44542

УТОМЛЕННЫЕ СОЛНЦЕМ, УНЕСЕННЫЕ ВЕТРОМ: суррогатное материнство в двух культурах

Научная статья

Социология, социальная работа и статистика

Этимология подтверждает эти отношения не хуже психоанализа: английское “mmmy†очевидно происходит от “mm†но русское няня которое кажется ни на что не похожим симметрично дядьке. РОДСТВО КРОВНОЕ И МОЛОЧНОЕ Романтизация Mmmy и няни в американской и русской культурах накладывалась на экономическую и сексуальную эксплуатацию обычную для обществ столь стратифицированных в сословных расовых и гендерных измерениях. Американская Mmmy чаще всего соединяла обе эти роли. Хотя в литературе и фильмах Mmmy чаще всего изображалась полной...

Русский

2013-11-12

264 KB

2 чел.

ЭЛИЗАБЕТ Р. МУР, АЛЕКСАНДР ЭТКИНД

УТОМЛЕННЫЕ СОЛНЦЕМ, УНЕСЕННЫЕ ВЕТРОМ:

суррогатное материнство в двух культурах

Среди множества институтов ранней социализации, которые известны исторической антропологии, один, очень известный, не подвергался сравнительному анализу. Это –русские няни и их аналог на американском Юге, mammies. Хотя они редко удостаивались внимания историков и не сравнивались между собой, культурная память обоих обществ богата воспоминаниями о них. Очевидно, что такого рода суррогатные родители –кормилицы, дядьки, воспитательницы, наставники и пр. –существовали во множестве исторических обществ; но, похоже, что только в России (и других славянских странах) и в Америке они приобрели статус достопримечательностей национального значения.2 

Наряду с вопросами о том, какое влияние оказывали няни на детей и родителей и какие функции няни выполняли в своих обществах, важны и вопросы о том, как формировались позднейшие –реальные или мифические –представления о нянях, и какие функции эти представления выполняли в обществах. В настоящей статье коротко, но в разных перспективах –сравнительной, психоаналитической и историографической –рассматриваются сходства и различия между институтами суррогатного материнства в России и США, а также между механизмами культурной памяти об этих институтах.

РАСА И СОСЛОВИЕ

Исторические сравнения между Россией и Америкой, ныне обретающие определенную популярность, обычно сосредотачивались на более общих явлениях: параллелях в развитии, практиках и отмене рабовладения в обеих странах (Kolchin 1987; Ruttenburg 1992; Миронов 1999; Peterson 2000); сходстве геополитической категории фронтьера (Bassin 1993); контрастных отношениях с европейской традицией и сходных ощущениях белого пятна, культурного вакуума внутри собственной территории (Эткинд 2001, гл. 1). Подобные сравнения создают фон, необходимый для сопоставления более частных, но не менее интересных явлений, таких как няни. Это были женщины  подневольного труда, которые, как правило, являлись частной собственностью своих владельцев. Нянь и mammies можно было бы назвать профессионалками, если бы в этих случаях вообще можно было бы говорить о профессиях. Они по службе выполняли интимные, эмоциональные, индивидуализированные роли, предоставляя родительскую любовь, ласку и воспитание –блага, которые так же не поддаются профессионализации, как и всякие другие виды любви. Няня –пpофессионал в деле воспитания, подобно пpоститутке в деле секса. Но уподобить няню проститутке можно, лишь учитывая существенную разницу, которая и подлежит исследованию. Если суррогатная любовь всегда подлежала моральному осуждению, то суррогатное родительство таковому не подлежало, –иногда же, напротив, прославлялось и воспевалось.

Социальная дистанция между нянями и их хозяевами была огромной. Это была самая большая дистанция, которая только существовала в обоих обществах. В Америке то была разница рас, в России –разница сословий. Соответствующей была и культурная разница. Хозяева, то есть родители подопечного ребенка, принадлежали к культурной элите своих обществ. Они были грамотны и начитаны, получали систематическое образование, жили в домах классической архитектуры и сознательно подражали античным рабовладельцам. Отцы служили своим государствам в качестве офицеров, чиновников, деятелей местного самоуправления, товаропроизводителей и налогоплательщиков. Матери управляли домашним хозяйством, дирижируя немалым персоналом, работавшим в доме и на плантациях, читали французские романы, вели коммерческие дела и светскую жизнь. Родители стремились воспитать своих детей достойными членами того общества, к которому принадлежали сами. Для этого надо было дать детям наилучшее образование в соответствии с имеющимися средствами. Но в обоих обществах о детях высших классов долго, часто вплоть до пубертата, заботились женщины из низших классов.

Рабовладельческие общества Нового Времени характеризовались легитимным насилием господ в отношении рабов и, соответственно, предельно большими различиями между доходами наиболее и наименее обеспеченных групп. Сама возможность подмены  родительства формировалась этими экономико-правовыми механизмами. Вне экономического принуждения существование института нянь может быть оправдано лишь наличием очень больших различий между доходами. В рабовладельческих обществах важнейшим фактом жизни няни или mammies являлась ее несвобода. Няни и mammies равным образом находились в статусе рабынь, не имевших права на выбор занятий, не правоспособных к контрактным отношениям, подверженных законным телесным наказаниям.

Однако жизненные условия дворовых обычно бывали лучше, чем у аграрных рабов (в России -  барщинных или оброчных крестьян). Вероятно, эта разница была меньше среди черных рабов, которые обычно жили, как и домовые слуги, в непосредственной близости от господского дома. Многочисленные дворовые были в непрерывном общении с господами, в то время, как в русских поместьях многие крестьяне вели собственные хозяйства, отдавая господину положенный оброк и более с ним не пересекаясь. Такая ситуация усиливала разницу между дворовыми и аграрными рабами. Не угодившие своим господам горничные, повара, кучера или няни могли подвергнуться высылке «в деревню» или «на плантацию», что воспринималось крепостными как худшее из наказаний.

В сообществах рабов были свои иерархии. Не приходится сомневаться в том, что такой род занятий, как уход за господскими детьми, имел сравнительно высокий статус, обеспечивал высокий уровень жизни и нечто вроде личной неприкосновенности. Он приближал к господам, но защищал от обычных злоупотреблений. В силу личного характера взаимоотношений с господскими детьми, наказание или смена няни оказывались более затруднительными делами, чем наказание или смена прачки или кучера. В этом плане со статусом няни мог сравниться лишь статус приказчика (а также тех, кто был вовлечен в морально предосудительные занятия, связанные с сексуальным обслуживание господ). Несомненно, няни и mammies имели сильную мотивацию к тому, чтобы играть свои роли хорошо, то есть в соответствии с представлениями господ и в пределах собственных возможностей. Многие наблюдатели крепостного права констатировали, что «моральное разложение» дворовых –результат несвободы и, как полагали критики, тлетворного общения с господами –был более высоким, чем у пахотных крестьян.

В России нянями были крепостные крестьянки, расово не отличавшиеся от своих хозяев, но отделенные от них юридической, экономической, социальной и культурной дистанциями. В Америке это были «чернокожие» рабыни; различие рас определяло все прочие виды различий между mammies и их хозяевами. В крепостной России отсутствовали расовые различия, имевшие определяющее значение на американском Юге.

Гипотеза, следующая из сопоставления двух рабовладельческих обществ Нового Времени, состоит в том, что раса не имела того уникального конституирующего значения, которое ей часто придается. В американском случае многие поколения межрасовых контактов создали цветовой спектр такой пестроты и сложности, что уже накануне Гражданской войны с ним не могли справиться ни юридические, ни обыденные системы категоризаций. По мере того, как «раса» становилась культурным, а не биологическим признаком, увеличивалось значение других,–помимо цвета кожи –признаков «расы».  Для различения между господами и рабами нужны стабильные маркеры, и если цвет кожи не выполнял такую функцию, то ее могли выполнять признаки, созданные не природой, а культурой.

В сравнительной перспективе мы видим, что функции расы в России до определенного времени успешно замещались сословием как правовым институтом.3 Сословная принадлежность определяла габитусы как совокупности культурно-телесных маркеров, являвшихся одновременно и признаками, и следствиями правового статуса. Это одежда, способ бритья, форма прически, фонетика речи, выбор словаря, способ передвижения и многое другое.4 Параллельно развивались и более сложные конструкции идентичности, формулировавшиеся в морально-психологических терминах. Доминирующие группы описывали расовую/сословную идентичность раба/крепостного в таких терминах, как «лень» и «трудолюбие», «невинность» и «хитрость», «простота» и «интуитивность», «развратность» или «асексуальность» и, наконец, «близость» к природе, к животным, к земле, к святости.

Как в любых других случаях, уверенность в социальном порядке обеспечивалась стабильностью социальных классификаций и, соответственно, надежностью индивидуальных идентификаций. Наоборот, чувство растущей неустойчивости классификаций порождало социальную тревогу. Расовые различия с большей легкостью воспринимались как природные и вечные, –данные, а не созданные; отсутствие таких различий, как цвет кожи, который нельзя смыть или сбрить, порождало большую тревогу в российском случае в сравнении с американским. Но и борода играла свою роль. Историю русского народничества, прошедшую под бакунинским лозунгом «Нам надо не учить народ, нам надо учиться у народа», можно проследить по росту бород среди мужчин высших классов во второй половине 19-го века. Легко предположить, что классификационная тревога была выше в отношении женщин, которых природа или император не снабдили столь однозначным маркером, как борода. Соответственно, более жесткими были регуляции других параметров габитуса, таких как одежда, манеры, мода, речь. Насколько отличными были образы жизни дворянки и крестьянки, их финансовые состояния, культурные миры, идейные воззрения, круги чтения, сексуальные нормы и т.д. –настолько же, или еще более, различными были их тела, голоса и лица.

ПРОПАСТЬ И МОСТЫ

Несмотря на удаленность дворян от народа и плантаторов от рабов, их жизненные миры систематически пересекались в нескольких планах. Во-первых, это местная экономика, в которой подневольный труд более или менее плотно контролировался хозяевами. Естественно, чем богаче хозяин и чем больше у него рабов, тем выше социальная пирамида, отделявшая хозяина от рабов посредством надсмотрщиков и управляющих, подневольных или вольных. Управление экономическим хозяйством воспринималось как мужское дело. Хотя хозяйки и в России, и в Америке часто играли большую роль в экономическом управлении, такие ситуации рассматривались как нарушения гендерного порядка.

Во-вторых, это домашнее хозяйство, где работа более или менее многочисленного персонала, мужского и женского –горничных, кухарок, прачек, садовников, портных и т.д. –в основном, направлялась женщинами. В обеих рабовладельческих культурах, крепостные/рабы подразделялись на две категории –пахотных крестьян/полевые рабы (field slaves) и дворовых/домашние рабы (domestic slaves). Русский и американский опыт существенно отличались друг от друга. Владения русских помещиков были на порядок более населенными, чем владения американских рабовладельцев; соответственно, на порядок меньше людей работало в доме. Количество домашних слуг южного плантатора исчислялось единицами или –у самых богатых –десятками; количество дворовых у помещика –десятками и сотнями. По общему мнению, разделявшемуся в обеих культурах, интенсивность личного (бытового, культурного, сексуального и т.д.) взаимодействия между хозяевами и домашними слугами была существенно выше, чем интенсивность такого общения между хозяевами и аграрными работниками.

В-третьих, это воспитание детей. Особенностью двух рабовладельческих обществ Нового Времени было то, что рабам доверялась функция ранней социализации господ. Это определяет парадоксальную необычность нянь и mammies, существование которых противоречит современным представлениям о воспитании и господстве. Именно в тех обществах, которые создавали самые значительные культурные дистанции,  воспитание господ доверялось рабыням.  

Современная наука верит, что ранняя социализация есть важнейший механизм передачи культурной традиции. Габитус формируется с детства. Дети –родители взрослых. Более глубокие, сущностно важные формы поведения формируются в более раннем возрасте. Руссо, Фрейд, Бурдье и другие творцы современного знания о человеке выводили черты взрослого из особенностей его детства, более или менее раннего. Эта мудрость, однако,  проблематизируется обоими рассматриваемыми случаями. В свете современного понимания детства, тот факт, что в рабовладельческих обществах Нового Времени рабыни осуществляли раннюю социализацию господ, может означать, что:

1. современная презумпция культурной значимости ранней социализации неверна (по крайней мере, для этих обществ), и что важные процессы формирования гражданина и господина начинаются с подросткового возраста: идея культурной нейтральности детства, которой педагогические практики придерживались вплоть до начала буржуазной эпохи.5

2. самые глубокие культурные ценности в обоих обществах были связаны не с социальными и расовыми иерархиями, которым учили господ в пубертате, но с чувствами любви и расово-классового союза: консервативно-сентиментальная идея, характерная для идеологов этих обществ.

. рассматриваемые механизмы ранней социализации были дисфункциональны и, соответственно, внесли свой вклад в саморазрушение и гибель обществ, в которых они были приняты: идея связи между нянями и революциями, кажется, пока еще не высказывалась.  

В соответствии с идеей культурной нейтральности детства, функции нянь и mammies формулировались в биологических терминах –как поддержание здоровья, сытости и безопасности ребенка. В одних случаях, няни и mammies сами были кормилицами, что требовало наличия у них собственного ребенка того же возраста, что их подопечный. В других случаях –в России, похоже, это бывало чаще –роли кормилицы и няни последовательно обеспечивались разными женщинами. Но кормление питомца никогда не было единственной задачей этих заместительниц матерей; дисциплинирование ребенка тоже было их миссией. Как мы увидим, наряду с оральным удовлетворением и обучением анальной дисциплине, няни были ответственны и за предотвращение генитальных грехов, начиная с мастурбации. По сути, все функции, исполнение которых классический психоанализ буржуазной эпохи возлагал на родителей, в рабовладельческих культурах Нового Времени выполнялись не родителями, но нянями. С одной стороны, это наблюдение обогащает наше понимание того, как работали механизмы социализации в обществах, которые непосредственно предшествовали современным. С другой стороны, оно ограничивает или уточняет способы применения психоанализа к не современным, не капиталистическим или не вполне капиталистическим обществам.

В силу полного отсутствия образования, суррогатные матери могли передать своим питомцам исключительно свою собственную, то есть народную, культуру. Благополучно выведя ребенка из «культурно нейтрального» детства, няни и mammies передавали его другим институтам социализации. Мальчиков передавали под наблюдение мужчин-«дядек» примерно в том возрасте, в котором мы сегодня отдаем детей в школу. С этого момента начинался этап воспитания, который можно считать собственно «социализацией», то есть приобщение к специфическим ценностям своего общества. Так, герой «Капитанской дочки» под надзором «дядьки» научился русской грамоте и еще «мог очень здраво судить о свойствах борзого кобеля», но, начиная с 12 лет, учил иностранные языки и науки с помощью французского парикмахера. Как это и описано Пушкиным, русские дядьки следовали за няньками и предшествовали учителям, на которых возлагались более специальные функции и которые часто были иностранцами.

В дворянской России дядьки были систематически развитым институтом мужской социализации; на американском Юге взрослые черные мужчины иногда выполняли сходную роль, которая, однако, была необязательной. В подростковом возрасте мальчиков отсылали в специализированные военные или гражданские учебные заведения или прямо на службу. Девочки обучались в домашних условиях, иногда с помощью профессиональных учителей, приезжих из заграницы или из столиц. Переменной величиной было участие господ в воспитании собственных детей. В одних семьях няни и дядьки были на ролях технических помощников, в других семьях дети видели своих биологических родителей несколько раз в жизни. Так российская и американская рабовладельческие культуры воспроизводили свои элиты.

Когда дети вырастали, няни оставались в доме и тихо старели, пользуясь доверием и покровительством господских дочерей и, вероятно, не подозревая о романтической тоске, которую вдалеке от них испытывали господские сыновья. В психологическом плане понятно и законосообразно, что, выполняя свои профессиональные роли, няни и дядьки рождали в своих малолетних питомцах глубокие, страстные и долгоживущие чувства. Эти чувства к суррогатным родителям можно вполне строгим способом определить с помощью психоаналитического понятия переноса (transference).

Как известно, понятие «перенос» обозначает особенный комплекс чувств, который пациент испытывает в отношении своего терапевта. По мнению основателя психоанализа и поколений его последователей, на эти чувства «переносятся» более ранние переживания, которые сформировались в раннем детстве в отношении родителей. Психоаналитик вызывает «перенос» не в силу своего желания или каких-либо методов, но благодаря самой профессиональной роли, частично возвращающей пациента в зависимое, детское положение. Так же и няни вызывали любовь и –после расставания с ними –тоску не в силу своих особых качеств, но в силу возраста их питомцев и своей профессиональной роли. В психоанализе взрослого человека перенос осуществляется от биологического родителя на его профессионального заместителя. В случае нянь и mammies перенос осуществлялся от самых первых, пре-  и постнатальных отношений к матери на предоставленный ребенку живой суррогат, кормилицу и няню.

Эмоциональная сфера дворянина и рабовладельца формировалась в этих трансферентных, собственно культурных отношениях с нянями и дядьками больше, чем в первичных, биологических отношениях с матерями и отцами. Пpофессиональная и монопольная опека нянь была более эффективна, чем контроль занятых своими делами и несогласных дpуг с дpугом pодителей.6 Разумеется, участие последних в воспитании детей оказывало свое влияние на этот процесс. Степень этого влияния определялась временем, которое дети и родители проводили другом с другом и при этом отдельно от нянек. Во многих случаях дети (особенно дочери) мало знали матерей в детстве, но сближались с родителями по мере созревания. На этой фазе перенос приобретал обратный характер. Те чувства, которые первично сформировались в отношении нянь, вторично обращались на матерей, а затем, уже третично, на половых партнеров.

Этимология подтверждает эти отношения не хуже психоанализа: английское “mammy” очевидно происходит от mama”, но русское «няня», которое кажется ни на что не похожим, симметрично «дядьке». Словарь дает два этимологических ряда для слова «няня» (Фасмер 1987, 3:94). Один восходит к болгарскому «неня», что означает «сестра матери». Другой восходит к финскому «nдnni», что значит «сосок (груди)». Хотя русское слово «няня» более специфично, чем американское «мammy», и русский, и  американский термин, используемый для обозначения суррогатных матерей, отличается большей спецификой по сравнению с понятиями, использованными для обозначения суррогатных отцов, которых и в России, и в Америке называли “дядя/uncle”. Наверно, развитие особых словообразований отражает большую древность соответствующих практик.

Сближение суррогатного и реального материнства, очевидное в этих этимологиях, отражало лишь точку зрения ребенка, который употреблял эти ласковые слова. С точки зрения взрослых, самым важным механизмом социализации в этих аристократических обществах было наследование статуса и имущества, которое, по возможности, точно соответствовало биологическому родительству, но никак не отражало педагогические практики и культурные влияния. Различие между мамами и нянями, между отцами и дядьками было столь же велико, как различие между расами в одном обществе и между сословиями -  в другом. Однако детское восприятие не всегда следовало за взрослым.

ДОБРЫЕ СТАРУШКИ

В контексте психоаналитической теории нелегко объяснить, что произошло с Эдиповым комплексом, когда целое сословие мужчин получало свой первичный опыт не с биологической, а с суррогатной матерью, которая обычно не была сексуально или символически связана с биологическим отцом. Стаpчески бесполая, няня лишена как эpотической пpивлекательности матеpи, так и отцовского либидо, стимулиpующего pост и вызывающего к соpевнованию. Она может дать pебенку только одно, но это она делает надежно и эффективно: пpиобщение его к ценностям тpадиционной культуpы. Кого хотеть, от кого освобождаться, за кого и с кем боpоться мальчику, окpуженному неотступной няниной опекой и ее же стаpческой плотью? Эрик Эриксон в своей психобиографии Максима Горького обобщил это явление как «диффузию матеpинства», которая пpедохpаняет pебенка от «исключительности матеpинской фиксации» и дает ему целый pепеpтуаp суррогатных образов, –нянь, бабушек, теток, соседок и пp. Это делает миp «более надежным домом, так как матеpинство не зависит в этом случае от уязвимых человеческих отношений, но pазлито в самой атмосфеpе» (Erikson 1950, 325). С другой стороны, когда матеpинство не индивидуализиpовано, отцовства вовсе не существует; если степени матеpинства pазлиты в атмосфеpе, то отцовство не более чем символ.

Все изложенное выше русскому читателю знакомо по Пушкину, а американскому –по Фолкнеру; мы приведем еще и примеры из Фрейда. У Пушкина мы почти неизменно видим его молодых героев в сопровождении суррогатных родителей. Социальное благополучие героев и героинь зависит от их отношений с родителями, но их эмоциональная жизнь развивается иначе; на нее влияют не родители, но няни и дядьки. В «Онегине» Татьяна делится своими чувствами только с няней; она появляется в тексте именно тогда, когда «тоска любви Татьяну гонит». Кто знает, к какому из способов утоления желания прибегла бы в ту ночь Татьяна; но, похоже, она до сих пор спит в своей комнате  одна. «Что, Таня, что с тобой?» –заботливо спрашивает няня. Она всегда поучала и продолжает поучать, исключительно на фольклорном материале «старинных былей, небылиц про злых духов и про девиц». Эта вампирская тема в ее применении к Онегину –самая актуальная для Татьяны. Британская готическая литература, с помощью которой она переживает свою влюбленность, отлично ложилась на русские народные небылицы; но если для нас более понятна первая, для Татьяны –и, вероятно, ее создателя –все было наоборот. Именно сказочными, воспринятыми в детстве образцами определялся позднейший интерес к мотивам и формам высокой культуры. Ирония истории заключается в том, что сами эти народные «примитивы» часто оказывались репликами высоких жанров.

Татьяна доверяет няне, но ей хочется жизненных, а не символических примеров любви. На ее прямой вопрос следует знаменитый ответ: «И полно, Таня! В эти лета Мы не слыхали про любовь», –терапевтическая ошибка, уходящая от проблемы и не помогающая Татьяне. Няне приходится сменить дискурсивные методы на магические; но крещение девушки «дряхлой рукой» помогает еще меньше. Татьяна просит оставить ее наедине с ее любовью, но старушка остается рядом, –олицетворение неусыпного контроля, которому подвергались дворянские дети.

Татьяна, рассказывает нам всеведущий автор, была «русская душою, сама не зная почему». Ответ дан читателю: душу Татьяны, в отличие от тела, создала няня. Следуя обычаям «простонародной старины» и «совету няни», Татьяна даже собиралась ворожить в баньке, чтобы заполучить Онегина магическими средствами. Но это уж слишком, признается автор; такому испытанию он не подвергнет ни героиню, ни читателя. Взамен Татьяна видит свой сон, и его она толкует не с помощью няни, но с помощью книги. Замещение ритуала сном, а сна –интерпретацией –процессы, характерные для истории религии и для лечения истерии. На наших глазах Татьяна освобождается от няниного контроля («Что нужды мне в твоем уме?») и, более того, сама использует няню как слепой инструмент своего желания. Неграмотная няня передает Онегину любовное письмо своей воспитанницы: сюжетная насмешка над своеобразным институтом, столь интересующим автора. Но в последнем своем монологе Татьяна вновь вспомнит свою няню.

Сходная ситуация складывается и в ином гендерном контексте –между великовозрастным Гриневым и его «дядькой». Савельич –это бывший псарь, которому в случае плохого поведения Гринева грозит опасность стать свинопасом. Сопровождая Гринева, заботясь о его здоровье, одежде и деньгах, хитростью или силой ограждая его от излишеств молодости, называя его «дитем» и неустанно укоряя, Савельич участвует почти в каждой сцене «Капитанской дочки». Его ведет здравый смысл и народная мудрость; он  то спасает Гриневу жизнь, то подвергает ее еще большей опасности. Он больше похож на Санчо-Пансу, чем Гринев похож на Дон-Кихота. Несмотря на то, что в обоих пушкинских исследованиях того, что делало русских дворян обоего пола «русскими душой», воспитанники предстают практически взрослыми, их суррогатные родители действуют в полную силу. Вряд ли такой порядок был характерен для многих; скорее, мы имеем дело с гиперболами, предназначенными показать предмет в развернутом, вполне проявленном виде.

К такому преувеличению или, по крайней мере, смещению Пушкин прибегает и в литературной истории собственной жизни и, соответственно, собственной няни. В известных стихах Пушкин воспел няню, Арину Родионовну Яковлеву, которая, впрочем,  воспитывала его сестру. Стихи оживали в воспоминаниях близких и слуг. По воспоминаниям кучера, взрослый Пушкин звал Арину Родионовну «мамой», объясняя: «не то мать, что родила, а то мать, что своим молоком вскормила» (Парфенов 1998, 1:434).

Историкам известно, что до 12 лет Пушкин имел другую «мамку», Ульяну Яковлевну; но поэт, как, впрочем, и его кучер, имеет право на вымысел. С Ариной Родионовной поэт сблизился, будучи уже взрослым и, следовательно, осуществляя вполне свободный выбор партнера по общению. В стихах, посвященных няне, поэт строил систематический ряд тропов, подчеркивающих ее асексуальность, и, одновременно, рассказывающий о ней как о единственной подруге: чтобы ни думал читатель о развлечениях автора, невинность «доброй старушки» работала в виде минус-приема. Пушкин умолчал о своем дядьке, Никите Козлове, который был неразлучен со своим господином с детства, сопровождал его во всех странствиях, наверно не раз спасал его, как Савельич, и, в конце концов, положил в могилу.

За прошедшие без малого два века биографы не уставали рассказывать, какую огромную роль играли сказки и песни Арины Родионовны в творчестве Пушкина. Но стоит помнить и об обратной стороне дела: популярность «высокой», дворянской поэзии спускалась «вниз», в переднюю и девичью. В доме «процветала поэзия до такой степени, что и в передней Пушкиных поклонялись музе доморощенные стихотворцы из многочисленной дворни обоего пола»; в пример приводят пушкинского дядьку, который «состряпал нечто вроде баллады, переделанной им из сказок», и запечатлел ее в «безграмотной рукописи» с картинками. 7 Культурная гибридизация шла в обе стороны, –сверху вниз в отношениях Александра  Пушкина с Козловым, снизу вверх в отношениях Александра Пушкина с Яковлевой. Народническая память русской культурной истории запечатлела только одно из этих движений.

В самом подробном психологическом исследовании русского дворянина из имеющихся в наличии –клинической истории Сергея Панкеева, написанной Зигмундом Фрейдом, –няне придано первостепенное значение. 8 В раннем детстве Сергея, как оно показано Фрейдом, няня совмещала функции матери и отца. Сергей демонстрирует мастурбацию няне, а она в ответ говорит ему, что у мальчиков, которые так делают, на этом месте возникает рана. Няня рассказывает ему сказки, а он защищает няню от других домашних, которые называют ее ведьмой. Сам он с удовольствием мучит няню и именно ей сообщает, что никогда не женится. Фрейда более интересует роль родителей, но она, скорее, пассивна: мальчик наблюдает первичную сцену в их спальне, разговаривает же с ним, насколько нам известно от Фрейда, в основном, его няня. После этого понятно, что «все девушки, в которых он впоследствии влюблялся, были также прислугой» (Фрейд 1991, 190). Ранние контакты определяли выбор сексуального объекта, и если у многих американских южан предметом их подлинной страсти оказывались девушки «низшей» расы, то у многих русских дворян –девушки низшего сословия.

Фрейд вполне признает влияние русских сказок, которые ему пересказывал Панкеев, на его психосексуальное развитие. В пересказе Фрейда, они выглядят,  как известные ему немецкие, он узнает их и не затрудняется в интерпретации. Действительно, «народные сказки» запечатлели многовековую гибридизацию культур, –западных и восточных, примитивных и профессиональных. Братья Гримм, записавшие их в Пруссии, изучали местные славянские племена и дружили с этнографами, путешествовавшими в Россию (в частности, с самым плодовитым из них, Августом фон Гакстгаузеном). Из их сборников, получивших сказочную популярность в русских переводах, эти сюжеты спускались в глубь народной жизни, чтобы смешаться там с местными преданиями и возродиться в устах новых поколений нянь, а потом еще раз под пером их воспитанников.

Основатель психоанализа с большим удовольствием вдавался в интерпретации этих сказок, потому что у него была собственная славянская няня –Тереза Виттек, чешка и католичка, воспитывавшая его почти до трех лет. Фрейд рассказывал о ней как об пожилой, уродливой, умной крестьянке, которая «очень много рассказывала мне о Боге и аде». В отношениях с няней, а не с матерью, Фрейд видел «первичную причину» своего невроза, и ее он благодарил столь же высокими словами, как –на другом культурном языке –делал это Пушкин: няня

дала мне высокое мнение о моих собственных способностях. ... Если я преуспел в разрешении моей истерии, я должен благодарить память этой старой женщины, которая обеспечила меня в столь раннем возрасте средствами жизни и выживания. Вы знаете, как старая привязанность прорывается снова. (Freud 1954, 219-20). 

Няня регулярно водила мальчика в церковь. В конце концов, она была изгнана из дома за воровство, но некоторые исследователи предполагают, что ее подозревали в намерении подвергнуть маленького Зигмунда тайному крещению. Позднее «старая привязанность» к няне или к институту нянь выразилась в том, что у Анны Фрейд в Вене тоже была няня-католичка.9 

В отношении Панкеева, однако, Фрейд был склонен к более сильным предположениям, чем констатация очевидного в данном случае факта, что няня как объект первого сексуального выбора была важнее матери. Согласно «анализу одного детского невроза», угрозы няни и пассивность родителей вели пациента к латентному гомосексуализму, вытеснение которого сделало его параноиком. Не вдаваясь в обсуждение универсальной справедливости таких спекуляций, приведем еще одно, современное им воплощение: портрет Сергея Дягилева работы Льва Бакста, великолепный образ того же предреволюционного поколения. Знаменитый импресарио, космополит и гомосексуалист, открывший Европе великолепные, вымышленные танцы русского народа, на этом портрете помещен не среди рукоплещущего зала или порхающих танцовщиков. Рядом с ним, мощным и парадно одетым, в углу -  его сморщенная няня.

РОДСТВО КРОВНОЕ И МОЛОЧНОЕ

Романтизация Mammy и няни в американской и русской культурах накладывалась на экономическую и сексуальную эксплуатацию, обычную для обществ, столь стратифицированных в сословных, расовых и гендерных измерениях. Няни предоставляли десексуализированный образ всеприемлющей матери, близкой к природе, почве и мудрости. Такой образ контрастировал с гиперсексуализированным образом бабы или негритянки, чьи легендарные сексуальные аппетиты служили рационализацией куда более тривиальным действиям их владельцев. Такой образ нянь был полезен и биологическим матерям их детей: они освобождались от кормления грудью и прозаической возни с малышами, чтобы с большей готовностью исполнять роли организаторов аристократического досуга и трансцендентных образцов христианской чистоты. Десексуализация основывалась на  различии  между собственно няней, чьи моральные добродетели и воспитательные умения обеспечивались более всего возрастом, и кормилицей, которая должны была быть молодой, цветущей матерью с полной грудью, достаточной для того, чтобы питать помещичьих и, заодно, ее собственных детей. С точки зрения самих подраставших недорослей, няни тоже воплощали контраст между материнской чистотой, строгостью и утешением –и легкодоступной девичьей, где удовлетворение гарантировалась, если только не прерывалось нянями.

Американская Mammy, чаще всего, соединяла обе эти роли. Хотя в литературе и фильмах Mammy чаще всего изображалась полной женщиной среднего возраста или старше и лишенной сексуальной привлекательности, смутные воспоминания о нянях, сохранившиеся в мемуарах белых южан, содержат постоянные ссылки на “suckling at Mammys breast.” Очевидно, что Mammy, способная к лактации, была достаточно молода и сексуально активна, чтобы иметь собственных детей. Кормящая Mammy, в любом случае, предполагает сексуальные лейтмотивы, которые были в основе семейного роман(с)а многих плантаторских хозяйств. Как и в русском случае, такая триангуляция фрейдовского Эдипова комплекса влияла на психосексуальное развитие белых южан, на культуру Юга, столь высоко ценящую образ Mammy, и в целом - на американскую культуру, которая впитала этот образ и использовала для целей, подлежащих анализу.  

Самым очевидным вопросом является влияние, которое оказывали отношения белых детей с их mammies на их сексуальность в целом и на отношения к черным женщинам, в частности. Сексуальные осложнения в отношениях между белым и черным населением Америки возникли уже в колониальную эпоху. В начале 17-го века расовое смешение (miscegenation) наказывалось как серьезное преступление (См.: Winthrop Jordan  1995).  Двумя столетиями позже ситуация на плантациях стала более сложной. Хозяйки плантаций часто находили у молодых рабов физические черты, напоминавшие мужей.

Интересно, что в своих тревогах по поводу сексуального поведения мужей и сыновей в отношении черных красоток, которые, несомненно, были предметами их внимания, плантаторши разделяли некоторые мнения своих заядлых противников –северных аболиционистов. Обвинение плантаторов в аморальности и расовом смешении было одним из аргументов, долго использовавшимся аболиционистами. Многие из них полагали, что на Юге белые дети с малых лет были «испорчены общением в негритянских кухнях» (White 1999, 45), –аргумент, который вряд ли можно было ожидать от русских сторонников освобождения крестьян. В ответ белые южане заявляли, что благодаря такому общению высокие моральные стандарты хозяев оказывали благотворное влияние на домашних рабов. В контексте этих расистско-морализаторских дебатов, занявших не одно десятилетие, репрезентация черной Mammy как сексуально нейтральной, нежеланной и нежелающей, противостояла не только подозрениям о сексуальной эксплуатации черных женщин, но и более важным для белых на Севере и на Юге тревогам по поводу сексуального «загрязнения» белых мужчин их контактами с черными женщинами.  

В постфрейдовском мире, конечно, настаивать на бесполости фигуры суррогатной матери значит лишь воспроизводить эдиповскую динамику, содержащуюся во множестве отчетов белых южан о том, с каким удовольствием они сосали черные груди своих mammies. В своем исследовании семейной жизни на Юге в начале 20-го века Артур Калхун подтвердил, что белые младенцы часто имели черных кормилиц, и предположил, что этот ранний контакт все еще объяснял особенное расположение южных джентльменов к черным любовницам (Calhoun 1917-1919, 2:285).

Порочный, в разных смыслах этого слова, круг сексуальности был важным, но имплицитным элементом рабовладельческой системы. Черные женщины сексуально эксплуатировались владельцами, обвинялись в распущенности и разврате,  десексуализировались в качестве рабочих рук на поле и по дому, фетишизировались в образе Mammy и вновь становились сексуальными объектами для тех белых, чьи самые ранние пристрастия были направлены на их черных воспитательниц. В отношении русских нянь следует, вероятно, подозревать сходную динамику; на нее намекает даже Пушкин в подцензурном «Онегине». Няня Татьяны была выдана замуж в 13 лет и тогда, конечно, не слыхала про любовь; но потом, живя в девичьей, она стала «востра» и тогда, «бывало, слово барской воли...»; к удовольствию цензуры, Татьяна не дала няне закончить этот рассказ. По-своему, его закончил столетие спустя Фрейд, объяснивший особенные пристрастия молодого Панкеева, склонного заводить только с прислугой никогда не удовлетворяющие романы, особенностями няниного воспитания.

В русской историографии совместная сексуальная жизнь дворянства и крестьянства исследована существенно хуже, чем одновременная и сходная с ней жизнь американского Юга. В этом отношении продуктивную роль сравнительных исследований можно уподобить скорее спортивной эстафете, чем гонке за лидером: по далеко не случайным причинам, одни темы оказались лучше разработаны по одну, другие –по другую сторону океана. Соответственно, более развитые и/или более изученные аспекты одной культуры (например, романтизация народа в России или сексуальная динамика на американском Юге) могут служить образцами для исследования другой культуры, в которой эти аспекты менее известны.

Количество незаконных детей, переполнявших российские сословия до и после Освобождения, свидетельствует о том же, о чем говорит количество американских мулатов. Вот одна из множества историй такого рода. Отец писателя Федора Соллогуба родился от сожительства богатого черниговского помещика с его дворовой. Когда девушка забеременела, ее выдали замуж за крепостного, а сына барин отдал в лакеи, и Кузьма служил собственному отцу. Потом он сбежал, а когда вернулся через два года, был по обычаю встречен поркой. Рассказывая все это будущему писателю, его бабушка вспоминала: «Кузьма Афанасьевич был человек необыкновенно мягкого, доброго характера, изящен ... Сразу заметно было, что он не из простых мужиков» (Черносвитова 1997, 228-9). Так рассказывали о miscegenation и в дельте Миссисипи. Рабовладельческая культура натурализовала сословные различия так же, как и расовые; в не очень последовательных построениях сословной и расовой генетики доброта сына выявляла его происхождение от жестокого барина.

По-видимому, здесь правомерно говорить об идеологии, утверждающей интересы расового/сословного господства путем многоступенчатой системы отрицаний и приписываний. К «пристежкам» –понятию, введенному в критику идеологии Славоем Жижеком (1999) –в данном случае надо добавить «растяжки». Дистанции между расами/сословиями растягивались с тем, чтобы направлять и оправдывать отношения власти. При этом, однако, огромная пропасть между социальными группами, созданная идеологической машиной, повседневно и «незаметно» преодолевалась в постели плантатора и в колыбели его детей. В данном случае, машина сексуальности действовала против машины идеологии, которая сосредотачивала главные свои усилия на слепом отрицании одних элементов сексуальности, романтическом превознесении других ее элементов и параноидальной бдительности в отношении третьих.

И патриархальные дворяне, и белые южане защищали свою социальную систему, конструируя разные версии идеологии, акцентирующей понятие семьи, уподобляющей общество семье и редуцирующей все прочие отношения к семейным. В своей работе о женщинах южных плантаций, Элизабет Фокс-Дженовезе отдала должное этой настойчивости:

Самая позитивная из интерпретаций плантаторского хозяйства содержится  в метафоре ‘моя семья, белая и черная’, которая схватывает важное, хоть часто и иллюзорное, представление об органическом сообществе. (Fox-Genovese 1988, 100)

Фигура черной кормилицы и идея молочного родства играли определяющую роль во всех этих конструкциях. Плантаторы признавали и демонстрировали молочное родство с рабами, обеспеченное нянями; отрицали кровное родство с ними, порожденное собственной сексуальностью, и, проецируя собственные влечения, параноидально преследовали чернокожих мужчин за сексуальные «домогательства». В этом –суть многослойных отношений между сексуальностью, родством и властью, концентрировавшихся вокруг mammies. Возвышенные образы родства надстраивались над тривиальной реальностью секса, который скрывался, среди прочего, с помощью этих самых образов. Фиктивное родство подставлялось вместо действительного родства, прикрывавшегося собственными метафорами.  

В замечательной книге Рабство и социальная смерть Орландо Паттерсон определил различия между двумя типами систем фиктивного (приписанного) родства. В “адаптивной” системе родства новый член принимается в сообщество с намерением “подлинной ассимиляции” и получает все привилегии и обязательства, соответствующие приписанному статусу, тогда как в “квази-филиальной” системе язык родства одновременно выражает и скрывает отношения власти (Patterson 1982, 63). 

Роль Mammy была как раз такой приписанной, фиктивной степенью родства, и нет оснований сомневаться в том, что эта квази-материнская роль скрывала и выражала вполне реальные отношения власти.  Однако многие белые южане вспоминали свои отношения с Mammy как аутентичные. По наблюдениям Юджина Дженовезе, южные рабовладельцы испытывали «ужасающий момент истины» сразу после войны, когда черные «члены семьи» предстали перед ними в шокирующе новом свете (Genovese 1974, 97). Осознание того, что огромные черно-белые семьи, соединенные множеством кровных, молочных и психологических связей, на самом деле сплачивались насилием, составляющим самую основу их совместной жизни –держались рабством, а не родством –было разрушительным для идентичности белых южан. Подобные мотивы стоит искать и в пореформенной русской литературе.

ПАМЯТНИКИ НЯНЯМ

Среди многих примеров того, как на Юге поклонялись странной фигуре Mammy, одним из самых впечатляющих является Мемориальный институт черных нянь (Black Mammy Memorial Institute), основанный в 1910 в Афинах (Джорджия) белыми южанами как учебный центр «домашних искусств» для молодых афро-американских мужчин и женщин.  Мемориальная ассоциация черных нянь (Black Mammy Memorial Association) опубликовала следующую декларацию:

Нами создано движение с целью воздвигнуть памятник в честь «старых черных южных нянь» (“Old Black Mammies of the South”) в форме мемориального индустриального здания в Афинах, Джорджия. Это будет не холодный, бессловесный камень, но живой памятник, в котором сыновья и дочери этих выдающихся представительниц Юга будут обучаться искусствам и ремеслам, которые сделали «старую черную Mammy” столь ценимой и памятной южанами.  Это будет мемориал, в котором новые мужчины и женщины будут учиться работать, любить свою работу, выходить в мир и там работать и любить; где поколения услышат истории старых черных женщин Юга; где будут обучаться хорошие матери и хозяйки для ваших домов; где дела будут говорить громче слов.

Афины дали $2,000 и землю. А у Вас была старая черная Mammy?

(Patton 1980, 149-155) 

Через два года, ДеБойз написал статью, протестующую против намерения белых южан воздвигнуть памятник черной Mammy в Вашингтоне. Его статья разоблачала сентиментальный образ того, что он назвал «извращением материнства». Он выражал надежду, что черная mammy «исчезла из американской жизни», потому что она была не настоящей, но «подставной матерью» (Stavney  1998, 538).

Некоторые феминистские исследования 1960-70х годов пытались переосмыслить пассивную роль черных нянь, полагая, что они вместе с другими белыми и черными женщинами на плантации сообща делили гнет белых мужчин и были объединены своим протестом, взаимным сочувствием и узами «сестринства». В исторической реальности подтверждения идеям такого «сестринства», вызванного потребностями самого феминистского движения, однако, не найдено. Работа Элизабет Фокс-Дженовезе показала, что хозяйки плантаций редко выражали чувство солидарности с черными рабынями. На деле, “женский расизм выражался в более уродливых и злых формах, чем мужской» (Fox-Genovese 1974, 349). Идентичность хозяек строилась на основе сексуального или властного соперничества с черными женщинами, будь то молоденькая «окторун» (девушка с восьмой долей африканской крови) или черная старуха-няня. Образ Mammy в глазах белых южан и их северных оппонентов был более утешителен, чем сексуальные образы молодых светлокожих рабынь, чье генетическое наследство свидетельствовало о пренебрежении расистами ими же установленных табу на смешение рас, до последних десятилетий определявшее расовую и гендерную систему Юга.

В литературе, написанной после Гражданской войны, и в фильмах 20-го века фигура Mammy стала почти стандартной. Мемуары белых южан, написанные после Гражданской войны, так же полны сентиментальных воспоминаний об их любимых нянях, подобно одновременно написанным мемуарам русских помещиков, чиновников и интеллигентов.10 Но самой знаменитой Mammy в американской культуре стал, несомненно, персонаж Маргарет Митчелл в «Унесенных ветром». В своей знаменитой роли верной слуги Скарлетт О’Хары, Mammy становится хранилищем и памятником традиционным южным ценностям. В одной из первых сцен, когда Mammy старается затянуть –буквально и метафорически –корсет Скарлетт, Митчелл рассказывает о педагогической и дисциплинарной роли Mammy, какой она виделась белым южанам:

Что может делать молодая мисс и чего она не может делать, –были отделены в сознании Mammy так же, как белое и черное; компромиссов она не знала. Суэлен и Карин с доверием внимали ее предостережения, будто послушная глина в ее сильных руках. Потребовалось немалой борьбы, чтобы научить Скарлетт тому, что большая часть ее природных импульсов недостойна леди. Победы над Скарлетт, с трудом достигнутые Mammy, требовали  коварства, непостижимого для белого человека (Mitchell  1996, 76-77)11

На деле, осуществляемая Mammy культурная трансмиссия основывалась не столько на ее земной мудрости, сколько на представлении о том, чем юная южанка не должна заниматься и кем она не должна стать. Само описание «сильных рук» и «коварства» Mammy контрастирует с тем, что она пытается создать из Скарлетт. На деле Скарлетт оказывается больше похожей на сильную Mammy, чем на свою изящную и сдержанную мать. Никто из подобных, собственно южных, героинь этого романа не переживет перехода в новый мир, который их вынудила совершить Гражданская война. Единственный женский характер, способный выдержать жесткие нравы послевоенной Америки наряду с самой Скарлетт –это ее Mammy.

Эдмунд Морган в своей классической книге «Американское рабство, американская свобода» предположил, что сама концепция свободы, на которой основывались идеалы и документы американской революции, родилась из опыта африканского рабства в Северной Америке (Morgan 1975). Когда отцы-основатели –многие из которых были рабовладельцами –говорили, что не хотят быть рабами, это не была метафора: они точно знали, что это значит. Вероятно, над сходными аргументами предстоит поработать и историкам русской революции. Основываясь на теории Моргана, мы предполагаем, что странная витальность мифа о Mammy, его расцвет после Гражданской войны и его сохранение вплоть до Движения за гражданские права, проистекал из психо-культурной роли, которую играла черная няня как подлинная мать белой Америки.

 Mammy, чья огромная грудь накормила так много голодных белых американцев, вновь предлагала себя для возрождения нации, перенесшей саморазрушительную внутреннюю войну. Северяне и южане могли объединиться в фантазии о черной Mammy, которая была велика, щедра, любвеобильна и, что самое главное, знала свое место.  Mammy продолжала играть материнскую роль для белой Америки в то время, когда урбанизация, индустриализация и, более всего, иммиграция заставляли страну, по словам Генри Адамса, перейти от образов мадонны к образам динамо. Неся в себе ассоциации с медленным, сельским, сентиментальным прошлым, Mammy была объектом культурной ностальгии южан, к которой постепенно присоединялись северяне и недавние иммигранты.12  Признавая Mammy общей, хоть и суррогатной матерью, северяне и иммигранты учились использовать в своем воображении те же механизмы фиктивного родства, которые довоенные южане использовали на практике. Теперь все они могли объединиться в общем процессе строительства «большой бело-черной семьи», какой стремилась вообразить себя Америка после Гражданской войны.

Черная няня стала частым персонажем в своеобразном жанре, появившемся в театре и кино в конце 19-го века и особенно распространенном во времена Нового курса: это так называемый «blackface genre», представление, которое игралось белыми актерами, лица которых были выкрашены в черный цвет. Майкл Рогин в отличном эссе, которое анализировало популярность таких представлений в 1930-х, отметил, что такие фильмы, как «Джазовый певец» Ала Джонсона (1927) и «Унесенные ветром» (1939) помогали чужаку-иммигранту (в первом случае то был русский еврей, во втором -  бедный ирландец) утвердить себя в качестве белого американца благодаря тому, что ставили его в контрастные отношения с чернокожими (Rogin 1994, 1). Хетти МакДаниел в 1939 стала первой афро-американской актрисой, удостоенной Оскара; она играла Mammy в «Унесенных ветром». Премия была данью ее актерским способностям и признанием Голливудом таланта его черных актеров, но также и свидетельством американской потребности в Mammy в год всеобщего разочарования –продолжавшейся Депрессии, начинавшейся войны в Европе и, наконец, травмировавшего американских левых пакта между Сталиным и Гитлером. Классическая Mammy эпохи Гражданской войны уверяла белую Америку в окончательности достигнутого единства, преемственности между старым миром и новым, их добродетельной белизне.

Последующим поколениям, испытавшим новые формы контроля, пришлось пересматривать старые образы «народных сказок» и «дряхлых голубок». Владимир Набоков, подвергший критике русскую народническую традицию в Даре, в комментариях к Онегину объяснял по поводу няни:

русских комментаторов слишком опьяняет идея «простой русской женщины из народа», которая рассказывает сказки (увы, почерпнутые из дешевых итальянских брошюр) «нашему народному поэту» (как будто истинный поэт может быть народным!).

(Набоков 1998, 311).

Сказки, рассказанные Ариной Родионовной, не влияли на Пушкина. К тому же, объяснял Набоков, и сказки не были народными, и Арина Родионовна не была пушкинской няней.

Ревизии сходной по направлению, но имевшей иные идеологические источники, подверглась и культурная память о mammies. Некоторые историки американского Юга стали критически относиться  к достоверности историй о mammies, считая, что они не имели всеобщего распространения на плантациях Юга, были редкостью и составляли нечто вроде «белого мифа» (Clinton 1982, 201). Другие, однако, полагают, что отрицание исторической реальности Mammy является не более, чем упражнением в полемике со стороны радикальных феминисток. Когда спорный, но серьезный новеллист и критик Ишмаэл Рид был обвинен в том, что он воспроизвел миф о нянях в одном из своих романов, он ответил, что mammies не существуют лишь в феминистском воображении, на деле они «появлялись везде, где поселялись колонисты» (Reed 1987, 10). В увлекательном исследовании кормления грудью среди белых женщин высших классов рабовладельческого Юга утверждается, что кормилицы были широко распространены и что они составляли собой явление, на которое иностранцы и гости с Севера смотрели с изумлением (McMillen 1995).

Ближайшую параллель, конечно, составляли русские кормилицы, о которых вряд ли слыхали на американском Юге. В руководстве по воспитанию детей, имевшем хождение в России, говорилось, что молоко молодых крестьянок очень здорово для дворянских детей: оно дает им «моральную чистоту», утверждал доктор Спок 1840-х годов (Цит. по: Figes 2001, 125). Натурализация сословных различий здесь проводилась с той же последовательностью, что и в расистском дискурсе белых южан. В обоих случаях преувеличение всех мыслимых дистанций между сословиями/расами вело к парадоксальному морально-педагогическому выводу, –телесное общение этих столь разных представителей человеческого рода полезно для здоровья и морали.

Американские дебаты по поводу распространения mammies сосредоточены на довоенной эпохе. Такой выдающийся критик белой мифологии, как Уильям Э.Б. ДеБойз, без оговорок утверждал, что белые дети «были вскормлены грудями черных женщин” (DuBois 1924, 65).  В недавних работах историки Джон Блассингейм и Юджин Дженовезе подчеркивали определяющее влияние mammies на белых, среди которых они жили и работали (Blassingame 1972, 167; Genovese 1974, 355-8). В отношении периода после Гражданской войны и эмансипации нет ни спора, ни сомнений, что афро-американские женщины действительно были важным элементом воспитательных практик белого населения на американском Юге. Нет таких сомнений и в отношении российских нянь пореформенной эпохи. Каковы бы ни были реальности домашнего труда женщин на Юге после Гражданской войны и в России, приближавшейся к революции, необходимость в изобретении Mammy, реальном или воображаемом, выявляет сложные и интересные отношения между расовой идентичностью, воспитательными практиками и сексуальной динамикой. В Америке этот комплекс отношений продолжал вдохновлять культуру американского Юга (и ее восприятие на Севере и в Европе) вплоть до Движения за гражданские права, развернувшееся в 1960-х.

В постсоветской России, далекой во времени и пространстве, но переживавшей сходные чувства национальной катастрофы, доказанной вины и смутно предчувствуемой ностальгии, вновь стали смотреть фильм «Унесенные ветром». Не раз показанный  по телевизионным каналам, он стал одним из самых популярных фильмов за всю богатую историю русских увлечений Голливудом. Михаил Горбачев говорил о нем, как о своем любимом фильме. Никита Михалков сослался на старый голливудский шедевр самим названием своего фильма, тоже показывающего прелесть и ужас ушедшей эпохи: «Утомленные солнцем». Но в постсоветской версии травмы, реконструкции и ностальгии образ няни интересным образом отсутствует. Ее не обсуждают в прессе, ей не ставят памятников, и новейшие пушкинисты более не упоминают Арину Родионовну в своих сочинениях.13 Возможно, она еще займет свое место крупной, хоть и несколько аморфной, планеты при солнце русской поэзии. Можно предположить, что создание подобной материнской фигуры, всеприемлющей и всепрощающей, станет если не симптомом национального оздоровления, то идеологическим приемом в поиске такового.

Пока же сентиментальные иллюзии, базирующиеся на идее о том, что помещики и крестьяне –одна семья, в которой насилие играло незначительную роль по сравнению с взаимной любовью господ и рабов, продолжают вдохновлять некоторых исследователей. В недавней книге Орландо Файджеса можно прочитать  то, что господа по обе стороны океана веками говорили о своих черных и белых рабах. Няни, кормилицы и горничные, пишет британский историк, составляли в помещичьем доме «касту», отделенную от других крепостных «неистовой преданностью» к своим хозяевам, которые отвечали «добротой и уважением». В общем, безо всякой критической мысли сообщает историк, эти крепостные женщины становились «частью семьи» своего владельца (Figes 2001, 123).

Статья, опубликованная в Journal of Negro History через два года после появления «Унесенных ветром», с восторгом и без всякого скептицизма рассказывает о том, что мы бы отнесли, вероятно, к патологически искаженным семейным отношениям. Джесси Паркхерст писал следующее:

Отношения между «черной Mammy» и детьми ее владельца были самыми интимными из всех ее личных связей. ... В детстве будущие хозяин и хозяйка формировали привязанность к своей «черной Mammy», которую они сохраняли в течение всей жизни. (Parkhurst 1938, 360)

Со сходным воодушевлением Паркхерст писал о том, что няня любила детей своих хозяев больше, чем собственных детей, и что дети хозяев в свои ранние годы «едва ли» знали разницу между няней и матерью. Со своей стороны, подросшие дети часто заботились о Mammy больше, чем о собственной матери (Parkhurst 1938, 361). Даже если  эти описания и были в отдельных случаях исторически правдивыми, их использование по отношению к обществам, известным зловещей историей расовой/сословной сегрегации и экономической/сексуальной эксплуатации не перестает поражать.

ПРОЩАНИЕ С НЯНЕЙ

Современный историк Дебора Грей Уайт заключает, что в южном воображении Mammy представала как персонификация идеального раба и идеальной женщины, как символ домашнего очага и вершина добродетельной традиции рабовладения, как центральный элемент идеи о том, что американский Юг был совершенно организованным обществом (White 1999, 58; Rushdy 1993, 385). На пике разочарования в таком устройстве, такой традиции и таком воображении, самый авторитетный из афро-американских интеллектуалов начала 20-го века, социолог и историк У.Э.Б. ДеБойз употреблял самые сильные из доступных метафор. Уподобляя черную няню оклеветанному Христу и используя его имя во множественном числе, ДеБойз писал:

Mammy –один из самых жалких христов этого мира. Няня была не более чем воплощенной скорбью, распятой крестными муками ее собственных детей, оставленных в пренебрежении ради детей ее хозяев, которые покупали и продавали ее, как покупают и продают скот. (Genovese 1974, 356)

Уильям Фолкнер, родившийся почти на столетие позже Пушкина, приписывал своей Mammy Callie примерно такую же роль, что и романтический русский поэт. Уроженец Миссисипи, в своем творчестве Фолкнер показал не только то, как отношения власти маскируются фальшивой риторикой родства, но и тот парадоксальный факт, что под лицемерным патернализмом лежали действительные, хоть и тщательно скрываемые, сексуальные и родственные отношения белых и черных. В романе Авессалом! Авессалом!, опубликованном в том же 1936 году, что и Унесенные ветром, секреты трагической истории семьи Сутпен известны черной слуге Клити (Клитемнестра), которая, подобно греческой героине, участвует в неизбежной гибели своего дома. Клити, однако, была не только Mammy для этой семьи, но и дочерью Томаса Сутпена и –соответственно –сводной сестрой его белым детям, которых она воспитывала. Единственный персонаж, который переживет падение расистского «дома», тоже является потомком его хозяина от связи с черной женщиной. Фолкнер показывает то, чего не показала Митчелл, –сексуальную реальность, скрывавшуюся за южным культом семьи, и всегда исчезающую границу между историей и мифом.  

Миф Mammy служил средством для самоутверждения белых в собственной белизне, которая в многорасовом патриархальном обществе постоянно ставилась под сомнение желанием белых мужчин, обращенным к более или менее черным женщинам, бывшим продуктами и предметами этого желания. Как следует и из поэзии Пушкина, и из прозы Фолкнера, миф и реальность Mammy не должны противопоставляться друг другу, к чему обычно стремятся исторические исследования; на деле, они являются искаженными, косыми тенями друг друга или, –используя другую метафору –частями более общей мозаики, которую, может быть, дано сложить лишь воображению потомков.

Бесчисленные воспоминания о сосании няниной груди были мифами очищения и возрождения, в которых грехи расового господства и расового смешения искупались асексуальной, по-детски невинной интимностью с Mammy, –американским обрядом перехода к первоначальной чистоте. В выразительном, хоть и бессознательном рассказе о такой связи, основополагающей для американской нации, тот же южанин, который предлагал возвести монумент Черной Mammy в Вашингтоне, рассказывал об отношениях между Томасом Джефферсоном (который находился в длительной связи с собственной рабыней, сводной сестрой своей жены) и его Mammy:  

ее влияние не могло не чувствоваться в самих правительственных кругах, когда она держала руку, которой написана Декларация Независимости, и качала этого рожденного в лесах Демосфена, разжегшего пожар Революции. (Цит.по: Jessie W. Parkhurst  1938, 354)

Суррогатное родительство было жизнеспособным средством ранней социализации лишь в рабовладельческих обществах. Как массовое явление в обоих обществах няни не намного пережили эпоху освобождения, –в России 1861, в Америке 1865. В Советской России, впрочем, няням суждена была долгая жизнь, но этой истории сейчас мы касаться не будем. В демократических обществах, суррогатное родительство неэффективно как экономически, так и психологически. С уменьшением различий между доходами, содержание нянь становится все более дорогостоящим делом. Если заработок каждого из родителей лишь несколько выше  среднего уровня, а заработок няни –лишь несколько меньше его, этот институт обречен на умирание. На смену ему приходят другие, более эффективные институты, такие как отпуска по уходу за ребенком, детский сад, снижение школьного возраста, выравнивание гендерных различий и т.д.

Более интересны культурно-психологические причины вымирания нянь. Их функция состояла в межпоколенной тpансляции тpадиционной культуpы, а в современном обществе это контрпродуктивно. Смягчая и заглушая культурные девиации pодителей, няня заставляла каждое поколение начинать свой поиск сначала –с нулевой точки искусственно остановленной традиции, будь то традиция афро-американских рабов или русских крестьян. Няня была культурным медиатором, необходимым для Старого порядка, но не пережившем его разрушения.

Рабовладельческие общества растягивали дистанции между сословиями или расами, но были основаны на повседневном взаимодействии между ними в производственных, сексуальных и других жизненно важных процессах. Не переходя границ, господа и рабы должны были понимать друг друга. Для того, чтобы господа понимали рабов, им служили няни (для того, чтобы рабы понимали господ, пришлось создавать школы). Структурная граница между крестьянским и дворянским мирами воспроизводилась тем драматическим разрывом, который переживал ребенок, когда переходил из детства в юность –из-под теплой няниной опеки в жестокую группу сверстников и учителей. Институт нянь создавал цикличность культурной трансмиссии. Каждое поколение в своем познании и владении миром двигалось на шаг вперед; следующее за ним поколение начинало с того же, что и предыдущее, с уровня нянь и дядек. В буржуазном обществе, ориентированном на линейный прогресс, этот рецидив рабовладельческой цикличности был неприемлем. Не в силу своих личных особенностей, но в силу самого их культурного устройства, няни воспитывали архаические добродетели смирения и спокойствия, а не капиталистические добродетели экономического достижения и культурного поиска. «Вовсе не университеты вырастили настоящего русского человека, а добрые безграмотные няни»,  констатировал патриархально настроенный автор начала 20-го века, Василий Розанов (1990, 184). С его выбором согласились бы ценители Старого порядка по обе стороны океана.

2 Например, в фундаментальном исследовании, выполненном на французском материале, няни практически не упоминаются. Cм.: Арьес (1998).

3 О сословиях в России см. Грегори Л. Фриз (2000); об аналогии между сословиями и расами см.: Эткинд (2002).

4 В послепетровской России особое значение для маркировки сословий имела борода: бритое лицо отличало дворянина от крестьянина, мещанина и священника. Для женщин определяющее значение имели иные признаки габитуса, взятые в их совокупности: головной убор, платье, прическа, косметика, манера говорить и двигаться.

5 эта позиция близка к концепции Арьеса (1998).

6 ср. в воспоминаниях Андрея Белого о его 4-летнем возрасте, когда он на время остался без няни: «я уже без всякой защиты: нет няни, нет бонны; есть родители; и они разрывают меня пополам; страх и страдание переполняют меня». (Белый 1989, 184).

7 Свидетельство Л.Н.Павлищева, цитирующего слова своей матери, сестры поэта. (Цит. по: Вересаев 1993,1: 48)

8 На русском языке см. Фрейд (1991, 179-269) и Гардинер (1996);  анализ см. Эткинд (1993, гл. 3.)

9 Из биографов Фрейда более всего интересовался этой няней Paul C. Vitz (1988, ch. 1.) Он предполагает, что няне удалось-таки подвергнуть Фрейда тайному крещению, и производит имя Анна, данное любимой дочери, от искаженного «няня». Более умеренную трактовку отношений няни Терезы и маленького Зигмунда см., например: Gay (1998, 6-7).

10 короткий обзор русской мемуарной литературы о нянях, доведенный до начала 19-го века, см. Пушкарева (1997, 200-201).

11 Анализ образа Скарлетт как представляющего амбивалентность Митчелл в отношении исторического перехода от Старого Юга к новым порядкам, см. Fox-Genovese (1981).

12 Интересное обсуждение фигуры Mammy в фильмах, см. Cripps (1993) и Bogle (2001). Культурная память о черных нянях обсуждается в Goings (1994), Turner (1994).

13 По комментариям к «Онегину», которые переписывались с ходом десятилетий, легко проследить, как менялось отношение к пушкинской няне: от восторженно-многословного до недоверчиво- снисходительного.


 

А также другие работы, которые могут Вас заинтересовать

80016. Технологическая подготовка производства фюзеляжа самолета легкого типа из ПКМ 4.49 MB
  В данном дипломном проекте рассматривается легкий двухместный самолет, который предназначен, в основном, для выполнения учебно – тренировочных и туристических полетов. Фюзеляж композитной конструкции представляет собой усиленный монокок, подкрепленный поперечным силовым набором – шпангоутами.
80017. Проектирование и разработка информационной системы учёта реализации торгового оборудования 1.69 MB
  Одним из показателей характеризующих работу предприятия является товарооборот, который представляет собой планово организационный процесс обращения средств производства, от которого во многом зависят и другие экономические показатели.
80018. Характеристика деятельности прокурора в области гражданского и арбитражного судопроизводства 372 KB
  Когда интересы государства и общества требуют их эффективной защиты участие прокурора в гражданском и арбитражном судопроизводстве является весомым вкладом в укрепление законности в стране. Участие прокурора в гражданском и арбитражном судопроизводстве следует рассматривать как дополнительную гарантию...
80019. Разработка решения для централизованного мониторинга ресурсов ЕИС кафедры ИКТ 3.56 MB
  В данной работе разработано решение для централизованного мониторинга единой информационной среды кафедры ИКТ. Данное решение содержит: компонент для сбора данных о состоянии системных ресурсов серверов, средство для быстрого конфигурирования, систему для визуализации данных, средство слежения...
80020. Проект сервисного центра по обслуживанию и ремонту легковых автомобилей отечественного производства 1.11 MB
  В дипломном проекте представлен план сервисного центра, которое предусматривает выполнение комплекса мероприятий, направленных на повышение технико-экономического уровня производства и отдельных элементов производственно – технической базы...
80021. Компьютерная модель робота Phoenix 5.48 MB
  Разработка фиксированных алгоритмов не позволяет создавать действительно гибкие универсальные системы, поэтому растет интерес к системам с нечеткой логикой и нейронным сетям. Эти системы работают по принципам, заложенным в человеческую систему мышления.
80022. ОПТИМИЗАЦИЯ РАЗДЕЛЕНИЯ И ИДЕНТИФИКАЦИЯ КАТИОННЫХ И АМФОТЕРНЫХ ПОВЕРХНОСТНО-АКТИВНЫХ ВЕЩЕСТВ В СЫРЬЕ И МОЮЩИХ СРЕДСТВАХ МЕТОДАМИ ТСХ И ВЭЖХ 11.92 MB
  Катионные поверхностно-активные вещества (КПАВ) и амфотерные поверхностно-активные вещества (АМФПАВ) широко используются в различных моющих, антистатических и антисептических средствах. Природные и синтетические ПАВ являются обязательными компонентами большинства современных технологических процессов и препаратов.
80023. Разработка ультразвукового измерителя дальности 3.03 MB
  Для экспериментальной проверки предложенных решений была собрана плата основного модуля и установлена в выбранный ранее корпус. На корпусе были смонтированы разъём питания, подключения линии CAN и один разъём для подключения комплекта излучатель-приёмник.