеллигентского рода, в том числе и самого Льва Николаевича Толстого. См.: Андреев (2002).

11 В одном из своих интервью Толстая еще яснее изложила свою концепцию искусственно прерванной традиции. В первом интервью она сказала: «В 20-е годы открытия росли как грибы в грибной год. Но открывателей остановили, и никто не остался. Теперь мы откапываем эти открытия. Мы должны вернуться туда, где нашу литературу повернули в сторону» (Московские новости 1990, №26, 14).

12 Далее номера страниц этого издания будут указаны в скобках.

13 В этой связи интересно отметить, что Войнович в рассказе «Шапка» пересказывает историю Акакия Акакиевича, сделав своего героя писателем и заменив соответствующий предмет одежды головным убором.

14 См.: рассказы «Чистый лист», «Поэт и муза»,  «Охота на мамонта», и «Пламень небесный» (Толстая 2002).

15 Таким образом, «разорванная» цепь родословной в рассказе Толстой мучительно напоминает троп «потерянного звена», отмечающего разрыв в культурной традиции, который в переживали в Америке африканцы во времена рабства. (См.: Gates 1988, 136).


 

А также другие работы, которые могут Вас заинтересовать

84434. Методические указания: Основы управления персоналом 221 KB
  Целью курсовой работы является дальнейшее углубление и специализация знаний и навыков студентов в управлении персоналом в поэлементном, функциональном и объектном разрезах в условиях практического решения реальных проблем.
84436. МЕТОД РАСЧЕТА ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ДОБАВЛЕННОЙ СТОИМОСТИ (EVA) 56.72 KB
  Управление факторами влияющими на стоимость компании. Это объяснялось тем что существующие до этого времени методы оценки деятельности фирмы уже не могли удовлетворять растущим требованиям менеджеров поскольку не позволяли оценивать деятельность компании в долгосрочном периоде.
84437. БИЗНЕС-ПЛАН ФИРМЫ «ФОТОС» 369.5 KB
  Результатом настоящего проекта будет являться открытие нового фотосалона и реализация фото-продукции и фото-услуг. Данный фотосалон будет выгодно отличаться от конкурентов наличием новейшего оборудования, позволяющем печатать на множестве различных твердых материалов...
84438. Многофункциональные аварийно-спасательные суда 3.63 MB
  Многофункциональное аварийно-спасательное судно - предназначено для борьбы с аварийными разливами нефти и спасательных операций. Его характерной особенностью является «косой» дизайн с асимметричным корпусом и несколькими винторулевыми колонками, что позволяет судну работать на переднем и заднем ходу...
84439. Усилитель звуковых частот (УЗЧ) 1.56 MB
  Усилители низкой частоты наиболее широко применяются для усиления сигналов, несущих звуковую информацию, в этих случаях они называются, также, усилителями звуковой частоты, кроме этого УНЧ используются для усиления информационного сигнала в различных сферах: измерительной технике...
84440. Анализ финансового состояния ООО «ОКОР» 627 KB
  Особо внимание уделяется эффективности использования оборотных средств, так как рациональное оборотных средств влияет на основные показатели хозяйственной деятельности промышленного предприятия: на рост объема производства, снижение себестоимости продукции, повышение рентабельности...
84441. Решение инженерной задачи методами вычислительной математики 459 KB
  В результате выполнения курсовой работы должен появиться навык и умение практического использования полученных знаний для решения некоторых теоретических и практических задач. Результаты сравнения представить в виде таблицы относительных погрешностей решения.