4521

Слово в телеэфире: Очерки новейшего словоупотребления в российском телевещании

Книга

Иностранные языки, филология и лингвистика

Введение Растущее число научных и учебно-методических публикаций, в которых общекультурные, этические, социальные проблемы рассматриваются сквозь призму языковых явлений, свидетельствует о далеко не исчерпанных возможностях отечественной лингвистики...

Русский

2012-11-22

868.5 KB

18 чел.

Введение

Растущее число научных и учебно-методических публикаций, в которых общекультурные, этические, социальные проблемы рассматриваются сквозь призму языковых явлений, свидетельствует о далеко не исчерпанных возможностях отечественной лингвистики, во многом предопределенных богатством русской культуры.

Факты языка и феномены культуры зачастую не поддаются строгому и окончательному разграничению (и еще менее – противопоставлению): изменения в собственно культурной сфере воплощаются в языке – а языковые эволюции активно участвуют в культурных процессах и влияют на них. Впрочем, известны попытки искусственно вывести язык за пределы культуры, при чем отрицается роль языка (которому отводится место лишь средства коммуникации) как национальной культурной ценности народа. Такая позиция не только малоплодотворна для того, чтобы стать базой в лингвистических исследованиях и лингводидактике, но и, по существу, провоцирует закрытие самой темы "Язык и культура", а также иные легко предсказуемые и крайне нежелательные последствия.

Язык выступает в качестве основного средства социокода – главной знаковой реалии культуры. Он призван поддерживать стабильность массива знания, мира деятельности и институтов общения (М.К. Петров). Важнейшим (в том числе – и с культурологической точки зрения) уровнем языковой системы является лексика, которая отражает и запечатлевает окружающую человека действительность, его внутренний мир и может стимулировать поведение носителей языка. Словарный состав национального языка фиксирует и передает от поколения к поколению специфику этносоциокультурных норм, поддерживая таким образом преемственность и устойчивость этнического менталитета. Изучая особенности словоупотребления, можно диагностировать состояние духовного здоровья этноса и в какой-то мере даже прогнозировать его эволюцию – при условии адекватной оценки фактов, последовательной их регистрации и установления направленности динамики.

Построение языковой картины мира (или ее коррекция) может происходить с помощью интенсивного использования слов и фразеологизмов, которые, формируя фон, одновременно являются (или становятся) ключевыми; употребление их с нарастающей частотностью заметно влияет на мировосприятие и мировоззрение носителей языка.

Проблемы, связанные с вербальным воздействием на индивидуальное и общественное сознание, могут изучаться на материале мифов и легенд, табу и эвфемизмов, колдовских заклинаний и религиозных проповедей, политической пропаганды и коммерческой рекламы и т.д., выступающих в качестве разнообразных воплощений вербальной магии. Непреходящая актуальность их исследования определяется местом и ролью Слова в истории человека и человечества.

Словом порождается миф – мифологизация сознания моделирует поведение людей, деятельность которых изменяет окружающий мир. Глубинная, опосредованная связь между словом и действительностью несомненна. Неслучайной считается этимология славянского *věktь (русское и церковнославянское вещь), возводимая к индоевропейскому *uektos/*uktos ‘сказанное, изреченное’, таким образом вещь – это ‘то, что можно назвать’ (О.Н. Трубачев). Роль слова в творении мира отражается во многих речениях разных жанров: "В начале было Слово", "Слово горами движет" и т.п.

Миф вовсе не обязательно воспринимается его современниками как миф и далеко не всегда соответствующим образом квалифицируется специалистами, в глазах которых мифологизированной оказывается обычно предшествующая эпоха.

При сохранении определенной преемственности в конструировании мифов способы их трансляции могут качественно меняться (ср. возникновение и расширение возможностей хранения и передачи информации с появлением письменности, книгопечатания, звукозаписи, радио и телевидения, компьютеров и проч.), хотя они по-прежнему основаны на вербальном общении.

В этом аспекте особенно интересны факты речи телевидения, однако здесь бывает нелегко регистрировать начальный момент, побудительный импульс и авторов тех или иных новаций. Обычно впечатление таково, что нововведения появляются самопроизвольно, хотя в действительности следует предполагать почти в равной степени и выражение в них назревших потребностей социума, и целенаправленные манипуляции с лексическими единицами. Телевизионный текст, сочетающийся с видеорядом, с трудом поддается фиксации без специальных технических устройств; он эфемерен и почти неуловим; его недолговечность, характерная черта произведения устной словесности, не позволяет в момент восприятия тщательно осмыслить его.

Важность изучения текстов телевидения диктуется и тем, что их элементы – это и элементы общенародной речи, которые, войдя в широкий коммуникационный оборот, становятся узуальными и зачастую обретают статус фактов языка.

Очерки, предлагаемые вниманию читателя, могут способствовать более ясному и четкому осмыслению процессов, происходящих в последние годы в лексике русского языка и отражающих (а в значительной степени и предопределявших) изменения в российской социально-политической и экономической жизни последних лет; в этом отношении наши материалы и выводы представляют интерес и для неспециалистов. Для лингвистов же данные наблюдений, возможно, будут полезны в дальнейших исследованиях лексики, фразеологии, стилистики русского языка, современного состояния культуры русской речи, проблем, связанных с изучением текстов средств массовой информации, а также в лексикографической практике. Эту книгу можно использовать в вузовском преподавании лингвистических курсов, при подготовке спецкурсов и спецсеминаров для будущих филологов и журналистов – и в средней школе – при углубленном изучении русского языка.

ТЕКСТЫ ТЕЛЕВИДЕНИЯ КАК ИСТОЧНИК ЛИНГВОКУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ

Исследуя язык, мы не можем не
выходить за пределы мира слов.
В. Дорошевский

Телевидение за последние годы
превратилось в одно из самых
эффективных средств управления страной.
Новости. ОРТ. 7.2.98

Современное состояние русской речевой культуры – и русского языка в целом – определяется рядом взаимосвязанных и взаимодействующих факторов, прежде всего экстралингвистических. Решительные трансформации государственного устройства, политической системы, идеологических доминант, экономического уклада повлекли за собой значительные изменения в русском языке, прежде всего в его лексике. Они выражаются как в ресемантизации (реконнотации) или архаизации ранее известных слов и устойчивых словосочетаний, так и во введении новых в активное употребление. В сугубо семиотическом аспекте эти лексико-семантические процессы и их результаты могут рассматриваться в качестве замены одних элементов знаковой этносоциокультурной системы другими, что в конечном счете призвано, по-видимому, настроить сознание носителей русского (в данном случае) языка на беспрепятственное восприятие иных, чем ранее, аксиологических ориентиров и таким образом моделировать поведение членов этносоциума. К числу подобных устойчивых словосочетаний, широко распространенных и часто используемых в т.н. средствах массовой информации, можно отнести, например: общечеловеческие ценности, общеевропейский дом, гуманитарная помощь, цивилизованные государства, мировое сообщество, миротворческие силы, гарант конституции, рыночная экономика, русскоязычное население, стабилизация экономики и многие другие. Вербальные символы-мифогены – а именно таковы формы, сущность и предназначение многих компонентов телевизионного дискурса, – обычно оказываются недолговечными, исторически быстротечно сменяя друг друга в зависимости от почти сиюминутной пропагандистской необходимости: шоковая терапия, молодые реформаторы, правовое государство, примирение и согласие, красно-коричневые, русский фашизм, равноправное партнерство и т.п.

Всё более упрочиваются позиции заимствований, бурный поток которых не иссякает, особенно из английского языка в его американском варианте. Размываются границы функциональных стилей, что проявляется, например, в почти повсеместном распространении субстандартной, в частности уголовно-арготической и обсценной лексики и фразеологии. Новации в словоупотреблении, в том числе – в текстах средств массовой информации, рассматриваются многими исследователями, однако явно недостаточное внимание уделяется специальному изучению фактов телевизионного дискурса.

Телевидение сегодня – наиболее популярное из средств массовой информации. Оно отличается от других СМИ самыми мощными суггестивными возможностями; трансляция (или имитация) каких-то фрагментов действительности нередко достигает на телеэкране технического совершенства.

Еще не изученные во всей своей полноте социопсихологические последствия влияния телевидения несомненно значительны. Телевизионная передача – в высшей степени эффективная форма рекламы товаров и пропаганды идей, способная воздействовать одновременно на многомиллионную аудиторию и склонять ее к принятию определенных решений (самым прямым образом – при покупке какого-нибудь продукта или голосовании за политического деятеля; косвенным – повседневно влияя на сознание потребителя телепродукции и исподволь подготавливая его к совершению окончательного и прогнозируемого выбора).

Так, в области коммерческой рекламы информативно не насыщенные призывы типа "Летайте самолетами Аэрофлота!" или "Храните деньги в сберегательной кассе!", зачастую лишь подчеркивавшие отсутствие у потребителя возможности выбирать товары и услуги, сменились семантически столь же примитивными текстами, сопровождаемыми зрелищно ярким видеорядом. Используются и новые приемы. Весной 1997 г. в передачах ОРТ неоднократно в течение дня появлялась сентенция "Свободу можно купить"; только некоторое время спустя, по мере того как эта фраза стала обрастать дополнительной информацией, выяснилось, что рекламируется парфюмерно-косметическая продукция фабрики "Свобода". Нечто подобное можно было наблюдать на том же телеканале поздней осенью того же года, когда без всякой видимой связи с содержанием предыдущих или последующих передач на экране возникали вопросы: "Где жена?", "Как с деньгами?", "Чем всё это кончится?". Оказалось, что этими же вопросами украсился и московский общественный транспорт. Столичная мэрия объяснила, что таким образом рекламируется некий еженедельник, а квалифицированных оценок степени и характера воздействия на аудиторию этих лозунгов власти ожидают от Института судебной психиатрии [Парламентский час. РТР. 23.11.97]. Трудно сказать, предугадываются ли создателями и распространителями подобных текстов их возможный эффект – причем не сугубо коммерческий, а именно социопсихологический: ведь для многих зрителей так и осталось неизвестным, что упомянутые надписи – лишь фрагменты рекламных кампаний.

Такие операции могут иметь различные определения: агитация, промывание мозгов, психологическая война, информационная агрессия и др. Одно из наиболее удачных – "языковое насилие" [9. С. 10] – хорошо отражает суть и методы этих манипуляций. Полем пропагандистских операций является то, что сегодня именуют "информационным пространством" (это сочетание весьма употребительно, наряду с подобными: "экономическое пространство", "политическое пространство", "культурное пространство", "образовательное пространство" и др., чем-то напоминающими известные Lebensraum и Ostraum, но ассоциативно слабо связанными с представлением о едином и самостоятельном государстве).

Факты телевизионной речи оказываются весьма интересными для исследования в сугубо лингвистическом отношении. Они могут служить примерами актов повседневной устной словесности, обычных для языкового коллектива (особенно когда наблюдатель имеет дело со спонтанными высказываниями телеперсонажей), но также иллюстрируют сложные процессы формирования узуса, поскольку в сознании многих телезрителей по-прежнему присутствуют внушавшиеся десятилетиями представления о СМИ как рупоре и непременном атрибуте высшей государственной власти, никогда не ошибающейся, – обладающей истиной в последней инстанции. Поэтому и словоупотребление в телепередачах зачастую еще воспринимается в качестве авторитетной нормы. Образуется некий заколдованный (чтобы не сказать – порочный) круг обращения языковых средств: постоянные телевизионные персонажи, нередко имеющие весьма приблизительные и к тому же своеобразные представления о культуре речи, мало задумываются об оформлении своих высказываний, говоря, по-видимому, так, как "говорят все"; "все" же, т.е. телезрители, находят в теледискурсе оправдание и поддержку собственному неряшливому словоупотреблению. Не следует забывать и о том, что, поскольку доступ к микрофону в телеэфире имеют, как правило, персонажи весьма ограниченного круга – а это обычно известные политики, высокопоставленные государственные чиновники, состоятельные бизнесмены, популярные деятели искусства, саморекламирующиеся журналисты и т.п. – т.е. те, кто по традиции (или инерции) воспринимаются как обладатели высокого интеллектуального, образовательного и культурного уровня, – то и речь их многими телезрителями оценивается как образец, достойный подражания, или, по крайней мере, как некое полуосознанное оправдание повальной безграмотности, замешенной на лукавом лицемерии и символизирующей вседозволенность (правда, в действительности вряд ли всем доступную).

Однако насколько заслуживают доверия тексты телевидения, какова лингвистическая компетентность их творцов (иначе говоря, грамотны ли они) – вопросы, которые в свете известных многочисленных примеров представляются почти риторическими. Ограничимся здесь лишь небольшим количеством цитат.

Нередки фактические ошибки: "Хронограф 1617 г. содержит записи современников славянским языком – полууставом" [полуустав – тип письма кириллицы, но вовсе не какой-то особый язык. – Новости. ОРТ. 29.9.95]. "Китай... В этой далекой от нас стране ..." [КНР граничит с Российской Федерацией, причем на значительном протяжении. – Вести. РТР. 6.2.99]. "... О пожаре в красноярском аэропорту "Елизово" [в Красноярске нет аэропорта с таким названием, есть аэропорт "Емельяново". – Доброе утро. ОРТ. 25.5.99]. "Всю зиму ждали непогоды, снег выпал только в декабре" [очевидно вольное изложение пушкинского: "Зимы ждала, ждала природа. Снег выпал только в январе..." – РТР. 4.10.98]. Ср. ошибки в переводах иноязычных текстов: "Датчане никогда не забывают, что их страна существует благодаря системе дамб" [в оригинале – "Dutchmen" – т.е. "голландцы". – АВС – News – РТР. 3.2.95]. "Англичане обещают еще Woman Summer – ‘бабье лето’, по-нашему" [эквивалентом этого русского фразеологизма в английском языке является Indian summer. – Клуб путешественников. Останкино. 12.3.95]. "Сходи в церковь, скажи спасибо Вирджинии Мэри за то, что уберегла тебя" [в оригинале Virgin Mary – ‘дева Мария’.– "The Darkside", худ. фильм. ТВ-6. 27.9.96] и т.п.

Иногда конструируются совершенно фантастические лексемы: "Неизбыточная мечта о слове" [титры – РТР. 14.7.96 – то ли несбыточная, то ли неизбывная]; "этномолог-любитель" [С. Ким. Новости. Афонтово. 19.2.99 – по-видимому, контаминация слов этимолог, энтомолог и этнолог].

Столь же загадочным бывает употребление фразеологических оборотов, в том числе – с искажением их семантики и состава: "Наша лебединая песня состоится года через три, когда мы представим (на авиасалоне) наш новый многоцелевой самолет" [лебединая песня – ‘последнее [!], обычно наиболее значительное, произведение кого-либо; последнее проявление таланта, способностей и т.п.’ [ФС] – Останкино. 25.9.93]. "Не остаются в долгу и православные: открыта новая церковь" [видимо, имеется в виду "не остаются внакладе", т.е.: ‘в убытке’ – Т. Паршинцева. ИКС. 28.10.94]. "Всё это и заставляет ГАИ стучать во все колокола" [вместо звонить во все колокола. – ИКС. 23.11.94]. "Я социалист от мозга до костей" [вероятно, до мозга костей. – С. Федоров. Вести. РТР. 8.5.96]. "А пока суть да дело..." [т.е. суд да дело. – Е. Рахимова. ИКС. 13.1.97]. "Она обладает всеми достоинствами, но напоминает рубашку-парня" [вм. рубаху-парня. – Я сама. ТВ-6. 18.3.98]. "А в провинции у людей руки не отпустились" [т.е. не опустились. – Новости. ТВ-6. 11.9.98] и др.

Активно нарушаются правила русской грамматики, например, в употреблении предлогов и падежей: "Образовался пустырь, который потом посадили деревья" [РТР. 23.1.96]. "Все-таки я настаиваю кандидатуру Кириенко" [радиообращение президента. Вести. 10.4.98]. "В этой ситуации непонятно о судьбе завтрашнего заседания правительства" [Доброе утро. ОРТ. 24.8.98]. "На эти вопросы легко, красочно и увлекательно рассказывает журнал" [Вести. РТР. 28.2.99]; ср. также местечковое употребление предлога с вместо из: "Я пытался с этого сочинить стишок" [М. Ганапольский. Иванов, Петров, Сидоров. РТР. 2.8.96]. "Меньше года она вернулась в Латвию с Канады" [М. Полунин. Новости. Ren TV – 7 канал. 19.6.99], или: "... Осуществить покупку с льготными ценами" [вм. по льготным ценам. – Время деловых людей. РТР. 4.10.94]. Образуются не существующие в русском языке формы причастий, либо неправильно употребляются имеющиеся; это же относится к использованию степеней сравнения прилагательных: "Раньше страна считалась самой читаемой в мире" [вм. читающей. – Доброе утро. ОРТ. 18.3.98]. "Налог, повлекущий за собой изменения на рынке" [Территория. Афонтово. 22.5.99]. "Об этих и других событиях более подробнее" [вм. более подробно. – А. Бендина. ИКС. 25.10.94]. Особенно часты ошибки в конструировании высказываний с деепричастными оборотами: "Узнав о повышении цен, с прилавков с молниеносной скоростью исчезло сливочное масло" [Т. Паршинцева. ИКС. 3.10.94]. "В целом стремясь к экономическому взаимодействию, норвежцев волнуют некоторые нерешенные проблемы" [Вести. РТР. 26.3.96]. "Покупая макаронные изделия в фирменных магазинах, вам гарантировано качество" [ТВК. 27.1.98]. "Госпожа [имярек], придя за своим призом, вас будет ждать еще один сюрприз" [Утренний кофе с Афонтово. 21.12.98]. "Пища, поев которую, у человека активно начинает усваиваться глюкоза" [Доброе утро. ОРТ. 22.12.98]. "Оказавшись в ресторане "Морской волк", у меня сложилось полное впечатление..." [День за днем. ТВ-6. 8.2.99]. "Попытавшись разобраться в этой ситуации, нам вдруг показалось..." [Ю. Меньшова. Я сама. ТВ-6. 17.3.99] и мн. др. – в этих примерах действие, выраженное сказуемым, и действие, выраженное деепричастием, относятся к разным лицам, а потому деепричастный оборот не может быть употреблен, так же, как он не может быть употреблен и в безличном предложении, имеющем логическое подлежащее.

Постоянно звучат небрежно оформленные конструкции – либо из-за неправильного употребления слов (часто смешиваются паронимы), либо вследствие неудачного порядка слов; и то, и другое привносит в высказывания двусмысленность: "На предстоящем заседании они не дали санкции..." [Утро. Останкино. 21.1.94 – вместо на предыдущем]. "Дедуктическим тоном разговаривала женщина до 90-х годов" [вм. дидактическим. – Тин-тоник. РТР. 30.11.94]. "Мы не сторонники принятия эффективных решений – на одну неделю..." [видимо, всё же эффектных. – В. Зубов. КГТРК. 3.12.94]. "... Поддерживать президента, который начал возрождение новой российской государственности" [если "возрождение", то всё же не "новой", а существовавшей ранее. – Nota bene. Останкино. 18.2.95]. "Есть страны с рыночной демократией" [наверное, с рыночной экономикой. – М. Захаров. 2.3.95]. "Любой шаг в сторону развития недр, который может быть полезен обоим [вм. обеим] сторонам" [наверное, речь идет о разработке недр. – ИКС. 16.7.98]. "Художники представили картины самых диаметральных направлений" [вероятно, диаметрально противоположных. – Доброе утро, Россия. РТР. 10.9.98]. "Заслон на пути импорта товаров из края" [вм. экспорта. – В. Перекотий. Дела. Афонтово. 15.12.98]. "С сегодняшнего дня к ликвидации преступности приступили на правительственном уровне" [Вести. РТР. 8.2.94]. "Менее скромны успехи (Туркменистана) во внутренней политике: налицо экономический спад" [видимо, более скромны. – Время. 27.10.95]. Следующие два примера демонстрируют возможную вариативность смыслового членения предложений: "Нет более сухих подгузников" [реклама. Декабрь. 98]. "Создается объединенное командование сил сдерживания России" [Вести. РТР. 3.11.98]. Ср.: "Сотрудники криминальной милиции Красноярска провели рейд по незаконной продаже спирта в городе" [вероятно, "рейд по борьбе с незаконной продажей..." – Афонтово. 7.2.99]. "Коррупцию в России может победить только эффективная государственная власть, которая может победить, если на нее [?] навалиться всем народом" [С. Ломакин – цитируя выступление Ельцина. – Новости. ОРТ. 15.4.97]. "Может, по экономике еще мысли есть, но по финансам – даже трудно сказать" [из беседы Б. Ельцина с А. Шохиным. – РТР. 4.10.98] и т.п.

Нередки ошибки и в произношении: "Макияж в п[аст’э]льных тонах" [вместо п[астэ]льных. – КИТ. 14.9.93]. "Французская Óпера Кóмик" [вм. Оперá Комúк. – ИКС. 18.11.98]. "Независимо от языкóвой принадлежности" [вм. языковóй. – Новости. ОРТ. 12.12.98]. "Покупайте алюминь!" [пресс-конференция Б. Ельцина. – Вести. РТР. 26.3.96] и т.д.

Много лучшего также оставляют желать познания журналистов и редакторов в области русской орфографии: слово агентство почти постоянно появляется на телеэкране без первой буквы т [например: Вести. РТР. 27.11.98 и мн. др.]; "врач-психиатор" [Время. ОРТ. 21.12.98]; "председатель комиссии по примЕрению" [Вести. РТР. 8.97]; "Радуйся! Танцуй! ПрИклонись!" [реклама]. "Тело Дианы будет прИдано земле" [С добрым утром. ОРТ. 2.9.97]; "в конкурсе [учителей английского языка] учаВствовали ..." [Доброе утро. ОРТ. 21.5.97]; "шеВ-редактор" [Афонтово. 10.4.99]; "стОрожил клуба" [Шпаргалка. ОРТ. 13.4.99]; "при покупке парАхода" [Каламбур. ОРТ. 27.3.99] и мн. др. Анонс премии "Дебют" ("для молодых литераторов, пишущих на русском языке") сопровождался девизом "ИССкуСтво создавать имена" – на фоне памятника А.С. Пушкину [РТР. 22.8.00].

Вряд ли следует считать удручающее количество ошибок и косноязычие в телеэфире только следствием низкой речевой культуры телевизионных дикторов, журналистов и редакторов, а также многих постоянных телеперсонажей. Можно было бы рассматривать такое положение вещей как отражение общей культурно-речевой ситуации в современной России – и это в большой степени справедливо. Однако следует обратить внимание и на некоторые другие вероятные причины, например, специфику телевидения, его задачи и возможности, социокультурный ландшафт, на котором телевидение существует – но и формирует его; причем особенно значимыми представляются в этом смысле высказывания самих телеречедеятелей.

Наиболее четко и обобщенно мнение о пользе грамотности для работников телевидения иллюстрирует комментарий к результатам опроса прохожих на красноярских улицах; на вопрос: "Как вы относитесь к ошибкам в речи СМИ?" – большинство отвечало, что это неприятно. Но последнее слово (как, впрочем, обычно и бывает в подобных случаях, вне зависимости от жанра передачи) осталось за ведущим: "Мы ошибались и оговаривались, ошибаемся и оговариваемся, будем ошибаться и оговариваться" [В. Перекотий. Дела. Афонтово. 8.2.99]. Этот пример наглядно показывает своеобразие этики теледеятелей, меру их уважения к зрителям – и одновременно, по-видимому, демонстрирует отношение к языку и осознание собственной значимости в роли "языкотворцев".

Профессиональные качества работников телевидения в представлении самих тележурналистов формулируются следующим образом: "На телевидении, в отличие от реальной жизни, должны работать те люди, которые мало что понимают в том, о чем они говорят. Вот тогда получается неподдельно искренний разговор" [И. Демидов. ТВ-6. 20.9.98]. "Живем по принципу: что видим, о том и поём" [Вести. 17.11.98]. Поэтому оказывается вполне естественным, что "в момент съемки ты [оператор] не думаешь о том горе, которое постигло этих людей, думаешь только о том, как профессионально выстроить план" [по поводу съемки сюжета о гибели 18-летнего водителя, причем съемке пытались помешать присутствовавшие здесь же родственники погибшего. – Вы – очевидец. ТВ-6. 27.3.99]. Культивируемая профессиональная отчужденность мастеров телеэфира от реальности, несомненно, сказывается и на умонастроениях аудитории, ибо "погоня (журналистов) за сенсацией делает насилие обыденным, смерть – привлекательной" [Четвертая власть. Ren TV – 7 канал. 7.3.99]; иначе говоря, снижается порог терпимости огромной массы зрителей к разнообразным проявлениям жестокости. Преувеличенное внимание телевидения к изображению прежде всего негативных сторон действительности (которых, впрочем, и так в изобилии) обнаруживается не только в специальных передачах на криминальные темы, без чего не обходится, кажется, ни один из существующих телеканалов, и не только в сводках новостей, зачастую в основном и состоящих из сообщений о преступлениях и катастрофах. Акцент на показе того, что ныне именуют "чернухой", делается и в телепрограммах сугубо политической тематики: "Задача наша, журналистов, говорить не столько о хорошем, сколько о плохом" [С. Кучер. Обозреватель. ТВ-6. 22.11.98]; поэтому, например, в определенный период внутриполитической жизни предполагалось, что "каждый журналист будет искать в Думе не что-то серенькое, никому не нужное, а – информацию" [т.е. нечто скандальное. – Вести. РТР. 17.12.98].

Хотя по поводу задач телевидения делаются разные суждения ("телевидение должно отвлекать, телевидение должно развлекать" [А. Цекало. ТВ-6. 28.11.98]; "(теле)публицистика – это прежде всего мощная информационная атака" [М. Захаров. ТВ-6. 27.5.99]), подчеркивается его исключительное значение как некоего самостоятельного субъекта происходящих в государстве и обществе процессов: "Вести" – передача, которая продолжает делать [!] нашу новейшую историю, нашу с вами, нашей страны" [Вести. РТР. 13.5.99]. При этом используются различные приемы. Например, на экране демонстрируется диаграмма, долженствующая отобразить отношение общества к гуманитарной помощи – причем расхождение оказалось незначительным и графически почти незаметным (48 % – "положительно", 52 % – "отрицательно") – и следует комментарий: "около половины относится к гуманитарной помощи положительно" [ТВ-6. 20.11.98]. Ср. реплику другой телеведущей: "Мы вам чуть-чуть приврали, но ведь, может быть, вся наша жизнь – это театр или ток-шоу?" [Акватория Z. Ren TV – 7 канал. 6.2.99]. Средством повышения объективности и независимости иногда почему-то считают использование зарубежной телепродукции: "Они (американская компания СТС) нам дают программы, мы им – полтора миллиона телезрителей" [Д. Кухаренко. Афонтово. 18.4.99] (ср. подобное о радиопередачах: "Теперь (при трансляции программ Би-би-си) слушатели будут получать объективную информацию, не зависимую от бюджета политических партий" – Новости. 7 канал. 7.2.00]; комментарий к тому же новшеству: "Ведь российские СМИ подают информацию под определенным углом зрения, иностранцы же будут придерживаться позиции независимых наблюдателей". – Новости. ТВК. 7.2.00] – хотя, кажется, независимый и незаинтересованный – всё же не равнозначные понятия).

Небезынтересны мнения самих деятелей средств массовой информации по поводу свободы слова: "Из всех завоеваний реформ единственное, что сохранилось в стране, – это свобода слова. Благодаря этому мы знаем, что происходит в стране, что происходит с нами" [Д. Симонов, гл. ред. журн. "Профиль". Вести. РТР. 10.2.99]; правда, "так уж случилось [!] в современной России, что центральные каналы телевидения заняты теми, кого недавно называли демократами, а теперь – правыми" [Четвертая власть. Ren TV – Прима-ТВ. 29.11.98]; поэтому диапазон расхождения между позициями телеканалов довольно узок: "свобода РТР – защищать Чубайса, свобода ОРТ – мочить Чубайса" [И. Петровская. ССР. Ren TV – Афонтово. 5.12.97]. Следует, по-видимому, согласиться с мнением одного из экс-премьеров (с учетом того, что сказанное им можно отнести к пропагандистской работе СМИ, особенно – телевидения, в связи с уже упомянутой своеобразной свободой слова): "Реформы пока ничего не дали, но они изменили сознание людей" [С. Кириенко. Что случилось. Ren TV – 7 канал. 27.2.99]; ср. высказывание председателя Союза журналистов России: "... Большáя часть вины за то, что происходит в России, лежит на журналистах", впрочем, тут же добавившего, что теперь существует "не цензура власти, а цензура денег" [В. Богданов. Вести. РТР. 5.3.99]. "Партия денег создает фабрику грез – телевидение" [М. Шаккум. В мире людей. ТВ-6. 27.11.98].

Следует признать небезосновательными и такие оценки: "Телевидение за последние годы превратилось в одно из самых эффективных средств управления страной (Россией)" [Новости. ОРТ. 7.2.98]. "По словам агентства Интерфакс, президент Борис Ельцин считает, что средства массовой информации являются четвертой властью и относятся к силовикам" [Доброе утро. ОРТ. 25.12.98]. Напомним, кстати, что войска НАТО, выбирая цели для ракетно-бомбовых ударов по Югославии, в качестве мишеней первостепенной важности рассматривали теле- и радиостанции, так как "средства массовой информации ... наиболее опасны" [Доброе утро. ОРТ. 9.4.99].

Для того, чтобы хотя бы фрагментарно, но более наглядно представить сложившуюся социокультурную ситуацию, отражающуюся в телевизионном дискурсе – и одновременно формируемую с участием телевидения – приведем некоторые цитаты из текстов телевизионных передач. "Если политик водки выпил и излагает всё логично – это надежный, крепкий человек. У нас в Сибири проверяли так [?!]... А если падает после первой рюмки – что ему делать в политике?" [И. Ройтман. Господа-товарищи. РТВ. 8.9.93]. "Совок" – это кто сначала заботится об интересах государства, а потом – о своих. Должно быть наоборот: если мне хорошо, то государству хорошо" [М. Ходорковский. РТВ. 25.8.93]. "Вместо новостей о выполнении и перевыполнении плана мы теперь судим о нашей работе по получению международных кредитов" [Доброе утро. ОРТ. 26.1.99]. "Кафельников (теннисист) переместился в рейтинге на одну строчку ниже, однако по сумме заработанных в этом сезоне денег он выше" [Новости. ТВ-6. 15.3.99]. "Мы продолжаем рассказ об интересных и престижных профессиях. Евгений – установщик сигнализации и аудиосистем (на автомобили иностранного производства)" [Башня. РТР. 4.3.99]. "Солисту (американской рок-группы "Аэросмит") – пятьдесят один (год), по-прежнему балуется наркотиками – и что? Многим ли удалось сохранить такую форму, разменяв "полтинник"?" [А. Соловьева. ТеКто. ТВ-6. 28.3.99]. "(В кардиологическом корпусе больницы) открылись платные палаты европейского уровня... Обустройство каждой обошлось в 130 000 долларов" [Новости. ТВК. 21.9.98]. "Отечественное кино к военной тематике равнодушно. Молодое поколение узнáет о войне из американских фильмов американскую правду" [Доброе утро. ОРТ. 9.5.99]. "Семинар в Улан-Удэ "Шаманская этика, честь и практика" [Вместе. ОРТ. 4.3.99]. "Снимаю душевную тоску, порчу, сглаз, проклятье, улучшаю коммерческие дела, семейные дела – молитвами" [Объявления. СТС. 21.12.98]. "Недельные оздоровительные гастроли американского проповедника" [ИКС. 31.8.93]. "Здесь (в молодежной передаче "Башня") только то, что по-настоящему волнует вас. Наша программа – это ваша настоящая жизнь... "Деньги и секс – вот всё, что меня интересует", – говорит баскетболист Перри Родмэн" [Башня. РТР. 22.9.98]. "Шоу "Мисс Красноярск" было интересным и полезным" [Афонтово. 26.10.96]. "Московское шоу трансвеститов" [Реклама. Афонтово. 9.11.98]. "Джессика – представительница самой древней профессии. Она гордится ею" [Утро. ТВ-1 2.2.93]. "Гимнастка Светлана Хоркина расскажет, каких трудов стоила ей съемка для эротического журнала "Playboy" [Доброе утро. ОРТ. 6.11.98]. "Хочу открыть публичный дом" [Шоу Артура Крупенина. ТВ-6. 22.11.98]. "Господин Березовский отвечает за СНГ и за Россию..." [А. Лебедь. Новости. Афонтово. 15.12.98]. "... Общая ситуация в стране (России), когда только ленивый не крадет, что плохо лежит" [Вести. 28.11.98]. "Фильм "Крутые стволы" перекрыл рекорд боевиков по количеству убитых в одну минуту" [Анонс. Ren TV – 7 канал. 25.2.99]. "По мнению прокурора города Балашихи, в последнее время детские самоубийства приобрели характер тенденции" [Вести. 11.2.99]. "Вот уже пять недель нет электричества на Камчатке... Буржуйки и керосинки возвращаются в быт камчатцев" [Вести. РТР. 6.11.98]. "Несмотря на возникшие серьезные разногласия с американцами, мы продолжаем получать от них гуманитарную помощь. Представляете: мы их ругаем, а они нас подкармливают?!" [Новости. ОРТ. 19.12.98]. "Мы хотим, страна, чтобы у тебя была такая же идиотская улыбка, как у нас" [А. Цекало – анонс передачи "Доброе утро, страна". РТР. 1998-99]. "У нас было много программ... Справедливости ради я скажу: мы не выполнили ни одной своей программы до конца за 90-е годы... [А. Лившиц. Большая политика. Ren TV – 7 канал. 23.4.00]. "Реформы пока ничего не дали, но они изменили сознание людей" [С. Кириенко. Что случилось. Ren TV – 7 канал. 27.2.99]. "В Рязани родные бабушка и дядя пытались продать пятилетнего ребенка для трансплантации органов за 70 000 долларов" [Вести. РТР. 26.10.00].

При анализе возможных причин эффективности воздействия телевидения необходимо учитывать некоторые ментальные особенности большинства российской телеаудитории. Хотя этнокультурные стереотипы мышления и поведения сегодня обсуждаются и истолковываются (причем зачастую не специалистами) в многочисленных публикациях, но результаты таких наблюдений во многих случаях оказываются будто бы прогнозируемыми заранее, причем русский менталитет обнаруживает заметные "порочные" отклонения от некоей "общечеловеческой" нормы (кстати, до сих пор, кажется, еще никто внятно не объяснил семантику и не доказал непреложность мелиоративности прилагательного "общечеловеческий", равно как и то, почему и в чьих интересах абсолютно все должны отречься от национальной самобытности и собственных приоритетов, чтобы раствориться в общечеловеческой массе).

"Ментальность – это миросозерцание в категориях и формах родного языка, соединяющее интеллектуальные, духовные и волевые качества национального характера в типичных его проявлениях" [6. С. 14]; основной же единицей ментальности выступает концепт данной культуры, содержательные формы воплощения которого заключены в границах словесного знака и который может быть представлен в виде имени, выражающего обобщенный признак [6. С. 15-16].

Одними из наиболее интересных в контексте нашего исследования следует считать вербальные модификации концепта ‘вера’ в русском языке. Основываясь на данных ряда исторических и толковых словарей, можно сказать, что слово-концепт вера на протяжении длительного времени (с начала письменной эпохи, по крайней мере), является центром концептуального поля, смысловые связи между элементами которого функционируют посредством некоего "механизма", где ‘вера’ фигурирует как нечто субстанциональное: как известно с древнерусской эпохи, ее можно принимать, иметь, утратить. Механизм реализации концепта константен, вне зависимости от того, идет ли речь о собственно религиозном веровании или о доверии к человеку, социальному или политическому институту и т.д.: доверить что-либо – значит передать другому (другим) нечто, являющееся исключительной личной прерогативой, естественной способностью – и правом личности, – и при этом не сомневаться в правильности этого действия, в конечном счете безусловно благотворного для доверившего(ся), верящего, верующего; разные фрагменты поля концепта демонстрируются и эксплицируются также в типичных словосочетаниях взять (принять) на веру, потерять веру, оказать доверие, пользоваться доверием, встретить недоверие и т.п.

Лексикографические данные показывают также, например, расширение семантики вЬрити – и сужение семантики вЬровати (с концентрацией последней в конфессиональной сфере) в ХV-ХVII вв.; всё бóльшую религиозную ориентированность вЬрить в ХVIII в., а затем – недифференцированность значений этих глаголов в [Сл. Даля]; указанным процессам во многом подобна динамика существительного вЬра.

Материалы толковых словарей русского языка советской эпохи демонстрируют заметные изменения в иерархии дефиниций слов этого поля и иллюстраций к ним (вроде "вера в победу всемирной советской власти", "верить в мировую революцию" [СУ], "вера в революцию", "верить в построение коммунистического общества" [БАС1] и т.п.). Таким образом, в государстве, основанном на атеистических принципах, обнаруживается почти мистическое отношение к доминирующей идеологии, обретающей статус чуть ли не государственной религии: сменился объект ‘веры’. Иногда считают, что "русская душа" сходна с детской: "Главным и действительно уникальным достоянием ребенка является его способность верить. Именно русская детскость, способность поверить в существование несбыточного, в возможность построить коммунистический рай на земле и оказалась условием, благодаря которому "русская идея" стала социалистической практикой" [4. С. 12]. Но эти явления могут быть объяснены и несколько иначе: существование универсальной оппозиции сакральное//профанное поддерживается сбалансированностью бинарных компонентов; в случае возникновения лакуны в правой или левой части она заполняется – и соответствующая ниша общественного сознания не пустует. Такие процессы, вплоть до перемены мест аксиологических полюсов, происходят при радикальных идеологических и социально-политических трансформациях, и сопровождающихся, и имеющих своей целью утверждение новых ценностных установок в качестве господствующих.

Впоследствии, по мере развития перестройки и постперестроечных преобразований, исторически быстро сменялись объекты веры (доверия и т.п.), как и их источники (подлинные или предполагаемые). Проиллюстрируем эту динамику цитатами из выступлений политических лидеров в газетах "Правда" (далее – П.) и "Российские вести" (далее – РВ) соответствующих периодов.

Так, объектами веры выступали "творческие силы и способности советских людей"; "творческие силы рабочих, крестьян, интеллигенции; высокий моральный дух и воля народа" [М. Горбачев. П. 12.6.85]; "социализм; наш выбор" [М. Горбачев. П. 1.11.88]; "наши идеалы и ценности" [М. Горбачев. П. 26.2.86]; "перестройка" [М. Горбачев. П. 3.6.90]; "силы своего народа"; "новые структуры власти России" [Б. Ельцин. РВ. 17.2.95]; "успех; созидательная сила нашего характера" [Б. Ельцин. РВ. 17.2.95].

Призывали верить "в наш народ" [М. Горбачев. П. 28.3.89]; "в молодежь" [М. Горбачев. П. 17.4.87]; "в инициативную роль и вклад нашей партии в исторические сдвиги, происходящие в советском обществе"; "в интегрирующую силу идей перестройки" [М. Горбачев. П. 26.12.89]. Сами политические деятели – по их словам – верили "в СНГ" [Б. Ельцин. РВ. 3.92]; "в разум и ответственность соотечественников" [Б. Ельцин. РВ. 7.93]; "в будущее России, в будущее российской демократии" [Б. Ельцин. РВ. 15.12.93]; "в свою программу" [Б. Ельцин. РВ. 1.6.96]; "в правильный выбор (избирателей)" [Б. Ельцин. РВ. 8.6.96], а также "верили, любили, надеялись" [Б. Ельцин. РВ. 14.6.96] – тем более, что тех же избирателей призывали "голосовать сердцем".

Сменявшие друг друга руководители и правительства были уверены в том, что "цели, которые ставит партия, будут достигнуты" [М. Горбачев. П. 14.3.85]; что "дело перестройки необратимо" [М. Горбачев. П. 30.1.87]; что "линия ХХVII съезда правильная" [М. Горбачев. П. 11.5.88]; что "рабочий класс, интеллигенция, трудящиеся всех союзных республик видят свое будущее на путях развития Страны Советов" [М. Горбачев. П. 12.12.89]; что "вопрос о частной собственности решит сам народ" и что "колхозы еще скажут свое слово" [М. Горбачев. П. 16.11.90]; что "подобное (войне в Афганистане) никогда больше не повторится" [М. Горбачев. П. 17.2.91]; что "Россия возродится" [Б. Ельцин. РВ. 11.7.91]; что "к концу года начнется стабилизация экономики" [Б. Ельцин. РВ. 1.2.92].

Выражалась уверенность в том, что "цели партии будут достигнуты" [М. Горбачев. П. 9.3.86]; что "преобразования в экономической, социальной и духовной сферах советского общества будут нарастать и углубляться" [М. Горбачев. П. 31.1.87]; что "перестройка в конечном счете победит" [М. Горбачев. П. 4.6.88].

Адресатом доверия (кроме "политики партии" – М. Горбачев. П. 21.3.89) выступают "президент СССР" [М. Горбачев. П. 2.10.88], а затем – "президент России" [Б. Ельцин. РВ. 11.7.91; 24.4.93; 7.5.93; 15.12.93], "новая Конституция" [Б. Ельцин. РВ. 4.6.93], "новое правительство России" [РВ. 27.11.91]; вообще же "реформы... требуют от населения доверия правительству" [Г. Бурбулис. РВ. 1. 92] и т.д.

Как показывают эти примеры (а также десятки и сотни им подобных), ни во время перестройки, ни после нее – равно как и в советскую эпоху – агитационно-пропагандистские политические тексты, в которых на правах ключевых присутствуют лексикализованные элементы поля ‘вера’, обращаются не к разуму аудитории, но, напротив, предлагают (предписывают?) ей верить и доверять кому- или чему-либо, опираясь вовсе не на знание, а на некую смутно ощущаемую веру, почти мистическую, не основанную ни на каком логическом фундаменте. Справедливо, что если "в канонических случаях знание предполагает существование некоего рационального источника истинной информации", то вера таковым не обладает: "это ментальное состояние человека, мотивированное не столько фактами, сколько имеющейся в его сознании цельной картиной мира, в которой предмет его веры просто не может не существовать" [1. С. 48]. Заметим, кстати, что противопоставление веры и знания некоторые исследователи считают "общечеловеческим" (а не узконациональным – например, исключительно русским): "... Нет ничего более характерного и симптоматичного, нежели бездна между верой и знанием, разверзшаяся в Новейшее время. Противоречие между ними настолько велико, что приходится говорить о несоотносимости обеих категорий и соответствующих им образах мира" [10. С. 222]. И всё же традиционно ‘веру’ считают отличительной чертой именно русской ментальности: "Простодушная, а иногда даже слепая вера нашего народа в слово (особенно печатное или авторитетно передаваемое средствами массовой информации) делает его особенно предрасположенным ко всевозможным идеологическим заразам. Умелое оперирование определенной (лживой по замыслу) системой слов и жесткая изоляция людей от других "систем" позволяют идеологам превращать общество самостоятельно мыслящих людей в послушное стадо" [3. С. 372].

Обратимся теперь к хронологически близким цитатам из телевизионных передач, также содержащим лексические элементы рассматриваемого поля.

Не всякая вера приветствуется, ср.: "Чтобы они (инвалиды войны) жили с верой, что есть люди, что есть добро, что им помогут" [Тема. ОРТ. 9.2.99], но: "Мне жаль этих... людей, которые сохранили веру (в коммунистические идеалы). Их обманули" [А.Н. Яковлев, бывш. секретарь ЦК КПСС. Вести. РТР. 8.11.93]. По-прежнему предлагается верить: "Если вы свято [!] верите в необходимость реформ, вы должны быть в новом парламенте" [ТВ-1. 10.10.93]. "Я верю в потенциал премьера" [А. Лившиц. Обозреватель. ТВ-6. 17.1.99]. "Рабочие Магнитогорского комбината могут позволить себе удовольствие [!] не митинговать, не бастовать, а верить в будущее Магнитки" [Федерация. РТР. 7.2.99]. "Обманутому поколению все-таки хочется верить, что реформы принесут плоды" [Доброе утро. ОРТ. 17.2.99]. "Я верю в Россию! Я верю, что незаконный капитал действительно вернется к нам (в связи с "налоговой амнистией")" [Е. Строев. РТР. 23.10.97]. Еще совсем недавно представители власти почти постоянно говорили о необходимости доверия к ней со стороны прочих граждан: "Мы пытаемся объяснить студентам, что новому правительству нужна стабильность в обществе, хотя бы полгода доверия" [В. Матвиенко. ТВ-6. 30.10.98]. "Всё упирается в доверие – в доверие граждан к государству, в котором мы живем" [Федерация. РТР. 29.11.98], видимо, потому, что "экономика – это прежде всего такая "неэкономическая" вещь, как довериедоверие к правительству, к государству" [Н. Шмелев. Прима-ТВ. 17.1.99]. Однако ср. следующие констатации положения дел (особенно после т.н. "августовского кризиса" 1998 г.): "Самая главная причина отсутствия экономических успехов – потеря доверия людей к власти" [С. Кириенко. ОРТ. 10.4.98] – и: "У нас всеобъемлющий кризис недоверия, нет доверия – поэтому страну вытащить из кризиса невозможно" [РТР. 6.10.98]. "Нет доверия между государством и народом, как в ХVI веке" [А. Михалков-Кончаловский. Взгляд. ОРТ. 19.10.98]. "Проблема взаимного недоверия власти и народа" [Н. Михалков. Мы. ОРТ. 19.10.98]. "В силу обстоятельств в России можно констатировать утрату доверия народа к власти" [Парламентский час. РТР. 6.12.98]. "Самое страшное последствие августовского кризиса – потеря доверия к власти. Это – самое опасное..." [Е. Примаков. Новости. ОРТ. 4.12.98]. "Какое же может быть доверие к демократии, замешенной на деньгах?" [Ю. Афанасьев. Взгляд. ОРТ. 30.11.98]. "Люди потеряли веру во власть. Мало того [!], что большинство людей в России – атеисты..." [Г. Явлинский. Обозреватель. ТВ-6. 21.3.99]. "У нас нет никаких оснований верить этому государству" [Человек и закон. ОРТ. 10.3.99] (ср. также употребление ассоциативно близкого слова, связывающего пропагандистские кампании и финансовые операции с областью магии: "Заклинания о незыблемости курса реформ (на Международный валютный фонд) не действуют" [Новости. ТВ-6. 5.10.98]).

Обратим также внимание на то, что, согласно данным [ТС-ХХ], в наши дни происходит активизация употребления существительного вера в религиозно ориентированном значении; это, возможно, свидетельствует не столько о действительном росте религиозных настроений, сколько об отторжении и прежних официальных духовных ценностей, и о неприятии новопровозглашенных.

Следует согласиться с тем, что при делении окружающих на "своих" и "чужих" проявляется "иррациональность наших современников, может быть, бóльшая, чем у древних людей" [5. С. 15], об этом свидетельствуют многие события последних полутора десятилетий, и телевидение сыграло здесь весьма активную роль: "Люди смотрят, слушают – и верят" [Ю. Левада. Вести. РТР. 27.9.98]; это относится к самым разнообразным фактам – от политических кампаний до строительства финансовых "пирамид". Воистину: "Любой человек, научившись безусловно подчиняться коллективной вере..., сможет... с такой же сильной верой и некритичностью замаршировать в прямо противоположном направлении, стóит только его мнимые идеалы подменить другими, как можно более ясными и "хорошими" убеждениями" [10. С. 200] (кстати, несмотря на то, что степень приверженности декларируемым идеалам самих харизматических личностей иногда довольно сомнительна; ср., например, уведомление американскому президенту: "Я давно сбросил красный пиджак" [Интервью Б. Ельцина. Останкино. 11.7.94]).

Вряд ли можно считать, что лингвистическое изучение текстов средств массовой информации в СНГ по сравнению с Западом сложилось лишь недавно [8] – впрочем, ведь и само СНГ исторически еще молодо. И в СССР велись лингвистически разноаспектные разработки этой проблематики: правда, направленность их во многих случаях оказывалась довольно односторонней, что, очевидно, диктовалось политическими реалиями той эпохи: "Если в условиях буржуазного общества главной функцией массовой коммуникации является социальная манипуляция общественным сознанием, адаптация населения к стандартам и канонам буржуазного образа жизни, то в условиях социализма массовая коммуникация становится важнейшим рычагом массовой информации и пропаганды, коммунистического воспитания и, в конечном счете, эффективным средством самоориентации" [7. С. 8].

Радикальные перемены, происходящие в России, и роль, которую в них играет телевидение, подчеркивают необходимость исследования фактов телевизионной речи, в том числе и (в недалеком будущем) как материала для исторической лексикологии; как известно, исторический анализ семантических изменений слова – "лишь производная форма непосредственного анализа самих говорящих субъектов" [2. С. 33], что вполне справедливо и применительно к микродиахронии.


БИБЛИОГРАФИЯ

  1.  Апресян Ю.Д. Проблема фактивности: знать и его синонимы // Вопросы языкознания. 1995. № 4. С. 43-63.
  2.  Виноградов В.В. Слово и значение как предмет историко-лексикологического исследования // Вопросы языкознания. 1995. № 1. С. 5-34.
  3.  Григорьев А.Б. Утешение филологией // Клемперер В. LТI. Язык Третьего рейха. М., 1998. С. 365-376.
  4.  Дмитриев А.Н. Русская душа, русская идея и общественное бессознательное // Провинциальная ментальность России в прошлом и настоящем. Тезисы докладов. Самара, 1994. С. 11-13.
  5.  Дьяконов И.М. Архаические мифы Востока и Запада. М., 1990.
  6.  Колесов В.В. Ментальные характеристики русского слова в языке и в философской интуиции // Язык и этнический менталитет. Петрозаводск, 1995. С. 13-24.
  7.  Ножин Е.А. Проблема определения массовой коммуникации // Психолингвистические проблемы массовой коммуникации. М., 1974. С. 5-10.
  8.  Попова А.В. Отражение субъективной ситуации в текстах СМИ: теоретический аспект // Язык и социум. Ч. I. Минск, 1998. С. 128-129.
  9.  Сковородников А.П. Языковое насилие в современной российской прессе // Теоретические и прикладные аспекты речевого общения. Вып. 2. Красноярск-Ачинск, 1997. С. 10-15.
  10.  Юнг К.Г. Настоящее и будущее // Юнг К.Г. Божественный ребенок. М., 1997. С. 177-247.

ЛЕКСИКОГРАФИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

  •  БАС1 – Словарь современного русского литературного языка. Т. 1-17. М.-Л., 1948-1965.
  •  Сл. Даля – Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Изд. 2-е. Т. I-IV. М., 1955.
  •  СУ – Толковый словарь русского языка под ред. Д.Н. Ушакова. Т. 1-4. М., 1935-1940.
  •  ТС-ХХ – Толковый словарь русского языка конца ХХ века. Языковые изменения. СПб., 1998.
  •  ФС – Фразеологический словарь русского языка. М., 1987.

ОТ " НОВОЯЗА" – К "ПОСТНОВОЯЗУ"

Высшая честность языка не токмо
бежит лжи, но тех неопределенных
полузакрытых выражений, которые
как будто скрывают вовсе не то,
что ими выражается.
А.И. Герцен

– Когда я беру слово, оно означает то, что я хочу, не больше и не меньше, –
сказал Шалтай высокомерно.

– Вопрос в том, подчинится ли оно вам, – сказала Алиса.

– Вопрос в том, кто из нас здесь Хозяин, – сказал Шалтай-Болтай. – Вот в чем вопрос!

Л. Кэрролл

Лексика как наиболее подвижный, динамичный уровень языковой системы реагирует на происходящие в обществе перемены весьма чутко и исторически быстро. Особенно явно это можно наблюдать в периоды радикальных трансформаций государственного, социального, экономического устройства, которые сопрягаются с ломкой стереотипов поведения, переориентацией морально-этических установок, ремаркацией рубрик аксиологической шкалы. Связь между изменениями словарного состава и феноменами внешнего и внутреннего мира человека зачастую оказывается очевидно взаимнонаправленной. Слова и устойчивые словосочетания, отражающие и запечатлевающие многообразные явления в сознании людей, способны при определенных условиях воздействовать на носителей языка, выступая стимуляторами, которые вызывают довольно прогнозируемые реакции, то есть моделируют мышление и поступки членов этносоциума – объекта языковых манипуляций. Следует особо отметить, что во многих подобных случаях денотативная основа слов и целых словесных блоков-микротекстов размыта. Как правило, это происходит вследствие либо отсутствия референта в реальной действительности, либо вариативности его оценок разными членами или группами социума. В широком историческом контексте такие факты можно рассматривать как примеры вербальной магии, выступающей в различных модификациях (обычно в формах религиозных или политических учений). При внимательном и непредвзятом рассмотрении обнаруживается глубокая преемственность стадий мифотворчества, даже при их кажущейся и/или культивируемой противопоставленности.

Одна из самых популярных тем, активно разрабатываемых и обсуждаемых русистами в течение нескольких последних лет, – это некоторые лексико-фразеологические особенности русского языка советской эпохи: внимание исследователей сосредоточивается в основном на пропагандистских клише, служивших для внедрения в сознание носителей языка идеологических стереотипов. Совокупность этих клише и приемов их употребления именуется по-разному: "язык тоталитарного общества", "советский "новояз", "советский язык", "язык советского общества", "тоталитарный язык", "ложный язык", "казенный язык", "русский советский язык", "ритуальный язык", "деревянный язык", "русский тоталитарный язык", "тоталитарный язык советской эпохи", "тоталитарный язык в русском варианте", "советский брат "новояза", "советский вариант русского языка", "язык тоталитарного советского общества", "язык лжи", "жаргон власти" и др. (по отношению к подобным чертам языков некоторых других бывших социалистических стран употребляются, например: для польского – nowomowa [13. С. 23], для немецкого – Parteijargon [30. С. 126] и т.п.). В лексикографических изданиях, специально или в значительной степени описывающих словарный состав русского языка советского периода, также приводятся разные определения рассматриваемого феномена: "новояз – политизированный советский язык" [26. С. 5], "язык советской эпохи", "язык тоталитаризма" [26. С. 8-9], "язык Совдепии", "политизированный язык Совдепии" [26. С. 8-9]. Ср. следующие дефиниции, предлагаемые Г.Н. Скляревской: "советизмы – ушедшие в пассив слова и словосочетания, обозначающие характерные понятия советского времени, идейные и политические штампы" [36. С. 6]; "часть лексического состава русского языка, которая десять лет назад составляла его идеологическое ядро и оказывала большое влияние на формирование массового языкового сознания (речевые штампы и клише коммунистической идеологии)" [36 А. С. 10]. "Расцвет" тоталитарного языка связывают со "сталинской эпохой", а "закат" – с началом "горбачевской перестройки" [20. С. 138].

Судя по ряду публикаций, наиболее предпочтительным для обозначения упомянутых языковых явлений оказывается слово новояз, используемое как термин, ср.: "Мы полюбили термин "новояз" [1. С. 34]. "… Для названия языка тоталитарного советского общества применяются разные термины: "деревянный язык", "язык лжи", "новояз". Я выбираю последний" [13. С. 23].

Новояз – приблизительная калька английского Newspeak, слова, употребленного Джорджем Оруэллом в его романе-антиутопии "1984", впервые изданном в 1948 г. Новояз "был разработан для того, чтобы обслуживать идеологию ангсоца, или английского социализма", он должен был "обеспечить знаковыми средствами мировоззрение и мыслительную деятельность приверженцев ангсоца… и сделать невозможными любые иные течения мысли", что "достигалось изобретением новых слов, но в основном исключением слов нежелательных и очищением оставшихся от неортодоксальных значений" [28. С. 200-201]. "Сокращение словаря рассматривалось как самоцель, и все слова, без которых можно было обойтись, подлежали изъятию" [28. С. 201] ("reduction of vocabulary was regarded as an end of itself, and no word that could be dispended with was allowed to survive" [45. Р. 247]), ибо "новояз был призван не расширить, а сузить горизонты мысли" [28. С. 201] ("Newspeak was designed not to extend, but to diminish the range of thought" [45. Р. 247]). Задача одного из персонажей романа, филолога Сайма, – "уничтожать слова" [28. С. 51] ("the destruction of words" [45. Р. 46]), чтобы придти к тому, что "каждое необходимое понятие будет выражаться одним-единственным словом со строго определенным значением, а побочные значения упразднены и забыты" [28. С. 52] ("Every concept that can ever be needed will be expressed by exactly one word with its meaning rigidly defined and all its subsidiary meanings rubbed out and forgotten" [45. Р. 46]. Например: "If you have a word like ‘good’, what need is there for a word like ‘bad’? ‘Ungood’ will do just as well… If you want a stronger version of ‘good’, what sense is there in having a whole string of vage useless words like ‘excellent’ and ‘splendid’ and all the rest of them? ‘Plusgood’ covers the meaning, or ‘doubleplusgood’ if you want some stronger still… In the end whole notice of goodness and badness will be covered by only six words – in reality, only one word [45. Р. 45-46] (в переводе – менее впечатляющий контраст: "… все понятия плохого и хорошего будут описываться только шестью словами – а по сути, двумя" [28. С. 51]).

Дж. Оруэлл оговаривается, что "в 1984 г. им (Newspeak’ом) еще никто не пользовался как единственным средством общения" и окончательная замена им прежнего литературного языка (Standart English) должна была бы осуществиться примерно к 2050 г. [28. С. 200]. В приложении к роману, "The Principles of Newspeak" ( в переводе озаглавленном "О новоязе" [28. С. 200]), приводится окончательный, усовершенствованный вариант Newspeak’а. Лексика его разделена на три различных класса ("distinct classes"): словарь А, словарь В (составные слова), словарь С. Словарь А включал в себя "слова, необходимые в повседневной жизни", и "почти целиком состоял из слов, которыми мы пользуемся сегодня…, но по сравнению с сегодняшним языком число их было крайне мало, а значения определены гораздо строже" [28. С. 201]. Надо сказать, что описываемые здесь особенности грамматики Newspeak’а и иллюстрации его употребления в оригинале естественно даны с опорой на грамматику английского языка (аналитического строя), а в переводе – применительно к русскому языковому материалу (синтетического строя); это, конечно, принципиально не может сделать перевод адекватным оригиналу. "Словарь В состоял из слов, специально сконструированных для политических нужд, иначе говоря, слов, которые не только обладали политическим смыслом ("political implication" – [45. Р. 249]), но и навязывали человеку, их употребляющему, определенную позицию ("mental attitude" – [45. Р. 249])... Слова В представляли собой своего рода стенограмму ("a sort of verbal shorthand" – [45. Р. 249]): в несколько слогов они вмещали целый круг идей, в то же время выражая их точнее и убедительнее, чем в обыкновенном языке. Все слова В были составными" [28. С. 203]. Наконец, "словарь С был вспомогательным и состоял исключительно из научных и технических терминов… Лишь немногие из них имели хождение в бытовой речи и в политической речи" [28. С. 206].

Таковы основные характеристики статуса, главных лингвистических параметров и функций Newspeak’а.

По крайней мере, в некоторых отношениях Newspeak не был абсолютно новым изобретением Оруэлла и его персонажей.

В числе прототипов Newspeak’а называют System of Basic English и "язык телетайпа" [43. С. 364]. Проектом Ч.К. Огдена Basic English предлагался такой английский язык, в котором работу 200 000 слов выполняют 850: из них – 600 существительных, 150 прилагательных, 100 вспомогательных (служебных), а с добавлением 50 специальных слов для каждой отрасли знаний и 100 общенаучных терминов он мог бы обслуживать науку и технику, причем производные слова образуются с помощью простых правил. Этот проект был сочувственно встречен британским премьером У. Черчиллем, и в 1944 г. в Лондоне был создан правительственный комитет для распространения Basic English, рассматривавшегося как начальный этап на пути превращения английского языка во всеобщий мировой язык [35. С. 161-162]. Считают также, что, кроме "размышлений над механизмами укрепления сталинской диктатуры", Оруэлла "вдохновляли как анализ языка геббельсовской пропаганды, так и наблюдения за деградацией речи в английских газетах" [43. С. 364]. Ср.: "Самым, вероятно, страшным врагом разговорного английского является так называемый "литературный английский". Сей занудный диалект, язык газетных передовиц, Белых книг, политических речей и выпусков новостей Би-Би-си, несомненно, расширяет сферу своего влияния, распространяясь вглубь по социальной шкале и вширь в устную речь. Для него характерна опора на штампы – "в должное время", "при первой же возможности", "глубокая благодарность" ... и т.д., когда-то, может и бывшие свежими и живыми выражениями, но ныне ставшие лишь приемом, позволяющим не напрягать мысль" [29. С. 332]. В определенной степени Newspeak воплощает и более ранние представления об "идеальном языке", например, Г.В. Лейбница, в "Новых опытах о человеческом разуме" (1704 г.) рассуждавшего о "несовершенстве слов" из-за их многозначности и расплывчатости и неточности семантики, или Э. Кабе, в утопическом романе которого язык икарийцев "в высшей степени правильный и простой.., все слова … имеют совершенно определенное значение" [14. С. 288].

Вопрос о статусе советского "новояза" (примем это именование, в силу его распространенности, в качестве рабочего) остается дискуссионным. По мнению ряда западных исследователей, "советский язык" – особый, присвоенный государством, тоталитарный язык" [25. С. 131]. М.А. Кронгауз считает "русский советский язык" "языком ритуальным", но при этом "именно отдельным и самостоятельным языком, … хотя его грамматика и словарь пока еще не описаны" [25. С. 132]; ср.: "тоталитарный язык советской эпохи" [20. С. 3], "русский тоталитарный язык" [20. С. 137], "тоталитарный язык в русском варианте" [20. С. 138] и др. Однако далеко не все специалисты склонны квалифицировать рассматриваемое явление именно как язык – в лингвистическом понимании этого термина. Например, Э.И. Хан-Пира полагает, что, "не имея своей фонетической и грамматической системы, это явление не может быть названо языком. Это лексико-семантическая система, социолект, классовый жаргон. В отличие от всех прочих социолектов он: 1) официальный и насаждавшийся, 2) проникший в официально-деловой и научный стили литературного языка…" [42. С. 16-17]; ср. словарную дефиницию: новояз – ‘официальный или полуофициальный стиль письменной или устной речи…’, ‘языковой субстрат’ [ТС-ХХ]. Е.А. Земская соглашается с предложенным М. Гловиньским (анализировавшим польскую языковую ситуацию) термином "квазиязык", который "верно отражает черты новояза, подчеркивая его "ненастоящность" ("как бы" – квази-) и претензии на универсальность (язык)" [13. С. 24].

Лингвистическая характеристика основных черт советского "новояза" наиболее сжато и емко может быть представлена как "высокая степень клишированности, эвфемистичности, нарушение основных постулатов общения, применяемое с целью лингвистического манипулирования, ритуализованное использование языка, десемантизация не только отдельных слов, но и больших отрезков дискурса. Клише новояза, как правило, ориентированы либо на абстрактный, условный референт, либо на референт, отсутствующий в действительности" [13. С. 23]. Последний лингвокультурный феномен был достаточно подробно рассмотрен Б.Ю. Норманом; слова, в значении которых нет денотативного компонента, именуются "лексическими фантомами", и среди них наиболее опасными объявлены "идеологические фантомы", то есть "случаи, когда отрыв слова от денотата обусловлен идеологической деятельностью человека, разработкой той или иной социальной утопии, поддерживанием определенных социальных иллюзий" [27. С. 53, 55]. Это явление анализируется здесь только применительно к СССР, где "социализм, который в течение 70 лет строился…, в значительной мере был социализмом на бумаге" и "обслуживался огромным количеством слов-призраков, за которыми в реальной жизни ничего не стояло (либо, что в данном случае одно и тоже, стояла их полная противоположность)": "мир, равенство, братство, разоружение, диктатура пролетариата, социальная справедливость; слуги народа; развивающиеся страны, человеческий фактор; остров Свободы; Слава КПСС!; Народ и партия едины; Экономика должна быть экономной; союз нерушимый республик свободных; Партия – ум, честь и совесть нашей эпохи; Коммунизм – это есть советская власть плюс электрификация всей страны и т.д. и т.п." [27. С. 55-56]. Во многом совпадает с этой точкой зрения оценка польской лексикографии социалистического периода на примере Малого словаря польского языка, объявленного словарем идеологически-философских мистификаций (имеются в виду словарные статьи dialektyka, metafizyka, dogmatyzm, humanizm socjalistycznyi, leninizm, marksizm и под.); основной же акцент делается на присутствии в корпусе словаря того, что цитируемый автор именует słowa-upiory, например, burzuazja, inteligencja, lud, imperializm, interesy klasowy, milicja, policja и др. Здесь же обосновывается необходимость лексической и семантической санации словарей, чтобы сбросить ярмо восточного тоталитаризма [44. С. 134]. Подобные мнения об исключении мировоззренческого подхода в лексикографической практике известны и по отношению к русскому языковому материалу [38. С. 37-39]. По-видимому, новейшие словарные издания покажут, насколько выполнúм совет Х. Касареса составителю современного словаря на научной основе "быть постоянно начеку и следить за своим пером, пресекая всевозможные проявления своей личности, начиная с индивидуальной манеры выражения, т.е. со стиля, и кончая обнаружением своих симпатий и антипатий, политических взглядов, философских и религиозных убеждений и т.п." [15. С. 159].

К ряду советско-большевистских языковых нововведений, повлекших за собой долговременные тяжкие лингвокультурные и социальные последствия, часто относят также орфографическую реформу русского языка и введение аббревиатур (в том числе и сложных слов). Первое оценивается как "начало языкового строительства и реализация принципиальной возможности глубокого вмешательства в самое историю языка" [12. С. 66], а второе – как использование "самых неуязвимых для здравого смысла конструктов" (т.е. аббревиатур) [12. С. 73] и "противоестественно слипшихся слов" (т.е. сложносокращенных) [12. С. 74].

В определении функций советского "новояза" многие авторы также довольно единодушны. Его считают "одним из следствий террора" и "причиной тотального террора нового порядка" [12. С. 69], символом социального эксперимента и эффективным инструментом для его успешного завершения [12.С. 65]. Говорят о "полифункциональности" этого социолекта: выполнении им функций "дезориентации, обмана, устрашения, мифотворчества, демагогии" [42. С. 17]; ср. ссылку на доклад того же автора: "… Через систему образования и средства массовой коммуникации соответствующая лексика и фразеология внедряются в языковое сознание миллионов, воздействуя таким образом (прежде всего через подсознание) на языковую картину мира и изменяя ее в желательном для властей направлении" [25. С. 133]. Главной функцией "новояза" объявляют и "функцию идеологических предписаний" [20. С. 4], поскольку, в соответствии с этой версией, "тоталитарный язык организован системно" и "располагает своим словарем, который можно представить в виде блоков идеологем", которые, в свою очередь, "поддерживаются прецедентными текстами из так называемых первоисточников"; на их базе "формируются мифы тоталитарной эпохи. Сверхтекст мифологем моделирует пространство, время, идеологически обобщенную точку зрения, структурирует и коннотирует объекты нового ментального мира, задает направления манипуляциям языковым сознанием" [20. С. 138]. По мнению некоторых зарубежных исследователей, "главная функция тоталитарного языка… – лишение слов их подлинного смысла…; предполагается, что власть манипулирует общественным сознанием при помощи простой инверсии знаков в некоторой системе понятий… Пропагандисты, "хозяева" ложного языка, обладают полным знанием его семантики и стремятся создать средствами этого языка своего рода псевдореальность, иллюзорную действительность" [25. С. 131]. В особенностях функционирования "новояза" усматривают "нарушение основных постулатов общения, применяемое с целью лингвистического манипулирования, ритуализованное использование языка" [13. С. 23]. Самые радикальные критики советского "новояза" видят в нем чуть ли не образец, впоследствии примененный гитлеровской пропагандой; так, причину, по которой имя немецкого филолога В. Клемперера не упоминалось в Советском Союзе, обнаруживают "в языке, а точнее, в сознательном использовании нацистами языка в качестве орудия духовного порабощения целого народа. Поскольку в Советском Союзе уже существовал подобный прецедент, а в Восточной Германии идеологическая обработка населения не прекратилась, а только поменяла ориентиры, популяризировать эту книгу ("LТI") смысла не было. Уж очень всё похоже…" [10. С. 371].

Такое давление на общественное сознание почти неминуемо должно было вызвать – и тоже в языке – противодействие стереотипам доминирующей идеологии. А. Вежбицка, исследовавшая эту проблему на материале польского языка, вводит понятие "языковой самообороны"; она "в тоталитарном или полутоталитарном государстве состоит в изобретении способов выражения (имеющих более или менее постоянную форму) для тех эмоций, отношений и идей, которые не могут открыто выражаться в условиях жесткого политического контроля жизни страны" [8. С. 108].

В русском дискурсе как советского, так и послесоветского времени лингвисты также обнаруживают явления антитоталитарного языка. Считают, например, что "особую роль в развенчании политической речи играл и играет жаргон и та его разновидность, которую называют словом стёб... Феномен ёрничества... на основе новояза свойственен, по всей видимости, всем языкам посттоталитарных обществ" [13. С. 24]. В качестве орудия борьбы, причем не только с "тоталитарным языком", но и с государственно-политическим устройством, его культивировавшим, рассматривается также русский молодежный сленг, который "весьма критически, иронически относится ко всему, что связано с давлением государственной машины" и "противопоставляет себя не только старшему поколению, но прежде всего прогнившей насквозь официальной системе" [3. С. 38]. Инструментом противодействия "тоталитарному языку" считают и деформацию (в анекдотах и т.п.) политических прецедентных текстов, обеспечивавших в речи реализацию идеологем и мифов недавнего прошлого; этот "универсальный прием языкового сопротивления" оценивают как конструктивный в четверостишиях И. Губермана, сверхтекст которых "характеризуется четкой авторской позицией, противопоставленной позиции официальной", а их создатель формирует "картину мира человека, имеющего смелость открыто предпочесть ценности традиционные идеологическим" [20. С. 137] (кстати, он же "расценивает Россию как страну, "где жить невозможно", как "гиблую почву" [20. С. 125]). Заметим: круг подобных литераторов можно было бы без труда существенно расширить, включив в него, скажем, М. Жванецкого и многочисленных его собратьев, "писателей-сатириков", поскольку их творения тоже можно представить как "языковой протест", – правда, теперь уже явно запоздалый и всё более приобретающий черты вполне конформистского зубоскальства.

Так как "языковое сопротивление в условиях тоталитаризма многопланово..., то одной из форм социокультурного непреднамеренного противостояния" выступает блатная песня [21]. Представляется логичным распространить понятие "языкового сопротивления" и на уголовное арго, основной функцией которого считают функцию мировоззренческую [4; 9]: отражение морали уголовного мира, соответствующей основным принципам "воров в законе", в том числе неприятию власти (берендеево царство – ‘коммунизм’, зверинец – ‘стенд в исправительно-трудовом учреждении с портретами членов Политбюро ЦК КПСС’ и т.п. [9. С. 40-41]; см. также некоторые образцы татуировок, символизирующих политические и духовные установки криминального сообщества [ЖС. С. 196-197]); ср. мнение писателя В. Войновича: "Сегодняшняя преступность – все-таки лучше, чем то, что было семьдесят лет" ["Пресс-клуб". 20.6.94].

Таким образом, казалось бы, можно согласиться с утверждениями вроде: "Мир социализма – это застывшие слова, управляющие людьми" [22. С. 93]. Однако небезынтересными представляются возможные ответы на некоторые вопросы; например, насколько лингвистические черты советского "новояза" были вообще новыми для русского языка, окончательно ли исчезли они с низвержением тоталитаризма и воцарением демократии, а также, действительно ли попытки манипулировать общественным сознанием с помощью языка – исключительная особенность России и только ли русский язык может выступать в роли инструмента, предназначенного для таких операций.

Объективный анализ событий, связанных с подготовкой и практическим воплощением реформы русской орфографии, показывает, что возлагать за это ответственность только на советскую власть – антиисторично (ср. поразительное по своему невежеству высказывание политического деятеля, получившего высшее историко-педагогическое образование: "Оставить в ХХ веке коммунизм ... с его отменой [!] алфавита" [В. Рыжков. Третий лишний. RenTV –7 канал. 28.7.99]). Мысль о необходимости упрощения правописания высказывалась уже в ХVIII в.; Орфографическая комиссия для подготовки реформы была создана в 1862 г.; вопрос о реформе "единогласно решен был в утвердительном смысле" Орфографической комиссией в 1904 г. – под председательством Августейшего президента Императорской Академии наук великого князя Константина Константиновича (и тогда же были предложены основные пункты упрощения русского правописания), а практическое введение изменений началось почти за полгода до событий Октября в соответствии с циркулярами Министерства народного просвещения Временного правительства от 17 мая и 22 июня 1917 г. Как свидетельствуют многочисленные документы, советские декреты предписывали, в отличие от этих циркуляров, немедленный, революционный, а не постепенный, эволюционный, переход к новому письму [11].

Распространение явления аббревиации в русском языке специалисты относят к началу ХХ в. Многочисленны были названия синдикатов (Продуголь, Ростоп, Продаруд, Юротат, Продамет, Лензото и др.), а также сокращения устойчивых военно-профессиональных именований, актуализированных во время первой мировой войны (вроде дегенрум – ‘дежурный генерал армии’, штабад – ‘адъютант штаба’, ГАУ – ‘Главное артиллерийское управление’ и т.п.) [23. С. 201-202].

Что касается таких процессов, как смена коннотаций, уже давно присущих ряду слов и устойчивых словосочетаний, эвфемизация, десемантизация, порождающая "слова-фантомы", то они по-прежнему остаются весьма активными. Впрочем, следует напомнить и о том, как еще совсем недавно приветствовались вербальные порождения перестроечного пропагандистского аппарата – это помогает лучше увидеть преемственность некоторых явлений.

Например, в одной из публикаций периода перестройки после критики "тёмного языка бюрократов и догматиков, замысловатого и трескучего, составленного из клише и слов-паразитов", констатировалось возвращение русского языка "в лоно нормального использования и развития" [19. С. 3-5]. Сообщалось о положительных тенденциях и более конкретно: "… Идет творение новой фразеологии, преодолевающей формализм и открывающей возможность прямого, демократического, откровенного обсуждения сложившегося положения, реальных дел и задач: убрать завалы, искать развязки, прибавить в работе, нужны прорывы, усилить поиск, оздоровить общество, воспитывать словом и делом…, стратегия ускорения, нестандартно мыслить, ускорение социального и экономического развития, нравственная закалка кадров, человеческий фактор. Все эти простые и честные, прямые выражения пробуждают творческое мышление, превращают самостоятельную индивидуальность в жизненную потребность людей… Даже неказистые сложения… (самоуправление, самофинансирование, самоокупаемость, ресурсосберегающий, трудосберегающий, высокотехнологичный, наукоемкий, природоохранный) несут в себе заряд правды, момент истины, то есть то, что легло в основу перестройки" [19. с. 7]. По истечении совсем непродолжительного времени стало ясно, что реальные плоды нового мышления, творчески примененного прорабами перестройки и ее фундаторами с ускорением, интенсификацией и приоритетным учетом общечеловеческих ценностей, оказались всё-таки несколько иными, чем ожидалось многими, всецело доверявшими перестроечным формулам-заклинаниям. Когда прибавили в работе, то после подвижек и прорывов почти всеобщая эйфория резко пошла на убыль. Сегодня лексикографы оценивают подобные "весьма посредственные штампы" как "негативный материал", способный сыграть положительную роль при работе над Новым академическим словарем русского языка [17. С. 42].

Не менее примечательны сегодняшние явления российского телевизионного дискурса, одновременно отражающего и определяющего массовое словоупотребление периода реформ, то есть уже после того, как была успешно разрушена советская государственно-политическая система и устранено влияние коммунистической идеологии. Особого внимания, конечно, заслуживают распространение и элитаризация субстандартной лексики (от уголовно-арготической до ранее нецензурной) и бурный поток заимствований (в основном из американского английского). Но и упомянутые выше процессы, наряду со словесным фетишизмом привычно связываемые с эпохой тоталитаризма, продолжают присутствовать в российском телевещании.

Происходит эвфемизация: широко употребительны такие обозначения, как неработающий (вместо безработный); потеря работы отождествляется с обретением свободы: "У нас порядка пятьсот человек высвобождается" [гл. инженер шахты "Амурская". – Время. ОРТ. 21.4.00]; непростой (непростое время – обычно применительно к периоду реформ), ср.: "Не секрет [!], что в преддверии зимы сложилась непростая обстановка в снабжении северян топливом" [т.е. из-за отсутствия топлива в условиях Крайнего Севера могут вымерзнуть целые города и районы. – Вести. РТР. 9.11.98]; проблемы (с чем-либо): "Север (из-за срыва завоза продуктов) может ощутить огромные проблемы с продовольствием [иначе говоря, существует угроза голода. – Вести. РТР. 2.8.96]. "Более миллиона россиян ушли в прошлом году с бюджетных предприятий из-за проблем с бюджетом" [иными словами, из-за того, что заработная плата выплачивалась нерегулярно, не полностью, либо не выплачивалась совсем. – Доброе утро. ОРТ. 3.4.98]. Сокращение статей социальных расходов краевого бюджета называется "оптимизацией бюджетной сети" [Новости. ТВК. 16.11.98]. При отсутствии очередного кредита Международного валютного фонда "правительство будет вынуждено пойти на непопулярные меры" [видимо, еще решительнее урезать – "секвестировать" – расходы на социальные нужды. – Доброе утро. ОРТ. 2.12.98]; ср.: "Мы решили сделать учителям подарок [!] к Новому году – выплатить зарплату" [зам. губернатора края. ИКС. КГТРК. 17.11.98], а также тематически близкие: "Мы будем определять нуждаемость наших граждан и удовлетворять ее" [В. Илюшин. Новости. ОРТ. 30.10.96] – и: "Помощь льготникам станет особо адресной: льготы сохраняются только для тех, чьи доходы ниже прожиточного минимума" [Вести. РТР. 1.2.99]. Иногда эвфемистический флер ключевого слова разрушается контекстом высказывания: "Изменение тарифов на телефонную связь ударит по карману… простых граждан" [Доброе утро. ОРТ. 28.1.98 – кстати, в данном случае эвфемизм изменение тарифов явно напоминает эвфемизм периода "развитого социализма" – "упорядочение цен на товары не первой необходимости"). "Республикам Кавказа необходимо рамочное соблюдение некоторых законов, так как местные обычаи выполняются лучше…" [Р. Аушев. Вести. РТР. 15.9.98 – по существу, предлагается разрешить некоторым субъектам федерации не выполнять федеральные законы].

В ряде случаев эвфемизмы толкуются комментаторами, причем семантизация может быть разнонаправленной: от эвфемизма к его дешифровке – и наоборот: "Не надо называть работу с сельхозпредприятиями банкротством; выздоровление – да, оживление – да… Слово это (банкротство) обидное и далеко не всегда уместное" [Крестьянские ведомости. ОРТ. 19.4.98]. "Самарские чиновники вместо "задержка пенсий" предпочитают говорить: "смещение сроков выплаты пенсий" [Время. ОРТ. 3.4.98]. Конечно, гораздо чаще комментариев не делается, особенно, когда по каким-то причинам необходима эвфемистическая интерпретация широко известных фактов: "Решение о реорганизации кровельной фабрики принималось, когда Борис Ельцин был руководителем Москвы" [т.е. первым секретарем московского горкома КПСС. – Вести. РТР. 21.8.93].

Производится изменение коннотаций большого количества слов. Кроме широко известных примеров, непосредственно связанных со сменой идеологических доминант (негативизация оценочности существительных коммунизм, социализм и производных, Советы и советский, часто замещаемых арготизмами совок и совковый, и т.п.), приведем еще некоторые.

Существительное воин имеет в русском языке многовековую традицию высокой положительной оценки обозначаемого лица как ‘своего’ (безразлично, русского или советского); в БАС2 воин – ‘тот, кто несет военную службу, сражается с врагом; боец, военнослужащий (обычно в торжественной речи)’. Но ср.: "На кемеровских шахтах в сорок третьем - пятидесятом годах работали бывшие воины Германии, Румынии и других стран" [РТР. Весна 1993]. "По договоренности русского [!] и японского правительств (чиновник имярек) занимается возвращением на родину останков японских воинов" [КГТРК. 29.4.98]. Кстати, по отношению к ‘своим’ используется теперь иная лексика: "МИД России выразил недовольство отсутствием мер грузинской стороны по розыску бойцов "белых отрядов", уничтоживших пять российских военнослужащих" [Новости. ТВ-6. 21.7.98]; ср.: "чеченские повстанцы", "чеченское сопротивление" (явная аналогия с антифашистским Сопротивлением времен второй мировой войны) – им противостоят некие "федералы" [Четвертая власть. 7 канал. 8.3.00].

С тех пор, как существительное сателлит стало употребляться для именования государства, оно приобрело отрицательно-оценочную окраску, возникшую в результате представления о зависимости, несамостоятельности сателлита и готовности его поэтому к любым предосудительным действиям по указанию государства-патрона. Негативная коннотация слова в советский период была четкой вследствие именования сателлитами военно-политических противников СССР ("фашистские сателлиты", "сателлиты Гитлера", "страны-сателлиты США", "сателлиты империализма"); подробнее см. [7]. Но ср.: "Успешное завершение "бархатных революций" в ряде европейских стран-сателлитов бывшего СССР" [Новости. ОРТ. 16.12.95; эта цитата также иллюстрирует теперь почти ритуально-обязательное использование бывший в сочетаниях с СССР, Советский Союз как некую разновидность заклинания].

По-прежнему (если не более) активна десемантизация, особенно продуктивно образующая лексические мифогены. При этом новые "слова-фантомы", обозначающие референт либо условный, либо попросту несуществующий (их подчас довольно трудно разграничить), обнаруживают явную и несомненную преемственность с советскими. Вновь изобретаемые мифогены конструируются во многих случаях по тем же моделям, что и их предшественники – идеологические антиподы.

Например, прилагательное прогрессивный – … 2) ‘способствующий прогрессу, передовой’ [МАС2] толкуется также как ‘передовой, разделяющий социалистические, коммунистические взгляды’ и регистрируется в традиционной сочетаемости с существительным человечество с пометой патетическое: всё прогрессивное человечество – "И во всех славных делах весь советский народ и всё прогрессивное человечество видели заслугу и заботу родной коммунистической партии" [ТСЯС]; ср.: "Всё прогрессивное человечество борется за прочный мир на земле" [Сл. сочет.], однако семантика клише здесь не раскрывается – впрочем, установить его реальное понятийное наполнение было бы весьма затруднительно.

Теперь широко используется другой словесный блок – (всё) мировое (вариант: международное) сообщество: "Мировое сообщество всё чаще и чаще призывает к ответу тех, кто совершает военные преступления" [Служу России. ОРТ. 25.10.98 – речь идет о действиях против югославской армии]. "Министр обороны Великобритании предупредил (Ирак), что терпение мирового сообщества не беспредельно" [Доброе утро. ОРТ. 10.11.98]."По мнению обозревателей, отказ от интервенции (в Югославии) дискредитирует НАТО в глазах мирового сообщества" [Новости. ТВ-6. 5.10.98]. "Власти Кувейта заявили, что они выполняют волю международного сообщества (предоставляя авиабазы на своей территории для американских и английских самолетов, ежедневно бомбивших Ирак)" [Новости. ОРТ. 16.2.99]. "Только международное сообщество, по словам представителя ОБСЕ, может нейтрализовать конфликт в Косово" [Вести. РТР. 24.7.98]. Это сообщество, кроме прочей полезной деятельности в глобальном масштабе, оказывает (или способно оказать) неоценимую помощь и России: "Вместе с правительством стоит на страже российской экономики и мировое сообщество… Единственный выход – обратиться к мировому сообществу, чтобы вернуть все долги людям" [Федерация. РТР. 18.7.98]. Несмотря на высокую частотность, семантика данного клише очень расплывчата, и, лишь исходя из узуса, можно догадываться о том, что им обозначаются далеко не все государства: "Волна разоблачений приблизилась и к святая святых мирового сообщества – руководству Североатлантического блока" [Время. ОРТ. 4.3.95].

Прилагательное всенародный лексикографически может быть представлено и как однозначное, и как многозначное. В [МАС2] всенародный – ‘принадлежащий всему народу, охватывающий весь народ; общенародный’; здесь всенародно – ‘1) нареч. к всенародный; 2) ‘в присутствии людей, открыто, публично’; в [БАС2] всенародный – 1) ‘совершаемый всем народом, происходящий при участии всего народа’ // ‘принадлежащий всему народу’ // ‘известный всему народу, признаваемый всем народом’; 2) ‘совершаемый в присутствии народа, открыто; публичный’; здесь всенародно – нареч. (по 2 знач. прил.); небезынтересно, кстати, что в [ТС-ХХ] всенародный высок. В советск. время: ‘охватывающий весь народ, важный для всего народа, принимаемый всем народом’ графически комментируется как уходящее в пассивный запас.

После избирательных кампаний 1991 г. и особенно – 1996 г. наречие всенародно стало широко использоваться в составе сочетания всенародно избранный, обретшего таким образом статус устойчивого. При этом, впрочем, возник довольно явный оттенок двусмысленности, попытка прояснить (или интерпретировать) которую отразилась в следующем обмене репликами: "[Ю. Батурин, помощник президента:] Сейчас президент – это единственная фигура, за которую голосовал весь народ… Ну, избирал весь народ: кто-то голосовал "за", кто-то – "против". [А. Любимов:] Ну, это факт, что президент – единственный, кого избирал весь народ" [Один на один. ОРТ. 23.7.95]. Именно смысл ‘тот (те), за кого голосовали все избиратели’ очевидно присутствует в наречии всенародно в такой фразе: "В Белоруссии парламент, который, впрочем, в 96-м году разогнал Лукашенко, был всенародно избран" [М. Слоним. Четвертая власть. RenTV – 7 канал. 28.2.99], и уже с ироническим оттенком, как обыгрывание стершегося штампа: "В среду один из [!] всенародно избранных – губернатор Красноярского края Александр Лебедь… " [Вести. РТР. 24.2.99]. Любопытно, что в период избирательной кампании 1996 г. было, по существу, реанимировано то представление о конституционном праве гражданина участвовать в выборах как о гражданском долге, подлежавшем безусловному выполнению, которое насаждалось в советское время: "Председатель Центризбиркома Рябов сказал, что необходимо исполнить свой гражданский долг" [Время. ОРТ. 27.6.96]. "Корреспонденты "Взгляда" исполнили свой гражданский долг" [Взгляд. ОРТ. 5.7.96].

Одним из наиболее употребительных и характерных для России последних лет является слово реформа; при достаточной ясности его понятийного содержания остается, однако, туманной семантика словосочетания программа (российских) реформ, которое вследствие своей частотности стало устойчивым, например: "Международный валютный фонд поддерживает программу российских реформ" [Новости. ОРТ. 28.9.99]. Если упомянутая программа действительно существует в виде определенного текста, включающего в себя конкретные положения о направлениях, сроках, формах и методах преобразований, а также их прогнозируемых результатах, то ни весь текст, ни его фрагменты по каким-то (очевидно весомым) причинам неизвестны огромному большинству российских граждан. Поэтому для них программа российских реформ – лишь звуковой комплекс, ничего не обозначающий так же, как и термины и терминоиды, которыми обильно насыщен телеэфир, вроде стабилизация экономики, равноправное партнерство, секвестирование бюджета, гарант конституции, правовое государство, реструктуризация долга, успехи макроэкономики, депрессивная отрасль и проч.

Устойчивое словосочетание средний класс, калькированное с англ. a middle class, кажется, уже миновало пик своей частотности. Но и в период назойливой популяризации его семантические границы были довольно расплывчаты, так как во многих известных случаях речедеятели склонны интерпретировать его содержание по-разному. Ср., с одной стороны: "Наша одежда предназначена не только для богатых, но и для представителей среднего класса" [Вести. РТР. 28.2.99]; такой пример вполне способен иллюстрировать лексикографическую дефиницию: средний класс – ‘совокупность социальных групп, объединяющих людей со средним достатком: учителей, врачей, рабочих и т.д.’ [ТС-ХХ], правда, с некоторыми необходимыми оговорками относительно перечисленных здесь представителей конкретных профессий, – по крайней мере, что касается российской действительности. С другой стороны: "На сегодняшнем этапе потребителями нашей продукции являются довольно-таки зажиточные, средний класс так называемый" [Дела. Афонтово. 9.12.98]. "Надо, чтобы мобильный телефон был спутником и помощником тем, кого сегодня принято называть средним классом" [Вести. РТР. 20.9.98]. Хотя "кризис ударил по среднему классу…, идет сокращение служащих банков" [Время. ОРТ. 17.9.98], но всё же "среди выигравших от реформ… есть люди среднего класса" [Л. Гозман. Третий лишний. RenTV – 7 канал. 1.2.99]. В качестве итога этих сопоставлений можно привести ироническую констатацию: "Бандиты, члены их кланов, служащие… – это и есть тот средний класс, который и выжил в России после выдающихся по своим успехам реформ" [М. Леонтьев. Однако. ОРТ. 15.9.99]. Надо заметить также, что некоторые примеры позволяют говорить не только об эфемерности российского среднего класса (ср.: "средний класс, только зарождающийся в России" [Вести. РТР. 20.9.98] – и: "… мы перестанем сетовать об утере среднего класса и возродим класс созидателей" [Новости. ТВ-6. 24.12.98]), но и о фантомном характере этого референта. Пока что трудно предполагать, какое именно слово или словосочетание займет высвободившуюся нишу. Возможно, им станет самостоятельное сословие, пожалуй, семантически столь же диффузное в российских условиях: его изобретатель предлагает следующее определение: "Самостоятельное сословие – это те, кто на вопрос: "Кто заботится о вашем будущем?" отвечает: "я", а не "государство" [С. Кириенко. Вести. РТР. 21.2.99], однако гипотетический успех этого лексического мифогена будет зависеть от стечения экстралингвистических факторов.

Происходит переосмысление прилагательного простой, часто, как и ранее, используемого в сочетании с существительными человек, гражданин и др. (происходит нечто вроде контаминации значений, определяемых в [МАС2]: 10) устар. ‘принадлежавший к непривилегированному сословию’; 11) ‘принадлежащий к трудовой части общества, трудящийся’. "Простые люди всего мира"): "Интересы государства не совпадают с интересами простых людей" [Вести. РТР. 9.11.98]. "Кто будет звонить (по т.н. "прямой линии"): простые люди, или представители власти, или предприниматели?" [КГТРК. 18.11.98]. "Группа "Сектор газа" рассчитана на простых людей, но нравится и политикам, и милиционерам, и профессорам..." [Башня. РТР. 27.11.98]. "Простой народ был запуган этими терминами – "инфляция", "эмиссия"... – и не знал, что они значат" [Т. Худобина. Подробности. РТР. 28.11.98]. "Изменение тарифов на телефонную связь ударит по карману... простых граждан" [Доброе утро. ОРТ. 28.1.98]. "Кошельки простых граждан пополнятся (в результате повышения минимальной зарплаты) не раньше первого июля – пенсии, стипендии, пособия, зарплаты бюджетникам..." [Новости. Ren TV – 7 канал. 13.2.99].

Меняются семантика и коннотация прилагательного народный. Если раньше это прежде всего производное от народ – 1) ‘население, жители той или иной страны, государства’; 2) ‘нация, национальность, народность’; 3) ‘основная трудовая масса населения страны (в эксплуататорских государствах – угнетаемая господствующими классами)’ – и ‘тесно связанный с народом, соответствующий духу народа, его культуре, мировоззрению’ [МАС2], причем в этих значениях выступало обычно как мелиоративное, несущее положительную оценку, то теперь оно зачастую используется в значении, близком к тому, которое еще недавно можно было считать устаревшим: ‘в дореволюционной России: предназначенный для низших слоев общества; общедоступный’ [МАС2], например: "Цены – от элитных до народных" [7 канал. Декабрь 1999]. Ср. явно ёрническое: "Похоже, в России перекрывание железных дорог (как форма социального протеста неимущих) становится традиционной народной забавой" [Новости. ТВ-6. 29.6.98], а также: "Бендер остается самым любимым народным героем: аферист, вымогатель…" [Адамово яблоко. РТР. 25.10.96] и анонсы: "Русская народная передача "Городок" [РТР. 1999-2000]. "Русская народная программа "Плейбой" [ТВ-6. Февраль. 2000]; в телерекламе: "народная марка года" (о жевательной резинке), "народное пиво", "народные цены" и т.п.

В то же время расширяются употребление и сочетаемость прилагательного национальный (вроде национальный герой, национальная премия, национальная награда, национальное телевидение и т.п., где ранее фигурировали бы прилагательные народный, государственный и подобные), возможно, под влиянием амер.-англ. a nation и national. Ср. столкновение разных значений – активизирующегося и более традиционного – в высказывании: "На национальном (т.е., по-видимому, российском государственном) телеканале не должно быть ничего, что разжигает национальную (т.е., вероятно, по признаку принадлежности к какой-либо нации или народности) рознь" [М. Швыдкой, президент РГТРК. Четвертая власть. RenTV – Прима ТВ. 22.11.98]. Небезынтересен и такой пример: "Через здоровье нации мы выйдем на духовное, физическое… здоровье своего народа" [возможно, здесь нация – ‘государство’. – Е. Строев. Федерация. РТР. 13.12.98].

Семантика существительного общественность определялась как ‘передовая часть, передовые круги общества, выражающие общественное мнение [МАС2]; ‘слой общества, который активно участвует в общественной жизни и представляет общественное мнение, общественные организации’ с типичной сочетаемостью: "широкая, прогрессивная, научная, писательская, заводская, советская, мировая… общественность" [Сл. сочет.]. Это существительное сегодня употребляется, казалось бы, при описании столь же острых ситуаций, что и прежде: "Представители общественности вновь поднимают вопрос о перезахоронении останков Ленина" [Вести. РТР. 3.11.93]. "Всё это (обыск, произведенный налоговой полицией в офисе бизнесмена С. Лисовского) вызывает настороженность общественности, которая, конечно, не должна проходить мимо" [Ю. Лужков. Время. ОРТ. 14.12.98]. "В Москве на собрании общественности выступит Юрий Лужков" [Доброе утро. ОРТ. 4.9.98]. Однако семантика слова уже вряд ли осталась той же, которая отражена в советской лексикографии, ср. следующий комментарий: "На встрече (с президентом) были те, кого обычно [!] называют общественностью: политологи, представители средств массовой информации, бизнесмены" [Сегодня. НТВ. 20.3.96].

Довольно широкое распространение пока еще имеет словосочетание правоохранительные органы – ‘структуры государственной власти, осуществляющие охрану общественного порядка и законности’ [ТС-ХХ], например: "Только совместные усилия государства, общественности и правоохранительных органов помогут справиться с молодежной преступностью" [Дежурная часть. РТР. 29.1.98]. "Изгнать наркодельцов правоохранительные органы могут только при тесном сотрудничестве с секьюрити" [Дежурная часть. РТР. 29.7.98]. "Организованная преступность и коррупция стали темой разговора руководителей правоохранительных органов" [Новости. ТВ-6. 10.3.99]. "Министерство внутренних дел России тесно контактирует с чеченскими правоохранительными органами" [Вести. РТР. 4.4.99]. "Порядок (во время парада бывших эсэсовцев в Риге) обеспечивали более десяти тысяч сотрудников правоохранительных органов" [Новости. ТВ-6. 16.3.99] и др.

Сравнительно недавно устойчивое словосочетание правоохранительные органы подверглось весьма острой критике со стороны некоторых юристов, увидевших в нем опасный для демократии рудимент советской государственной системы и считающих его "звучным, но лишенным всякой определенности", поскольку "охраной права занимаются все без исключения государственные органы, да и не только государственные" [34. С. 2-6].

По-видимому, в соответствии с подобными мнениями (и, возможно, не без иноязычного влияния) возникли и стали активно использоваться сочетания с прилагательным силовой, типа силовая структура – обычно мн. ‘подразделения государственной власти, призванные контролировать соблюдение законности и правопорядка, карать за их нарушение, обеспечивать государственную безопасность и опирающиеся на военный и полицейский аппарат’ [ТС-ХХ], также силовые министры, силовые министерства: "Президент и Степашин обсудили меры, которые предпринимаются силовыми структурами" [Новости. ОРТ. 6.3.99]. "Отношения с Чечней будут пущены на произвол наших силовых министерств" [Новости. Ren TV – 7 канал. 9.3.99]. "Председатель кабинета министров проведет заседание с силовыми министрами" [Новости. ОРТ. 10.3.99] и др. Такие словосочетания не сразу вошли в широкий обиход в качестве общепонятных и нейтральных: "Слова силовые министерства произносятся у нас в основном в негативном смысле" [С. Алексеев. Итоги. ОРТ. 8.1.95]. "Работаем в координации с так называемыми силовыми структурами" [Москва. Кремль. ОРТ. 20.4.95]. "Берия возглавил два, как мы теперь говорим, силовых министерства: внутренних дел и государственной безопасности" [Ю. Жуков. ОРТ. 21.10.98].

Появилось существительное силовикразг. публ. ‘руководитель силового министерства, ведомства или крупного подразделения’ [ТС-ХХ]: "...Услышали из уст министра-силовика: "Семьдесят два часа, и Грозный – наш" [С. Алексеев. Итоги. 8.1.95]. "Сомневаются и московские силовики, однажды уже воевав... На заседании правительства, где влияние силовиков меньше... " [Новости. Ren TV – 7 канал. 9.3.99]. "В деле по убийству Галины Старовойтовой ничего нового. Силовики по-прежнему молчат" [Время. ОРТ. 18.1.99]. "На селекторном совещании (в МВД) рассматривалась готовность силовиков к охране общественного порядка 7 октября" [Новости. ТВ-6. 5.10.98]. Иногда семантику этого слова считают необходимым конкретизировать: "Присутствовали все силовики: министр внутренних дел, генеральный прокурор, министр юстиции, директор ФСБ, секретарь Совета безопасности" [Новости. ОРТ. 16.1.99]; ср. также: "По словам агентства Интерфакс, президент Борис Ельцин считает, что средства массовой информации являются четвертой властью и относятся к силовикам" [Доброе утро. ОРТ. 25.12.98].

Вероятно, семантика и прагматика слов силовой, силовик еще не вполне устоялись и не всеми воспринимаются одинаково; об этом свидетельствуют и примеры их использования в одном контексте со словосочетанием правоохранительные органы и подобными: "В операции "Путина" участвуют все силовые структуры и правоохранительные службы Дальнего Востока" [Новости. ОРТ. 3.5.95]. "Примаков собрал силовиков (и сказал): "Необходимо усиливать деятельность правоохранительных органов" и "призвал правоохранительные органы обойтись своими силами... Силовики докладывали премьеру..." [Время. ОРТ. 23.11.98]. "Государство с помощью своих силовых и правоохранительных органов доберется всё же до экстремистов" [Н. Сванидзе. Зеркало. РТР. 17.1.99]. Любопытно, что приоритет силы, а не права, несомненно закрепляемый активизацией сочетания силовые министерства и подобных, вряд ли должным образом согласуется с еще недавними декларациями о "правовом государстве" – ‘построенном на строгих основах права и проводящем в жизнь неукоснительное соблюдение законов’ [ТС-ХХ].

Сложносокращенное слово спецслужба в советское время было ограничено в употреблении как экзотизм в значении ‘организация, исполняющая специальные (разведывательные, тайные) функции в капиталистических странах’ [НСЗ-70], затем – собственно, уже в период перестройки, как свидетельствует [ТС-ХХ], стало применяться и по отношению к аналогичным отечественным органам; так происходит сегодня и в телеэфире: "... О чем заявляли представители спецслужб России" [Вести. РТР. 8.3.99]. "Худшая часть спецслужб российских – это пытки, казни, преследования..." [Б. Березовский. Вести. РТР. 1.3.99]. "Охраняющие американское посольство в Москве сотрудники милиции и спецслужб" [Новости. ОРТ. 30.3.99].

Существительное идеология было одним из ключевых слов советского периода: идеология – ‘система идей, представлений, понятий, выраженная в разных формах общественного сознания – философии, политике, праве, морали, искусстве, религии, и отражающая коренные интересы классов, социальных групп’. "Марксистско-ленинская идеология", "буржуазная идеология" [МАС2]; идеология – ‘система взглядов, идей, которые характеризуют то или иное общество, тот или иной класс или политическую партию’. "Марксистско-ленинская, марксистская, коммунистическая, социалистическая, пролетарская, революционная, передовая, прогрессивная, буржуазная, либеральная, реакционная, господствующая, научная, новая, чуждая кому-чему-л., враждебная кому-чему-л. идеология. Идеология кого-чего ~ коммунистов, социалистов, какой-л. социальной группы, какого-л. класса, какой-л. партии, пролетариата, крестьянства, буржуазии…; идеология чего: (о том, какая идеология) ~ коммунизма, социализма, расизма…" [Сл. сочет.].

Примечательно, что последняя из синтаксически типичных конструкций после некоторой паузы (вероятно, связанной с предпринятой "деидеологизацией" – официальным отторжением коммунистической идеологии и декларациями об отказе от идеологии вообще, любой идеологии как безнадежного анахронизма, не достойного "цивилизованного государства") вновь обрела популярность. Например: "Закладываются основы идеологии нашего общества… Главным является не победа мировой революции, не всемирное братство трудящихся. Об этом сказал президент: главным является семья" [Ю. Москвич, представитель президента. ИКС. КГТРК. 9.4.96]. Однако в роли атрибутивного компонента таких словосочетаний теперь, как правило, выступают существительные, не обозначающие каких-либо политических учений в том их понимании, которое за несколько десятилетий сложилось в массовом сознании носителей русского языка. Теперь всё более привычными – возможно, не без американо-английского влияния – на месте этих доктринально ориентированных и ориентировавших лексем становятся обозначения гораздо менее масштабных и стабильных, исторически почти сиюминутных разработок ("проектов") либо имена или названия должностей высших руководителей: "Несмотря на проблемы, идеология реструктуризации угольной промышленности верна" [Я. Уринсон, министр экономики, – в комментарии по поводу аварии на шахте "Зыряновская" в Кемеровской области, где погибли 67 горняков. – Вести. РТР. 9.12.97]. "Идеология антикризисной программы правительства" [С. Кириенко. Новости. ОРТ. 16.7.98]. "Мы работаем без должной идеологии по обеспечению такого важного вопроса" [Н. Аксененко – о ходе т.н. северного завоза. ОРТ. 28.7.99]. "Качество и идеология краевого бюджета" [А. Усс. КГТРК. 3.2.98]. "Наше политическое движение будет отстаивать идеологию развития" [В. Зубов. События: анализ, прогнозы. Афонтово. 14.2.99]. "Нужно выработать совместно идеологию этой реформы (конституционной)" [О. Морозов. Подробности. РТР. 26.11.98]. "Мы заложили новую идеологию формирования правительства" [О. Морозов. РТР. 31.8.98]. "За то время, что вы (М. Задорнов) работаете в правительстве, сменилось несколько команд, несколько идеологий" [Н. Сванидзе. Зеркало. РТР. 27.9.98]. "Борис Березовский назвал Сергея Степашина сторонником идеологии президента" [Новости. ТВ-6. 12.5.99], ср.: "Участники съезда (промышленников и предпринимателей) тоже считают, что гайдаровская идеология провалилась" [Обозреватель. ТВ-6. 25.10.98]. "Новый бюджетный закон построен на совершенно иной идеологии – рыночной" [Вести. 28.8.00]. Следует заметить, что отказ от идеологии в привычном ее понимании и ее отсутствие сегодня могут оцениваться (правда, изредка) и как не вполне позитивное явление; так, А.И. Гуров, говоря о причинах роста преступности в последние годы, констатировал: "…Уничтожив ту (советскую) идеологию, мы не смогли создать новую" [Третий лишний. Ren TV– 7 канал. 19.3.99].

Снизилась частотность употребления устойчивого словосочетания, появившегося во времена перестройки: гуманитарная помощь – ‘оказываемая слаборазвитым и развивающимся странам продовольственными и промышленными товарами’; она же – ‘проводимая, осуществляемая из гуманных соображений, бескорыстно’ [ТС-ХХ]; возможно, произошла некоторая переоценка эффективности и полезности такой формы благотворительности для принимающей ее страны: "Он (начальник Северного морского пароходства в годы войны) обеспечивал проведение конвоев не с гуманитарной, а реальной помощью" [Человек и закон. Останкино. 1.4.94]. Само прилагательное гуманитарный в некоторых случаях его употребления стало весьма симптоматичным, например: "Одна из задач британо-французского контингента в Боснии – пробить коридор для поставки (мусульманам) гуманитарных и иных (очевидно, военных ?) грузов" [Новости. Останкино. 24.7.95]. Всё более употребительным становится словосочетание гуманитарная катастрофа, хотя его семантика также не отличается совершенной четкостью; возможно, гуманитарная здесь близко к значению гуманитарный – ‘обращенный к человеческой личности, связанный с правами, свободами и интересами человека’ [ТС-ХХ]. Например: "Боснийские мусульмане находятся перед лицом гуманитарной катастрофы" [Вести. РТР. 1.8.95]. "Необходимо заниматься предотвращением гуманитарной катастрофы в крае (Косово)" [Вести. РТР. 17.9.98]. "На Западе говорят, что с помощью бомбардировок (Югославии) может быть предотвращена гуманитарная катастрофа" [Доброе утро. ОРТ. 31.3.99]. Некоторая двусмысленность подобных высказываний, их своеобразная логика (бомбардировка территории суверенного государства как средство для защиты этнически ограниченной части его населения) дополняется использованием слов миротворческий – ‘направленный на устранение враждебных действий, способствующий урегулированию конфликтной ситуации; участвующий в установлении мира между воюющими странами" [ТС-ХХ] и акция – ‘действие, предпринимаемое для достижения какой-л. цели’ [ТС-ХХ]; см. там же речение миротворческая акция. Например: "Сегодня НАТО одобряет акцию (бомбардировку и интервенцию) против этой страны (Югославии)" [Доброе утро. ОРТ. 12.10.98]. "(Если сербы не согласятся с ультиматумом,) последует ракетно-бомбовый удар стран НАТО… НАТО продолжает подготовку к миротворческой операции в Косове" [Новости. ОРТ. 15. 2.99]. Ср. результаты миротворчества: "За время пребывания миротворцев в Косове число преступлений и терактов не только не уменьшилось, но даже возросло" [по поводу суда над американским сержантом-миротворцем, изнасиловавшим и убившим одиннадцатилетнюю косовскую девочку-албанку. – Вести. РТР. 18.02.00]. Таким образом (правда, со временем) проясняется содержание ранее звучавших высказываний, вроде: "Миротворцы получали навыки гуманитарных операций" [о совместных учениях войск США, Киргизии, Узбекистана и Туркмении под Чимкентом. – Новости. Останкино. 19.12.92]. Обратим также внимание на новое сочетание: "Под лозунгом так называемой гуманитарной интервенции недопустимо перечеркивать … суверенитет государства" [В. Путин. ОРТ. 1.2.00].

Активное использование прилагательного цивилизованный, подаваемого как положительно-оценочное (ср. весьма интересное с точки зрения обыденной семантики цивилизованное государство – а существуют ли государства совершенно не цивилизованные? Очевидно, такие макрогруппы должны именоваться как-то иначе), помогает конструировать довольно любопытные высказывания: "Преступность можно ввести в цивилизованные формы, в правовые рамки" [Вход со двора. РТР. 14.9.93]. "Медицинское обслуживание приобретает цивилизованные формы" [о введении для состоятельных граждан платных услуг скорой медицинской помощи. – Новости. Афонтово. 27.1.00].

Один из знаменательных примеров эвфемизации (или псевдоэвфемизации?): прилагательное советский, в период социализма – и "социалистического интернационализма" – активно замещавшее русский, теперь, в свою очередь, усиленно вытесняется прилагательным российский. Особенно часто это происходит в сообщениях о юбилеях предприятий, ведомств, основных институтов государства, причем подлинная хронология таким образом корректируется: "Российская разведка отмечала свое 75-летие" [Вести. РТР. 2.12.95]. "Здесь (в Челябинске) 65 лет назад сошел с конвейера первый российский гусеничный трактор" [Время. ОРТ. 23.2.96] и проч. Иногда случаи подобных замен подчеркиваются: "В краевом архиве немало интересных документов об истории первых дней Красной Армии, которую теперь называют российской и которой в этом году исполнилось уже 80 лет" [Афонтово. 27.2.98]. Столь же примечательны и случайные оговорки: "Это будет нарушением советского законодательства… Простите, российского" [зам. министра иностранных дел РФ. Время. ОРТ. 10.4.98]. "…Работаем на благо нашей российской родины" – либо явная, но вряд ли удачная попытка реанимировать в новых условиях штамп "Советская Родина" из прежнего идеолого-пропагандистского арсенала в устах советника посольства РФ, либо результат машинального стремления заполнить непривычную лакуну [Репортажи из Испании. РТР. 4.9.94]. В качестве эвфемизмов слова советский часто употребляются и местоимения: "Парад в честь 53-ей годовщины победы нашего народа" [Вести. РТР. 5.5.98]. Ср. некоторую хронологическую несообразность: "В зале мемориала на Поклонной горе, где увековечены имена Героев Советского Союза и России, получивших это звание в годы Великой Отечественной войны" [звание "Герой России" было учреждено почти через полвека после окончания войны. – Новости. Останкино. 5.3.95; кстати, в официальных выступлениях по поводу этого – 50-летнего – юбилея слово советский не фигурировало – по крайней мере, в текстах речей, транслированных телевидением, оно в необходимых случаях также эвфемистически заменялось местоимением наш: наша армия, наш народ и т.п.].

Выразительны и информативны в таком аспекте и умолчания, вроде: "Министр присутствовал на концерте ансамбля песни и пляски, посвященном 80-летию создания […] армии" [Доброе утро. ОРТ. 18.2.98].

Постоянно подчеркивается оценочная асимметрия русский / российский, причем всё более укрепляется соотношение русский = негативное (в лучшем случае нейтральное) / российский = позитивное либо нейтральное. Ср. перекликающиеся высказывания специалистов по вопросам межнациональной политики: "Отказаться от графы ‘национальность’ в паспорте не позволяет отсутствие зрелого гражданского общества… Со временем, когда национальность для россиян перестанет быть понятием правоопределяющим, от него можно будет отказаться" [Р. Абдулатипов. Доброе утро. ОРТ. 25.10.97] – "Я (будучи за границей) называю свою непрестижную русскую национальность и готова отвечать [?!] за принадлежность к этой неблагополучной нации… Пусть у нас все будут россиянами… Убрать национальную идентичность из этнического сознания" [В. Новодворская. Зеркало. 26.10.97].

Происходит жонглирование и другими словами. Например, действия одной из ветвей власти во время известных событий осени 1993 г. комментировались и аргументировались – причем юристами – так: "Депутаты избраны законно, но они не легитимны, так как не выражают интересов народа, а президент – гарант конституции в высшем понимании" [Останкино. 25.9.93]; в [МАС2] легитимный толкуется как ‘законный’; любопытно, что в [ТС-ХХ] предлагается уже несколько иная, "расширенная" (судя по иллюстрации, именно под влиянием упомянутых событий) дефиниция, позволяющая предположить некую растяжимость этого понятия применительно к обстоятельствам: легитимный – ‘законный, правомочный; общественно признанный (о выборной власти)’.

Показательны явные алогизмы, с определенной точки зрения, по-видимому, оправданные: "Мы против разрушительных большевистских лозунгов о восстановлении СССР" [А. Козырев. Новости. Останкино. 20.9.93]. "Обзор израильской прессы адаптирован для зрителей в метрополии" [А. Егоршев. Пресс-экспресс. Останкино. 1.10.94 – под метрополией здесь подразумевается Россия, хотя хорошо известно, что метрополией именуется государство по отношению к своим колониям, а Израиль – совершенно суверенная страна].

Кроме вышеприведенных слов и словосочетаний, а также подобных им, которые постоянно присутствуют в телевещании, играя роль мифогенов, весьма симптоматичны многие фрагменты теледискурса. Интересно, что, несмотря на, казалось бы, прочно укоренившийся плюрализм, официальную отмену цензуры, счастливое избавление от поголовного публичного единомыслия советской эпохи, многочисленность каналов и жанровое разнообразие передач, – такие микротексты, как элементы некоей суггестивно-информационной модели, образуют всё же довольно однородный и предсказуемый узор макротекста.

Так, перед показом фильма о советско-финской войне утверждалось: "В исторической памяти народа моральные поражения ценнее военных побед" [ОРТ. 12.3. 95]. Участники диалога в "Пресс-клубе" выразились более решительно: "[Т. Эйдельман, учитель истории:] Мы привыкли, что Великая Отечественная война – это святое… Святое – это то, о чем не говорят. И чем меньше мы будем говорить о святынях, тем больше шансов, что они у нас появятся… [К. Осповат, школьник:] Для меня нет ничего святого в истории… Самое святое – это борьба человека за свою свободу" [ОРТ. 22.4.97]. Ср.: "День вывода русской армии из Берлина, как и День Победы, останется праздником со слезами на глазах" [Новости. Останкино. 1.9.94]. "Сегодня можно сказать, что любая война безнравственна" [Вести. РТР. 11.12.98 – о событиях в Чечне]. – "Праведных войн не бывает" [М. Бердникова. Нью-Йорк. ТВ-6. 31.3. 98]. "Эта выставка напоминает, чтó, независимо от исхода войны, в ней есть всегда: это гибель невинных людей [в этот момент на экране – картины, изображающие мертвых солдат вермахта, их могилы и т.п.]... Поздравляем с Днем Победы!" [Доброе утро, Россия! РТР. 10.5.00].

Хотя "эта страна (Россия) – монстр, занимающий одну шестую часть суши", и потому "чего бояться? Кто на нас нападет? Кому нужен этот монстр?.." [Н. Шмелев, экономист. РТР. 4.9.93; 19.9.93] (ср.: "Это наша проблема – слишком большая страна" [А. Любимов. Один на один. ТВ-1. 5.10.95]. "Широка страна моя родная"... Действительно ли широка"?.. А нужна ли нам такая большая страна? А если нам просто взять – и провести границу по уральским горам?" [Один на один. 27.10.95]. "Пусть наши дети поймут, что лучше: прозябать на одной шестой части суши или жить в небольшом независимом государстве" [В. Портников, радио "Свобода". Пресс-клуб. ОРТ. 9.4.96]), все-таки она представляет собой несомненную ликвидную ценность: "[Л. Жуховицкий:] Это еще хорошо, что Россию продают – за это деньги можно получить. – [А. Вайль:] И лучше в розницу, чем оптом" [Пресс-клуб. Останкино. 20.6.94]. "В России всё должно быть распродано. Просто надо, чтобы сменилась кровь" [ред. журн. ОМ. Акулы пера. ТВ-6. 510.98]. Ср. высказывания доведенных до отчаяния жителей Курильских островов: "Я считаю, что надо, чтобы они (японцы) помогли нам и навели здесь порядок" [РТР. 15.11.97]. "От кого ждать помощи? Только от японцев! Не можете помочь – отдайте Курилы (Японии)!" [Новости. ТВ-6. 19.1.99]. И "дело здесь не в патриотизме, ибо понятие это абстрактное" [хоккеист Яшин – о причинах его приезда в Москву, чтобы сыграть за российскую команду. Ren ТV – 7 канал. 19.5.99].

Интересна гиперболизация возможных последствий действительно драматических происшествий в прогнозах телевизионных речедеятелей: "1 марта календарь прервался. Часы остановились… Убит Владислав Листьев" [С. Алексеев. Воскресенье. ОРТ. 5.3.95]. "1 марта 1881 года убит император Александр II. Это событие на два десятилетия предопределило историю России. – 1 марта 1995 года был убит Владислав Листьев… Кто знает, какие последствия это вызовет?" [Б. Коптев. Не вырубить. РТР. 12.3. 95]. "Россия потрясена убийством Галины Старовойтовой… На Дворцовой площади – несколько тысяч человек (по данным МВД – около шестисот человек)" [Вести. РТР. 22.11.98]. "Убийство Галины Старовойтовой ужаснуло страну" [Н. Сванидзе. Зеркало. РТР. 22.11.98]. "Когда убили женщину-журналиста, нация вздрогнула, но не до конца [?!]; немного не хватило, чтобы произошел взрыв и гражданская война" [И. Хакамада. Новости. ТВ-6. 24.11.98] и т.п.

Исследователи уже констатировали, что в последние годы в российских средствах массовой информации происходит ослабление традиционной для русских трехчленной антропонимической модели имени собственного (имя – отчество – фамилия) [41; 18] из-за неупотребления второго элемента – отчества; назывались и некоторые возможные причины этого явления (вроде подражания западной двухчленной модели, модной европеизации, "уникальности" определенных имен – например, принадлежащих известным политикам и артистам, и т.д. [33. С. 53-55]). Однако, кажется, недостаточное внимание уделяется тому, что этот феномен в какой-то степени подобен самозванству, но это не присвоение чужого имени, а отказ от части своего, от родового знака, от национально-своеобразного символа, нередко – от указания собственно на национальность носителя отчества, чего он по определенным причинам стремится избежать; возможно, сказывается сочетание разных факторов. В следующем диалоге выражена одна из точек зрения на эту проблему: "[С. Мавроди:] Вы можете хотя бы запомнить мое отчество?! Не "Петрович", а "Пантелеевич"! [В. Портников:] Я думаю, что в нашей стране сейчас отчества не имеют значения" [Пресс-клуб. Останкино. 24.10.94] – хотя здесь вероятна и попытка выдать страстно желаемое кем-то за действительное.

Небезынтересно сопоставить семиотические микросистемы названий государственных праздников СССР и России постсоветского периода. Лишь немногие из них остались без каких-либо изменений (Новогодний праздник, Международный женский день, День Победы), другие подверглись частичной корректировке (с естественным переносом сроков празднования: День Конституции Российской Федерации). Наряду с введением новых праздников (официальной регламентацией Рождества Христова, установлением Дня единения народов, Дня принятия Декларации о государственном суверенитете Российской Федерации, Дня памяти защитников Отечества) при сохранении тех же календарных дат были переименованы и получили названия соответственно: День Советской Армии и Военно-Морского Флота – День защитников Отечества, День международной солидарности трудящихся – Праздник Весны и Труда, Годовщина Великой Октябрьской социалистической революции – День Согласия и Примирения. Нетрудно заметить, что модернизированные номинации несут совершенно иначе ориентированный идеологический потенциал, заключенный в словах-символах, они же – и слова-мифогены.

Ни в коей степени не подвергая сомнению добрые намерения авторов этих переименований, действовавших, по-видимому, из лучших побуждений (так же, как и при недавних изменениях ряда топонимов), следует всё же отметить некоторую парадоксальность ситуации, когда граждане одного и того же государства и во многих случаях в одни и те же привычные сроки могут отмечать праздники, вербальная символика которых является столь различной. Это довольно отчетливо напоминает сосуществование ("двоеверие") и многочисленные контаминации языческих и христианских традиций, получившие выражение и в использовании более поздней религией лексем, принадлежавших языческой терминологии (бог, святой, душа и др.), и в хронологическом совмещении или приспособлении к календарю доминирующей религии прежних праздников (Масленица и др.) (см. [5; 32; 40]).

Имеющаяся ситуация усложняется успевшими укорениться на бытовом уровне профессиональными праздниками советского периода, с одной стороны, а с другой – настойчивыми напоминаниями о том, что "во всем мире" Рождество Христово датируется иначе, чем в России ("Мир готовится к Рождеству 25 декабря" [А. Малахов. Телеутро. ОРТ. 22.12.95]. "Весь мир празднует Рождество 25 декабря, а мы теперь – страна открытая и должны праздновать, как все" [Воскресенье. ОРТ. 24.12.95]. "Сегодня, в канун Рождества, главный российский Дед Мороз отправился из Великого Устюга в Москву" [Новости. ТВ-6. 24.12.98]), и проводимой тем же телевидением интенсивной пропаганды таких экзотических (для русских) праздников, как Хэллоуин или день св. Валентина. Например: "День святого Валентина отмечают во всем мире. В Праге – после "бархатной революции". Утверждают, что американцы привезли в Прагу этот праздник наряду с макдональдсами и прочими атрибутами западной жизни" [Вести. РТР. 14.02.98]. "В Россию этот праздник (день св. Валентина) пришел пять лет назад" [Новости. RenТV – 7 канал. 14.02.99]. "14 февраля вся прогрессивная общественность отмечает день святого Валентина. Праздник для нас новый, традиция еще не сложилась, но, раз есть влюбленные, отмечать придется" [Доброе утро, Россия. РТР. 12.2.99]. "Благодаря СМИ день святого Валентина начинает восприниматься как праздник… В выигрыше торговля: используется "покупательский рефлекс"… У торговцев есть повод радоваться дню святого Валентина" [Дела. Афонтово. 12.2.99] и т.п. Официальные нововведения дополняют картину: "Последнее воскресенье ноября – День матери. Праздник недавно установлен указом президента. Только от корреспондентов сотрудники роддома узнали об этом празднике" [Новости. ТВК. 26.11.98]. "Отныне мы будем отмечать День матери... Многие газеты отмечают, что волшебных изменений не последует" [Вести. РТР. 28.11.98]. Ср. следующую иерархию по значимости событий: "23 февраля – годовщина сталинской депортации чеченского народа. В России 23 февраля отмечают еще и как День защитников Отечества" [ТСН. 7 канал. 23.2.00].

Аббревиация остается не менее продуктивной, чем ранее, ср.: Центробанк, Госдума, ЦИК (Центризбирком), Генпрокурор, АО "Газпром", РАО ЕЭС, НДР, НДС, МЧС, ОРТ, НТВ и мн. др.

Роль своеобразной реформы правописания сегодня успешно играет совмещение двух тенденций, отчетливо заметное в телевизионных текстах: анонсах передач, рекламе и т.п. – пренебрежение орфографической грамотностью (при несомненном повышении грамотности компьютерной) и обилие на телеэкране латиницы, нередко вкрапленной не просто в русский текст, но и в русские слова, например: Disney’s час, PR-центр, ИскRENнее TV, Ровyesник и т.п.

Что касается явлений, принадлежащих другим уровням языковой системы (например, синтаксису), то, несмотря на их второстепенную, по сравнению с фактами лексики, роль, они также присутствуют в дискурсе сегодняшнего телевидения и вносят свой вклад в построение высказываний, содержание которых обычно сразу нелегко воспринять. Таковы фразы, изобилующие последовательно присоединяемыми существительными в форме родительного падежа. Например, среди успехов отрасли, возглавлявшейся Ю. Шафраником, было, по его мнению, "замедление снижения темпов добычи нефти" [Время. ОРТ. 21.2.96], а "стабилизация (топливно-энергетического комплекса) проходит, по словам Шафраника, в нижней точке кризисного падения при ухудшении финансового положения" [Время. ОРТ. 27.7.96]. Ср.: "1997 год – год остановки падения российской экономики" [А. Чубайс. Афонтово-22. 23.9.97] и несколько двусмысленное: "Создается объединенное командование сил сдерживания России" [И. Сергеев. Вести. 3.11.98]. Здесь можно увидеть несомненное сходство с "ритуальным (русским советским) языком", в котором отмечают "усложненные конструкции, обычно призванные скрывать размытость или отсутствие в высказываниях конкретного смысла (ср. оруэлловский пример "наращивание ускорения темпов развития")" [25. С. 132 – со ссылкой на М. Кронгауза]. Впрочем, и грамматически прозрачное высказывание иногда вряд ли бывает коммуникативно удачным: "Курс доллара будет расти, но существенно медленнее, чем инфляция, которая тоже будет снижаться" [Е. Гайдар. Вести. РТР. 30.11.93].

Как показывают рассмотренные в рамках данного очерка примеры, лексика и фразеология российского постперестроечного телевизионного дискурса типологически во многом подобны лексике и фразеологии того социолекта русского языка советского времени, или квазиязыка, который именуют "новоязом". Постоянное употребление клише, эвфемизация, смена коннотаций, ритуализация речевых актов, аббревиация, десемантизация либо ресемантизация и использование "лексических фантомов", внедрение таким образом слов-мифогенов – все эти особенности присутствуют в сегодняшнем телевещании.

Оказывается, что упомянутые языковые явления одинаково характерны и для той социально-политической системы, которую теперь принято называть "советским тоталитарным режимом", и для ныне существующей российской демократии.

Иногда подчеркивают уникальную роль языка исключительно по отношению к России: "Мысль о всевластии языка, как нигде [!], важна в применении к нашей стране, имеющей опыт тоталитаризма с его двумя страшными орудиями господства и принуждения – языком (тотальной, всепроникающей пропаганды) и террором" [10. С. 372]. Однако ни декларируемое отсутствие опыта тоталитаризма, ни отличия ментального свойства отнюдь не препятствия для операций с помощью подобных лингвистических средств – операций, призванных эффективно регулировать общественное сознание и инициируемых обычно из самых благих побуждений.

Например, в США, считающихся страной с высокоразвитой демократической системой, одним из наиболее актуальных понятий коммуникативной практики уже более двух десятилетий является political correctness (сокр. р.с.) – "политическая корректность" (переводят также как "культурная корректность", "коммуникативная корректность"), в соответствии с требованиями которой недопустима дискриминация каких бы то ни было групп населения (по расовым, национальным, сексуальным, религиозным, возрастным, физическим, психическим и иным признакам). Так, "оскорбительные характеристики" вроде blind и illiterate предлагается заменить на visually impaired и print-challenged; вместо woman, этимологически связанного с man, что унижает достоинство женщин, ввести womyn (соответственно вместо women – wimmen); взамен a pet, унизительного для животных, употреблять an animal companion, и т.п. Переоцениваются прежние, привычные эвфемизмы: black people из-за отрицательного коннотативного ряда "черный", "мрачный", "злой", "тайный" замещается термином a person of color (впрочем, тоже не безупречным) и т.д. [39. С. 139-141]. Ср. примеры, взятые из современного канадского дискурса: нельзя говорить ни "негр", ни "черный", узуально теперь – "афро-канадец"; вместо "бедные" рекомендуется говорить "социально непривилегированные". а об умственно неполноценных – "судьба бросила вызов их умственному развитию", гомосексуалисты и лесбиянки – "лица альтернативной сексуальной ориентации" [13. С. 28-29]. Несоблюдение критериев "политической корректности" может повлечь за собой весьма ощутимые последствия для речедеятеля: подорвать его репутацию, разрушить карьеру и создать для него множество других трудностей [16. С. 115-116], см. также [6].

По размаху, с которым "политическая корректность" порождает одни лексические единицы и стремится уничтожить другие, ее сравнивают со сходными процессами Великой французской или Октябрьской революций [39. С. 138].

Однако эта разновидность цензуры отличается не только тем, что она вовсе не способствует исчезновению вместе с номинативными единицами предметов, явлений, социальных групп, ими обозначавшихся. "Политическая корректность", как полагают, далеко не случайно возникла и усиленно культивируется именно в США: состав их населения является многорасовым и многонациональным, и с помощью р.с. предпринимается попытка нивелировать национально обусловленные различия между разными группами граждан (что, еще раз подчеркнем, отнюдь не предусматривает радикальных изменений экономического уклада или политического устройства страны). Этот феномен относят к последствиям глобальной интеграции культур путем разрушения исторически оправданного для любого народа и проявляющегося в его языке эгоцентризма, взамен которого предлагаются (а точнее говоря, всё-таки навязываются) якобы "абсолютная релятивность оценок, равноправие культур и индивидуумов" [39. С. 141-142]. Американский английский выступает, таким образом, в роли экспериментального материала, а США – в роли испытательного полигона грядущей всеобщей и поголовной унификации, что вызывает некоторые ассоциации с пресловутым тоталитаризмом, но, учитывая сегодняшнюю распространенность английского языка, – уже во всепланетном масштабе. В связи с этим следует обратить внимание, например, на такую декларацию: "Из печати исчезло слово русский. Люди начинают определять себя как россияне. Это колоссальный шаг вперед. Но до тех пор, пока люди будут определять себя как земляне, пройдет еще немало времени" [Д. Радышевский. Пресс-экспресс. ОРТ. 15.1.97].

Вряд ли следует в духе времени идеализировать картину жизни социума, будто бы абсолютно последовательно определяемую только приемами рolitical correctness, – и более ничем. Но закономерно и показательно, что методика обработки населения в направлении, желательном для заказчиков и творцов идеологических моделей, включает сходный лингвистический инструментарий – без сколько-нибудь существенных различий, зависящих от национальных или государственных особенностей: эвфемизация, клиширование и т.д.

Основным каналом влияния столь же повсеместно выступают средства массовой информации. Так, на потребителя американских СМИ прагматическое воздействие производится с помощью клише, стереотипных словосочетаний, нередко выполняющих эвфемистические функции, коммуникативных импликатур для выражения оценки и повышения экспрессивности речи; это позволяет реализовать прагматическую установку – "целенаправленное, политически мотивированное регулятивное воздействие на сознание массового получателя с целью формирования общественного мнения и осуществления социального контроля" [31. С. 132] (небезынтересно, что этот автор исходит из тезиса о свободе американской прессы [31. С. 131]). Регулятивное же воздействие, производимое на аудиторию информационными программами российского и украинского телевидения путем использования подобных языковых средств, как полагают, способствует искажению истины и языковой трансформации реальности [24] (см. также интересный анализ российских текстов предвыборной агитации в [37]).

По-видимому, терминологизация отечественными авторами слова "новояз" объясняется прежде всего его удобством (в отличие от многокомпонентных номинаций вроде "русский тоталитарный язык", "тоталитарный язык в русском варианте", "язык советского тоталитаризма" и т.п.) и словообразовательной структурой, вызывающей ассоциации с аббревиатурами, приоритет в изобретении которых на русской почве вменяется в вину злокозненным большевикам столь же настойчиво, сколь и орфографическая реформа, – и так же без достаточных оснований.

Сравнительное рассмотрение основных характеристик оруэлловского Newspeak’a и "новояза" показывает, что они похожи – но не более, чем английское слово и его приблизительная русская калька (по крайней мере, если говорить о Newspeak’е в его окончательном варианте). Сам по себе "новояз" всё же не "язык" в традиционно лингвистическом понимании этого термина, но, скорее всего, действительно "квазиязык" или "социолект": термин "жаргон" вряд ли можно считать адекватным этому феномену вследствие освященности его официальной властью и широкого охвата им носителей языка.

В собственно лингвистическом аспекте в чертах "новояза" трудно обнаружить что-либо принципиально неизвестное до того времени русской языковой системе. Поэтому полемическая заостренность многочисленных выступлений направлена, по существу, не столько против "новояза" как такового, сколько против государственно-политического устройства и идеологии, которые воплощались в "новоязе" и обслуживались им. Отсюда – настойчивое (хотя и несколько запоздалое) стремление "изгнать бесов": избавить язык (идеологичный по своей сути) от влияния идеологии, а вместе с тем – якобы избавиться и вообще от идеологии, формируемой языковыми средствами. Воистину, и до сих пор "описания языка тоталитаризма в монографиях, научных и научно-популярных статьях вызывают у определенной части "лингвистов-пассионариев" страстное желание бороться (опять!), обличать, громить остатки ненавистной социальной системы и ее языка" [26. С. 6].

Однако процессы периода перестройки, когда провозглашались и происходили частичные изменения политического строя и экономического уклада (довольно часто разительно отличавшиеся от декларированных), также осуществлялись с помощью введения через средства массовой информации набора словесных штампов, внедрявших в сознание носителей языка новые идеологические установки. Последовавшие за перестройкой более радикальные реформы, в свою очередь, ознаменовались распространением других клише, подчеркнуто подававшихся как не идеологизированные и не идеологизирующие, но очевидно призванных популяризировать в массах иные аксиологические ориентиры. И в этом случае, когда окончательно демонтируются механизмы социалистического общества и советской власти, а взамен их создаются демократические институты, пропагандистские операции основываются на концентрированном использовании подобного "новоязовскому" лексико-фразеологического (отчасти – и синтаксического) инструментария. Таким образом, словесный фетишизм отнюдь не является исключительной принадлежностью советской социалистической (иначе – тоталитарной) системы; не ограничивается он, как показывает пример американской political correctness, рамками только русского языка и языков других бывших социалистических стран. Хотя "слова языка ничьи", но "всегда [!] есть какие-то словесно выраженные ведущие идеи "властителей дум" данной эпохи, какие-то основные задачи, лозунги и т.п." [2. С. 282-283].

В числе наиболее употребительных приемов, актуализированных в дискурсе российского телевидения, – по существу, те же, которые применительно к советскому "новоязу" обычно критикуются как уродливые, противоречащие законам языка, правилам речевой коммуникации и т.д. Это – обилие клише, ресемантизация слов и словосочетаний, изменение их коннотаций, эвфемизация, умолчания, использование слов и устойчивых словосочетаний с ослабленным или совершенно отсутствующим денотативным компонентом (вследствие проблематичности наличия референта или заведомого его отсутствия в реальной действительности). Последний из перечисленных приемов оказывается, пожалуй, наиболее разрушительным для текста, так как семантические пустышки (лексические фантомы) выхолащивают семантику содержащих их высказываний. При оценке вероятного суггестивного эффекта, неминуемо возникающего в результате подобных речевых актов, следует учитывать, что текст, звучащий по телевидению, не может быть неоднократно и в замедленном темпе воспринят аудиторией, а поэтому рискует остаться частично или полностью ею непонятым. Впрочем, возможность такой коммуникативной неудачи не только не исключается, но, кажется, даже заранее допускается, что предопределено, например, употреблением в речи речедеятелей терминоидов, значения которых наверняка неизвестны многим зрителям. Указанные особенности присущи всем телеканалам, как центральным, так и местным (в данном случае – красноярским). При этом не играет роли формальный статус телекомпании, именуется ли она "общественной", "независимой", "государственной", или как-то иначе. Словесные блоки-микротексты также участвуют в формировании телевизионного дискурса, окрашивая его в программируемые тона.

И всё же структурно-типологические аналогии между преданным анафеме советским "новоязом" и некоторыми чертами сегодняшней телевизионной речи – далеко не главное, что сближает между собой эти языковые феномены. Главное сходство указанных явлений определяется их функциями.

Если исходить из того, что основное предназначение "новояза" состояло во внедрении и обслуживании коммунистической идеологии и советской государственно-политической системы через вербальное воздействие на общественное сознание, то современный официозный теледискурс очевидно призван выполнять подобную функцию – конечно, уже в интересах другой системы. Новая идеологизация этносоциума, понадобившаяся для обоснования и беспрепятственного утверждения иных, чем прежде, форм собственности, социальных отношений и др., обеспечивается введением в речевой оборот слов-символов, слов-мифогенов. В соответствии с предполагающимися задачами картина мира в сознании массы носителей языка должна быть трансформирована, поэтому производится реполяризация этических ценностей: рубрики аксиологической шкалы теперь смещены или затушеваны настолько, что почти перестали осуществлять функции ориентиров. Радикальные перемены в мировоззрении и миропонимании социума творятся с помощью вербальных манипуляций, не просто предлагающих, но навязывающих виртуальную реальность взамен подлинной. Создана и поддерживается ситуация культурного шока, который по своему резонансу может быть сопоставим с хорошо известными итогами "шоковой терапии" в экономике. В ходе интенсивных информационно-пропагандистских операций носители русского языка, оставаясь пока в основном на ранее занимаемой ими территории, исторически мгновенно превратились в "вынужденных переселенцев", будучи перемещены из привычного ценностного измерения в совершенно иное: считавшееся позитивным и нормальным было объявлено негативным и аномальным – и наоборот. Новые идеологические установки и социальные стереотипы (по каким-то причинам далеко не всегда отчетливо эксплицируемые) внедряются под знаменем реформ, символами и орудиями которых выступают языковые новации. Психика телезрителей активно подвергается словесной обработке и при этом постоянно поддерживается в стрессовом состоянии реалиями повседневного бытия-выживания, что является серьезным фактором, способствующим успеху вербальных манипуляций и мифотворчества. Это, в свою очередь, позволяет моделировать поведение огромной телеаудитории.

Исходя из сказанного, считаем возможным, с учетом хронологической приуроченности и значительного типологического и функционального подобия "новоязу" советской эпохи, определить совокупность некоторых лексико-фразеологических средств современного телевизионного дискурса как "постновояз".

БИБЛИОГРАФИЯ

  1.  Басовская Е.Н. Художественный вымысел Оруэлла и советский язык // Русская речь. 1995. № 4. С. 34-43.
  2.  Бахтин М.М. Проблема речевых жанров // Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М., 1986. С. 250-296.
  3.  Береговская Э.М. Молодежный сленг: формирование и функционирование // Вопросы языкознания. 1996. № 3. С. 32-41.
  4.  Бодуэн де Куртенэ И.А. "Блатная музыка" В.Ф. Трахтенберга // Бодуэн де Куртенэ И.А. Избранные труды по общему языкознанию. Т. II. М., 1963. С. 161-162.
  5.  Буслаев Ф.И. О влиянии христианства на русский язык. М., 1848.
  6.  Бушуева Т.С. К проблеме табу и политкорректности в современном английском языке // Пятые Поливановские чтения. Ч. 3. Смоленск, 2000. С. 235-241.
  7.  Васильев А.Д. Судьбы заимствований в русской лексике. Красноярск, 1993.
  8.  Вежбицка А. Антитоталитарный язык в Польше: механизмы языковой самообороны // Вопросы языкознания. 1993, № 4. С. 107-125.
  9.  Грачев М.А. Арго и менталитет русских деклассированных элементов // Лексика, грамматика, текст в свете антропологической лингвистики. Екатеринбург, 1995. С.40-41.
  10.  Григорьев А.Б. Утешение филологией // Клемперер В. LTI. Язык третьего рейха. Записная книжка филолога. М., 1998. С. 365-376.
  11.  Григорьева Т.М. Реформа русской орфографии: циркуляры или декреты? // Collegium. 1994. № 1. С. 53-61.
  12.  Гусейнов Г.Ч. Ложь как состояние сознания // Вопросы философии. 1989. № 11. С. 64-76.
  13.  Земская Е.А. Клише новояза и цитация в языке постсоветского общества // Вопросы языкознания. 1996. № 3. С. 23-31.
  14.  Кабе Э. Путешествие в Икарию // Зарубежная фантастическая проза прошлых веков. М., 1989. С. 287-434.
  15.  Касарес Х. Введение в современную лексикографию. М., 1958.
  16.  Киселева Т.В. Коммуникативная корректность в языковой картине мира // Языковая семантика и образ мира. Кн. 1. Казань, 1997. С. 115-117.
  17.  Корованенко Т.А. Источники Нового академического словаря // Очередные задачи русской академической лексикографии. СПб., 1995. С. 31-43.
  18.  Королева И.А. Происхождение фамилий и отчеств на Руси. Смоленск, 1999. С. 137-138.
  19.  Костомаров В.Г. Перестройка и русский язык // Русская речь. 1987. № 6. С. 3-11.
  20.  Купина Н.А. Тоталитарный язык. Словарь и речевые реакции. Екатеринбург-Пермь, 1995.
  21.  Купина Н.А. Песня власти и блатная песня в контексте тоталитарной культуры // Русский язык в контексте современной культуры. Екатеринбург, 1998. С. 83-84.
  22.  Лейбович О. Магия слова в советской культуре // Русский язык в контексте современной культуры. Екатеринбург, 1998. С. 91-93.
  23.  Лексика русского литературного языка ХIХ – начала ХХ века. М., 1981.
  24.  Менжунова А.В. Проблема языковой трансформации реальности (на материале языка информационных телепередач) // Язык и социум. Ч. I. Минск, 1998. С. 125.
  25.  Михеев А.В. Язык тоталитарного общества // Вестник Академии наук СССР. 1991. № 8. С. 130-137.
  26.  Мокиенко В.М., Никитина Т.Г. Вместо предисловия // Мокиенко В.М., Никитина Т.Г. Толковый словарь языка Совдепии. СПб., 1998. С. 5-21.
  27.  Норман Б.Ю. Лексические фантомы с точки зрения лингвистики и культурологии // Язык и культура. Доклады. Киев, 1994. С. 53-60.
  28.  Оруэлл Дж. 1984 // Оруэлл Джордж. "1984" и эссе разных лет. М., 1989. С. 22-208.
  29.  Оруэлл Дж. Англичане // Оруэлл Джордж. "1984" и эссе разных лет. М., 1989. С. 309-341.
  30.  Пастухов А.Г. "Unser" как идеологическое клише // Язык и социум. Ч. I. Минск, 1998. С. 126-127.
  31.  Пьянзина И.Н. Прагматический потенциал средств масс-медиа в современном англоязычном социуме // Язык и социум. Ч. I. Минск, 1998. С. 131-133.
  32.  Рыбаков Б.А. Язычество Древней Руси. М., 1988.
  33.  Савельева Л.В. Языковая экология. Русское слово в культурно-историческом освещении. Петрозаводск, 1997.
  34.  Савицкий В.М. Организация судебной власти в Российской Федерации. М., 1996.
  35.  Свадост Э. Как возникнет всеобщий язык? М., 1968.
  36.  Скляревская Г.Н. От редактора // Толковый словарь русского языка конца ХХ в. Языковые изменения. СПб., 1998. С. 5-6.
  37.  36 А. Скляревская Г.Н. Введение // Толковый словарь русского языка конца ХХ в.
  38.  Языковые изменения. СПб., 1998. С. 7-32.
  39.  Смирнова Л.Г. Средства речевого воздействия в политической пропаганде // Пятые Поливановские чтения. Ч. 1. Смоленск, 2000. С. 58-66.
  40.  Старовойт Ю.Л. Пережитки социализма и лексикография // Vocabulum et vocabularium. Вып. 3. Харьков, 1996. С. 37-39.
  41.  Стихин А.Г. Лингвистические аспекты коммуникативной корректности // Язык и этнический менталитет. Петрозаводск, 1995. С. 138-142.
  42.  Трубачев О.Н. В поисках единства. Изд. 2-е. М., 1997.
  43.  Успенский Б.А. Социальная жизнь русских фамилий // Успенский Б.А. Избранные труды. Т. II. Язык и культура. М., 1996. С. 203-251.
  44.  Хан-Пира Э.И. Советский тоталитаризм и русский язык // Национально-культурный компонент в тексте и в языке. Ч. 1. Минск, 1994. С. 16-18.
  45.  Чаликова В. Комментарии // Оруэлл Джордж. "1984" и эссе разных лет. М., 1989. С. 356-376.
  46.  Jadacki J.J. Słowa-upiory: o potrzebie dezideologizacji wydawnictw słownikowych // Vocabulum et vocabularium. Вып. 1. Харьков, 1994. С. 128-134.
  47.  Orwell George. 1984. N. Y. 1950.

Лексикографические источники

  •  БАС2 – Словарь современного русского языка в 20 томах. Изд. 2-е. М. (изд. с 1991 г.).
  •  ЖС – Жаргонные слова, выражения и татуировки преступного мира. Словарь. Сост. Вакутин Ю.А., Валитов В.Г. Изд. 2, испр. и доп. Омск, 1997.
  •  МАС2 – Словарь русского языка в четырех томах. М., 1981-1984.
  •  НСЗ-70 – Новые слова и значения. Словарь-справочник по материалам прессы и литературы 70-х годов. М., 1984.
  •  Сл. сочет. – Словарь сочетаемости слов русского языка. Изд. 2-е. М., 1983.
  •  ТС-ХХ – Толковый словарь русского языка конца ХХ в. Языковые изменения. СПб., 1998.
  •  ТСЯС – Мокиенко В.М., Никитина Т.Г. Толковый словарь языка Совдепии. СПб., 1998.

КАК БЫ – ОДИН ИЗ ВЕРБАЛЬНЫХ СИМВОЛОВ ЭПОХИ ПЕРЕМЕН

Мы получили общественный
как бы независимый канал (ОРТ).
С. Филатов. Останкино. 6.12.94

Формирование и корректировка языковой картины мира могут зависеть от интенсивного употребления довольно ограниченного числа лексических единиц, которые, выступая первоначально как фоновые, по мере употребления их с нарастающей частотностью, обретают (хотя бы на какое-то время) статус ключевых. Это не зависит всецело от их частеречной принадлежности: слово, являющееся служебным (незнаменательным), вследствие его высокой употребительности, способно стать чем-то вроде символа эпохи, при отсутствии лексического значения – получить чрезвычайную социокультурную значимость, но иногда, как ни парадоксально, в большей степени не потому, что обогащает смысл текста, а потому, что размывает его содержание. Самый наглядный пример этого – сочетание как бы. Подобные сочетания, обладающие признаками и слова, и фразеологизма, называет сочетаниями, эквивалентными слову, или эквивалентами слова; статистическое обследование текстов показывает, что это одна из наиболее употребительных категорий сочетаний в русском языке [2. С. 4-6].

Лексико-грамматическую характеристику как бы трудно считать строго и окончательно определенной; вероятно, она осложняется многообразием функциональных ролей, которые призвано играть это сочетание в сегодняшнем дискурсе, семантической неполнозначностью, диффузностью, что в какой-то степени объясняет и обеспечивает его широкое употребление речедеятелями разных возрастов, социальных статусов, культурно-образовательных уровней и профессиональной принадлежности.

Информация о событиях внешнеполитической жизни, будучи поданной телезрителю через призму как бы, приобретает двусмысленный характер.

Так, корреспондент сообщает, что "в Южно-Сахалинске открыто отделение японского консульства. Таким образом, Япония как бы де-факто признала российский суверенитет над Сахалином"; следует комментарий: "Этот жест вписывается в новую добрую традицию..." [Новости. ОРТ. 3.12.96] – хотя из-за наличия как бы трудно судить о том, действительно ли "де-факто" состоялось упомянутое признание, а также о том, насколько "доброй" является "новая традиция".

Политический обозреватель образно описывает отношение НАТО к России: "НАТО как бы нависает над Россией и как бы диктует ей свои правила поведения" [С. Кондрашов. Весь мир. РТР. 25.5.97] – деликатное как бы заметно смягчает содержание формулировки, весьма тревожной при некоторой ее метафоричности. Ср. также крайне загадочное: "Черноморский флот существует как бы вне правого поля" – чем и объясняют небоеготовность российских кораблей [Вести. 10.2.99].

При освещении внутриполитической ситуации в России использование как бы позволяет говорящему одновременно сблизить наше государство с пресловуто "цивилизованными" и подчеркнуть естественный характер свободы слова как одного из важнейших демократических достижений: "Там (на Западе) тоже люди, которые как бы создают финансовые ресурсы, влияют на общественное мнение" [В мире людей. ТВ-6. 27.11.98].

Кандидаты в предвыборных дискуссиях иногда, кажется, небезосновательно прибегают к употреблению как бы: например, руководитель одного из политических блоков оповещает избирателей о том, что представляемое им движение заметно отличается от всех остальных: "Мы как бы (подчеркнуто интонацией – А.В.) демонстрируем не только намерения, но и конкретные дела" [В. Давыдов. Выборы-95.Останкино. 17.11.95]. Действующим региональным должностным лицам также удается придавать своим высказываниям многозначимость: "Закон (о налогах) не должен как бы ущемлять права регионов" [В. Яковлев. Парламентский вестник. РТР. 27.7.97]. "Я как бы присутствовал при механизме его назначения мэром" [Афонтово. 1.12.96]. "Человек как бы со стороны пришел, а местным это не понравилось" [Э. Россель – о бывшем начальнике УВД области. Вести. РТР. 20.2.99].

В высших эшелонах государственной власти также не пренебрегают возможностями лишний раз озадачить телезрителя, например: "Чечня ведет независимую как бы политику..." [В. Зорин, председатель комитета Государственной Думы. В мире людей. ТВ-6. 10.12.98]. "Есть как бы беспартийные профессионалы в правительстве" [А. Шохин. Подробности. РТР. 25.8.98]. "Сегодня как бы коммунисты, почувствовав волну настроений..." [А. Чубайс. Вести. РТР. 8.11.98]. "Неправилен лозунг вчерашнего дня: "Кто не с нами, тот против нас!" Сегодня как бы другой лозунг: "Кто не против нас, тот с нами" [С. Кириенко. ИКС. КГТРК. 15.2.99]. Так же поступают и местные комментаторы: "Яблочники" знамениты тем, что они всегда как бы в оппозиции" [Е. Козлова. КГТРК. 11.4.98].

Отвечая на вопрос журналиста о возможных причинах убийства В. Листьева, один из высокопоставленных государственных чиновников предваряет свои слова выступлением: "Я буду с вами в этом смысле совершенно как бы откровенен" [Б. Березовский. Итоги. НТВ. 19.11.96]; ср. самохарактеристику того же деятеля: "Я совершенно как бы не Александр Матросов, чтобы бросаться грудью на амбразуру" [Сегодня. НТВ. 2.4.99]. Вице-премьер оценивает состав правительства: "Мы как бы здесь единомышленники" [РТР. 14.10.98]. С точки зрения депутата, "кандидатура (нового премьер-министра) всех как бы успокоила" [Доброе утро. ОРТ. 24.9.98]. Ср. подобную приблизительность оценки: "Выступление Евгения Максимовича как бы четко показывает..." [А. Шаповальянц, министр экономики РФ. Вести. РТР. 17.11.98]. Парламентские дебаты по ряду вопросов заслужили отзыв представителя президента: "Когда Дума превращается в избирательный штаб за государственный счет, это как бы не совсем устраивает президента" [А. Котенков. Новости. ОРТ. 30.1.99].

Сам президент, который, по мнению политолога, "является как бы гарантом Конституции" [В. Никонов. Обозреватель. ТВ-6. 13.12.98], "утвердил помесячный график финансирования (строительной) программы. Значит, это дело как бы защищенное" [Е. Басин. Новости. ТВ-6. 29.4.98] – последняя формулировка позволяет несколько усомниться в успешном осуществлении упомянутой программы. Столь же малую уверенность могли внушить учителям, врачам и другим государственным служащим в Красноярском крае слова тогдашнего губернатора: "Мы получили ссуду для погашения задолженности бюджетникам и сейчас ее как бы распределяем" [В. Зубов. ИКС. КГТРК. 28.4.98]; ср. рассуждения на эту же тему вице-премьера российского правительства: "Текущая зарплата, текущая пенсия – это как бы святое и должно выплачиваться каждый месяц" [В. Христенко. Федерация. РТР. 6.12.98]. "Кризис грянул как бы", – говорит депутат Госдумы С. Юшенков [В мире людей. ТВ-6. 24.11.98]; правда, несколько позднее комментаторы и аналитики, основываясь на высказываниях некоторых бывших членов правительства, установили, что финансовый кризис 17 августа 1998 г. был, по крайней мере, для отдельных банкиров вовсе не неожиданным [Обозреватель. ТВ-6. 27.12.98]. Делясь воспоминаниями о другом кризисе – политическом, в октябре 1993 г., один из участников событий говорит: "... Какое-то время в Кремле как бы очень плохо было со связью, была настоящая паника" [Д. Корецкий. Афонтово. Ren TV. 17.11.97].

Таким образом, высказывания и самих политических деятелей, и телекомментаторов позволяют считать по-прежнему актуальными слова Ю. Афанасьева о политиках "демократической волны", которые в 80-е годы "говорили примерно [!] то, что думали" [Вести. ОРТ. 30.11.98].

Высказывания разных телеперсонажей по поводу экономических проблем, условий повседневной жизни людей тоже насыщены и подцвечены сочетанием как бы, придающим сентенциям долю некоей загадочности.

"...Обеспечивать людей жильем, как бы подводить им тепло, свет... должно государство" [А. Мурашов. Люди. Деньги. Жизнь. РТР. 4.5.97]. Один из творцов жилищно-коммунальной реформы, в то время – вице-премьер российского правительства, предупреждает сибиряков: "если вы дураки, будете поднимать цены в 5 раз – это как бы ваши проблемы" [Б. Немцов. РТР. 4.5.97]. "Изменение (точнее говоря, все-таки "повышение", как это явствует из контекста – А.В.) тарифов на телефонную связь ударит по карману как бы простых граждан" [Доброе утро. ОРТ. 28.1.98]. Ср. почти риторический вопрос, задаваемый от лица этих "простых граждан": "Люди не могут жить как бы – и не есть... Где стратегический центр, который как бы планирует развитие?" [Доброе утро, Россия! РТР. 7.9.98], причем они сами же на него и отвечают. Жительница Новосибирской области констатирует: "Если огорода нет, на зарплату как бы не проживешь" [Время. ОРТ. 4.1.98]. Другой интервьюируемый, несовершеннолетний красноярский вор-карманник, журналистке, спросившей у него: "Почему воруешь?", объясняет: "Потому что без денег невозможно как бы жить" [Русские вечера. КГТРК, 15.9.97]. Банкир рассуждает о связи этических и финансовых категорий: "Как бы вообще проблема отбирать у людей небогатых как бы их последние сбережения – проблема серьезная" [А. Лебедев. Момент истины. РТР. 24.9.96]. Бывший вице-премьер так определяет свои усилия по предотвращению августовского (1998 г.) кризиса: "Я пытался как бы сдержать этот процесс" [Б. Федоров. Обозреватель. ТВ-6. 27.12.98 – поскольку результаты упомянутых попыток общеизвестны, то формулировку нельзя не признать удачной].

Предположение о возможной реакции педагогов на отношение к уровню их материального достатка звучит очень деликатно, поскольку благосостояние учителей изображено довольно туманно: "А вы не боитесь, что, если у людей такое как бы сложное финансовое положение, у них пропадет желание дать детям качественное образование?" [Доброе утро. ОРТ. 5.10.98]. Рабочий петербургского завода сравнивает: "Раньше рабочий класс как бы гегемоном ощущался... Сегодня такого нет" [Федерация. РТР. 7.2.99]. Пути к восстановлению промышленности видят в отмене системы взаимозачетов, но и тогда результат гипотетичен: "За изготовленную продукцию надо платить, тогда всё станет как бы на свои места" [В. Яковлев, губернатор С.-Петербурга. Федерация. РТР. 7.2.99].

Перераспределение предполагаемых финансовых потоков было обрисовано экс-председателем правления Центробанка так: "Та часть кредита (МВФ), которая как бы поступит Минфину, будет использована для погашения долгов по ГКО" [С. Дубинин. Время. ОРТ. 14.7.98]; последовавшие за кризисом меры правительства по перестройке банковской системы вроде бы одобряются: "Санация и реструктуризация банков... – процесс как бы очень важный" [Время. ОРТ. 20.12.98].

Результаты внешнеэкономических усилий государства рисуются сдержанно: "Наши как бы западные партнеры заняли выжидательную позицию" [Обозреватель. ТВ-6. 20.9.98]; об итогах для России международного экономического форума в Давосе заместитель главы президентской администрации заявляет: "В общем, какой-то эффект как бы имеется" [О. Сысуев. Вести. РТР. 30.1.99].

Еще относительно недавно разрекламированные экономические реформы, как и их главные творцы и вдохновители, получают теперь не всегда одобрительные отзывы: "Приватизация дает возможность как бы раздать всем понемножку. Я всегда верила Чубайсу..." [Момент истины. Афонтово – Ren TV. 22.9.98]. Оказалось значительным число скандалов, возникших при акционировании; в предвыборных дебатах один из кандидатов в депутаты, упомянув о важности этих новаций ("создаются условия как бы создания толчка для развития промышленности"), тут же говорит об "уголовном деле о рассмотрении как бы незаконности продажи акций "Красэнерго" [В. Колмогоров, управляющий "Красэнерго". Афонтово. 22.11.97]. Заслуживает внимания деликатность психолога М. Гозмана, бывшего советника реформаторов: "Сегодня уже Гайдар и Чубайс пишутся с маленькой буквы (видимо, подразумевается, что эти имена стали нарицательными – А.В.)... И как бы их имена прокляты народом" [Третий лишний. Ren TV – 7 канал. 1.2.99].

Волна косноязычия, главным показателем которой является злоупотребление сочетанием как бы, захлестывает речь многих деятелей разных сфер культуры и искусства. Что касается дискурса певцов и актеров, то это частично можно объяснить тем, что им по роду профессиональных занятий приходится озвучивать в основном чужие тексты.

О своем творчестве, а также о творчестве коллег говорится: "Вот я как бы, ну, пою..." [В. Добрынин. ОРТ. 25.9.98]. "Посмотрите "Старые песни о главном"... Там как бы поют старые песни..." [Ю. Антонов. РТР. 25.9.98]. Певица на вопрос журналиста: "Все звезды (эстрады) берут сексуальностью, а вы?" – отвечает: "Я тоже как бы женщина" [А. Свиридова. Музобоз. ОРТ. 5.10.96; ср. обращенный в той же передаче вопрос к другому певцу: "Что для вас, ну, как бы для вас представляет секс?]". М. Леонидов рассказывает о проведении досуга: "Можно взять на конюшне как бы лошадь, инструктора – и кататься" [Блеф-клуб. СПб - 5 канал. 22.2.96]. Актриса Красноярского ТЮЗа делится впечатлением об особенностях концертов в интернате для детей с так называемым замедленным развитием: "У них ведь не как у обычных детей, глаза горят, поэтому как бы всегда приятно выступать перед ними" [Новости. Афонтово. 4.1.98]. Девушки из группы "Стрелки" на вопрос интервьюера, чем они отличаются от других женских эстрадных коллективов, отвечают по-разному: "Количеством!", "Мы как бы вообще отличаемся..." [До 16 и star. ОРТ. 27.11.98].

Но и режиссеры в спонтанных высказываниях также не обходятся без как бы, причем вне зависимости от тематики выступлений, включая попытки самоопределения, например: "Мы собрались, молодая как бы художественная интеллигенция..." [В. Хотиненко. Пока все дома. ОРТ. 15.11.98]. "Продюсеры как бы стояли насмерть" [А. Сурикова. Ren TV – 7 канал. 17.2.99]. "Мы же как бы скромные люди..." [Г. Волчек. РТР. 17.12.99]. Ср. воспоминания о своем творческом пути: "Не буду рассказывать о фильме, об актерах – это все как бы знают... Пьеса "Ирония судьбы" шла как бы в разных театрах страны..." [Э. Рязанов. Старая квартира. РТР. 20.11.98]; рассказы о произведениях коллег: "Картины Луи Малля подвергались как бы достаточно жесткому противодействию" [К. Шахназаров. ОРТ. 6.5.98]; предвыборные политические обещания: "Я как бы в жизни буду отстаивать интересы людей бюджетной сферы" [гл. режиссер Красноярского ТЮЗа. Афонтово. 19.11.97] и поиски путей к всеобщему процветанию: "Стоит как бы только освободить человека – и он будет вкалывать" [А. Михалков-Кончаловский. Персона. РТР. 29.11.98]. и т.п. "Каждый фильм (о "русском фашизме") сопровождается как бы обвинением..." [О. Вакуловский, режиссер. Четвертая власть. Ren TV – Прима ТВ. 29.11.98]. "Когда убивали Александра Второго, там никаких евреев не было. ...Когда революция – тоже как бы не было" [Ф. Искандер. ТВ-1. 14.12.94]. Ср. также высказывания актеров и других деятелей искусств: "Наверное, как бы не зря он (Л. Куравлев) играет из картины в картину..." [А. Абдулов. СПб - 5 канал. 8.10.96]. "Успех ("Свободного балета") в узком кругу..., он как бы был" [Солистка балета. Новости. ТВК. 16.12.98]. "Существующие программы школ (по рисованию) как бы не развивают воображение ученика" [В. Усольцев, художник. ИКС. КГТРК. 18.11.98]. "Это работы студентов или как бы студентов разных курсов, где как бы разные стили" [Утренний экспресс. РТР. 19.7.96] и мн. др. Неудивительно, что творцы прекрасного рассуждают и о добродетели (хотя и не всегда понятно, из канонов какой именно религии при этом исходят): "Милосердие – самое православное из православных чувств. Купец, как бы благодаря бога за то, что у него успешно идет бизнес, жертвовал на храм" [Интервью со скульптором. Доброе утро. ОРТ. 15.11.98].

Отдельно следует упомянуть об использовании как бы ведущими и участниками так называемых ток-шоу при обсуждении тематики, которая ранее считалась сугубо интимной, – теперь спрашивающие и отвечающие состязаются в откровенности, очевидно считая содержание вопросов и ответов заслуживающим публичного интереса; лишь изредка еще можно услышать кокетливо-жеманное: "Григория Распутина обвиняли как бы в разврате" [О. Тышлер. СПб - 5 канал. 14.7.96]. Прямота задаваемых ведущими вопросов отчасти смягчается с помощью как бы: "Если как бы быть откровенным, то как складывается ваша личная жизнь?" [М. Резник. Акулы пера. ТВ-6. 6.7.98]. "Что для вас, ну, как бы для вас представляет секс?" [Музобоз. ОРТ. 5.10.96]. "Когда вы рожали ребенка, это происходило как бы искренне?" [Ю. Меньшова. Я сама. ТВ-6. 9.12.98]. "Навряд ли я могу себя как бы посвятить материнству" [Л. Вайкуле. ОРТ. 9.12.97]. "На второго ребенка я не могу как бы решиться" [ТВК. 7.2.98]. "Один мой знакомый американский философ, все время как бы пользуясь презервативом..." [Мужской клуб. ТВ-6. 6.10.98].

Без как бы не обходится ни пропаганда гомосексуализма – через рекламу его приверженцев, ни популяризация достижений в области изменения пола, например: "Есть люди, которые открыто сказали: мы как бы геи" [беседа А. Гаспаряна с Б. Моисеевым. РТР. 26.8.98]. "Я в маске, потому что я транссексуал, ...как бы женщина, но операцию мне еще не сделали" [Человек в маске. НТВ. 16.11.96] и т.п.

Сотрудники средств массовой информации – от рядовых журналистов до руководителей телекомпаний включительно – охотно используют сочетание как бы в высказываниях на разные темы, например, о свободе самих СМИ: "О степени вреда рекламы (табачных изделий и алкогольных напитков) на телевидении можно будет судить, когда подрастут первые как бы независимые компании" [Э. Сагалаев. РТР. 26.5.95]. "Мы получили общественный как бы независимый канал" [С. Филатов. Останкино. 6.12.94]. "Большая часть редакций, телеканалов... – они как бы являются органами определенных лиц" [Новости. ТВК. 12.1.99] – или о полноте реализации свободы слова: "Теперь можно написать, как банки воруют. Раньше нам как бы даже и в голову не пришло этот механизм вскрыть" [В. Старков. ОРТ. 23.9.98] и др. Описания рабочих моментов также включают в себя сочетание как бы: "Я как бы своими глазами видела, как вы (Рохлин) чуть ли не обнимались с Лукашенко" [присутствовавший в студии Л. Рохлин тут же опроверг это заявление журналистки. – Акулы политпера. ТВ-6. 5.7.98 – повтор]. "Я выяснил, где находится поезд с радиоактивными отходами, и как бы не писал (статей)" [А. Тарасов. КГТРК, 18.11.98]. "До этого я его не знала, видела как бы в первый раз" [О. Корзинина, редактор газеты. Скандалы недели. ТВ-6. 29.11.98]; ср. отзывы об успехах коллег ("Замечательные фотографии как бы отличают ваш журнал от других" – ОРТ. 29.10.98) и рассказы о собственной карьере ("Жена меня спросила, чего я как бы по жизни хотел бы достичь" – И. Малашенко. Двойной портрет. РТР. 26.10.96).

В некоторых случаях сочетание как бы призвано, по-видимому, смягчить формулировку высказывания, придавая ему некую расплывчатость, извиняющую говорящего, вынужденного напоминать о неприятных лично ему или обществу людях и обстоятельствах, например: "Я подтягивала двоечника... В результате он теперь как бы крупный бандит, проезжает на своем "Мерседесе" и даже не смотрит на меня" [М. Арбатова. Я сама. ТВ-6. 15.11.98]. "Мы как бы не стали изменять традиции, заведенной еще в советское время" [выступление министра. Время. ОРТ 27.10.98] и т.п. Наряду с этим (и, возможно, в большинстве случаев), содержание монологов, имеющих в своем составе как бы, совершенно утрачивает смысловую четкость без какой-либо стилистической или семантической компенсации; их прагматика оказывается ущербной: "Я как бы был студентом МГУ" [АТВ. ОРТ. 31.5.96]. "Это как бы российская команда" [Г. Каспаров. Вести. РТР. 8.10.96]. "На протяжении восьмидесяти одного года органы внутренних дел как бы осуществляют порядок на улицах города" [Новости. Афонтово. 6.11.98] и т.п.

Сочетание как бы заполонило и речь подрастающего поколения. Так, на вопрос о достоинствах и недостатках 12-летнего школьного обучения московские ученики отвечают: "...Как бы дольше придется учиться", "Двенадцать лет – это как бы лучше" [В мире людей. ТВ-6. 9.2.99]. Юный (еще не совершеннолетний) супруг упрекает свою ровесницу жену в отсутствии у нее ответственности за их будущего ребенка и обещает: "Я ей это как бы передам"; здесь же школьница жалуется, что ее возлюбленный "как бы легко стал сходиться с другими девушками" [До 16 и старше. ОРТ. 10.2.99].

Расплывчатая, неуловимая семантика как бы, обычно придающего сообщению некую условность, моделирует и предположительность, незавершенность ("недоговоренность") высказывания, позволяет говорящему снять с себя ответственность за его содержание. Можно заметить, что во многих случаях сочетание как бы используется также и для связи слов в предложении, точнее говоря – для заполнения семантических пустот (или, напротив, псевдолакун), для маскировки паузы при обдумывании ответа на заданный вопрос. Сочетание как бы, зачастую употребляемое вследствие невысокой культуры устной речи адресанта – и, вероятно, его мышления, может выступать и как своеобразная риторическая фигура: когда адресант намекает (или имитирует намек) на какие-то хорошо известные и ему, и адресату обстоятельства. С помощью сочетания как бы производится эвфемизация высказывания, которая нередко не только не смягчает возможное неблагоприятное впечатление от излагаемой информации, но (иногда – и вместе с тем) и искажает ее.

Таким образом, можно согласиться с тезисом [4. С. 151-152] о функциональной нагруженности "мелких слов" (по крайней мере, относительно сочетания как бы), но с существенными оговорками. Во-первых, как бы – несомненно слово-паразит, поскольку затрудняет восприятие речи, а вовсе не облегчает его (если только не считать как бы сигналом, предупреждающим в ряде случаев о том, что следующая непосредственно за ним часть высказывания заслуживает особенно пристального внимания и осмысления, чтобы лучше выяснить подлинные интенции говорящего); о содержательной функции по результатам наших наблюдений см. выше. Кроме того, сегодня избыточное употребление как бы вряд ли удостоверяет высокообразованность речедеятеля: об этом свидетельствуют некоторые приведенные здесь иллюстрации; что касается их незначительного удельного веса среди общей массы, то объясняется он, скорее, тем, что набор выступающих в телепередачах довольно ограничен, и вряд ли только образовательным цензом. А если допустить, что в речи петербургского рабочего или красноярского несовершеннолетнего карманника частотность как бы повысилась под воздействием телевизионного сверхтекста, то это еще раз подчеркивает эффективность влияния телевидения на адресата. Однако глубинная, подлинная причина повседневного и повсеместного распространения как бы состоит в другом: оно как нельзя лучше отвечает назревшим за годы перестроек и реформ потребностям этносоциума в выражении адекватного представления об окружающей действительности. Сверхчастотное же употребление сочетания как бы, в свою очередь, еще более укрепляет носителей языка в мыслях о непрочности бытия, псевдореальности жизни.

По данным наблюдений над сверхтекстом "Литературной газеты" за 1994 г., сочетание как бы активно употребляется во всех представленных в газете жанрах: от информационных материалов до некрологов. Сравнительно редко оно отражает процесс поиска автором нужного слова или выступает как знак определенных ассоциаций; в большинстве же случаев приобретает функцию сигнала, указывающего, что автор текста осознаёт иллюзорность описываемой им реальной действительности, свидетельствующего об иногда вербально не выраженном конфликте человека с самим собою и/или с окружающими его людьми, с принятыми в обществе законами [3. С. 91].

Как видим, во многих отношениях результаты исследования телевизионной речи близки вышеприведенным, что демонстрирует активность сочетания как бы в текстах различных средств массовой информации (а число телезрителей наверняка многократно превосходит число читателей даже самой высокотиражной газеты, еще и поэтому эпидемический характер распространения как бы – явление прежде всего устной словесности), потому и заслуги телевидения в размывании семантики текста и не просто констатации призрачности, но и дальнейшей виртуализации реальной действительности более весомы. Функции сочетания как бы, судя по имеющемуся в нашем распоряжении иллюстративному материалу, весьма многообразны, хотя не всегда могут быть абсолютно точно дифференцированы и классифицированы: такова специфика как бы.

Тиражируясь и распространяясь телевидением, сочетание как бы исподволь оказывает в высшей степени негативное влияние на общественное сознание. Картина мира утрачивает четкие очертания, становятся зыбкими этические основы, расплываются рубрики шкалы духовных ценностей. Традиционные этносоциокультурные нормы сменяются эмпирически необязательными. Возникает образ фантомного бытия, виртуальной реальности.

С точки зрения социальной экологии, деградация жизненной среды человека – существа морального – порождает у него неуверенность в себе и обществе, в котором он живет; это способствует и деградации самой личности, и возникновению многих нежелательных явлений [1. С. 91-92, 125, 128]. Сомнения в неразрывной прочности межличностных связей, туманность перспектив этносоциума в период политического, экономического, культурного реформирования, относительность моральных норм выражаются в аномально высокой частотности сочетания как бы, выступающей и индикатором, и стимулятором этих процессов.


БИБЛИОГРАФИЯ

  1.  Маркович Дж. Социальная экология. М., 1991.
  2.  Рогожникова Р.П. Словарь эквивалентов слова. М., 1991.
  3.  Трофимова О.В. Сочетание как бы в сверхтексте "Литературной газеты" // Лексика, грамматика, текст в свете антропологической лингвистики. Екатеринбург, 1995. С. 91.
  4.  Шмелев А.Д. Слова-паразиты и их роль в построении дискурса // Русский язык в контексте современной культуры. Екатеринбург, 1998. С. 151-153.

ЭКСПАНСИЯ ЗАИМСТВОВАНИЙ

А по какому, собственно, слову, по какой логике сотворен мир? По слову греков? Англичан? Хопи? Единственно последовательно христианским ответом на этот вопрос будет ответ в духе лингвистической относительности: миров столько, сколько языков, и раз уж данная языковая общность существует, не входя в конфликты с закономерностями окружения и воспроизводя свои социальные институты в смене поколений, ей нет ни малейшего резона считать свой мир и логику этого мира в чем-то ущербными, уступающими мирам и логикам других языковых общностей в совершенстве.
М.К. Петров

Заимствование – явление, объективно выступающее одним из компонентов динамики языка. Термином "заимствование" обычно обозначают как элемент чужого языка (слово, морфему, синтаксическую конструкцию), так и процесс вхождения этого элемента в принимающий язык (язык-рецептор, реципиент, автохтонный язык). Наиболее активно заимствование происходит на уровне лексики, непосредственно связанном с отображением в языке внешнего и внутреннего мира человека. Обычно причинами заимствования оказываются необходимость обозначения реалий, доселе неизвестных носителям языка-реципиента, или замены исконного словосочетания одной лексемой – как следствие стремления к экономии языковых средств.

Иногда, впрочем, причины заимствований затруднительно определить – не в последнюю очередь, из-за переплетения и взаимовлияния разнообразных факторов, среди которых можно назвать и "языковую моду" – как "крайнее проявление вкуса" [11. С. 24-25]. Однако вряд ли какая-то мода возникает сама по себе – напротив, модные нововведения всячески поощряются заинтересованными лицами или группами.

В определенном смысле мода на употребление заимствованных слов подобна тяге к использованию иностранных языков в качестве средства общения в некоторых сферах употребления взамен родного (автохтонного) языка. Эта тенденция у разных народов и в разные исторические эпохи находила различные выражения, обусловленные в каждом случае конкретными причинами (в основном политического или конфессионального свойства), и известна с древнейших времен. Так, официальным языком Ассирийского государства с 8 в. до н.э. был арамейский; латинский функционировал на всей обширной территории Римской империи, став затем языком католической религии и языком науки во многих средневековых государствах Западной Европы; старославянский выступал как язык православной литургии у ряда славянских народов; языки бывших метрополий – главным образом английский и французский – и по сей день являются официальными и/или государственными в многочисленных суверенных странах Африки и Азии и т.д.

Одним из многих примеров, иллюстрирующих социальную обусловленность, элитарную принадлежность и идеологическую ориентацию употребления иностранного языка (или его лексико-фразеологических элементов, включая семантические кальки) взамен собственного в качестве основного средства общения, может служить щегольской жаргон, распространенный в светских кругах русского дворянского общества ХVIII века. Любопытно, что точно такая же гипертрофированная галломания в сочетании с полнейшим отсутствием патриотизма, а также аналогичные языковые пристрастия, воплощенные в галлизированном жаргоне, роднили русских петиметров с их английскими, немецкими, датскими, голландскими собратьями, тоже стремившимися оторваться от родной почвы [2]. Впоследствии тяга ко всему чужеземному не оставляла высшие слои российского общества. Она поддерживалась, например, иностранцами – наставниками и гувернерами юных дворян (ср. слова Чацкого: "Как с ранних пор привыкли верить мы, что нам без немцев нет спасенья!") и выражалась – в том числе – в знании и употреблении французского языка.

Конечно, для того, чтобы чужой язык обрел социальную значимость как средство повседневного общения, необходимы определенные предпосылки, выступающие в единстве. К ним принадлежит в известной степени и национальный нигилизм, находящий эксплицированное выражение, например, в словах персонажа Ф.М. Достоевского: "В двенадцатом году было на Россию великое нашествие императора Наполеона..., и хорошо, кабы нас тогда покорили эти самые французы: умная нация покорила бы весьма глупую -с и присоединила к себе".

Немалую роль при этом, несомненно, играет то, что речедеятель, владеющий хотя бы одним иностранным языком, расширяет свои коммуникативные и познавательные возможности и оказывается (с культурологической точки зрения) "посвященным", то есть приобщенным к иным (предположительно более высоким) культурным ценностям.

Стимулировать интерес к изучению иностранных языков может также стремление индивидуума обозначить одним из доступных способов принадлежность к элите общества, в той ситуации, когда господствующие слои используют в функции основного коммуникативного средства иностранный язык вместо родного, что оказывается заметной составляющей социального статуса высшей страты, а тем самым, в свою очередь, – и частью языковой политики (пусть даже официально не кодифицированной, имплицитной, но, тем не менее, весьма ощутимой).

С этим связаны также неизбежные затраты времени и материальных средств, что могут позволить себе далеко не все; предполагается и наличие определенных способностей для усвоения чужого языка, зачастую обладающего совершенно специфическими особенностями по сравнению с автохтонным.

Тенденция, приблизительно подобная упомянутым элитарно ориентированным устремлениям, проявляется при вхождении представителей разных слоев населения в более или менее замкнутые объединения, обладающие собственными довольно устойчивыми на синхронном уровне корпоративными жаргонами. Такие жаргоны тоже могут быть насыщены иноязычными заимствованиями в зависимости от представлений, например, части молодежи о "престижности" того или иного языка, что отчетливо наблюдается в молодежном или студенческом жаргоне [4; Сленг].

Истоки самой "престижности" конкретного иностранного языка как и иноязычных вкраплений-варваризмов, могут объясняться по-разному. Ранее небезосновательно говорилось об "облагороженности" "ученой" книжной лексики, сообразной престижу социальных структур [13. С. 45-46] (Ср. пример крайнего выражения такой оценки "ученых слов" – при незнании их семантики – у шолоховского деда Щукаря: "По-простому сказать – "милушка ты моя", а по-книжному выходит "апробация"); о иерархически высоком стилистическом значении иностранных заимствований – например, романо-германских в русском – как соотносимом с языком-источником и определяемом отношением к самому этому языку см. [25. С. 498]. По крайней мере, сегодня кажется более правильным исходить из представлений не о степени авторитетности языка-источника, сколько о престиже – подлинном или мнимом, поддерживаемом разнообразными пропагандистскими усилиями – страны, в которой он функционирует как основной и/или государственный; об уровне ее экономического развития, способности влиять на международные политические процессы и т.д.

Совершенно справедливо, что (так же, как и при изучении иностранного языка) для того, чтобы произошло заимствование, необходимо наличие определенного рода психологических предпосылок, настроя этносоциума, программирования его языкового сознания и восприятия. Готовность языкового коллектива к заимствованию, психологический настрой носителей языка – потенциального реципиента предлагают обозначать такими терминами, как аллолингвомания, аллолингвофилия, языковая лояльность, аллолингволояльность, т.е. терпимость к не своему в языке (аллолингвотолерантность), причем даже в том случае, когда в заимствовании нет острой необходимости; свое логическое завершение подобная языковая лояльность (точнее, может быть, даже гиперлояльность) находит в макаронизации языка и в других формах национально-языкового нигилизма [8. С. 178].

Справедливо также, что питательной средой для аллолингвофобии (традиционно обозначаемой термином "пуризм") "является достигнутый и устоявшийся уровень национального самосознания или же его рост либо всплески в связи с различными социально-политическими обстоятельствами" [8. С. 178]. Так, ранее отмечалось, что на протяжении почти всей второй половины ХVIII века, начиная с 1740-х годов, в России явно преобладала осторожность в прямом заимствовании иностранных слов: хотя иноязычная лексика в сравнительно небольших количествах проникала на страницы русских изданий, авторы и переводчики главное внимание уделяли калькированию. По оценке Ю.С. Сорокина, "это была пора героических попыток решительно раздвинуть семантические границы русского языка по возможности без привлечения новых слов иностранного происхождения" [21. С. 45]. Стóит вспомнить, что в итоге царствования Екатерины II "государственная территория почти достигла своих естественных границ как на юге, так и на западе" – были приобретены 11 из 50 губерний; население увеличилось почти на три четверти; сумма государственных доходов возросла более чем вчетверо [9. С. 162-163].

Ранее, во время правления Петра I, появление многочисленных и тематически разнообразных заимствований из иностранных языков и интенсивность их использования (доходившая до злоупотребления ими) вызваны были "стремлением отделить старые формы жизни и восприятия мира от новых, с новыми светскими формами просвещения, с новыми тенденциями в речевом употреблении сторонников и проводников петровских реформ" [21. С. 44]. Среди последних, как известно, было немало иностранцев, занимавших высокие, а иногда и ключевые посты в государственной иерархии; так, иностранцы назначались вице-президентами коллегий, их советниками и асессорами, а также секретарями коллежских канцелярий [9. С. 18, 154, 157]. Показательно также, что последний в России в предреволюционное время мощный массовый всплеск общественного неприятия заимствований, причем только из одного – немецкого – языка был связан с началом первой мировой войны. А.П. Баранников, усматривая здесь сходство с известными событиями 1812 года, когда во множестве появились рассуждения о вреде французского языка, отмечал, что патриотические чувства, возобладавшие над другими в самых разных социальных слоях, послужили причиной "изгнания из русского языка многих слов, заимствованных из немецкого и не успевших еще в достаточной мере обрусеть"; активно происходила также замена собственных имен немецких или хоть похожих на немецкие русскими; чаще всего это наблюдалось в названиях городов и фамилиях лиц [1. С. 74].

Очевидно, что процессы, имеющие своей целью укрепление позиций автохтонного языка и упрочение благополучия государства, в котором он функционирует как основное средство общения, взаимосвязаны и взаимно обусловлены. Столь же очевидно, что и "пуристические" феномены, и аллолингвофилия (языковая ксеномания [18. С. 31]) должны предваряться значительными пропагандистскими усилиями, направленными на подготовку общественного мнения, формирования соответствующих настроений в этносоциуме; на создание необходимого общекультурного фона, благоприятного для успешного выполнения задач в области языковой политики.

Для массового внедрения и развития аллолингвофилии (ксеномании), повышения толерантности к повседневному присутствию чужого языка или многочисленных его элементов в культурной среде, что необходимо для трансформаций ментальных стереотипов и моделей поведения носителей языка-реципиента, могут быть применены совокупности операций, направленных на выполнение двух основных задач: 1) гиперболизация достоинств чужого языка и 2) дискредитация автохтонного языка. Иногда обе задачи реализуются одновременно.

Например, О. Левинтон в сюжете молодежной телепрограммы "До 16 и старше" [Останкино. 8.7.93] сопровождает кадры, показывающие старшеклассников одной из школ г. Иваново на занятиях в кабинете иностранного языка, комментарием: "Ивановские ребята считают, что для политической карьеры необходимо бегло говорить хотя бы на одном иностранном языке, для начала – на официальном языке ООН, на английском"; ср.: "Объявлен конкурс студенческих работ в честь пятидесятилетия ООН. Что интересно [!], работы могут быть представлены и на русском языке" [Новости. Останкино. 3.11.94]. Таким образом, телеаудитория оказывается дезинформированной относительно статуса русского языка в современном мире и в крупнейших международных организациях. Русский принадлежит к так называемому клубу мировых языков – группе наиболее развитых международных языков, в совокупности обеспечивающих международное общение; роль мировых языков закреплена юридически в соответствии с признанием их "официальными" или "рабочими" языками международных организаций или конференций; официальными и рабочими языками ООН являются английский, арабский, испанский, китайский, русский, французский языки [15. С. 291]. Кстати, при разработке Устава ООН в 1945 году первым ее рабочим языком был назван именно русский: "победа над фашизмом ассоциировалась с ролью и значением русского народа как главной и решающей силы в разгроме гитлеризма" [3. С. 36]. Хотя сегодня этот исторический факт пытаются – и небезуспешно – предать забвению, но пока еще неизвестны какие-либо официальные документы, согласно которым русский язык был бы исключен из числа указанных международных официальных и рабочих. Правда, реальная оценка роли русского языка в современном мире в последние годы изменилась и явно снизилась настолько, что уже известны попытки некоторых дипломатов напоминать своим коллегам о его статусе. Например, представитель Российской Федерации в ООН был вынужден высказаться за расширение использования русского языка в работе этой организации. Его поддержал лишь представитель Республики Беларусь, который осудил обозначившуюся дискриминацию русского языка в ООН и, начав выступление по-английски, демонстративно продолжил его на русском [Новости. Останкино. 17.5.94]. Конечно, и такие действия вполне резонны и оправданны, однако они направлены на устранение следствий, а не причин стремительного падения авторитета русского языка не только за рубежами России, но и в ней самой. Кроме широко известных обстоятельств политического и экономического характера, распространены различные формы пропаганды превосходства английского языка над русским, в том числе и как средства международного общения.

Так, солидный советский академический журнал оповещал своих читателей, что, благодаря началу его издания с 1991 г. на английском языке, "авторы получили возможность обмениваться информацией со своими зарубежными коллегами на языке мирового научного сообщества" ["Вестник Академии наук СССР". 1991. № 8]. Специалист в области химии заявляет: "В науках, которые я представляю, главный язык – английский; теперь студенты это понимают" [П. Поляков. Открытая студия. КГТРК. 16.2.99]. Подобная информация подается на фоне экспансии английского языка, захватывающего все более широкие сферы общения.

Американская видеопродукция, преобладающая на российском телевидении, снабжается, как правило, закадровым синхронным переводом, и при этом звучащая с экрана русская речь (кстати говоря, зачастую изобилующая ошибками и еще чаще – стандартизованно-примитивная, насыщенная пейоративной и обсценной лексикой, за что, впрочем, ответственны прежде всего авторы оригинальных диалогов и поставщики этих творений) может производить на зрителя впечатление чего-то вторичного, чуть ли не искусственного, вспомогательного средства. Немалую лепту в укрепление престижа английского языка в сегодняшней России вносят постоянные трансляции видеоклипов и концертов в основном американских исполнителей (содержание и речевое оформление передач канала MTV заслуживает особого внимания). Более того: красноярский теледиктор, например, восторженно извещает, что российская рок-группа "Gorky Park" (ранее именовалась "Парк Горького") на гастролях в Красноярске [!] будет исполнять свои песни только на английском языке.

Мощная пропаганда необходимости изучения английского языка ведется в разных формах, включая как прямые, так и косвенные (имплицированные). К первым принадлежат рекламные объявления о различных курсах, программах, лингводидактических методиках, якобы позволяющих овладеть иностранным языком чуть ли не в считанные часы; проведение конкурсов, в том числе и всероссийского масштаба (при этом почти неизвестны примеры подобных мероприятий, посвященных русскому языку, – наподобие ежегодного французского общенационального чемпионата на лучшее знание орфографии родного языка) и т.п.. Интересно, что одна из красноярских фирм предлагает желающим "обучение английскому и [!] иностранным языкам". Вторые обычно выступают в качестве фона; например, мимоходом упоминается о "службе секьюрити (англ. security ) московской гостиницы, сотрудникам которой необходимо знание международного языка, английского, в частности" [Человек и закон. ОРТ. 14.10.94].

Не прояснен пока вопрос о возможных изменениях индивидуального и общественного сознания под влиянием фактически почти равноправного сосуществования кириллицы и латиницы, причем престижность последней хотя и не прямо, но постоянно подчеркивается (например, в лавинообразно распространяющихся сегодня рекламных текстах). Любопытно, что российские предприниматели довольно часто транслитерируют заимствованные из английского нетерминологические слова и словосочетания, обычно используемые как названия мелких торговых предприятий (вроде "Лайф", "Файер", "Фуд айленд" и под.) – ср. наблюдения Я.К. Грота над мещанской речью: "Полуграмотный класс любит без... надобности щеголять"[7. С. 21]. Возможно, такой прием призван реабилитировать "нецивилизованность" русского языка в глазах основной массы его носителей, смягчить их ощущение собственной неполноценности при попытках прочитать и осмыслить текст вывески, а заодно и склонить их к покупкам.

Уничижительным тоном по отношению к русскому языку (и русскому вообще) пропитан рекламный текст некоей фирмы: на фоне страниц соответствующих лингвистических словарей голос за кадром оповещает: "Так пишется страхование по-русски, а так [insurance] – по-английски. В основе русского слова – страх, в основе зарубежного – sur – уверенность" [Ren TV – 7 канал. 21.3.99]. Однако согласно [Сл. Даля] – лексикографическому изданию, отражающему семантику русской лексики примерно того периода, когда в России происходило становление этого рода предпринимательской деятельности, страхъ – не только ‘страсть, боязнь, робость, сильное опасение, тревожное состояние души от испуга, от грозящего или воображаемого бедствия’ (т.е. примерно то же значение, что и в современном русском языке; ср.: ‘состояние сильной тревоги, беспокойства, душевного смятения перед какой-л. опасностью, бедой и т.п.; боязнь’ [МАС2]), но также ‘сознание ответственности’. Здесь же: "Принять что на свой страх" – ‘на свой ответ, на свою голову’. "Отдать что на чей страх" – ‘на чью ответственность или ручательство’. "Страховать дом, имущество" – ‘отдавать кому на страх, на ответ, ручательство, т.е. платить посрочно соста за обеспечение целости чего, с ответом на условную сумму’. "Общество это не страхует движимости" – ‘не берет из платы на свой страх’, и т.п. Трудно сказать, знают ли об этих обстоятельствах истории термина создатели цитированного рекламного текста и руководители компании (между прочим, в том же видеосюжете обозначающей себя все-таки как "страховая группа").

Весьма симптоматичным следует считать то, что суждения о некоей "ущербности" русского языка по сравнению с английским появляются и в специальных изданиях. Так, например, значительное число заимствований, прежде всего в сфере научной лексики, предлагают объяснять большим удельным весом оценочной лексики в русском языке, а поэтому в нем – меньший процент производной лексики, что якобы затрудняет изучение русского языка, придает ему меньшую "поворотливость"; картина мира носителей русского языка будто бы весьма "заидеологизирована", в ней присутствуют "языковые монстры"; меньше, чем в английском, степень детализации, а вместе с тем и точности при описании реальности; в целом меньший, чем в английском, словарный запас [20]. Здесь же делается вывод о "заметном преимуществе английского языка перед русским"; из гипотетического исходного тезиса о том, что "настоящее высокоразвитых стран и наше будущее – это информационное общество" (и почти риторического, в контексте цитируемой публикации, вопроса: "в какой степени русский язык отвечает функции представления... знаний, и насколько успешно он может конкурировать с традиционным [?] в этом отношении английским"), уверенно заключается: "влияние (английского языка) на социальную и культурную жизнь общества будет все более значимым по мере перехода последнего из индустриального в информационное" [там же].

С лингвистической точки зрения возможны и совершенно иные толкования фактов, содержащихся в цитированной публикации (если также, конечно, считать, что статистические данные, приводимые упомянутым автором, абсолютно достоверны). "Большой удельный вес оценочной лексики" – это ведь и свидетельство относительной неразвитости рационалистического начала в русском менталитете: при всех ли обстоятельствах жизни этноса и отдельных его представителей надо считать это недостатком? Уместно вспомнить слова Л.Н. Толстого: "Если допустить, что жизнь человеческая может управляться разумом, – то уничтожится возможность жизни". "Меньший процент производной лексики" – показатель разнообразия элементов словарного состава, а следовательно, лучшего развития механизмов памяти и вариативности языкового сознания носителей русского языка. Совершенно очевидно, что "заидеологизированность" картины мира понимается цитируемым автором чрезвычайно ограниченно и прямолинейно, чуть ли не в духе "единственно верного учения" (между тем у самого слова идеология сегодня значительно расширены сочетаемость и семантика – см. соответствующий раздел нашей книги): идеология неотступно сопровождает человеческие макроколлективы на всем протяжении их истории, а популяризованные в начале "перестройки" велеречивые и безответственные декларации о возможности и даже насущной необходимости создания государства без идеологии давно уже сменились официальным манифестированием – столь же безответственным – "идеологии реформ" и признанием неотложной потребности в новой "национально-государственной идеологии". Сами примеры "заидеологизированности" весьма дискуссионны: "менеджер" в плане компетентности оценивается более позитивно, нежели "руководитель", "начальник", "управляющий" [20] – совершенно непонятно, кем и в какой ситуации дается такая оценка, так как ссылок на какие-либо исследования не приводится, если же это субъективное мнение автора, то вряд ли этично и профессионально грамотно подавать его как всеобщее и объективное. "Меньшая степень детализации" – это же и осознание ненужности атомарного дробления картины мира, склонность к целостному и гармоничному ее восприятию; кроме того, надо учитывать принципиальные различия в грамматическом устройстве русского и английского языков. Чрезвычайно странен приведенный пример того, что автор именует "языковыми монстрами" – словосочетание нетрудовые доходы: нужно быть в высшей степени наивным, чтобы считать, что доходы, особенно – в нынешней экономической ситуации, можно получить только в результате трудовых усилий; если же исходить из того, что понятие ‘труд’ универсально и включает в себя, например, воровство, мошенничество и банковскую аферу, то такая позиция давно и четко отражается в уголовном арго, где слово работа выступает в значении ‘преступление’ и соответствующей семантикой наделены и производные слова.

Наконец, по поводу "в целом меньшего (русского) словарного запаса" – в указанной публикации отсутствуют сведения об источниках этой интересной статистики. Поэтому стóит напомнить высказывание академика РАН О.Н. Трубачева: "Отечественная лексикография идет своим путем, не повторяя зарубежный опыт. В большинстве стран Западной Европы история и этимология слов, как, впрочем, и лексика народных говоров, бывают слиты воедино с лексикой современного литературного языка; у нас существует традиция трактовать все эти аспекты раздельно. Это я говорю единственно для того, чтобы нас морально не очень угнетала цифра 450 тысяч словарных статей Оксфордского словаря английского языка. В сумме всех своих разновидностей ... и русская лексикография наберет не меньше" [16] (о таких чертах английского языка, как разнобой в образовании форм множественного числа существительных, усложненность системы времен глагола, расхождение между написанием и произношением слов и др., см. в [27. Р. 109-128].

Приведем также справедливые и обоснованные суждения о том, что "адекватная семантическая характеристика языка (а тем более сравнение языков по степени их "семантического развития") вряд ли может быть дана только на основе существующих лексикографических данных", а также предположения о существовании по крайней мере двух принципиально возможных путей решения проблемы совершенствования или "прогресса" в развитии языка [14. С. 163-164]. Первый – когда "одни и те же или сходные явления и тенденции в разных языках будут оцениваться неодинаково в зависимости от их места и значимости в данной языковой системе на разных этапах ее развития. И в этом случае никакие сравнения между языками по степени их совершенства недопустимы". При другом взгляде, исходящем из установки о движении всех языков к совершенству в каком-то одном направлении, необходимо сформулировать принципиальное понимание того, что считать прогрессивным в языке – но тогда лингвисты должны "запастись терпением и сначала хорошо изучить историю всех существующих в мире языков, а затем перейти к анализу всех конкретных проявлений их поступательного развития", причем "нужно быть готовым и к тому, что эта задача, как говорят математики, не имеет решения, поскольку в ее условии окажется слишком много неизвестных"; "наконец, у этой проблемы есть определенный морально-этический аспект... Такие сопоставления могут привести к возникновению новой разновидности конфронтативной лингвистики, "конфронтативной" в самом прямом нелингвистическом смысле" [там же].

О том, что подобные опасения сегодня не вполне беспочвенны, можно судить, в частности, по настойчиво пропагандируемым в России трудам А. Вежбицка, которые, по-видимому, недостаточно тщательно анализируются отечественными лингвистами, а потому далеко не всегда обнаруживаются идеологизированность, политизированность и заданность тезисов и выводов польско-австралийской исследовательницы (немногие примеры полемики с ее нелингвистически тенденциозными работами, причем полемики, убедительно аргументированной, см. [23. С. 5-14; 17. С. 79-81]).

Таким образом, по крайней мере – при сегодняшнем уровне лингвистической науки и имеющемся объеме накопленного ею фактического материала, сама постановка вопроса о преимуществах или недостатках одного языка по сравнению с другими оказывается преждевременной и/или (что вероятнее) попросту некорректной. Такие попытки можно объяснить либо низкой профессиональной компетентностью, либо ангажированностью их инициаторов, хорошо ориентирующихся в конъюнктуре пропагандистского рынка. Поэтому нет сколько-нибудь серьезных оснований для выводов об отсталости или несовершенстве русского языка сопоставительно, например, с английским, так же, как нет причин сомневаться в способности русского языка удовлетворять коммуникативные, когнитивные, информационные или эстетические потребности его носителей. Бесспорно, что "искренние, глубочайшие ощущения внутреннего бытия своего человек может выразить только на родном языке" [5. С. 230]. Ср.: "Жалобы на "недостаточность" языка, если они не просто риторические, либо представляют собой косвенное признание беспомощности в области выражения, либо объясняются знанием других языков, предлагающих говорящему другие возможности" [10. С. 186].

В научной и научно-популярной лингвистической литературе последних лет описываются многие американо-английские заимствования, в том числе в текстах российских средств массовой информации. Поэтому приведем в рамках очерка лишь несколько культурологически показательных примеров.

Слово шоу-бизнес (англ. a show-business – business of entertaining the public [Hornby]), вошло в широкое употребление относительно недавно. Его лексическое значение в русском языке определялось так: ‘эстрадные выступления актера (актеров) как коммерческое предприятие, источник дохода их организаторов, антрепренеров’ [НСи3-70]. Иллюстрации к этой дефиниции показывают, что само явление оценивалось отрицательно и принадлежало чуждому образу жизни: "Устроителям "шоу-бизнеса" не важно, что сценическая жизнь того или иного кумира зачастую длится всего лишь несколько дней. Взамен они "штампуют" другого "идола", двух, трех..." [Журналист, 1974, 9]. "Завоевать сердца и, разумеется, кошельки западногерманских любителей модернистской музыки – такая задача была поставлена дельцами американского шоу-бизнеса перед шестью отборными "рок-ансамблями", направляемыми на гастроли в Западную Европу" [Сов. культура, 1975, 49]; "американский делец от шоу-бизнеса" [СК, 1973, 19].

Но лишь примерно за последнее десятилетие слово стало употребляться довольно активно, толчком к чему оказались изменения в организации досуга в Советском Союзе и затем – в России. Ослабление экзотичности слова шоу-бизнес сопровождалось, очевидно, расширением его семантики, соответствующим разрастанию индустрии зрелищ, постепенному и всё более заметному замещению культуры контркультурой, массовой культурой, т.е. изменению критериев оценки произведений искусства, при чем главную роль играют уже не духовно-эстетические достоинства того или иного творения, а его рентабельность, рыночная стоимость (ср.: "Если нет экономики в основе, гастроли не имеют права на жизнь" [В. Шульман, импресарио. Нью-Йорк, Нью-Йорк. ТВ-6. 17.02.99]). Таким образом в сферу шоу-бизнеса вовлекаются работники самых разных отраслей, обеспечивающих коммерческий успех воплощения творческих замыслов, именуемых теперь "проектами" (что, вероятно, с точки зрения говорящих, придает солидность планируемому акту и позволяет рассчитывать на прибыль, по крайней мере, бóльшую, чем ранее – от советских "творческих планов"). Ими могут быть и съемка кинофильма, и спортивное мероприятие; и в том, и в другом случае самым важным через призму СМИ оказываются суммы полученных участниками гонораров и доходов от демонстрации зрелища. В жанровом отношении также принципиально безразлично, показывают ли зрителям боевик или мелодраму, теннис или кик-бокс – всё диктуется размерами выручки от мероприятия. Слов шоу-бизнес позволяет кратко обозначить комплекс производства товаров и оказания услуг, призванных удовлетворять культурные потребности населения.

Коннотация слова шоу-бизнес в то же время существенно изменилась: сегодня это название составной (а может быть, и основной) части российской культурной жизни является стилистически и оценочно нейтральным. Ср. в словарях: шоу-бизнес – ‘сфера предпринимательской деятельности в современном искусстве, связанная с организацией развлекательных программ, шоу, концертов и др.’ [СИСВ]; шоу-бизнес – ‘коммерческая деятельность исполнителей и организаторов шоу’ [ТС-ХХ]. Хотя известны и весьма пренебрежительные – и самокритичные – отзывы о качестве достижений отечественных деятелей в этой области (например: "Русского шоу-бизнеса нет как такового – один плагиат". Лолита. Музобоз. ТВ-6. 13.7.98), но именно они оказывают всё усиливающееся влияние на формирование миропонимания и самосознания сограждан, особенно молодежи.

Одной из характерных черт лексики шоу-бизнеса выступает ее космополитизм, замешенный на заимствованиях из английского языка и нивелирующий национальную самобытность как авторов и исполнителей "проектов", так и потребителей их продукции.

Само слово шоу (англ. a show – ‘зрелище’, ‘спектакль’, ‘видимость’, ‘показ’...) [ТС-ХХ], несмотря на его распространенность и очевидную общеупотребительность (вроде: "... вывести казахстанский шоу-бизнес из безводной пустыни" [Вместе. ОРТ. 17.2.99], или: "Шоу порочной любви – самое порочное шоу московских транссексуалов" [ТВК. 17.2.99]) воспринимается не одинаково даже в артистической среде: "Я не люблю слова шоу, я люблю слово зрелище..., а на шоу у нас денег не хватает" [В. Левкин, солист группы "На-на". ИКС. КГТРК. 11.10.93]. Правда, довольно часто его используют в тавтологичных сочетаниях: "Шоу-показ новых моделей" [ОРТ. 27.10.98].

К самым распространенным жанрам телепередач относится ток-шоу: перевод этого слова на русский язык был бы, наверное, полезен (хотя бы для того, чтобы и телезрители, и участники таких программ могли правильно понять суть действа), но затруднителен: ‘разговорное представление’, ‘зрелище беседы’, ‘видимость разговора’, ‘болтовня напоказ’... – иначе говоря, имитация оживленного обсуждения проблем, являющихся актуальными или объявляемых таковыми. ("Мы вам чуть-чуть приврали, но ведь, может быть, вся наша жизнь – это театр или ток-шоу? [Акватория. Z. Ren-TV – 7 канал. 6.2.99]). Ср. в словарях: ток-шоу – ‘вид телевизионного шоу, в течение которого происходит обсуждение каких-либо проблем’ [СИСВ]. Правда, в культурно-просветительном потенциале этих передач иногда сомневаются (например, когда А. Любимов предложил С. Кириенко организовать на тему о политическом согласии "еженедельное, как сейчас модно говорить, ток-шоу", то экс-премьер возразил: "Смутно представляю себе возможность такого ток-шоу: проблема уж очень серьезная". Здесь и сейчас. ОРТ. 18.2.99]). Заимствования в них встречаются довольно часто, причем можно выделить относительно популярные, например: гэй (англ. сл. ‘гомосексуалист’): "Долгое время советской власти людям вдалбливали, что гэй – это... урод, которого надо лечить" [бисексуал, герой "Мужского клуба". ТВ-6. 11.8.98]; ср. в интервью с Борисом Моисеевым ведущего "Звуковой дорожки": "Есть люди, которые открыто сказали: мы как бы гэи" [А. Гаспарян. РТР. 26.8.98] или в рекламе: "Самое порочное шоу... 1000 киловатт энергейтики" [ТВК. 17.2.99]. и мн. др.

Конечно, многие лексические заимствования в высказываниях, так или иначе связанных с шоу-бизнесом, можно рассматривать как профессионализмы, хотя и имеющие эквиваленты в русском языке: "Кастинг – неотъемлемая часть работы кутюрье... Отбор красавиц" [Подиум д’арт. РТР. 5.6.98; англ. to cast – ‘распределять роли’]: "Чтобы промотировать свой новый альбом, группа..." [синхронный закадровый перевод. WTN – Афонтово. 4.12.98; ср.: "Главная цель их (проституток) собрания в Коста-Рике – не промоушен проституции: это разговор о профессиональных проблемах" [синхронный перевод. WTN – Афонтово. 9.10.97; англ. to promote – ‘способность поддерживать’, a promotion – ‘продвижение, поощрение’]. "Харрисон (уличенный в плагиате) уплатил какие-то демеджиз – возместил ущерб" [В. Матецкий. Музобоз. 13.9.98; англ. a damages – ‘убытки, компенсация за убытки’]. "Талант в комедии – он более эксклюзивен, чем в экшн" [К. Эрнст. ОРТ. 16.7.98; англ. exclusive –‘исключительный’; an action – ‘действие’].

Кстати, определение жанра произведения, даваемое обычно с помощью английских или американо-английских терминов (ср. упомянутое экшн), иногда оказывается дискуссионным – и не в последнюю очередь из-за гипотетической социокультурной роли предмета обсуждения. Кинорежиссер А. Митта, предваряя своим выступлением демонстрацию американского фильма "Улицы в огне" ("Streets of Fire"), показанного 29.11.97 под рубрикой "Коллекция ОРТ", комментировал жанровую природу этой киноленты так: "У нас слово триллер (ср. англ. to thrill – ‘вызывать или испытывать нервную дрожь, трепет’; a thrill – ‘глубокое волнение’, ‘нервная дрожь, трепет’; ср.: триллер – ‘книга или фильм, вызывающие у читателя, зрителя постоянно растущее чувство страха и напряжения’ [ТС-ХХ]) обычно употребляют в негативном смысле – это "не наш", "не советский" жанр; между тем, это серьезный, уважаемый и очень любимый зрителем жанр... Триллер на самом деле [!] – это сердечные капли от насилия, клапан для выпуска эмоций", – таким образом, рекомендуется считать, что подобные фильмы производят на зрителя исключительно благотворное воздействие. Однако в той же передаче другой кинодеятель, А. Плахов, заметил: "Это картина культовая [!] и во многих странах была запрещена, так как после просмотра в кинозалах зачастую вспыхивали потасовки". Ср.: "[Американский] фильм "Титаник" станет популярен и благодаря лав стори, которая разворачивается на фоне трагических событий" [ОРТ. 4.11.97; англ. a love – ‘любовь’, a story – ‘рассказ, история’], по-видимому, словосочетание лав стори окружено совсем иным культурным (более романтичным?) ореолом, нежели обыденная "любовная история".

По поводу обсуждения в Государственной Думе возможного сокращения объемов телетрансляции зарубежных сериалов, триллеров и эротических фильмов высказываются опасения, что такой шаг повлечет за собой тяжелые и невосполнимые потери культурных ценностей: "Придется нам проститься и с самыми знаменитыми блокбастерами" [Четвертая власть. Ren TV– 7 канал. 14.2.93. – англ. разг. block-buster ‘фугасная авиабомба крупного калибра’; тж. перен. – ‘произведение искусства, производящее сильное впечатление’, ср.: a hit – ‘удар’ ® ‘произведение, пользующееся успехом’].

В таком случае, вероятно, оживится кинопрокат и заполнятся лав-ситc [диванчики на двоих, расположенные на галерее зрительного зала – в московском кинотеатре "ХХI век – Стрела" они уже есть. – Перпендикулярное кино. РТР. 22.11.98]. Английское слово love, вполне естественно, обыгрывается постоянно, будь то в текстах эстрадных песен, авторам которых не хватает русского лексического запаса для объяснений в любви своих лирических героев (типа: "три твоих порочных I love you ...") или в филологических забавах телеведущих: "Если сложить инициалы Анжелики Варум и Леонида Агутина, то получится замечательное слово ЛАВ" [Афонтово. 28.10.98]. Англизированный молодежный жаргон, конечно, отражает эту тематику: "Для нас ‘подружка’ – подразумевается гёрлфрэнд" [англ. a girlfriend – ‘подруга’. ТВ-6. 19.10.98]. "Звонила своему фрэнду" [англ. a friend – ‘друг’. В. Лисовская. Башня. РТР. 15.2.99]; очевидно, поэтому подобные слова, как и некоторые другие, остаются без перевода [ср.: "Извините, офицер, этот парень – мой boyfriend " [перевод реплики из фильма "I wanna hold your hand". СТС. 18.12.98], или в детском мультфильме: "Только какие байсикловые клипсы? У нас нет никаких байсикловых клипсов" [англ. a bicycle – ‘велосипед’. РТР. 3.10.96].

Хотя российский шоу-бизнес еще, как считают, и не достиг нужных высот (например, "у нас есть привычное слово оперетта, а во всем мире [!] это называют мюзикл" [англ. a musical. Вести. РТР. 20.2.95], но многое уже сделано: "Есть имиджмейкеры, которые занимаются мэйк-апом, то есть как бы прическами и так далее" [англ. an imagemaker ~ ‘создатель (внешнего) образа’; a make-up – ‘грим’]; "Ресторану требуется стриптизерша" [объявление. ТВК. 4.10.98] и т.п.

Американо-английскими лексическими выражениями насыщены высказывания и политиков, и комментирующих их журналистов, например: "Дипломатами принят мессидж по Югославии" [англ. a message – ‘послание, письмо, сообщение’. Останкино. 4.11.94]. "У нас (нового молодежного движения) нет амбиций стать мэйнстримом" [англ. a mainstream – ‘главное направление’. Афонтово. 3.4.498]. "Нынешний чилдрен саммит пройдет с 4 по 8 мая" [англ. a children – ‘дети’; a summit – ‘встреча высших руководителей; напр., глав государств’. РТР. 10.5.98] и мн. др. Особенно любопытны случаи, когда говорящий сначала произносит заимствование, а затем переводит его, поясняет посредством соответствующего русского слова, например: "Лучший сделать буст, подъем для коммунистов и нацистов невозможно" [англ. a boost – ‘поддержка, помощь’. В. Лукин, председатель комитета Государственной Думы по международной политике – о политических последствиях американо-английской бомбардировки Ирака. Подробности. РТР. 17.12.98]. Понятно, что профессиональный дипломат, к тому же – бывший посол РФ в США, хорошо владеет английским языком, в том числе, естественно, и политической терминологией; но подобные оговорки позволяют предполагать наличие сильного постороннего влияния на мышление речедеятеля. Другой пример: "Давайте вернемся назад, step by step, как американцы говорят... " [хотя есть точный русский эквивалент этого выражения – "шаг за шагом"; речь в сюжете идет о приоритете в освоении космоса. – А. Стриженов. Доброе утро. ОРТ. 12.4.00]. Иногда заимствование можно расценить и как сигнал, указывающий на позицию говорящего: "У Приштины (в Югославии), которую (силы НАТО) бомбили нон-стоп" [англ. non-stop – ‘безостановочно’. – Вести. РТР. 8.4.99].

Не менее интересны высказывания, содержащие "обратный перевод", когда говорящий использует для уточнения своей позиции заимствованное слово (сопровождая им русскую кальку), которое является четко выраженным знаком иного национального менталитета. Так, один из ведущих специалистов российского министерства здравоохранения заявляет: "Нам надо принять этот вызов, этот челлендж, и дать ему (СПИДу) достойный отпор" [англ. a challenge – ‘вызов’. Медицина для тебя. Останкино. 5.11.94]; ср. название мероприятия, проведенного в Нижнем Новгороде осенью 1997 г., – "Телевызов", а также окрашенные с помощью того же инокультурного штампа сентенции на политические темы: "Это главный вызов, который есть в работе пресс-секретаря (почувствовать грань между намерением президента что-то выразить – и своим собственным)" [С. Ястржембский. Акулы политпера. ТВ-6. 24.8.98]. "Члены нового (демократическо-реформаторского движения) отвечают на вызов времени" [Вести. РТР. 27.11.98]. "Адекватное реагирование государств центральноазиатского региона на все вызовы времени" [Время. ОРТ. 9.4.99]; ср., впрочем, и указание на некую условность этой новации: "... Способность ООН ответить на так называемые вызовы нового тысячелетия" [Вести. РТР. 6.9.00].

Существительное лобби (англ. lobby) , а также производные от него лоббизм, лоббировать, лоббист, ранее обозначали явления, действия и лиц, которые, с точки зрения советской политической системы, оценивались безусловно негативно. Например: "лобби (лоббизм) (от англ. lobby – ‘кулуары’), система контор и агентов монополий при законодательных органах США, оказывающих давление на законодателей и чиновников" [Советский энциклопедический словарь. Изд. 2-е. М., 1983. С. 719]; "лобби, лоббизм (англ. lobby – ‘кулуары’) – ‘система контор и агентств крупных монополий при законодательных органах США, оказывающих в интересах этих монополий воздействие (вплоть до подкупа) на законодателей и государственных чиновников в пользу того или иного решения при принятии законов, размещения правительственных заказов и т.п.; лобби называются также агенты этих контор и агентств (иначе лоббисты)’ [СИС - 79].

В условиях же новой российской политической реальности такую деятельность стали объявлять не только допустимой и закономерной, но и желательной: "Еще недавно слово лобби звучало зловеще-негативно; на самом деле [!] это политическая деятельность, позволяющая различным группам влиять на принятие (органами власти) решений" [Вести. РТР. 12.2.95]. "В России термин лоббизм еще недавно считался достаточно ругательным и в советской идеологии означал продажность буржуазной власти... Но это – квинтэссенция всех отношений" [Время деловых людей. РТР. 1.4.96]. Слова этой группы начали употребляться довольно широко, причем стали служить для называния явлений вне собственно политической деятельности, например: "Может быть, это лоббизм, но пусть лучше она (дочь эстрадного исполнителя) выйдет на сцену и скажет: выступает Вячеслав Добрынин" [Доброе утро. ОРТ. 25.9.98]. Однако с течением времени, вероятно, обнаружилось, что лобби и лоббизм могут приносить не только пользу (во всяком случае, не всем, и, возможно, даже не государству в целом). Появляются иные оценки всё новых фактов лоббирования: "Не поддается (в России) лечению такое заболевание [!], как лоббизм" [Дорое утро. ОРТ. 27.1.99]. "Губернатор Красноярского края Александр Лебедь заявил, что в правительстве лоббируют решения (вредные для экономики края)... идет перетягивание на свою сторону министров отраслевыми лоббистами" [Вести. РТР. 24.2.99]. "Её (вице-премьера В. Матвиенко) стремления сводятся на нет лоббистскими усилиями соратников по кабинету, отвечающих за промышленный и аграрный сектор" [Н. Сванидзе. Зеркало. РТР. 14.3.99]. Ср. лексикографическую регистрацию этих слов как нейтральных, безоценочных: лобби – ‘представители тех или иных экономически сильных структур в парламенте, влияющие на принятие законодателями или правительством решений в пользу таких структур’ [ТС-ХХ]; лоббизм – ‘существование и деятельность лобби, давление лобби в парламенте’ [ТС-ХХ].

К числу активно популяризируемых сегодня заимствований принадлежит существительное холокост – англ. holocaust – 1) ‘целиком сжигаемая жертва, всесожжение’; 2) перен. ‘уничтожение, гибель’. Оно введено в употребление относительно недавно, ср. следующий диалог: "[О. Соколова, директор музея холокоста:] Я училась в школе, в институте – и ни разу не слышала слова холокост. В нашей стране слова холокост вовсе не существовало. [Комментатор:] И до сих пор в наших учебниках истории нет слова холокост" [Вести. 26.1.00]. Это досадное упущение усиленно стремятся исправить, причем слово холокост используется сугубо специализированно: "В синагоге на Поклонной горе открыт музей памяти жертв холокоста – жертв геноцида во время второй мировой войны" [Доброе утро. ОРТ. 30.9.98]. "Антиеврейские настроения – чисто российские... В газетах, которые на оккупированных гитлеровцами территориях издавали как бы [!] русские патриоты, везде рядом со словом "большевик" стояло слово "еврей"... Я занимаюсь холокостом – уничтожением евреев" [И. Альтман, участник II симпозиума "Уроки холокоста и современный мир". РТР. 4.5.97]; во время этой же передачи А. Гербер, представленная как президент научно-просветительского центра "Холокост", вскользь упомянула, что "погибли не только евреи – десятки и сотни тысяч другой национальности" (правда, по ранее известной статистике число жертв нацистского геноцида славянских народов измеряется миллионами). Ср.: "Всё более привычным становится слово холокост, а ведь славян было уничтожено почти в пять раз больше – 27 миллионов... Специального термина, обозначающего уничтожение славянских народов, пока не придумано" [Катастрофы недели. ТВ-6. 8.5.00]. Впрочем, не только гитлеровцы повинны в геноциде: по мнению священника методистской церкви Я. Кротова, Россия еще далека от покаяния за то, что "в ГУЛАГе, кроме тысяч русских, уничтожены тысячи евреев... Во всем мире эту трагедию называют холокост" [Новости. ТВ-6. 2.5.00].

Большой популярностью в разнотемных текстах телевидения пользуется слово мониторинг: "На Камчатке уже действует центр мониторинга вулканической и сейсмической деятельности" [Новости. Останкино. 12.3.95]. "Россия согласна участвовать в натовском мониторинге Косова" [Вести. РТР. 9.12.98]. "В Москву прибудет делегация Международного валютного фонда для мониторинга состояния российской экономики" [Доброе утро. ОРТ. 2.9.98]. "Вернуть комиссию (ООН) в Ирак и возобновить мониторинг того, что осталось (после американо-английских бомбардировок)" [Время. ОРТ. 21.12.98] и мн. др. Лишь изредка семантика этого слова объясняется, хотя и довольно косноязычно: "... Мониторинг прав человека, то есть отслеживание ситуации с правами человека с целью ее исправления" [Доброе утро. ОРТ. 11.12.98]. Ср. в словаре: мониторинг – 1) ‘наблюдение, оценка и прогноз состояния окружающей среды для изучения изменений в связи с хозяйственной деятельностью человека’; 2) публ. ‘постоянное наблюдение за каким-л. процессом с целью изучения его динамики и сравнения с ожидаемыми результатами или первоначальными предположениями’ [ТС-ХХ].

Экзотическое еще недавно сочетание паблик рилейшнз (англ. public relations – ‘общественные отношения, связи’; ‘отношения, связи с общественностью’) употреблялось обычно при описании иностранных ("цивилизованных") реалий либо при констатации очередного показателя российской отсталости: "Не готовят у нас пока специалистов во многих областях: экология, социальное обеспечение, паблик рилейшнз" [РТР. 8.10.94]. С течением времени, однако, этот недостаток удалось всё же преодолеть – настолько, что в определенных кругах стали использовать английскую аббревиатуру: "Если кто-нибудь имел дело с ПиАр’ом..." [англ. PR-А. Борщевский. ОРТ. 14.12.97]. Ср. появившуюся затем расшифровку сокращения, а также объяснение функций специалистов, играющих весьма важную роль в формировании массового сознания и манипуляций им: "ПиАр – звучит, как ребус... ПиАР – это общественные связи, это решение общественных проблем и управление кризисными ситуациями" [Доброе утро. ОРТ. 13.1.99].

Интересный материал для размышлений дают рекламные тексты, содержащие транслитерированное английское сочетание second hand – ‘подержанный, поношенный’ (об одежде, обуви и т.п.): "[Красноярский магазин] "Российский текстиль" – это "Секонд хэнд" из Голландии. Оптовые поставки, высокое [!] качество" [Афонтово. 21.9.97]. "Second hand – наш ассортимент и качество вас приятно удивят" [КГТРК. 17.11.97].

Существительное секьюрити (англ. security – ‘безопасность, охрана’) особенно часто звучит в передачах криминальной тематики: "... Служба секьюрити московской гостиницы, сотрудникам которой необходимо знание международного языка, английского, в частности" [Человек и закон. Останкино. 14.10.94]. "Порядок в ночных клубах поддерживают сотрудники частных охранных фирм, поэтому изгнать наркодельцов правоохранительные органы могут только при тесном сотрудничестве с секьюрити" [Дежурная часть. РТР. 29.7.98]. "Один из грабителей выстрелил в голову тридцатилетнему секьюрити" [Дежурная часть. РТР. 19.1.99]. "Во многих странах чуть ли не каждый шаг коллекционера охраняется профессиональными секьюрити" [там же]. Именование секьюрити, с одной стороны, противопоставляет сотрудников охранных агентств служащим аналогичных государственных органов, с другой – сближает , пусть номинально, с представителями подобных американских официальных ведомств, например: "Американские службы секьюрити (охрана посольств) начеку не только в Исламабаде" [Новости. ОРТ. 24.9.98] (впрочем, некоторые российские же службы тоже могут почувствовать себя близкими к цивилизованным зарубежным коллегам за счет демонстрируемых в телерепортажах крупным планом нарукавных нашивок "special team").

Уже стали привычными в телеречи лексические атрибуты новых экономических моделей перераспределения собственности – слова рэкет и рэкетир (англ. a racket – ‘вымогательство’, a racketeer – ‘вымогатель’, ранее обычно подаваемые лексикографами как экзотические американизмы (ср.: рэкет – ‘в США – шантаж, вымогательство, запугивание, применяемые бандами гангстеров’ [СИС] – рэкет – ‘вымогательство (направленное преимущественно на предпринимателей) с причинением угроз и насилия’ [ТС-ХХ]), киллер (англ. a killer – ‘убийца’), употребляемое главным образом как эквивалент сочетания ‘наемный убийца’; например: "[Судья:] Еще не было случая, чтобы киллер отказался от покушения. [Журналист:] На киллера дело заведено не было" [Новости. ТВК. 9.10.98]. Интересно, что последнее уже включилось в словообразовательные процессы; ср. в рекламе лекарства: "киллерные клетки".

В словообразовании (в основном – путем словосложения) участвует и первый элемент слова тинэйджер (ср. названия телепрограмм "Стар-тин", где первое также от англ. a star – ‘звезда’; "Тин-тоник" и проч.) – из англ. teenager – в котором teen – аффикс числительных от 13 до 19 (thirteen – nineteen, an age – ‘возраст’; при условии калькирования получилось бы что-то вроде *надцатилетник). Тинэйджерами в телепередачах именуют сегодняшних молодых людей (ср. явный анахронизм во второй части следующего высказывания: "Сегодняшним тинэйджерам ничего не скажет (это) имя... А тинэйджерам 70-х [!] оно скажет о многом" [Человек и закон. ОРТ. 3.3.99]) – предпочитая его русским подросток или юноша, имеющим совершенно прозрачную для всей телеаудитории внутреннюю форму. Это долженствует, по-видимому, подчеркнуть отрыв нынешнего российского юношества от всех прочих (в том числе – и ныне здравствующих) генераций, разграничивая и противопоставляя их друг другу и нарушая тем самым одно из важнейших условий нормального существования этноса – преемственность поколений.

Лингвокультурная обособленность генераций, проявляющаяся в той или иной степени, конечно, принципиально не нова; но в основе своей давно известное не только на примере русского языка расслоение на "отцов" и "детей" (которое воплощается, в том числе, в отношении к лексическим заимствованиям) приобретает теперь несколько иную окрашенность, чем прежде. Американизмы либо производные от них сленгизмы – неотъемлемый компонент молодежной культуры (или суб-, контркультуры), входивший в речевое употребление многих советских молодых людей на протяжении примерно полувека "холодной войны". В течение этого периода в молодежном сознании несомненно срабатывал эффект "запретного плода": наличие официальных идеологических барьеров способно было лишь усилить притягательность феноменов чужой культуры, проникавших сквозь государственные границы через непосредственные контакты с иностранцами, а еще чаще, наверное, – через тексты песен популярных эстрадных исполнителей. Использование этих слов влияло на стандарты межличностного общения и социального поведения, выступая в качестве их необходимой составляющей. Факты такого словоупотребления накапливались, оставаясь всё же периферийными для более или менее нормативного узуса.

Однако затем – особенно в "переходный период" – с помощью наплыва заимствований в массовое сознание носителей русского языка широко вводятся представления о ценностях, якобы заведомо принадлежащих культуре более высокого уровня, нежели отечественная. Этому способствует также невозможное прежде обилие в основном американской музыкальной, кинематографической, литературной продукции. Интенсивное иноязычное (инокультурное) влияние – и следствие, и катализатор инициатив и мероприятий по включению страны в "мировое сообщество" в ранге "цивилизованного государства". В немалой степени с этим связана пропаганда изучения английского языка, причем, как об этом можно судить даже на примере школьных учебников, именно в его американском варианте.

Весьма показательным с лингвокультурологической точки зрения является заимствование слов, принадлежащих не только к знаменательным частям речи (как, например, существительные и глаголы), но и к такому лексико-грамматическому классу, как междометие. Частеречная характеристика междометия в языкознании не является общепринятой, вероятно, в силу его ярко выраженной грамматической и семантической специфики: ни к знаменательным, ни к служебным не относят эти слова, служащие для нерасчлененного выражения эмоциональных и эмоционально-волевых реакций на окружающую действительность [12. С. 290]. Среди русских междометий есть ранее заимствованные из других языков; к ним причисляют, например, пришедшие из французского мерси, ату [6. С. 425] или из тюркских – караул, айда [25. С. 261; 26] или некоторые другие. Те же авторы (вслед за В.В. Виноградовым) отмечают национально-культурную специфику междометий: "междометия являются средством намеренной передачи эмоций и составляют принадлежность определенного языка. Каждый язык располагает своим составом общепринятых междометий" [6. С. 424]; "... за каждым междометием в данном языковом коллективе закреплен строго определенный смысл. Каждое междометие имеет свое лексическое значение, выражает определенное чувство или волеизъявление" [26. С. 257]. Ср. рассказ об американке, переселившейся в Италию и всеми силами старающейся принять "облик европейской женщины"; не только выучившись в совершенстве говорить по-итальянски, она "даже вскрикивала по-итальянски, когда зубной врач задевал ей бормашиной нерв, произнося "ай-ий" вместо односложного американского "ауч" [Дж. Чивер. Женщина без родины].

Слово wow (wau), первоначально – американское сленговое ‘нечто из ряда вон выходящее’, или (также сленговое) ‘огромный успех’, перешло затем в английском в разряд междометий для выражения удивления, восхищения, восторга и т.д. В этом качестве оно является теперь непременной принадлежностью речи ведущих и участников детских, молодежных, музыкальных и других развлекательных телепрограмм, например: "Многие захотели бы поменяться местами с нашей героиней... и сказать: "Вау! У меня теперь всё классно!" [Я сама. ТВ-6. 9.12.98]. По-видимому, междометие вау стало общеизвестным и заметно потеснило в широком употреблении русские ого, ох и т.п. Об этом говорит и то, что при дублировании зарубежной кинопродукции "wow !" остается без синхронного перевода (например, в фильме "Коломбо" – [ОРТ. 7.2.99].

Подобные неполнозначные слова уже органически вросли в дискурс многих телеведущих, причем не только собственно российских (ср. реплику армянской журналистки: "О’кей, ноу проблем – говори!" [Вместе. ОРТ. 17.2.99]). Иногда использование таких иноязычных вкраплений полусерьезно аргументируется говорящими, подаваясь как элемент некоей языковой игры, хотя эти случаи можно рассматривать также и как некие пробные шары, предназначенные для зондирования и выявления вероятной реакции телеаудитории. Например, в диалоге Ю. Гусмана и М. Ганапольского: "Йес! – "А почему "йес"?" – "Звучит красивéе" [Beau monde. Останкино. 15.3.93].

Комментарии по поводу причин употребления некоторых слов, выдаваемые в эфир журналистами, пытающимися мотивировать факты собственной речи, зачастую вообще не выдерживают никакой критики. Например: "на английском языке название православной церкви звучит [!] как ортодоксальный" [Белецкий, ж. Огонек. Пресс-экспресс. ОРТ. 17.9.97]. Конечно, слово orthodox – англ. ‘православный’, также заимствованное из греч., произносится далеко не так, как русское (и тоже греческого происхождения) слово ортодоксальный. Но главное не в этом: ортодоксальный в русском языке обладает собственной семантикой (‘последовательный, неуклонно придерживающийся основ какого-л. учения, мировоззрения’ [МАС2]); поэтому orthodox и ортодоксальный – далеко не адекватные эквиваленты.

Говоря о заимствованиях, надо учитывать, что "научная терминология как продолжение народной тоже поневоле наделена метафоричностью" [24. С. 43]. И процессы, и результаты освоения иноязычных слов значимы с культурологической и социально-психологической точек зрения как иллюстрации постоянной актуальности фундаментальной оппозиции ‘свой’/‘чужой’ (в иных формулировках также: ‘сакральный’/‘профанный’, ‘священный’/‘мирской’, ‘внутренний’/‘внешний’ и др.). Что представляют собой лексическое "заимствование" и лексическое "освоение" в таком аспекте?

С одной стороны, это переход иноязычного слова и культурной информации, заключенной в нем, через некий сакральный рубеж (от ‘чужого’ – к ‘своему’), что детерминирует, как правило, некоторую трансформацию языковой картины мира путем введения новых элементов, изменения ее фрагментов через иное их расцвечивание посредством коннотации, а потому во многих случаях способно обогащать представления носителей языка об окружающей действительности (ср. также: "Глубочайшей сущностью этнических (будь то этнопсихических, этнокультурных или этнолингвистических) противопоставлений является сама граница... Пересечение всякой грани, разделяющей людей, ... сознается как акт сакральный" [19. С. 12]). Небезынтересно также, что складывающаяся (а возможно, уже сложившаяся) ситуация позволяет говорить о некотором нарушении извечного соотношения компонентов универсальной оппозиции в разных ее модификациях: за счет интенсивной пропаганды якобы бесспорных достоинств и высочайших культурообразующих потенций чужого языка (в данном случае – английского в его американском варианте) – и равнодушного, если не сказать – пренебрежительного отношения к состоянию и возможностям родного (русского) языка. Иначе говоря, колеблется баланс пропорции ‘свой’/‘чужой’ – ‘внутренний’/‘внешний’ – ‘сакральный’/‘профанный’ – ‘хороший’/‘плохой’.

С другой стороны, объем знаний, удерживаемых памятью индивидуума, не беспределен, а следовательно, в мировосприятии и самосознании носителей принимающего языка почти неминуемы замещения компонентов, в том числе – концептуально важных.

Оказывается, что освоение чужого (заимствования) одновременно может стать отчуждением своего (исконного). Если вновь обратиться к собственно лингвистическому аспекту проблемы, то целесообразно упомянуть о еще одной лакуне в терминологии: "Можно представить себе языковую экспансию, языковое миссионерство, но как обозначить то, что получается с другими (т.е. принимающими, реципиентами – А.В.) языками в результате этого? [18. С. 31]. По-видимому, с учетом уже имеющихся и еще продолжающих складываться российских реалий вероятно было бы использовать варианты дефиниций вроде *лингвистическая мутация, *языковая трансформация, *лингвистическая (лингвокультурная) колонизация (интервенция), соответственно – *язык-мутант, *язык-гибрид, *язык-сателлит и т.п. Некоторую парадоксальность существующей ситуации можно усмотреть в том, что усиление влияния и всяческое возвышение значимости английского (или, точнее, наверное, американо-английского) языка, макаронизацию русской речи трудно было бы вполне точно назвать внешним воздействием: оно ведется формально изнутри, то есть российскими (и не в последнюю очередь – государственными) телевизионными компаниями. Именно усилия этих ЭСМИ способствует и созданию ореола привлекательности феноменов иной культуры, не традиционной и вряд ли полностью приемлемой для носителей русского языка, и их быстрому внедрению в общественное сознание.

При рассмотрении этих явлений в социально-психологическом плане уместно использовать понятие "социализация", обобщенное, синтетическое определение которого формулируют как "процесс превращения индивида в члена данной культурно-исторической общности путем присвоения им культуры общества" [22. С. 39]. Пока остаются дискуссионными вопросы о том, что представляет собой культурно-историческая общность, населяющая сегодня Россию, каковы ее основные ментальные черты и насколько можно считать завершенным ее формирование; может быть, следует также предположить вероятность социализации массы индивидов в совершенно иную общность, не обязательно ориентированную на ценность какой-то одной, конкретной национальной культуры, и ее сравнительно скорую космополитизацию.

Тем не менее, допустимо говорить о том, что под влиянием иноязычных и чужекультурных новаций происходит аксиологическая реполяризация менталитета, уже миновавшая стадию демонстративной и декларативной деполяризации. Речь идет о синхронной языковой и социокультурной экспансии. С помощью заимствований последнего времени, как и других слов-мифогенов, осуществляются манипуляции индивидуальным и общественным сознанием.

БИБЛИОГРАФИЯ

  1.  Баранников А. Из наблюдений над развитием русского языка в последние годы // Уч. зап. Самарского университета. Вып. 2. 1919. С. 64-80.
  2.  Биржакова Е.Э. Щеголи и щегольской жаргон в русской комедии ХVIII века // Язык русских писателей ХVIII века. Л., 1981. С. 96-129.
  3.  Блохина Н.Г. Русский язык и современное общество // Язык и социум. Ч. I. Минск, 1998. С. 36-37.
  4.  Борисова-Лукашанец Е.Г. О лексике современного молодежного жаргона (Англоязычные заимствования в студенческом сленге 60-70-х годов) // Литературная норма в лексике и фразеологии. М., 1983. С. 104-119.
  5.  Буслаев Ф.И. О преподавании отечественного языка. Л., 1941.
  6.  Гвоздев А.Н. Современный русский язык. Ч. I. М., 1973. С. 425.
  7.  Грот Я.К. Филологические разыскания. СПб., 1873 / цит. по: Земская Е.А. Из истории русской литературной лексики ХIХ века (К изучению научного наследия Я.К. Грота) // Материалы и исследования по истории русского литературного языка. Т. IV. М., 1957. С. 5-64.
  8.  Задорожный М.И. Языковая лояльность и ее истоки: Л.В. Щерба и У. Вайнрайх о мотивах лексического заимствования // Социолингвистические проблемы в разных регионах мира. М., 1996. С. 178-182.
  9.  Ключевский В.О. Курс русской истории. Чч. IV, V. М., 1989.
  10.  Косериу Э. Синхрония, диахрония и история // Новое в лингвистике. Вып. III. М., 1963. С. 143-343.
  11.  Костомаров В.Г. Языковой вкус эпохи. М., 1994.
  12.  Кручинина И.Н. Междометия / Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990. С. 290-291.
  13.  Крысин Л.П. Языковое заимствование как проблема диахронической социолингвистики // Диахроническая социолингвистика. М., 1993. С. 131-151.
  14.  Кузнецов А.М. Объективные знания об окружающем мире и их отражение в лексике и лексикографии // Слово в грамматике и словаре. М., 1984. С. 159-164.
  15.  Кузнецов С.Н. Международные языки // Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990. С. 291.
  16.  Меняющийся мир и вечные слова // Литературная газета. 1987. № 10. С. 6.
  17.  Одинцова М.П. Критическая реплика по поводу попытки А. Вежбицкой построить этнопсихологический портрет русского человека по данным русского языка // Язык. Человек. Картина мира. Лингвоантропологические и философские очерки (на материале русского языка). Ч. 1. Омск, 2000. С. 79-81.
  18.  Панькин В.М., Филиппов А.В. Вместо Введения к "Контактологическому словарю" // Современные проблемы лексикографии. Харьков, 1992. С. 30-33.
  19.  Поршнев Б.Ф. Противопоставление как компонент этнического самосознания. М., 1973.
  20.  Сидоров С.И. Русский язык в информационном обществе // Язык и культура. Ч. I. Киев, 1993. С. 131-132.
  21.  Сорокин Ю.С. Развитие словарного состава русского литературного языка (30-е – 90-е годы ХIХ века). М., 1965.
  22.  Тарасов Е.Ф. Социально-психолингвистические аспекты этнопсихолингвистики // Национально-культурная специфика речевого поведения. М., 1977. С. 38-54.
  23.  Тарланов З.К. Становление типологии русского предложения в ее отношении к этнофилософии. Петрозаводск, 1999.
  24.  Трубачев О.Н. / О состоянии русского языка // Русская речь. 1992. № 5. С. 43-44.
  25.  Успенский Б.А. Семиотические проблемы стиля в лингвистическом освещении // Труды по знаковым системам. Вып. IV. Тарту. 1969. С. 487-499.
  26.  Шанский Н.М., Тихонов А.Н. Современный русский язык. Ч. II. М., 1981.
  27.  Lederer R. Crazy English. The ultimate joy ride through our language. First Pocket Books – Sept 1990].

ЛЕКСИКОГРАФИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

  •  МАС2 – Словарь русского языка. Т. 1-4. Изд. 2-е. М., 1981-1984.
  •  НСиЗ – Новые слова и значения. Словарь-справочник по материалам прессы и литературы 70-х годов. М., 1984.
  •  СИС-79 –Словарь иностранных слов. 7-е изд., перераб. М., 1979.
  •  СИСВ –Словарь иностранных слов и выражений. М., 1997.
  •  Сл. Даля –Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. I-IV. 2-е изд. М., 1955.
  •  Сленг – Рожанский Ф.И. Сленг хиппи. Материалы к словарю. СПб. – Париж. 1992.
  •  ТС-ХХ – Толковый словарь русского языка конца ХХ века. Языковые изменения. СПб., 1998.
  •  Hornby – Hornby A.S. Oxford student's dictionary of current English. M., 1984.

 

 

Кто и как может контролировать ситуацию?

Совет на завтра Водолеям:
контролируйте ситуацию
(Гороскоп. КГТРК. 27.2.99)

Среди штампов, играющих заметную роль в процессе мифологизации окружающей действительности, к числу наиболее активных в телевизионном дискурсе принадлежат ситуация под контролем, взять (брать) ситуацию под (чей-л) контроль, контролировать ситуацию, выйти из-под контроля и подобные.

В соответствии с семантическими оттенками, возникающими у сочетания контролировать ситуацию и подобных ему, в зависимости от контекстуального окружения, можно (конечно, довольно условно) сгруппировать наиболее типичные случаи его употребления.

К первой группе относятся высказывания, содержащие информацию о попытке действия, направленного на преодоление какого-либо негативного явления (стихийного бедствия, социального потрясения и т.п.). Так, о мерах китайских властей по ликвидации последствий наводнения, возникшего из-за прорыва дамбы, сообщается: "Ситуация на Янцзы все более выходит из-под контроля, хотя борьба со стихией не прекращается" [Новости. ОРТ. 8.8.98]. Жители одного из боливийских городов после разрушительного землетрясения громят уцелевшие магазины, а "властям пока не удалось взять ситуацию под контроль" – хотя в город направлены войска [Новости. ОРТ. 30.1.99]. В России, "как сказал вице-премьер Ю. Маслюков, всё должно быть под контролем" [Вести. РТР. 4.3.99], – ср. констатацию министра финансов того же правительства М. Задорнова: "Ситуацию под контролем удержать удалось... Ситуация макроэкономическая под контролем" [Вести. РТР. 12.3.99]. "Сотрудники МЧС считают, что им удастся удержать ситуацию под контролем" [о паводке в Новосибирской области – Время. ОРТ. 20.4.99]. "Всё там под контролем, МЧС ситуацию полностью контролирует" [вице-премьер М. Касьянов – о том, что более пятисот рыбаков на Ладожском озере унесло ветром на льдине, причем есть человеческие жертвы. – Новости. ОРТ. 28.2.00].

Другая группа может включить в себя прогнозы результатов потенциального контроля либо его отсутствия: "Ситуация в стране может стать неподконтрольной" [Вести. РТР. 15.7.98]. "В былые времена (при резком росте курса доллара) виновных бы уволили, а президент взял бы ситуацию под личный контроль" [Новости. ТВ-6. 12.1.99]. "Чтобы избежать подобного (рэкета), надо обращаться в милицию, не дожидаясь, пока ситуация выйдет из-под контроля" [Дежурная часть. РТР. 27.5.99]. Впрочем, даже при наличии контроля предположения о возможных его результатах трудно назвать оптимистическими: "По словам министра (внутренних дел), ситуация на Северном Кавказе взята под контроль. Однако ни один из субъектов региона не застрахован от возникновения очага напряженности, нарушения стабильности" [Время. ОРТ. 4.7.98]. "Ситуацию (после финансового кризиса) может взять под контроль, и то без каких-либо гарантий, только какой-то тяжеловес" [А. Лебедь. Новости. ОРТ. 24.8.98]. "Глава (украинского) Центрального банка, хотя и говорит, что ситуация под контролем, прогнозировать развитие событий не берется" [Вести. РТР. 31.8.98]. "Если в России ситуация выйдет из-под контроля, то в Китае это обязательно аукнется" [Новости. ОРТ. 25.2.99] и др. Ср. явно запоздалые констатации: "Гарантировать заправку каждому мы не можем. Ситуация вышла из-под контроля местного самоуправления" [7х7. 7 канал. 13.6.99]. "Теперь [!] распространение наркотических веществ среди молодежи (в Красноярске) приобрело характер эпидемии и вышло из-под контроля" [Вестник "Союза дела и порядка". Афонтово. 26.6.99].

О возможности употребления контроля говорится и накануне событий, в значительной степени предсказуемых; например, по поводу слухов о возможной девальвации рубля: "Центробанк уверяет, что ситуация под контролем" [Новости. ТВ-6. 9.7.98] или при позднейшей оценке происшедшего: "По словам Хасбулатова, он и его сторонники в сентябре-октябре 1993 г. контролировали ситуацию, оружие припасали только в психологических целях" [Парламентский вестник. РТР. 6.9.98]. Ср. аналогичные по смыслу формулировки: "Коммерческие банки... ощущают, что ситуация взята под контроль (Центробанком)" [Вести. РТР. 18.9.98]. "Ситуация (в Югославии) выходит из-под контроля дипломатов" [Вести. РТР. 6.10.98]. "Пытаясь взять ситуацию под контроль, латвийское правительство решило ограничить проституцию" [Новости. ТВ-6. 1.2.99]. Подобным образом интерпретируются ранее сделанные высказывания, содержавшие утверждения о наличии контроля: например, суждение, порожденное фактом "зверского убийства" трех англичан и одного новозеландца в Чечне (которые, как выяснилось впоследствии, выполняли задания иностранных спецслужб): "Разговоры о том, что в республике всё под контролем, больше не впечатляют..." [Время. ОРТ. 14.12.98]. Ср. также тематически близкие: "Главная задача похищения (генерала Шпигуна) – подорвать авторитет президента Масхадова, продемонстрировать, что он не может контролировать ситуацию" [Н. Сванидзе. Зеркало. РТР. 14.3.99] – и: "В Кремле не верят в способность Масхадова контролировать ситуацию" [Новости. Ren ТV – 7 канал. 9.3.99].

Особо можно выделить также те случаи употребления сочетаний со словом контроль, в которых оно не обозначает какого-то активного действия или системы мер, но подразумевает наблюдение за ходом событий и их регистрацию. Например, генерал, командующий группой федеральных войск в Чечне, заявляет: "Ситуация контролируется... То есть анализируются, сопоставляются данные, информация... Вот в каком смысле..." [Время. ОРТ. 9.1.95] (через пять лет "над Грозным водружен российский флаг. Это символ контроля над столицей Чечни" [Новости. Ren TV – 7 канал. 24.2.00]). Ср. подобную декларацию директора одного из лесхозов в Хабаровском крае, охваченном лесными пожарами; после сообщения о том, что очаги пожара пока не могут локализовать (т.е. ограничить определенным местом, не допускать их дальнейшего распространения), говорится: "Ситуация практически (т.е. по существу) контролируется, но она очень тяжелая. ...Речь идет уже [!] не о борьбе с лесными пожарами (в крае), а о контроле за ситуацией" [Новости. ОРТ. 15.8.98]. Ср. "(Президент России) держит под постоянным контролем ситуацию вокруг Ирака" [Доброе утро. ОРТ. 19.11.98 – через несколько дней начались американо-английские бомбардировки Ирака], или дружелюбный совет бывшего вице-премьера новому составу правительства в качестве первоочередных мер предпринять "контроль за развитием ситуации" [А. Чубайс. Вести. РТР. 26.8.98], а также несколько двусмысленное: "Все громкие преступления берутся под личный контроль президентом нашей страны" [Л. Шебаршин. Парламентский час. РТР. 29.11.98; по-видимому, имелось в виду, что берутся под контроль именно расследование и раскрытие преступлений]. Подобные оговорки уже не единичны: "Именно УВДТ контролирует нелегальный вывоз металлов с комбината "Норильский никель" [Новости. ТВК. 2.3.99].

Пожалуй, наиболее интересны даже с точки зрения обыденной логики высказывания о контроле ситуации, сопровождающие информацию об уже происшедших (и зачастую трагических) событиях. После скандала на борту украинского судна, находившегося в круизе, "капитан "Тараса Шевченко" сказал, что всё под контролем: на 573 пассажира приходится почти 300 членов экипажа" [Время. ОРТ. 8.6.98]. В первые дни финансового кризиса мэр столицы заявляет: "Призываю к спокойствию, мы контролируем ситуацию... Самое главное сейчас – понимание сложности ситуации" [Ю. Лужков. Новости. НТВ. 28.8.98]. Ср. тематически связанное с этим: "С прилавков Красноярска стали исчезать продукты. Городские власти заявили, что ситуация находится под контролем" [Новости. ТВК. 8.9.98].

Убийство одного из депутатов Государственной Думы вызвало чрезвычайную активность милиции и других ведомств; "(по словам премьера) несмотря на события последних дней (т.е. убийство Г. Старовойтовой и бурное публичное обсуждение его возможных причин), ситуация полностью контролируется" [Новости. ОРТ. 24.11.98]; это же происшествие послужило импульсом к оживлению борьбы с преступностью, причем глава правительства заявил о необходимости "физически уничтожать тех, кто убивает женщин и детей" – последовал комментарий журналиста: "Это значит, что ситуация вышла из-под контроля и ее нужно переломить" [Вести. РТР. 28.11.98]. Иногда видеоряд вступает в полное противоречие с вербальным текстом сообщения; так, для фразы журналиста, ссылающегося на официальный источник: "Президент России полностью контролирует ситуацию на таджикско-афганской границе" – визуальным фоном являются кадры видеохроники, запечатлевшие разрушенную накануне заставу; кроме того, здесь же говорится о захвате боевиками на этом участке границы двух заложников [Останкино. 15.7.93].

Принятие соответствующими должностными лицами мер безопасности после какого-то инцидента также, очевидно, является составной частью контроля ситуации. Например, "московские власти после провала (части мостовой на Большой Дмитровке) заявляют, что ситуация под контролем. К месту провала съехались всевозможные комиссии" [П. Гутник. 6 новостей недели. ТВ-6. 3.8.98]. После того, как в одном из спортивных залов г. Котласа во время соревнований обрушился балкон, что повлекло за собой человеческие жертвы, "группы спасателей работали слаженно. Ситуация находится под контролем" [Вести. РТР. 20.12.97]; ср.: "заместитель главы администрации района заявил, что он держит ситуацию под контролем" [по поводу того, что несколько детей получили ожоги от золы, тлеющей на т.н. самовольной свалке одного из красноярских заводов; здесь же было сказано, что ранее руководству завода уже делались предупреждения. – Новости. Афонтово. 12.5.8]. После информации о взрывах в четырех административных зданиях в Ташкенте, в результате чего пятнадцать человек погибли и около ста пятидесяти были ранены, сообщается, что "сейчас положение в городе полностью контролируется. В обычном режиме работают учреждения, предприятия" [Вести. РТР. 17.2.99]. При рассказе о мерах, принимавшихся после сильного пожара в Самаре, при котором погибло несколько десятков человек и полностью сгорело здание областного управления внутренних дел, также не обошлось без слова ситуация: "... сделали из этого соответствующие выводы... и решили, что делать в этой ситуации" [министр по чрезвычайным ситуациям С. Шойгу; корреспондент комментирует: "Почему-то выводы раньше не сделали, хотя случаи возгорания этого здания уже были". – Новости. ОРТ. 12.2.99]. Ср. о том же происшествии назавтра после пожара: в Самарской области (которую, кстати, журналист тут же назвал "губернией") "ничего (т.е. громких преступлений) не произошло. Ситуация остается под контролем", что подтверждается словами одного из офицеров милиции: "Осложнение криминальной ситуации не наступило" [Вести. РТР. 12.2.99]. Очевидно, что слово ситуация в рассказах разных лиц об этом инциденте выступает с разными семантическими оттенками, обозначая 1) оценку состояния противопожарной безопасности после пожара, 2) меры по отношению к чиновникам, ответственным за нее, 3) степень поддержания правопорядка, ничем не отличающуюся от бывшей до пожара. Однако интенции высказываний довольно прозрачны и, хотя в первом из них словосочетания ситуация под контролем нет, ассоциации с ним, несомненно, имеются; одновременно констатирующая и ободряющая тональность послужила причиной почти иронической реплики корреспондента. Имплицитное присутствие уже привычного ситуация под контролем ощущается в позднейшем комментарии того же события: "Подразделения внутренних дел области оперативно контролировали обстановку, ... несмотря на пожар" [Время. ОРТ. 25.2.99].

Столь же любопытны случаи, когда речь идет о событиях, с трудом или вообще не поддающихся какому бы то ни было контролю, вроде изложения эпизода художественного фильма, главный герой которого "проконтролировал прыжок с крыши" другого персонажа – самоубийцы, т.е. прыгнул вместе с ним [Новости. ОРТ. 7.2.98]. Приблизительно таковы по степени реализации призывы "взять кризис под контроль" [А. Лебедь. Афонтово. 24.8.98] или изданное городской администрацией "распоряжение руководителям образовательных учреждений; его суть – строго контролировать ситуацию и отменять занятия при низких температурах" [поскольку в это время в Красноярске были сильные морозы, а отопительные системы работали неэффективно. – Утренний кофе с Афонтово. 26.1.99]. Ср. информацию о попытках тушения пожара на грозненском нефтеперерабатывающем заводе: "Пожарные ничего не могут сделать: у них нет ни сил, ни средств. Если огонь перекинется на соседние здания, ситуация окончательно [!] выйдет из-под контроля" [Вести. РТР. 9.1.99].

Наконец, можно привести примеры, в которых упоминание о контроле ситуации играет, скорее всего, роль сигнала, оповещающего адресата-телезрителя о полной естественности положения вещей и, соответственно, об отсутствии оснований для беспокойства. Так, представитель органов внутренних дел, сообщив, что в крае нет "воров в законе", заключает: "Мы контролируем ситуацию" [хотя "в целом уровень преступности нельзя считать низким". – ИКС. КГТРК. 9.7.98]. "Мы контролируем ситуацию в области экономики, не допустим экспроприации экспроприаторов" [Б. Грызлов. Вести. РТР. 25.1.00]. Ср., впрочем, слегка ироническое вступление С. Доренко: "Неделя была ирреальной.., (но показала), что президент есть и что он контролирует ситуацию", после чего приводится фрагмент интервью О. Сысуева: "Он – активно действующий президент, который держит под контролем все процессы" [Время. ОРТ. 24.1.99]; а также "сказку", рассказанную одним из ведущих программы "Человек и закон": "Правил один человек... Он в силу здоровья часто просто не мог контролировать ситуацию [далее – пояснение, что имелся в виду Л.И. Брежнев. – ОРТ. 10.2.99]. Небезынтересно сопоставить разные точки зрения: "Очевидно, Ельцин сегодня уже никак не контролирует ситуацию" [Что случилось. Ren TV – 7 канал. 27.3.99] – и: "Ельцин держит под контролем доставку всех гуманитарных грузов в Югославию" [Новости. Ren TV – 7 канал. 15.4.99]. "Замена Примакова на Степашина показала, что именно Ельцин контролирует ситуацию в стране" [Обозреватель. ТВ-6. 16.5.99].

Заметим, кстати, что существительное ситуация в последние годы, выступая во многих случаях для обозначения трагических, криминальных и т.п. негативно воспринимаемых и оцениваемых явлений (что иллюстрируется и приведенными выше цитатами из телепередач), обрело устойчивый шлейф соответствующих созначений. Это уже нашло отражение в лексикографии; например, в [ТС-ХХ], где при толковании ситуация – ‘обстановка, положение’ приводится "максимально полный набор речений, в пределах которого можно обнаружить более тонкие, чем значение слова, смысловые переходы и сдвиги" [Там же. С. 29]: "Стрессовая с. Конфликтная с. Ценовая с. Взрывоопасная с. Непрочная экономическая с. в стране. Дестабилизировать социальную ситуацию. Усугубить экологическую ситуацию".

Таким образом, семантика сочетаний контролировать ситуацию, держать ситуацию под контролем и подобных, обычно содержащих слово контроль и однокоренные ему, а также существительное ситуация, оказывается довольно нечеткой. Более того: во многих случаях она вступает в противоречие с фактическим содержанием излагаемого сообщения. При явном подразумевании управления ходом событий, предвидения происшествий, намерения предотвращать их и не допускать их последствий, или, по крайней мере, уменьшать их тяжесть – контексты сообщений, однако, противоречат этим интенциям говорящих, опровергая их.

Приведем лексикографические данные о наиболее типичных случаях сочетаемости существительного контроль в относительно еще недавнее время: контроль – ‘проверка, а также наблюдение с целью проверки’. "Строгий, сильный, слабый, особый, неослабный (книжн.), постоянный, усиленный, рабочий, партийный, народный... контроль. Контроль кого-чего: (о том, кто или что осуществляет контроль) ~ рабочих, родителей, старших, партии, государства...; контроль чего: (о том, над чем осуществляется контроль) ~ работы, продукции, качества... Контроль за чем ~ за качеством, за выполнением чего-л., за работой, за посещением чего-л. (занятий...), за производством, за потреблением... Контроль над чем: ~ над производством, над потреблением... Контроль со стороны кого-чего: ~ со стороны родителей, со стороны старших, со стороны директора, со стороны учителя, со стороны партийного комитета (сокр. парткома), со стороны администрации... Осуществление, задача – контроля. Организовать, наладить, осуществлять, ослабить... контроль. Из-под контроля (выйти ~ ...). Под контроль (взять что-л. ~ ...). Под контролем (держать что-л. ~ , находиться ~ , работать ~ ,). "Контроль за качеством продукции на предприятии осуществляет специальный отдел" . "Дети должны находиться под постоянным контролем взрослых" [Сл. сочет.].

Как видим, контроль в советский период был весьма многосторонним и разноаспектным. Существовала также специальная государственная организация – "Народный контроль – в СССР система органов, сочетающих гос. контроль с обществ. контролем трудящихся на предприятиях, в колхозах, учреждениях и орг-циях. Органы Н.к. контролируют выполнение гос. планов и заданий; ведут борьбу с нарушениями гос. дисциплины, проявлениями местничества, ведомств. подхода к делу, с бесхозяйственностью и бюрократизмом; способствуют совершенствованию работы гос. аппарата" [Советский энциклопедический словарь. Изд. 2-е. М., 1983. С. 860].

Однако до перестройки и реформ, несмотря на, казалось бы, всеохватывающий контроль, т.е. ‘проверку’, ‘наблюдение с целью проверки’, лексикография не отмечает сочетания ситуация под контролем – в том числе и как устойчивого. Хотя известны хронологически совпадающие взять под контроль, выйти из-под контроля, но примеры показывают, что речь тогда не шла о контроле ситуаций в сегодняшнем понимании этой почти магической формулы.

Этимологически слово контроль в русском языке М. Фасмер возводит "через нем. Kontrolle (ХVIII в.) или непосредственно из франц. contrôle от * contrerôle – к rôle "список" [Фасмер]. По мнению П.Я. Черных, в русском языке слова этой группы вошли в употребление в разное время в течение ХVIII в.; раньше других, по-видимому, появилось слово контролер или, как его тогда писали, контролор: "контролор повинен смотрет(ь) правду в цене" (Указ Петра I от 13.12.1720 г.); остальные вошли в употребление несколько позже "из французского или голландского. Ср. франц. contrôle – из contre-rôle – "книга приходов и расходов, реестр, ведомость и пр., которые ведутся двумя лицами", в этом знач. с ХIV в. [Черных].

В [Сл. Даля] контроль – ‘учет, поверка счетов, отчетности; присутственное место, занимающееся поверкою отчетов’; контролировать что, кого – ‘поверять, проверять’; "контролироваться – ‘быть поверяему’. [СУ] предлагает дефиниции: контроль (фр. controle ) – 1) ‘наблюдение, надсмотр над чем-н. с целью проверки’; 2) ‘учреждение, контролирующее чью-н. деятельность’; 3) собир. ‘лица, занимающиеся контролем, контролеры’; контролировать – ‘проверять, наблюдать за правильностью чьих-н. действий или прав держать контроль над кем-н.’

В [СИС] контроль (фр. contrôle) – 1) ‘проверка, а также наблюдение с целью проверки’; 2) ‘те, кто занимается такой проверкой, контролеры’; здесь контролировать – ‘производить контроль, проверять’.

Согласно [МАС2], контроль – 1) ‘наблюдение с целью проверки; проверка’: "Контроль за качеством работы". "Контроль над производством". "Взять под контроль"; 2) ‘учреждение, проверяющее чью-либо деятельность’ 3) ‘контролеры’, а контролировать – ‘подвергать контролю’ (в знач. 1); проверять’. "Контролировать чью-л. работу".

В [Сл. Ожегова] контроль – 1) ‘проверка, а также постоянное наблюдение в целях проверки или надзора’; 2) ‘лица, занимающиеся этим делом, контролеры’; контролировать – ‘осуществлять контроль или надзор’.

В английском же языке семантическая структура многозначного слова control является разветвленной и, что представляется особенно важным, иерархия значений выстраивается лексикографами совершенно определенным образом. Существительное a control семантизируется как: 1) ‘управление, руководство’; 2) ‘власть’; 3) ‘надзор, контроль, проверка; дисциплина, сдерживающее влияние’; to be in control, have control – ‘управлять, контролировать’; to be beyond (или out of control), – ‘выйти из-под влияния, из подчинения’...; 4) ‘регулировка’... Глагол to control объясняется как 1) ‘управлять, распоряжаться’; 2) ‘контролировать, регулировать, проверять; обусловливать, нормировать (потребление); 3) ‘сдерживать (чувства, слезы)’ [АРС]. Подобные толкования, аналогично характеризующие структуру значения английского control, содержатся и в других словарях: (а) control – 1. 1) ‘управление, руководство’; 2) ‘контроль, проверка, надзор, сдержанность, самообладание’; 2. 1) ‘регулировка, управление’; 2) ~ of epidemics – ‘борьба с эпидемическими заболеваниями’; 3. 1) радио – ‘регулировка, модуляция’; 4. спец. ‘рычаг управления; рычаги, ручки настройки’... 6. ‘пробный удар’ (фехтование)..., ~ wheel ав. ‘штурвал’ ~ lever ав. ‘рычаг управления’; (to) control – 1. ‘управлять, руководить’; 2. ‘контролировать; проверять’; 3. 1) ‘регулировать, контролировать’; 2) радио ‘настраивать’; 4. ‘сдерживать’; 5. ‘делать пробный удар’ (фехтование) [БАРС]. Ср.: control – 1)‘power or authority to direct, order or restrain’; be in control (of) – ‘be in command, in charge’; be/get out of control – ‘in a state where authority, etс. is lost’; have/get/keep control (over/of) – ‘have, get, keep authority, power, etc’.; lose control (of) – ‘be unable to manage or contain’; take control (of) – ‘take authority. "We must find someone to take control of the situation" [!]; 2) ‘management, guidance’; 3) ‘means of regulating, restraining, keeping in order’; 4) ‘standard of comparison for results of an experiment’; 5) (usually pl) ‘means by which a machine etc. is operated or regulated’; vt – to control – 1) ‘have control of: to control expenditure / one’s temper’; 2) ‘regulate’ (prices, etc.) [Hornby].

Таким образом, если в русском языке издавна привычными для его носителей являются существительное контроль (заимствованное, вероятно, из французского) со значением ‘проверка, наблюдение с целью проверки’ и производный от него глагол контролировать – ‘подвергать контролю, проверять’, то в английском языке control – прежде всего ‘управление, руководство’; ‘власть’ и под. По-видимому, приведенные нами примеры употребления сочетаний контролировать ситуацию, взять ситуацию под контроль и т.п. являются неполными (частичными) кальками английских выражений вроде to take control of the situation, подразумевающих именно власть над происходящим, способность полностью и безраздельно управлять событиями, направляя их по своему усмотрению.

Одной из причин внутренней противоречивости, смысловой невнятицы, бессодержательности сегодняшних высказываний, включающих сочетания контролировать ситуацию, взять ситуацию под контроль, ситуация под контролем и подобные, очевидно является неразличение давнего и хорошо освоенного заимствования, с одной стороны, и современной неполной кальки, с другой. Такие устойчивые сочетания можно рассматривать и как один из многих штампов, вошедших в активное употребление не в последнюю очередь под влиянием синхронных переводов с английского. При использовании подобных выражений говорящий пытается имитировать слышанные им иноязычные образцы, вряд ли заботясь о смысловой точности высказывания, которое оказывается поэтому семантически неполноценным и коммуникативно малопригодным.

ЛЕКСИКОГРАФИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

  •  АРС – Англо-русский словарь. Сост. В.К. Мюллер. М., 1956.
  •  БАРС – Большой англо-русский словарь. Под общим руководством И.Р. Гальперина и Э.М. Медниковой. Изд. 4-е, исправленное, с Дополнением. Тт. I-II. М., 1987.
  •  Сл. Даля – Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Тт. I-IV. М., 1955.
  •  Сл. Ожегова – Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка. Изд. 3-е. М., 1996.
  •  СИС – Словарь иностранных слов. М., 1979.
  •  МАС2 – Словарь русского языка. Тт. I-IV. М., 1981-1984.
  •  Сл. сочет. – Словарь сочетаемости слов русского языка. Под ред. П.Н. Денисова, В.В. Морковкина. Изд. 2-е, исправленное. М., 1983.
  •  СУ – Толковый словарь русского языка. Под ред. Д.Н. Ушакова. Тт. I-IV. М., 1935-1940.
  •  ТС-ХХ – Толковый словарь русского языка конца ХХ в. Языковые изменения. Под ред. Г.Н. Скляревской. СПб., 1998.
  •  Фасмер – Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Тт. I-IV. М., 1964-1973.
  •  Черных – Черных П.Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка. Тт. I-II. М., 1993.
  •  Hornby – Hornby A.S. Oxford’s Student’s Dictionary of Current English. Special Edition for the USSR. M. – Oxford. 1984.

ТРИУМФАЛЬНЫЙ МАРШ СУБСТАНДАРТНОЙ ЛЕКСИКИ: ИЛЛЮЗИЯ СВОБОДЫ

Интеллигенция поёт блатные песни...

Евг. Евтушенко

Страна почти десятилетие жила
не по законам, а по понятиям
Ren TV – 7 канал. 27.2.00

В последнее время заметно оживился интерес лингвистов к изучению субстандартной лексики и фразеологии – жаргонной и арготической, в частности, уголовной ("блатной музыки"). Это вызвано значительными изменениями, происходящими в словоупотреблении носителей русского языка. Представляется, что информативным источником для получения ответов на некоторые вопросы могут быть и тексты сегодняшнего российского телевидения.

Диапазон мнений специалистов, например, о причинах, породивших актуализацию уголовно-арготической лексики в современном дискурсе, довольно широк. Условно можно выделить две наиболее распространённые позиции, хотя на практике их вряд ли допустимо противопоставлять, так как, что совершенно закономерно в лексикологии, они, скорее, дополняют друг друга: речь идёт, с одной стороны, о внутри-, с другой – о внеязыковых факторах, стимулирующих использование субстандартных лексико-фразеологических элементов.

К внутриязыковым факторам относится повышенная, сравнительно с нормативной лексикой, экспрессивность жаргонизмов. Так, наличие в составе словаря воровского арго до 70 % экспрессивно-эмоциональных слов, по мнению В.Д. Бондалетова, позволяет считать, что одной из функций этого социального диалекта, причём не второстепенной, а основной, является экспрессивно-выразительная. Поэтому можно было бы рассматривать "процесс жаргонизации всей страны, её литературного и нелитературного языка" [15. С. 156] как своеобразную реакцию на ещё недавнюю стандартизованность, "приглаженность" и определённую безликость публичных выступлений (в том числе – и в средствах массовой информации), насыщенных официально-пропагандистскими штампами, с течением времени стёршимися и утратившими выразительность; не последнюю роль в этом сыграло несоответствие многих лозунгов известным реалиям.

Однако эта новая тенденция оказалась, несомненно, слишком сильной, на что обращают внимание многие лингвисты, ср.: "Иногда кажется, что журналисты ставят перед собой цель пропагандировать обиходно-разговорный стиль, просторечие, сленговые слова и даже бранные выражения" [5. С. 96]. "Всё, что употребляется в раскованной бытовой речи, сейчас допускается в письменные тексты, в сферу масс-медиа... На страницах журналов и газет непечатные слова, мат, употребляются спокойно" [24. С. 159]. "...Очень заметное нарушение экологического баланса русского языка связано с грубым перепахиванием его культурного слоя, когда отточенные и отшлифованные стилистические нормы разрушаются широким внедрением вульгарной, субстандартной арготической лексики и фразеологии... и в речь публичную, газетно-публицистическую..." [16. С. 55].

Предельно кратко эти лингвокультурные процессы были охарактеризованы И. Волгиным: "Идёт быдловизация всей страны" [Пресс-клуб. Останкино. 29.6.94].

Несомненно, что проникновению жаргона в литературный русский язык ставили заслоны не только рудименты правил хорошего тона и жёсткая редакторская цензура [15. С. 156], но также и цензура официально-идеологическая – вряд ли их возможно разделить: уголовный жаргон справедливо рассматривается как выражение ценностей, противостоящих коммунистической идеологии. Может быть, поэтому так часты высказывания лингвистов, относящих жаргонизмы если не прямо к средствам "антитоталитарного языка" и "механизмам языковой самообороны", по терминологии А. Вежбицка [6], то, по крайней мере, весьма близко к ним. Например: "Многие черты роднят русский молодёжный сленг со всяким (т.е., очевидно, и с уголовным – А.В.) арго... Он весьма критически, иронически относится ко всему, что связано с давлением государственной машины. Здесь ощущается резко выраженный идеологический момент – "системный" сленг с самого своего возникновения противопоставляет себя не только старшему поколению, но прежде всего прогнившей насквозь официальной системе" [2. С. 38]. Ср.: "Особую роль в развенчании официальной политической речи играл и играет жаргон и та его разновидность, которую называют словом стёб" [12. С. 24]; с учётом многоплановости языкового сопротивления в условиях тоталитаризма блатная песня расценивается как "форма социокультурного непреднамеренного противостояния" тоталитарным предписаниям [14. С. 83-84].

Обратим также внимание ещё на одно обстоятельство: "криминальное государство" (т.е. прежняя государственно-политическая система) объявляется ответственным за то, что "миллионы людей, населявших "архипелаг ГУЛАГ", познакомились с тюремно-лагерным арго, пассивно или активно усвоив его" [22. С. 18]. Однако при таком подходе объяснить именно сегодняшнее широкое распространение уголовно-арготической лексики было бы уже затруднительно.

По-видимому, при этом следует учитывать также другие внеязыковые факторы. Главные среди них – изменение социально-политических условий, смена аксиологических ориентиров, трансформации социокультурной парадигмы, экономические реформы и появление частного предпринимательства в финансово-промышленной сфере, сопровождающееся почти непрерывной борьбой за передел собственности и влияния, причём становятся легальными чуть ли не любые способы личного материального обогащения.

В связи с этим нелишне привести мнения специалистов о функциях уголовного арго и несомых им моральных установок.

И.А. Бодуэн де Куртенэ в начале ХХ века характеризовал уголовное арго – "блатную музыку" – как "один из русских "говоров", конечно, не в обыкновенном смысле этого слова": "её спаивает в одно целое то обстоятельство, что её носителями являются люди, составляющие в известном смысле отдельный класс, объединенные как более или менее одинаковым собственным мировоззрением и взглядом на самих себя, так и одинаковым к ним отношением других" [3. С. 161].

Этот тип социального диалекта определяют как "жаргон деклассированных – совокупность слов и фразеологических оборотов, служащих для группового общения деклассированных элементов"; к его функциям относят конспиративную, экспрессивно-выразительную, а также и функцию своеобразного пароля, средства опознания "своего человека" (в отличие от врагов или жертв) [4. С. 74]. Известны и другие точки зрения. Так, М.А. Грачёв считает основной функцией арго мировоззренческую, которая в то же время является и объединительной, причём, в отличие от объединительной функции языка, сплачивающего нацию, арго объединяет деклассированные элементы и противопоставляет их остальной части общества [8. С. 41]. Полагают также, что конспиративная функция выполняется уголовно-арготическими средствами лишь очень ограниченно, как и парольная, которую предлагают более точно именовать функцией "сита", позволяющего отсеять тех, кто не принадлежит к уголовной среде; не исключая при этом полностью наличия эмоционально-экспрессивной функции, основной предлагают всё же считать номинативную [25]. Точность и выразительность арготических номинаций оценивают как не только не уступающие литературным, но иногда даже превосходящие их, отчасти объясняя это социально-психологическими причинами: человек, оказывающийся в маргинальной среде и лишённый привычных условий существования, испытывает стрессовое состояние, грубая же экспрессия арго несколько компенсирует отрицательные эмоциональные эффекты [10. С. 114].

Уголовное арго, не скупящееся на резко отрицательные коннотации, отражает мораль деклассированного, его презрение к обществу, к труду, к людям труда, к женщине, к общепринятым нормам поведения [4. С. 74] и предлагает иные ценности и ориентиры. Будучи подчинённой морали уголовного мира – и одновременно определяя её – воровская философия слова мизантропична и родственна морали нацизма, также дифференцируя всех на суперменов и неполноценных [8. С. 40] (лишь себе подобных вор называет людьми, своими [20. С. 147]), "по отношению к законопослушной части населения около 70 % арготизмов можно использовать как ругательства. Воровской закон позволяет оскорблять любого человека, кроме профессиональных уголовников" [9. С. 109-110]; картина мира здесь оказывается перевёрнутой: слова дело, работа выступают в значении "преступление"; присутствует презрение к людям других национальностей; критика и неприятие любой власти и её представителей и т.п. [8. С. 40-41].

Особенно важно также то, что, как полагают, профессиональные преступники не только суеверны (по-видимому, осознавая всё же неправедность своих деяний, воры "ликуют не по случаю крохотного везения, а потому, что не осуществились опасности, зловещей тенью нависавшие над "делом" [19. С. 75]), но и глубоко верят в вербальную магию. Слово расценивается ими как дело и является сигналом, с помощью которого возможно воздействие на окружающие реалии и ход событий. Существует взаимозависимость: арготизмы порождаются преступниками – арготизмы же и управляют криминальной средой [9. С. 109-110]. Поэтому распространение уголовных арготизмов можно рассматривать и как расширение сферы влияния уголовного мира, обеспечивающее внедрение в общественное сознание его философии и моральных установок.

Далее при анализе фактов телевизионного дискурса используем дефиниции ряда словарей; в некоторых случаях даются варианты семантизации жаргонизмов, что, с учётом семантической диффузности подобной лексики, вполне оправданно (ср., например, различные определения значения слова крутой в его жаргонном употреблении по разным словарям соответствующего жанра). В рамках данной статьи приведём лишь несколько примеров.

Весьма распространённым в обстановке неудовлетворительного исполнения существующего законодательства, а также имеющихся в нём пробелов является слово беспредел. В уголовном жаргоне – "группировка, притесняющая окружающих", также беспредельщина – "наглость группировки или лица, не имеющая предела", "действия, грубо попирающие общепринятые правила" [Хукка].

В ТС-ХХ существительное беспредел даётся с пометой разг. в значении ‘отсутствие каких-либо норм, правил, законов, в общественной, политической, экономической и т.п. жизни, во взаимоотношениях между людьми’; по этому толкованию можно судить о том, что беспредел пронизывает фактически все области жизни в современной России. Ср., например: "С гарнизонной гауптвахты бежали пятеро дисциплинарно арестованных за казарменный беспредел матросов" [Военная тайна. 7 канал. Ren TV. 2.2.99]. "По словам директора Чкаловского автобусного завода Касымова, на дорогах творится таможенный беспредел" [Вести. РТР. 26.2.99]. "Беспредел был огромен в этом вопросе (на "вторичном рынке жилья") года три назад" [Е. Басин, председатель Госстроя РФ. Вместе. ОРТ. 2.2.99]. "Беспредел целой государственной системы" [М. Добровольская. ТВК. 24.12.98]. "Некоторые (футбольные) судьи творят просто безобразие, беспредел" [О. Романцев. ОРТ. 19.9.99] и мн. др. Прогнозы возможного изменения ситуации обычно пессимистичны: "Важно, чтобы ситуация беспредела уголовного не сменилась ситуацией беспредела правового" [Время. ОРТ. 29.11.98]; более того: "Дерзость и цинизм (преступников) превращают уже ставшее привычным [!] понятие беспредел в запредел" [Вести. РТР. 2.12.98].

Глаголы мочить, замочить – соответственно ‘убивать ’, ‘убить ’ [Хукка] – используются как в их арготически прямых, так и в расширительно-переносных значениях. Примеры их употребления встречаются в высказываниях не только сотрудников органов внутренних дел и подобных ведомств (где могли бы рассматриваться как профессионализмы), но также телекомментаторов и журналистов, аналитиков и политологов, предпринимателей и чиновников. Определённым своеобразием взаимоотношений должностных лиц и руководителей промышленных предприятий можно объяснить процитированное теледиктором заявление: "Начальник договорного отдела РАО "Норильский никель" (имярек) выпил триста граммов водки и сто пятьдесят – коньяку, после чего угрожал замочить губернатора Зубова" [ИКС. КГТРК. 30.10.96]. Замечательна образность речи телекритика И. Петровской, афористично характеризующей сегодняшнее состояние свободы слова и степень ангажированности СМИ: "Свобода РТР – защищать Чубайса. Свобода ОРТ – мочить Чубайса" [С.С.Р. Афонтово – Ren TV. 5.12.97]. Борьба краевой администрации с так называемым "криминалом" комментируется местным политологом так: "Кто такой "криминал"? Что получается: один криминал мочит другой криминал?... Кого мочит Александр Иванович?" [В. Новиков. События: анализ, прогнозы. Афонтово. 7.2.99]. Впрочем, и упомянутый здесь губернатор также формулирует свою программу действий в подобных выражениях: "Я полгода здесь разводил, а теперь буду хребты ломать... (далее нецензурно)" [А. Лебедь. Новости. ТВК. 18.1.99] (ср. развести – ‘помирить’ – [Хукка]).

Глагол разобраться (разбираться) в жаргонах имеет значение ‘выяснить (выяснять) отношения, свести счёты в криминальной среде (обычно с применением насилия, драками, убийством)’, соответственно существительное разборка семантизируется как ‘выяснение отношений, сведение счётов в криминальной среде (обычно с применением насилия, драками, убийством)’. В [ТС-ХХ] приводится также ещё одно значение этого слова – с пометой разг.: ‘выяснение обстоятельств конфликта, обсуждение спорных вопросов, разбирательство’.

Слова разборка весьма частотно в многочисленных телепередачах, посвящённых криминальной тематике. Ср.: "Это была преступная [!] разборка между двумя группировками" [зам. Генерального прокурора М. Катышев. Парламентский час. РТР. 7.2.99] – т.е., по-видимому, подразумевается, что разборка может быть и не преступной.

Наиболее интересны тоже распространённые случаи употребления слова разборка (часто также в форме множественного числа) для обозначения конфликтных ситуаций внешне- и внутриполитического характера: "Не вынудил ли хитроумный Ираклий быть Россию вечной заложницей Грузии, обязав её помогать во всех внутренних, как теперь модно говорить, разборках?" [С. Алексеев. Воскресенье. Останкино. 17.10.93]. "Невыполнение международных соглашений ведёт к межгосударственным разборкам" [Новости. Останкино. 22.2.94 – ср. изложение тех же фактов на том же канале и в тот же день: "Туркменистан заявил о возможном прекращении поставок газа Украине"]. "Здесь происходят, конечно, внутренние разборки, но [!] мятежом их считать нельзя" [Ю. Батурин, помощник президента. Время. ОРТ. 3.2.96]. "Население не устало ли от наших разборок?" [т.е. конфликтов между представителями законодательных и исполнительных краевых властей – В. Зубов, заместитель губернатора. ИКС. КГТРК. 25.1.92]. "Если заседание (Верховного Совета Крыма) состоится, то предстоит серьёзная разборка в парламенте" [Новости. ОРТ. 29.8.96]. "Премьер (Черномырдин) устроил крутую разборку на заседании правительства" [Время. ОРТ. 25.7.96]. Собственно политические конфликты почти неминуемо окрашиваются личностными оттенками и интерпретируются чуть ли не как столкновения амбиций: "Министр (внутренних дел) заявил, что это не разборка между двумя генералами" [Вести. РТР. 7.10.96]. "Идут разборки (между А.И. Лебедем и А.С. Куликовым)... Это что: разборки в берлоге или решение конституционных вопросов?" [В. Зорькин, член Конституционного суда. Новости. ОРТ. 17.10.96]. "В министерстве (обороны) идут очередные личностные разборки – передел портфелей" [Новости. РТР. 3.11.98]. Ср.: "Нынешний президент Украины пытается руками прокуратуры разобраться со своим конкурентом" [Вести. РТР. 3.11.98] и т.п.

Хотя самым привычным стало сочетание "политическая разборка" [Новости. ТВ-6. 22.9.98], но тем же словом обозначают и столкновения экономических интересов: "Мы не сторонники публичных разборок (с правительством), которые вчера были у нефтяников" [Р. Вяхирев, глава АО "Газпром". Время. ОРТ. 6.10.98], а иногда его распространяют и на иные сферы деятельности, в том числе – факты, имевшие место гораздо ранее; например, о художнике В.И. Сурикове говорится, что он "никогда не участвовал, как сказали бы теперь, в разборках, а как говорили раньше – в течениях и направлениях" [Вести. РТР. 13.2.98].

Устойчивое словосочетание качать права в уголовном жаргоне семантизируется как ‘доказывать’, ‘действовать с позиции силы, добиваться своего превосходства’, ‘разбирать на воровской сходке споры, претензии’ [Хукка]. ТС-ХХ даёт его с пометой разговорное в значении ‘в разной форме отстаивать свои интересы’. Например, заместитель министра образования А. Асмолов с неподдельным оптимизмом говорит о достижениях в воспитании у детей чувства собственного достоинства и осознания священных (общечеловеческих) прав личности: "Учителя ропщут: отбираешь у третьеклашки на уроке книгу, а он показывает эту (учебник по правам человека), где сказано: "Никто не имеет права отбирать у человека принадлежащую ему вещь". Дети России стали качать права! И это – главное..." [Москва, Кремль. ОРТ. 7.9.95]. Попытка краевой администрации сменить директора Канского ликёро-водочного завода была описана так: "Визитёры Госкомимущества... приехали и стали качать права" [Новости. ТВК. 28.12.98].

Глагол кинуть имеет жаргонное значение ‘не дать, не позволить’; ‘ограбить, обмануть, отобрать’ [Хукка]; в ТС-ХХ приводится без стилистических помет в значении ‘совершить мошенничество, обмануть, провести кого-либо, причинить материальный ущерб’ со ссылкой на [НСЗ-80], где кидатьжарг. ‘мошеннически обманывать, грабить продавцов своих автомашин’. Часто употребляется в телевизионных выступлениях не только журналистами, но и экономистами и юристами, в основном для характеристики действий государства и его полномочных представителей – чиновников по отношению к гражданам: "Государство кинуло своих кредиторов" [Н. Шмелёв. Доброе утро. ОРТ. 24.9.98]. "Государство кинуло своих граждан. Я понимаю, что это, может быть, не интеллигентный термин, но точный" [А. Макаров. Тема. ОРТ. 20.10.98]. "Люди боятся, что их в очередной раз, прямо говоря, просто кинут" – [медик по поводу обещаний администрации выплатить зарплату работникам здравоохранения. – Новости. ТВК. 17.7.98]. "Ты когда понял, что тебя, в общем, кинули?" [вопрос журналистки бывшему воспитаннику детского дома, мошеннически лишённому положенной ему по закону жилплощади. – Совершенно секретно. РТР. 20.12.98]. "Никто вас не кинет, как сейчас принято говорить" [Н. Травкин. Парламентский час. РТР. 6.12.98]. "Они кинули меня, как на базаре" [депутат Госдумы С. Сулакшин, доктор физико-математических наук, – о поступке его коллег-депутатов. Зеркало. 16.5.99].

Глагол наезжать употребляется в жаргонах в значении ‘настойчиво требовать чего-либо, предъявить кому-либо претензии в грубой форме, сопровождая их угрозами неприятных для адресата последствий, вплоть до физического уничтожения, а также насилием’; ср. в высказываниях политических деятелей: "Ему (лётчику) сорок пять лет, он хочет уйти на пенсию, – нет, жена наезжает: "Сиди за штурвалом, пенсия маленькая!" [В. Жириновский. Парламентский час. РТР. 7.2.99]. "Не создавать политические коллизии, как мы вместе с (министром) Калюжным будем наезжать на Вяхирева" [Вести. 11.4.00].

Одно из значений устойчивого словосочетания включить счётчик –‘начислить пеню за своевременно не выплаченный карточный долг’ [Хукка]. Можно заметить, что подобное устойчивое словосочетание поставить на счётчик имеет несколько более широкую семантику – вроде ‘начислить пеню за не выплаченный своевременно долг (истинный или вымышленный) или за какие-либо услуги вне зависимости от факта их оказания’; ср.: "Международный шериф НАТО теперь, похоже, серьёзно поставил Югославию на счётчик" [Новости. ТВ-6. 22.3.99] – т.е. предъявил претензии, требуя вернуть несуществующий долг.

Некоторые из распространенных ныне в телеэфире фразеологизмов тематически восходят к жаргону наркоманов: ловить кайф – ‘получать наркотическое опьянение’; сесть на иглу (сидеть на игле) – ‘стать (быть) наркоманом, привыкнуть к инъекциям наркотиков’ [ТС-ХХ с пометой жаргон.]. Например: "Похоже, что зрители на концертах Задорнова ловят настоящий кайф" [Р. Дубовицкая. Аншлаг. РТР. 8.11.98] – т.е. "получают большое удовольствие", хотя, может быть, характеристика эмоций, возбуждаемых подобными спектаклями, действительно сопоставима с характеристикой ощущений наркомана. Премьер-министр образно сравнивает зависимость государства от услуг международных финансовых организаций с зависимостью человеческого организма от наркотиков и эти приёмом усиливает весомость своих аргументов против продолжения принятого курса: "Не сидеть на игле и не просить всё время кредиты" [Новости. ОРТ. 10.12.98]. Ср. также интерпретацию жаргонного устойчивого словосочетания посадить на иглу – ‘вовлечь в употребление наркотиков’ [Хукка], ‘заставить принимать наркотики, сделать кого-либо наркоманом против его воли’: "Лариса посадила меня на этот спорт (хоккей); она в молодости как бы играла" [муж Л. Долиной. Доброе утро, Россия. 22.9.98].

Глагол опустить (опускать) имеет уголовно-жаргонное значение ‘совершить (совершать) насильственно (по отношению к кому-либо) акт мужеложства’, а также ‘выгнать с позором из (преступной) группировки с утратой авторитета’ [Хукка]. В современном разговорном употреблении встречается в значении ‘тяжело оскорбить, унизить достоинство личности’, при этом соотнесённость с первым из жаргонных значений – с определяемой им ситуацией – несомненно, стимулирует использование слова, например: "Когда я училась в школе, был такой приём опускать учеников: напоминать им, что Аркадий Гайдар в пятнадцать лет командовал полком" [М. Арбатова. Я сама. ТВ-6. 28.6.98].

Устойчивое словосочетание по жизни считают синонимичным таким словам и словосочетаниям, как по-настоящему, практически, в действительности, на деле, на самом деле, вообще, в жизни, и, как многие арготизмы, многозначным [23], хотя, наверное, приведёнными вариантами дефиниции семантики этот перечень не ограничивается; возможно, семантическая диффузность словосочетания по жизни свидетельствует одновременно и о минимизации его лексического значения (семантической валентности), что приближает сочетание по жизни к статусу слов-паразитов или – опять же, как многие арготизмы, – служит вербальным сигналом, позволяющим говорящему декларировать свою приверженность тем тенденциям дискурса, которые он считает актуальными (модными, современными, прогрессивными – по сравнению с предыдущими) и созвучными эпохе реформ, а также манифестировать свою принадлежность к числу подобным образом настроенных носителей языка. Этим, по-видимому, и объясняется их присутствие в речи телеперсонажей: "Влад (Листьев) по жизни был первым" [ОРТ. 2.3.95]. "Что народилось... по жизни хорошего... необходимость новых ориентиров по жизни" [С.А. Алексеев. Итоги. Останкино. 8.1.95]. "В такой ситуации сама была, а вот по жизни..., ну, вот морально по жизни могла бы." [Отцы и дети. КГТРК. 2.5.95]. "Кот стал учёным, но не по званию [!], а по жизни" [Анонс детской передачи "Лукоморье". РТР. 16.9.96]. "Бывают случаи, когда Ромео (в данном случае имеются в виду обвиняемые в изнасиловании) попадают на скамью подсудимых только лишь потому, что они романтики по жизни" [А. Кучерена. Человек и закон. ОРТ. 10.2.99]. Версии возникновения арготического фразеологизма по жизни предполагают его порождение "контаминацией, соединением сочетания в жизни (в действительности) с сочетаниями по большому счёту, по правде, по совести" (сюда же притягивается и пресловутое солженицынское "жить не по лжи", т.е. "не руководствуясь ложью"), или "результатом эллипсиса (опущения, сокращения): по всей своей жизни – по своей жизни – по жизни" [23].

Одним из распространённых в высказываниях на самые разные темы является существительное тусовка, регистрируемое в лексикографии и как жаргонное или сленговое, и как разговорное: тусовка – 1) ‘сборище хиппи, имеющее целью общение друг с другом (как правило, регулярное и в определённом месте)’; 2) ‘компания, круг общения’; 3) ‘любое общественное мероприятие’; 4) ‘толпа, любое сборище народу’ (сленг) (ср. тусоваться – ‘собираться’ в уголовном жаргоне – [Хукка]; ‘место сбора’ [ЖС]; тусовка разг. – 1) ‘любое неформальное общение’; 2) ‘группа людей, связанных общими интересами, компания; неформальная группировка’; 3) обычно ирон. ‘собрание (преимущественно по политическим, профессиональным и другим интересам), митинг’ [ТС-ХХ].

Иногда употребление слова сопровождается говорящими указанием на его остросовременный характер, что может выглядеть как их осознанное дистанцирование от узуса: "Он (актёр Ю. Каморный) жил, поддаваясь волне, тусовке, как теперь говорят" [З. Корогодский, режиссёр. Чтобы помнили. ОРТ. 26.11.98]. Однако представляется, что если на первых порах широкого вхождения слова тусовка в общеразговорную речь и можно было наблюдать некие иронические оттенки в содержащих его высказываниях, порождаемые несоответствием предмета речи и известной стилевой принадлежности, а также и желанием принизить описываемые события или личности, выразить свою неприязнь к ним (вроде "тусовка красно-коричневых"), то в дальнейшем оно вряд ли окрашивает высказывания в иронические тона: "Весёлая тусовка актёров" [Вести. РТР. 1.3.99]. "Высказано вслух то, о чём говорили на наших политических тусовках" [В. Сергиенко. События: анализ, прогнозы. Афонтово. 7.2.99].

Перечислим также ещё некоторые жаргонизмы и арготизмы, часто встречающиеся в телевизионных текстах:

бабки – ‘деньги’ [ЖС]. "Американский певец потратил немеряные бабки на свой день рождения" [Те Кто. ТВ-6. 1.12.98]. "В это тяжёлое время, когда всё решают бабки..." [М. Боярский. ТНТ-Афонтово. 27.3.99];

гнобить – ‘ущемлять в правах, унижать, подвергать преследованиям’: "Когда евреев гнобили или гнобят, тоже ведь как бы в этом никто не виноват" [А. Разбаш. Час пик. 21.10.96]; также загнобить: "Нет такого, что кто-то решил загнобить коммунистическую партию" [О. Сысуев. Зеркало. РТР. 21.2.99];

достатьперен., разг. ‘довести до крайнего раздражения, приставая, надоедая’ [ТС-ХХ]: "Существующий беспорядок достал уже всех" [Ю. Лужков, речь на съезде движения "Отечество". Обозреватель. ТВ-6. 20.12.98];

по новой – "По новой выставлять напоказ (памятник Дзержинскому)" [Вести. РТР. 6.11.98];

в полный рост – ‘открыто, из всех сил, всецело’: "Акуна матата – веселись в полный рост" [из песенки к американскому мультфильму для детей, где также употребительны слова пришить – ‘убить’, на халяву – ‘бесплатно, задаром’, ‘без усилий’ и т.п. – ОРТ. 28.3.99];

психовать – ‘волноваться, раздражаться’: "Алексашенко (первый зам. председателя Центробанка) под конец начал просто психовать... А люди – идиоты, что принесли деньги в банк" [Б. Федоров – о причинах и обстоятельствах принятия решений, сопутствовавших финансовому кризису в августе 1998 г. – Обозреватель. ТВ-6. 27.12.98];

раскрутитьперен., разг. – ‘широко разрекламировать, популяризировать’ [ТС-ХХ]. "Владимир Рыжков как публичный политик – достаточно раскрученный" [А. Шохин. Новости. ОРТ. 20.1.99];

оторваться – ‘отдохнуть, развлечься’: "Оторвись!" [реклама молодёжного сериала "Грязные танцы". РТР. 19.9.98];

косяк запороть – ‘сделать ошибку’ [Хукка], [ЖС]; ср.: "Хороший начальник не давит на косяки" [Дела. Афонтово. 2.2.00];

понятия – ‘правила поведения между членами организованных преступных групп’ [ЖС]: "Страна почти десятилетие жила не по законам, а по понятиям" [Большая политика. Ren TV – 7 канал. 27.2.00; кстати, здесь же призывают "выяснить, каковы законы блатного мира, чтобы их использовать в качестве ориентиров – раз уж они так устойчивы"];

лох – ‘бестолковый’, ‘разиня’, ‘простак’, ‘жертва шулеров’ [Хукка], ‘излишне доверчивый человек’; 1) ‘бестолковый’; 2) ‘потерпевший’; 3) ‘жертва шулеров’ [ЖС]: "Все, кто доверил свои доллары коммерческим банкам, оказались лохи, лопухи, дуралеи" [Н. Шмелёв. ТВ-6. 4.10.98];

снимать (тёлок, баб и т.д.) – ‘приглашать девушек или женщин для вступления в интимные отношения’ [Хукка]: "Он (муж) после работы пойдёт баб снимать" [Н. Сенчукова, певица. Scandalissimo. 5.9.93];

фишка – ‘то, что придаёт чему-либо привлекательность’: "Фильм для людей – в этом его главная фишка" [Д. Астрахан, кинорежиссер ОРТ. 17.2.99].

О том, насколько плотно речь (и, по-видимому, мировоззрение) телевизионных мастеров слова насыщена уголовно-жаргонной лексикой, можно судить по такому характерному, причём вовсе не единичному примеру: "...союз с потерявшим крышу и ряд видных домочадцев НДР" [Вести. РТР. 27.11.98]. В этих высказываниях игра слов построена на весьма прозрачных намёках: она имеет отправной точкой название одного из политических движений – "Наш дом – Россия", отсюда и употреблённое в нём слово домочадцы (‘члены семьи, а также люди, живущие в доме на правах членов семьи, домашние’ – МАС с пометой устар.), и констатация потери крыши (графическим символом – логотипом движения является стилизованное изображение дома с островерхой крышей). Однако же главный ассоциативный потенциал, по несомненному замыслу адресанта, содержится в слове крыша, которое в криминальных жаргонах, а затем – и в разговорной речи, означает ‘прикрытие; то, что охраняет, защищает от опасности’ [ТС-ХХ]; а также ‘покровитель’, ‘криминальная группировка (и/или вожак (лидер) такой группировки), охраняющий и защищающий предприятие, организацию и/или физических лиц, занимающихся или связанных с предпринимательской деятельностью, от посягательств (наездов) со стороны других криминальных группировок’.

Таким образом, при внимательном наблюдении за телевизионной речью можно согласиться с мнением кинорежиссёра И. Дыховичного: "Блатная интонация – везде; пальцами машут даже руководители страны" [Линия кино. ОРТ. 30.11.98].

Приведем еще (также на материале телепередач) очень немногочисленные, но при этом информативно весьма значительные фрагменты социокультурного фона, до некоторой степени объясняющие приведенные выше факты.

"...Полностью преступность победить невозможно, но ее можно ввести в цивилизованные правовые рамки" [Вход со двора. РТР. 14.9.93]. По мнению писателя В. Войновича, "сегодняшняя преступность все-таки лучше, чем то, что было семьдесят лет" [Пресс-клуб. Останкино. 20.6.94]. Ведущий передачи, очевидно, выдавая свое собственное мнение за всеобщее, заявляет: "Бендер остается любимым народным [!] героем: аферист, вымогатель..." [Адамово яблоко. РТР. 26.10.96]. "...Тем временем только количество "заказных" убийств ежегодно возрастает на 70 %" [Парламентский час. РТР. 29.11.98], а по мнению самих сотрудников СМИ, журналистская "погоня за сенсацией делает насилие обыденным, смерть – привлекательной" [Четвертая власть. Ren TV – 7 канал. 7.3.99]. Всячески популяризируется жанр блатной песни; как о некоей культурно-исторической вехе, телеэкран настойчиво напоминал: "Исполняется 25 лет песне Александра Розенбаума "Гоп-стоп" [ТВ-6. Октябрь 98]. Автор текстов к песням руководимой им же группы "Лесоповал" М. Танич объясняет с гуманистических (общечеловеческих?) позиций: "его и – "Лесоповала" – произведения – "это исповедальные монологи людей, волею судьбы очутившихся по ту сторону решетки, и мы просто хотим, чтобы их внимательно выслушали"; здесь же его дополняет один из солистов группы, заявивший, что после каждого их концерта "в зале становится на одного преступника меньше" [ТВК. 21.2.99].

Надо также упомянуть о том, что, в отличие от доперестроечных и дореформенных телепередач, сегодня в телевещании допускается (а иногда и поощряется) употребление бранной лексики, в том числе и мата.

Подобные выражения ранее именовались "неприличными", "непристойными", а также "непечатными" либо "нецензурными". Сегодня все эти определения можно считать устаревшими: такая лексика уже в течение нескольких лет беспрепятственно присутствует на страницах многих художественно-литературных и информационно-публицистических изданий; цензуры, официально регламентируемой, кажется, не существует. Впрочем, председатель Союза журналистов России В. Богданов, выступая на международном форуме по проблемам телевидения бывших социалистических стран, заметил, что ныне налицо "не цензура власти, а цензура денег" [Вести. РТР. 5.3.99]. В то же время некоторые его коллеги склонны трактовать понятие свободы слова весьма широко. Так, по поводу одной из передач с участием А. Гордона, употребившего в эфире вульгарную брань, последовали комментарии других журналистов – О. Кушанашвили, поддержавшего "свободу слова, пусть даже матерного слова", и А. Черкизова: "Право Гордона – говорить то, что он хочет" [Скандалы недели. ТВ-6. 28.2.99].

Что же касается понятия непристойности (неприличия), то его старательно и настойчиво вытесняют из системы этических констант общественного сознания. Об этом, в частности, свидетельствуют высказывания, проникнутые, казалось бы, искренним пафосом обличения дореформенного ханжества и пуританства, и стремлением к предельной правдивости и откровенности в изображении людей и событий. Стóит вспомнить, между прочим, до сих пор цитируемый обличителями пороков тоталитаризма (социализма) и его языка научно-публицистический опус, автор которого, готовый принять "сколь угодно пышный букет упреков в дилетантизме" [11.С. 64], заявлял: "Пристально вглядываясь в языковые нормы небольших, в том числе возникающих на несколько минут или часов, сообществ, мы обнаружим, что общим для всех [разрядка наша – А.В.] стал один признак: непечатность языковой продукции. Всё, что отмечено этим признаком, вызывает необходимый для свободного общения градус доверия" [11.С. 69]. Таким образом, мат предложено было рассматривать как атрибут и критерий откровенности и искренности. Созвучные этому выступления оказались нередкими.

Например, гастролировавший в Красноярске московский искусствовед призывает "вернуть первоначальный, исконный (выделено нами – А.В.) смысл слову блядь", так как широкое и беспрепятственное употребление этого и подобных, ранее табуированных слов поможет "осваивать новые территории искусства"; его горячо поддерживает красноярская тележурналистка Л. Рождественская, не давая, однако, ни точной ссылки на первоисточник, ни указаний на авторский контекст.: "Еще Достоевский сказал, что у нас ханжеская страна" [Окраина. КГТРК. 28.9.93] (для справки: в [СлДРЯ ХI-ХIV вв.] даются толкования: блядь – 1) ‘обман, вздор, ошибка, ересь’; 2) ‘обманщик, пустослов, заговорщик’; здесь приводится также блядьня – ... 2) ‘разврат’; эти статьи содержат в качестве иллюстрации цитаты их письменных памятников ХIII-ХIV вв. В [СлРЯ ХI-ХVII вв.] даны омонимы: блядь1 – 1) ‘ложь, обман’; 2) ‘ересь, лжеучение’ (ХVI-ХVII вв.); блядь2 – ‘лжец, обманщик’ (ХV-ХVI вв.); блядь3 – ‘распутная женщина’ (список летописи ХVI в., запись под 1475 г.)). Заметим, кстати, что, по свидетельству [СлРЯ ХVIII в.], после 1730-х гг. в книгах не употреблялись относящиеся к явлениям сексуальной безответственности, распущенности слова с корнем бляд – именно вследствие их непристойности.

В. Листьев, поинтересовавшись у выдающихся деятельниц: "А вы матом ругаетесь?" и получив сходные ответы Э. Памфиловой ("иногда про себя") и И. Хакамады ("ругаюсь"), высказывает оптимистическое пожелание: "Чтобы было побольше таких женщин!" [Тема. Останкино. 16.11.93].Литератор Ю. Алешковский рассматривает употребление мата в художественном тексте как свидетельство соблюдения принципов реализма, а поэтому ему "совершенно начихать, что думают об этом моралисты"; кроме того, с его точки зрения, "крайне полезны словари таких слов и выражений" [Час пик. Останкино. 15.3.95].

Известные мастера культуры считают нормальным и естественным использование матерной брани в повседневной речи; так, режиссер А. Орлов, вспоминая об актере Ю. Белове, заметил с некоторым недоумением, что "от него матерного слова не было слышно даже – странный (для артиста) человек" [Чтобы помнили. ОРТ. 10.12.98]. В телеэфире же возможность употребления мата, с одной стороны, обусловливается авторитетом речедеятеля (или того, кого он цитирует), с другой стороны, по-видимому, усиливает ореол словотворца как выдающегося борца против лицемерия, старорежимных (а заодно – и этнически традиционных) этических ограничений. Это можно продемонстрировать следующим отрывком беседы телеведущей А. Соловьевой с поэтом А. Вознесенским. [Вознесенский:] "Не знаю, можно ли по телевидению?.." [Соловьева:] "Можно. Вам многое что можно в этой жизни". [Вознесенский:] "Когда Ростропович, приехавший на конгресс соотечественников (в 1991 г.), поехал защищать [!] Белый дом, у него спросили: "А как же конгресс?" Он сказал: "Е... я этот конгресс" – тáк вот, по-библейски" [далее также звучал мат, но уже "авторский", т.е. самого поэта. – Те Кто. ТВ-6. 24.7.98].

Приведем также принципиально важное высказывание режиссера, творчество которого в последние годы активно популяризируется: "Сам же [Р. Виктюк] объясняет увлечение матом не бытовыми проблемами, а своим духовным ростом. "Для культурного человека мат – это нормально. Мат – это естественная форма речи. Не материться – какая-то советская стыдливость". Кстати, эта цитата в [ТС-ХХ] иллюстрирует одно из значений прилагательного советский – ‘свойственный чему-л. в СССР или кому-л. живущему в СССР; совковый’, поданное с пометой неодобр. (ительно).

Известно, что борьба с матерной бранью велась на Руси еще в далекие от нас эпохи, прежде всего под знаком борьбы с язычеством, когда мат воспринимался как черта бесовского поведения, языческих игр (ср. определение матерной брани как "жидовского слова", т.е., по мнению Б.А. Успенского, как языческого в [18. С. 156]) – иначе говоря, как вербально воплощенное противопоставление православию [21. С. 69-79 и др.]). Таким образом, как ни парадоксально, некоторые еще относительно недавние официальные критерии русской речевой коммуникации, действовавшие в социалистическом, или тоталитарном, атеистическом государстве, на поверку оказываются гораздо более соответствующими отечественным христианским традициям, чем свобода публичного дискурса периода реформ, когда СМИ кстати и некстати вспоминают о благотворной роли церкви, религиозной морали и т.д.

Считавшаяся ранее запретной брань утверждается в телеэфире как знамение абсолютной раскрепощенности, отрешения от прежних идеологических догм – любопытно, что и здесь можно усмотреть историческую параллель ("обсценная лексика... смыкается с лексикой сакральной" [21. С. 72]): происходит некое подобие сакрализации матерной лексики. Предположим, что закрепление нового узуса в дальнейшем будет способствовать формированию новой нормы, призванной также адекватно выражать иные нравственные установки. Пока же – в свете еще не вполне искорененных традиций – такие тенденции заставляют вспомнить обещание одного из шукшинских персонажей, Егора Прокудина по кличке Горе: "Я наэлектризую здесь атмосферу и поселю бардак".

Напомним, что И.А. Бодуэн де Куртенэ одним из факторов, объединяющих носителей "блатной музыки" в отдельное сословие, считал и "одинаковое к ним отношение других сталкивающихся с ними "добропорядочных" и "благонамеренных" людей" [3. С. 161], то есть, иначе говоря, доминировавшая в социуме мораль играла роль гигиенического кордона. Ср. мнение Л.И. Скворцова, в общем совершенно справедливое, но, кажется, не учитывающее всех сегодняшних российских реалий: уголовная лексика "пришла из воровского жаргона и несет в себе мораль тюремной идеологии, противопоставленной общественным образцам и ориентирам... Жаргон уголовников по-настоящему страшен и действительно опасен... Картина мира, которую он выражает, попросту ужасна. Наше общество в целом не принимает этого мира, но ведь (эти) словечки могут [?] нести в себе антиобщественную мораль, исподволь разрушать традиционные представления" [17. С. 61]. По-видимому, здесь исключается из поля зрения то важное обстоятельство, что "традиционная" аксиологическая шкала ремаркируется (или уже ремаркирована) под флагом реформ; и каковы ныне "общественная мораль" и "общественные образцы и ориентиры", сформулировать довольно сложно – если только не иметь в виду замещение прежних духовных ценностей иными (от пресловутого "разрешено всё, что не запрещено законом" – и до пропаганды обогащения почти любой ценой). Небезынтересно, что в солидных лингвистических изданиях причины этого обозначают в высшей степени деликатно и лаконично: "В целом язык 90-х годов несет в себе следы "разгерметизации"... уголовного арго в результате усиления роли данной социальной группы в жизни общества" [13. С. 84] ; или (что, по сути, то же самое): причину актуализации жаргонов (молодежного, коммерческого, уголовного) видят в том, что они отражают и выражают сущность реально существующих в обществе социальных, экономических и властных отношений [1. С. 22]. Действительно, прежде всего уголовный жаргон (и не только его "классические", но и, конечно, новейшие элементы) – квинтэссенция шквальных реформ, их разнообразных проявлений и одинаково удручающих для большинства народа результатов. Но этим роль субстандартной лексики в телеэфире отнюдь не ограничивается: последняя является и индикатором, и импульсом упомянутых преобразований.

Вряд ли все-таки и широкое проникновение ранее табуизированной или полутабуизированной лексики (мата) на телевидение следует считать лишь следствием либерализации нашего общества [7. С. 38] – это еще и орудие упомянутой "либерализации", инструмент внедрения этических новаций, символ вхождения в очередное "царство свободы", на деле, однако, вряд ли таковым являющееся.

Даже относительно краткий обзор показывает активный характер использования субстандартной лексики и фразеологии в современном телевизионном вещании. Конечно, в определённой степени телевидение отражает довольно устойчивые тенденции словоупотребления, широко распространённые в речи многих носителей русского языка. Об этом свидетельствуют примеры, присутствующие в высказываниях лиц разных профессий, образовательных и культурных уровней, хотя среди них, пожалуй, преобладают представители слоя, обычно именуемого интеллигенцией, а также "элитой" – политической, творческой и т.п., т.е. те, чью речь – особенно публичную – принято считать если не образцовой, то, по крайней мере, весьма близкой к таковой. По-видимому, это нельзя объяснить только небрежностью речевого поведения или стремлением к повышению экспрессивности высказываний, поскольку с течением времени она может стираться (как это происходит уже, например, со словами беспредел, разборка или тусовка). Памятуя о парольной функции уголовного арго, можно было бы предположить небывалое прежде расширение криминального сообщества или круга сочувствующих ему, проходящих с помощью арготической лексики сквозь "сито", дифференцирующее носителей языка на "своих" (людей) – и "чужих" (т.е. всех остальных, не преступников, отрицающих мораль уголовного мира). Налицо не только повышение толерантности к арготической лексике и воплощённой в ней системе этических представлений, но также некоторая элитаризация их, что, соответственно, подтверждает и повышает социальный статус представителей криминалитета в глазах сограждан. Привыкание к элементам "блатной музыки" в значительной степени оказывается следствием их постоянного присутствия в текстах телепередач, посвящённых самым разным темам: политическим, экономическим, культурным и т.д., предназначенных для зрителей самых разных возрастов, социальной принадлежности и т.п. Этим новейшая специфика телевидения не исчерпывается: производится "реабилитация", по существу, санкционирование к публичному употреблению матерной брани. На таком фоне носители традиционной литературно-языковой нормы вполне могут ощущать определенный дискомфорт, тем более, что представления о нормативном характере текстов средств массовой информации как атрибута власти и транслятора истины в высшей официальной инстанции пока довольно живучи.

Трудно рассматривать поток субстандартной лексики в телевизионных передачах и как проявление свободы слова – непременной принадлежности правового государства, о котором еще недавно столько говорилось. Этот лингвокультурный феномен отражает многообразные процессы реформирования общества – и одновременно стимулирует их, способствуя изменениям индивидуального и массового сознания согласно пропагандируемым постулатам, внедрению новых моделей межгрупповых и межличностных отношений, конструированию иных, чем прежде, стереотипов поведения.

БИБЛИОГРАФИЯ

  1.  Беглова Е.И. Жаргон в системе репрезентативных факторов развития русского языка конца ХХ века // Язык. Система. Личность. Екатеринбург, 1998. С. 21-22.
  2.  Береговская Э.М. Молодежный сленг: формирование и функционирование // Вопросы языкознания. 1996. № 3. С. 32-41.
  3.  Бодуэн де Куртенэ И.А. "Блатная музыка" В.Ф. Трахтенберга // Бодуэн де Куртенэ И.А. Избранные труды по общему языкознанию. Т. II. М., 1963. С. 161-162.
  4.  Бондалетов В.Д. Социальная лингвистика. М., 1987.
  5.  Буданова Т.А. Современные тенденции в системе функциональных стилей русского языка // Социолингвистические проблемы в разных регионах мира. М., 1996. С. 95-97.
  6.  Вежбицка А. Антитоталитарный язык в Польше: механизмы языковой самообороны // Вопросы языкознания. 1993. № 4. С. 107-125.
  7.  Голев Н.Д. Юридический аспект языка в лингвистическом освещении // Юрислингвистика-1: проблемы и перспективы. Барнаул, 1999. С. 11-57.
  8.  Грачёв М.А. Арго и менталитет русских деклассированных элементов // Лексика, грамматика, текст в свете антропологической лингвистики. Екатеринбург, 1995. С. 40-41.
  9.  Грачёв М.А. Место арготического слова в мировоззрении деклассированных элементов // Языковая семантика и образ мира. Кн. I. Казань, 1997. С. 109-110.
  10.  Губаева Т.В. Словесность в юриспруденции. Казань, 1995.
  11.  Гусейнов Г.Ч. Ложь как состояние сознания // Вопросы философии. 1989. № 11. С. 64-76.
  12.  Земская Е.А. Клише новояза и цитация в языке постсоветского общества // Вопросы языкознания. 1996. № 3. С. 23-31.
  13.  Какорина Е.В. Трансформация лексической семантики и сочетаемости (на материале языка газет) // Русский язык конца ХХ столетия (1985-1995). М., 1996. С. 67-89.
  14.  Купина Н.А. Песня власти и блатная песня в контексте тоталитарной культуры // Русский язык в контексте современной культуры. Екатеринбург, 1998. С. 83-84.
  15.  Мокиенко В.М. Субстандартная фразеология русского языка и некоторые проблемы ее лингвистического изучения // Динамика русского слова. СПб., 1994. С. 154-172.
  16.  Савельева Л.В. Языковая экология. Русское слово в культурно-историческом освещении. Петрозаводск, 1997.
  17.  Слово – дело великое // Русская словесность. 1994. № 5. С. 59-63.
  18.  Смирнов С. Древнерусский духовник. М., 1913.
  19.  Снегов С. Философия блатного языка // Даугава, 1990. № 11. С. 72-77.
  20.  Толкачев Г.А. Ономасиологические особенности наименований человека в русском воровском арго // Актуальные проблемы русистики. Екатеринбург, 1997. С. 147-148.
  21.  Успенский Б.А. Мифологический аспект русской экспрессивной фразеологии / Успенский Б.А. Избранные труды. Т. II. Язык и культура. Изд. 2-е, испр. и перераб. М., 1996. С. 67-161.
  22.  Хан-Пира Эр.И. Советский тоталитаризм и русский язык // Национально-культурный компонент в тексте и языке. Ч. I. Минск, 1994. С. 16-18.
  23.  Хан-Пира Эр. По жизни // Русская речь. 1995. № 6. С. 67-68.
  24.  Харлицкий М.С. Новые явления в лексике современной масс-медиа (язык периодики) // Язык и социум. Ч. I. Минск, 1998. С. 159-160.
  25.  Щербакова О.И. Об основных функциях языка уголовной среды // Язык и социум. Ч. I. Минск, 1998. С. 112-114.

ЛЕКСИКОГРАФИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

  •  ЖС – Жаргонные слова, выражения и татуировки преступного мира. Словарь. Сост. Вакутин Ю.А., Валитов В.Г. Изд. 2-е, испр. и доп. Омск, 1997.
  •  СлДРЯ ХI-ХIV вв. – Словарь древнерусского языка ХI-ХIV вв. Т. I М., 1988.
  •  Сленг – Рожанский Ф.И. Сленг хиппи. Материалы к словарю. СПб.-Париж, 1992.
  •  СлРЯ ХVIII в. – Словарь русского языка ХVIII века. Вып. 2. Л., 1985.
  •  СлРЯ ХI-ХVII вв. – Словарь русского языка ХI-ХVII вв. Вып. 1. М., 1975.
  •  ТС-ХХ – Толковый словарь русского языка конца ХХ века. Языковые изменения. СПб., 1998.
  •  Хукка – Хукка В.С. Жаргон и аббревиатура татуировок преступного мира. Словарь-справочник. Н. Новгород, 1992.

РУССКИЙ, РОССИЙСКИЙ И ДРУГИЕ (ЭТНОНИМЫ И ПСЕВДОЭТНОНИМЫ)

Чужая сторонушка
нахвалом живет,
а наша хайкою стоúт.
Пословица

Внимание языковедов к ряду этнолингвистических проблем в последние годы явно усилилось прежде всего под воздействием меняющихся социально-политических реалий. Это вполне объяснимо: этнолингвистика "призвана показать, как язык в разных формах его существования, на разных этапах его истории влиял и влияет на историю народа, на положение того или иного этноса в современном обществе" [3. С. 5]. Строго говоря, этнолингвистика – не единственная отрасль языкознания, занимающаяся такими вопросами: этнокультурологическая проблематика лишь приобретает в ней наиболее сконцентрированное выражение. Не вдаваясь в подробные рассуждения о вероятных вариантах иерархических отношений научных дисциплин, заметим, что четко разграничить сферы их интересов зачастую невозможно. Это касается, например, вопросов этнонимики (которую, впрочем, также считают либо разделом антропонимики [1. С. 529], либо разделом ономастики [7. С. 598], хотя в широком плане изучаемая проблема тоже входит в компетенцию лексикологии).

Этнонимика как таковая исследует этнонимы – названия видов этнических общностей: наций, народов, народностей, племен, племенных союзов, родов и т.п.; их происхождение, функционирование, структуру и ареал.

Два из указанных аспектов изучения этнонимов – с точки зрения их происхождения и функционирования – особенно близки задачам исторической лексикологии, которая рассматривает феномены эволюции словарного состава, в том числе и в сопоставлении хронологически удаленных от наблюдателя фактов с близкими (современными) ему. В качестве одного из наиболее актуальных примеров рассмотрим в рамках очерка эволюции производных от Русь (русь) и Россия. Наша задача весьма облегчается с выходом в свет второго издания книги академика О.Н. Трубачева "В поисках единства" [9], заключительный раздел которой посвящен именно указанным этнонимам. Поэтому начнем с очень сжатого пересказа некоторых положений, сформулированных О.Н. Трубачевым в том разделе его монографии, который называется "Русский – российский. История, динамика, идеология двух атрибутов нации" [С. 266-280].

Этническое определение русский, русьскыи было очень рано образовано от главного этнонима Русь, русь и имело неограниченное поле употребления; его универсальность подтверждается примерами хронологически широкого диапазона – от Владимира Святого практически до Петра I. Более поздние инновации, образующие целую группу, базируются на названии Россия, искусственный и заимствованный, в основном западный характер которого представляется довольно очевидным; печать искусственности присутствует и на образовании россиянин, появившемся, по-видимому, не ранее эпохи Петра. Слово российский, в ХVII в. зарекомендовавшее себя как атрибут высокого, "царского" словоупотребления, и в дальнейшем не было присуще живому среднему стилю; избыточность его (при наличии семантически и функционально идентичного, имеющего к тому же длительную традицию русский) и впоследствии была явной, однако она же благоприятно сказалась на его карьере, "в унисон патетическому сочинительству и сочинителям" ХVIII в. – "века патетического и героического" – в текстах М.В. Ломоносова, В.Н. Татищева, Н.И. Новикова и др., которыми зачастую и всё "древнерусское" трактовалось как "древнее российское". Затем "Пушкин, сам будучи сыном ХVIII века, не обманулся поверхностной модой предшественников... и показал, что он также и в этом разумный консерватор": согласно "Словарю языка Пушкина", в его текстах российский ‘прил. к Россия; русский’ встречается 53 раза, а русский как прилагательное и существительное – 572 раза; россиянин – 10 примеров.

Заметим попутно: у нас есть также основания полагать, что и в более поздних текстах ХIХ в. семантическая дифференциация русский / российский нашла свое отражение (например, в рассказе И.С. Тургенева "Однодворец Овсяников": "Одежда на нем (Мите) была немецкая, но одни неестественные буфы на плечах служили явным доказательством тому, что кроил ее не только русскийроссийский портной"; здесь "немецкая" – лишь подчеркивает, что Овсяников "одевал людей своих по-русски" – то есть на западноевропейский манер.)

Обратимся теперь к тому, как О.Н. Трубачев характеризует особенности сегодняшнего употребления слов русскийроссийский: после продолжительных попыток вытеснения русского с помощью советского то же самое – при иных, но также отчетливых идеологических установках пытаются проделать с помощью ставших модными (или, может быть, сделанных таковыми? – А.В.) россиян и российского. Однако между "словами российский и русский отсутствует отношение взаимозаменяемости: русский этнично, а российский благодаря своей прямой зависимости от Россия имеет сейчас свой, только ему присущий, административно-территориальный статус". Российский и россиянин шире и семантически расплывчатее, нежели русский.

Вероятно, некоторые дополнения по поводу современного использования русскийроссийский можно сделать, привлекая в качестве источников материалы так называемых средств массовой информации. Такие попытки уже предпринимались с опорой на газетные и журнальные тексты. Приведем в качестве примера одну из публикаций [2], автор которой полагает, что и несколько столетий назад, и сегодня способ употребления относительных прилагательных "русский" – "российский" (эти слова подаются в кавычках почти на всем протяжении цитируемой статьи) определялся и определяется тремя факторами: языковой закономерностью, языковой традицией и языковой политикой, а на языковую политику, в свою очередь, оказывали влияние две встречные политические тенденции: этатизм и этноцентризм. "В советскую эпоху, хотя на официальном уровне признавалось равенство всех народов, понятие "русский" продолжало занимать совершенно особое место", поскольку "слово "русский" не было рядовым членом в гипонимических отношениях "казахский, украинский, белорусский... – национальный." В таких словосочетаниях, как "национальная школа", "национальные языки", "национальная литература", определение "национальный" имело значение "нерусский" – ср. там же: "современный латышский рассказ" – но не "современный русский рассказ", а просто "советский рассказ" (добавим от себя, что русские оказывались, таким образом, гораздо "более советскими", чем все остальные граждане СССР, то есть имплицитно объявлялись не имеющими национальности). Всё же некоторые выводы, которые делает Л.Ф. Гербик, довольно дискуссионны. Так, вряд ли можно согласиться с тем, что в языке современной прессы обозначилось такое же разграничение сфер употребления прилагательных "русский" и "российский", как для "немецкий" и "германский"; что прилагательное "российский" вторгается в сферу употребления прилагательного "русский" "в силу большей популярности" первого (при этом причины популярности никак не объясняются); что языковой (скорее, всё же пропагандистский) стереотип "русский плутоний", "русская мафия" якобы начинает преодолеваться (хотя справедливо говорится о заимствованности и зарубежной ориентации подобных – уже устойчивых в практике СМИ – словосочетаний).

В поисках необходимого иллюстративного материала считаем нужным обратиться к текстам российского телевидения как наиболее распространенного и пропагандистски эффективного средства. При этом попытаемся определить также основные тенденции употребления некоторых слов тех же корней, что и русский, российский.

Известны неоднократные (но и единообразные – подчеркнуто будто бы заранее обреченные на неудачу) попытки постоянных телеперсонажей прояснить семантику, а тем самым – и более или менее отчетливо представить денотат слова русский. Иногда такие высказывания подаются как констатации объективной реальности, иногда – в форме риторических вопросов: "Вообще русский – слово очень непонятное" [А. Любимов. Один на один. Останкино. 17.9.95]. "Кто есть русский человек? Ответьте на этот вопрос мне, простому русскому человеку Григорию Израилевичу Горину" [Национальный интерес. Ren ТV – Афонтово. 23.1.97]. "Мы не знаем, что такое русский человек" [В. Ерофеев. ТеКто. ТВ-6. 18.8.98] и т.п. (правда, декларируемая неудобопонятность слова русский вовсе не мешает выдавать в эфир формулировки вроде "агрессивный русизм левой оппозиции" [Новости. ОРТ. 19.4.97]). Имеет свою традицию и псевдолингвистический подход, которого придерживается, например, Н. Михалков: "Да русский вообще – это имя прилагательное!" (и тем якобы отличается от других этнонимов не в лучшую сторону) [Зеркало. РТР. 21.2.99]; как заметил по поводу аналогичного выступления одного литератора О.Н. Трубачев, "имей он чуть больше знаний..., то согласился бы, что дело обстоит иначе. Названия (самоназвания) наций, народов вообще, как правило, адъективны: все эти Español, Italiano, Français, Deutsch, American, Magyar, Suomalainen – прилагательные; ... они типологически однородны с нашим самоназванием" [9. С. 266].

По-видимому, старательно акцентируемая невозможность сформулировать лексическое значение слова русский призвана поставить под сомнение идентификацию национальной принадлежности большинства носителей русского языка; кроме того, негативное воздействие на самосознание личности оказывает постулируемая таким образом принадлежность индивидуума к этносоциуму, четкое определение которого будто бы весьма гипотетично.

Следует сказать, что и само по себе точное установление чьей-либо национальности посредством слова русский (чего, как правило, в текстах телевидения почему-то избегают, когда речь идет о представителях большинства населения Российской Федерации) во многих случаях представляется довольно проблематичным. Ср.: "Основоположником жанра видеоклипа можно считать русского певца Леонида Утесова" [Афонтово. 4.11.97]; см. также в качестве типичных примеров "специфического для русских именования по имени и фамилии" – "Леонид Утесов, Аркадий Райкин" [6. С. 202]. "Ведь все, уехавшие в Израиль из России, – русские" [Е. Миронова. Телеутро. Останкино. 3.10.95.]; ср.: "Свыше миллиона наших соотечественников, живущих в Израиле..." [Вести. РТР. 29.4.98]; "... число наших соотечественников, проживающих на земле обетованной, приближается к миллиону..." [Новости. ТВ-6. 17.5.99]. "Многие российские театры за рубежом ... играют в синагогах для русской эмиграции" [В. Вульф. ОРТ. 16.2.98]. "В прессу уже просочилась информация о русских корнях Моники Левински" [Скандалы недели. ТВ-6. 4.4.99]. "Вся русская эмиграция по всему свету читает именно журнал "Огонек" [Вести. РТР. 23.12.98] и т.п. (возможно, что такие примеры отражают тенденцию, характерную для чужекультурной среды, например: "Те, кого в Израиле [!] называют русскими, – репатрианты из России и бывшего СССР" [Вести. РТР. 22.3.99]. "Не исключено, что на земле обетованной вас (вероятных репатриантов) будут называть сначала русскими" [премьер-министр Израиля Б. Нитаньяху – в московской еврейской школе, всех учеников которой он призывал выехать в Израиль. Новости. ТВ-6. 22.3.99].

В подобных сентенциях, кажется, довольно ощутимы то ли нотки ностальгии по советскому интернационализму, то ли стремления к некоей национальной нивелировке (под "общим знаменателем" русские), и последнее нельзя не оценить по достоинству, ибо отзывы чуть ли не обо всем русском или как-либо связанном с ним, как правило, негативны.

Хотя "насчет русского характера очень сильно всё преувеличено, это неотшлифованный характер" [В. Черных. РТР. 22.11.98], о некоторых его чертах заявляется совершенно безапелляционно. Так, в преддверии юбилея, комментируя события последних дней Великой Отечественной войны, ведущий говорит: "Подвела ... наша изначальная ущербность, наша русская безалаберность" [Воскресенье. Останкино. 7.5.95]. Ср. также: "Почему те, кого мы любим, нами так легко забываются? Наверное, такова наша генетическая природа" [В. Мережко. Мое кино. ТВ-6. 27.2.99]. "Наш характер отличает импульсивность, крайность: целовать – так королеву, украсть – так миллион" [Человек и закон. 3.2. 99]. "... Традиционное русское неуважение к законам" [М. Гуревич. Дела. Афонтово. 18.7.96]. "Признáем, что как бы лень является нашей национальной чертой" [А. Исаев. Час пик. 9.4.98]. "Конечно, любовь к халяве – истинно русская черта" [зам. декана МГУ – по поводу открытия благотворительной столовой для студентов. Доброе утро, Россия. РТР. 15.12.98]. "Справиться с привычками русского человека мусорить и ломать чрезвычайно сложно" [Новости. Афонтово. 30.9.99]. "... Русский народ, традиционно готовый винить во всем власти" [Романовы. Крушение династии. ОРТ. 15.7.98]. "В нашей русской ментальности сидят химеры ужасающие... Неповторимые, загадочные и удручающие глубины русской души..." [М. Захаров. Вести. РТР. 4.5.97]. "Демократия – слово, для нас странное... Свобода – слово, странное для нас, для нашего менталитета" [М. Захаров. Тихий дом. ОРТ. 12.5.99]. "Репрессивная система отражает жестокий менталитет нашего народа. Я всё время прихожу в ужас: какие мы жестокие, какие мы кровавые!" [А. Приставкин. В мире людей. ТВ-6. 6.2.98]. "Привычка к крови наша постоянная..." [К. Ларина. Третий лишний. Ren TV – 7 канал. 1.2. 99]. "Мы не научились чувствовать своей исторической вины перед самими собой" [С. Ковалев. ТВ-6. 3.11.98]. "Нельзя с нами, русскими, честно и открыто" [М. Жванецкий – на вечере памяти Б. Окуджавы. ОРТ. 13.6.99] и т.п.

Поэтому совершенно естественным и закономерным оказывается, что "били его (подростка) в нашей русской милиции" [Скандалы недели.ТВ-6. 14.2.99], что "слишком сильно загрязняют среду русские машины" [ИКС. КГТРК. 28.10.94] (и "не забывайте, что вы купили русский автомобиль; поэтому не удивляйтесь, что обнаружите скрытые дефекты" [Авто. ТВК, 7.4.98]), или: "... Русские ребята во Франции воруют... (В. Познер:) Ужасно то, что я слышал о наших: русские крадут, русские то, сё..." [Человек в маске. ОРТ. 8.2.99], а в сообщении о трагическом происшествии – гибели десятилетнего мальчика как бы вскользь упоминается, что повинна в этом "медведица с русским именем Маша" [Совершенно секретно. РТР. 30.7.98]. Поводом для негативизации русского оказывается и система школьного образования, якобы ущербная, поскольку "во всем [?] мире принята двенадцатилетняя система школьного образования" и "именно поэтому русские аттестаты за границей недействительны" [Новости. Афонтово. 28.12.99], а следовательно, "переход на 12-летнее школьное образование позволит сделать русский аттестат престижным во всем мире" [Новости. Афонтово. 17.1.00].

Нередко в пределах атрибутивного сочетания сталкиваются (в духе "стёба", т.е. ёрничества [4. С. 25]) прилагательные русский и народный (последнее некогда было стилистически приподнятым, а ныне стало иронически окрашенным); например, в анонсах телепередач, вроде: "Русская народная программа "Плейбой" [ТВ-6. Янв.-февр. 2000] или "Русская народная передача "Городок" [РТР. 1999-2000] (ср.: "В России появилась новая народная игра – размышления вслух о здоровье президента" [Вести. РТР. 17.1.99]). Также: "Конкурс русского компромата" [Пресс-экспресс. 26.11.96]. "Национальная русская демократическая забава – накопление компромата на политического противника" [Вести. РТР. 26.11.98]. "Пеняют на телевидение... Это такая старинная русская забава теперь: если что-то не нравится, разбить зеркало" [М. Швыдкой, председатель ВГТРК. Вести. РТР. 24.1.99]. "Борьба Брынцалова с русским экономическим и политическим маразмом" [Ren TV – 7 канал. 4.1.99]. "Еще один любопытный механизм русской бюрократии..." [Человек и закон. 3.2.99] и т.д.

Отсюда – логическое оправдание сентенций (которые одновременно во многом и задают программируемый тон), подобных следующей: "Я (будучи за границей) называю свою непрестижную русскую национальность и готова отвечать [?!] за принадлежность к этой неблагополучной нации" [В. Новодворская. Зеркало. РТР. 26.10.97].

Одной из наиболее распространенных (вследствие почти повседневного употребления) магических формул, служащих возникновению и закреплению негативного облика всего русского, является словосочетание русская мафия. Несмотря на робкие единичные попытки как-то конкретизировать семантическое наполнение этого и подобных ему выражений ("в Москве задержаны члены русско-чеченской преступной группировки" Вести. РТР. 10.11.94) или отметить их явную условность ("власти ФРГ все более обеспокоены действиями так называемой русской мафии – преступных группировок из Армении, Киргизии..." Телеутро. Останкино. 6.3.95; "Американская полиция нанесла новый удар по русской мафии: арестованы 25 человек, большинство из которых эмигранты из России и других республик СНГ". Новости. Останкино. 8.8.95), всё же очень часто употребляются высказывания типа: "По Брайтону спокойно разгуливают русские воры в законе" [Человек и закон. Останкино. 21.9.95]. "Процесс над человеком [С. Михайловым], которого на Западе считают чуть ли не главарем русской мафии, закончился безрезультатно" [Вести. РТР. 13.12.98]. Небезынтересно, что упомянутый в последней цитате персонаж довольно четко осознаёт отрицательно-оценочный потенциал, заложенный в словосочетании русская мафия, и последствия его реализации: "Вопрос дальнейшего бизнеса русских бизнесменов за рубежом имеет большое значение... Имидж русской мафии начинает распространяться не только на бизнесменов [!], но и на журналистов... Но... русские не обязательно [!] могут быть преступниками, они могут быть и бизнесменами..." [Вести. РТР. 13.12.98]; ср. мнение другого отечественного предпринимателя: "На русских людей, которые пересекают границу, уже ставят штамп: "русская мафия" [А. Быков. События: анализ, прогнозы. Афонтово. 21.2.99].

Кроме того, при внимательном рассмотрении семантики словосочетаний, связанных с понятием ‘русская преступность’, могут выясниться довольно любопытные обстоятельства. Так, например, "русскоговорящий бандит", захвативший автобус с заложниками в Германии в конце июля 1995 г., оказался бывшим советским гражданином Леоном Борщевским, теперь – гражданином Израиля, сменившим в эмиграции фамилию на "Бор" и имеющим соответствующий паспорт (Вести. РТВ. 30.7.95). Интересная версия происхождения словосочетания русская мафия была предложена телезрителям в одном из выпусков передачи "Совершенно секретно" (РТР. 26.4.98), который был посвящен исключительно рассказу о деяниях бывшего советского, затем российского гражданина Григория Львовича Лернера – потом гражданина Израиля, ныне именующего себя Цвей Бен Ари-, совершившего хищение на сумму 33 миллиона рублей в ценах 1989 г.: "русский мафиози – так окрестили Лернера израильские спецслужбы... Русская мафия – это выходцы из России (совершающие преступления в Израиле)". Создатели этой передачи объявили, что автором термина [!] русская мафия является бывший министр общественной безопасности Израиля Моше Шехель. Однако в показанном здесь же интервью с ним экс-министр выступил против правомочности использования самого этого "термина", утверждая, что не только не изобретал его, но "получил этот термин от российских властных структур".

Весьма примечательно также и то, что за счет начавшегося варьирования атрибутивного компонента рассматриваемого словосочетания, негативный оттенок придается и прилагательному российский, навязываемому общественному сознанию в качестве эквивалента русский. Например, в пересказе корреспондентом выступления В. Жириновского говорится: "Оправдание в Швейцарии С. Михайлова, которого считают преступным отцом российской мафии, следует считать шагом к признанию международного авторитета [!] России" [Время. ОРТ. 14.12.98].

Некоторые лингвисты уже обращались к особенностям статуса и функционирования слова русскоязычный в современной российской речи. Так, Эр. Хан-Пира [10], указывая первую лексикографическую фиксацию слова в "Орфографическом словаре русского языка" (Изд. 29-е. М., 1991), приводит как аналоги прилагательные франкоязычный – ‘имеющий французский язык в качестве государственного языка (главным образом о странах Африки – бывших французских и бельгийских колониях)’ (Новые слова и значения М., 1971) и франкоговорящий – ‘говорящий на французском языке; имеющий французский язык в качестве государственного’ (Новые слова и значения. М., 1984).

Цитируемый автор ссылается также на академическую "Русскую грамматику" (1980), указывающую на наличие подобных конструкций (правда, само слово русскоязычный там не приводится), и полагает, что термины типа франкоязычный многозначны (что, заметим попутно, несколько противоречит критериям, предъявляемым к терминологической лексике), формулируя одно из значений русскоязычный как ‘о многонациональной общности людей внутри государства, объединяемой по признаку владения данным языком как родным, в отличие от большинства населения’ ("русскоязычные жители Литвы"). Он считает, что подобные слова, созданные по моделям русского словообразования, не имеют экспрессивно-эмоциональной окраски, не выражают оценочных понятий и являются стилистически нейтральными. Ср. подачу соответственно прилагательного и существительного русскоязычный в [ТС-ХХ]: русскоязычный, -ая, -ое – 1) ‘владеющий русским языком как родным; русский’; 2) ‘написанный на русском языке’; русскоязычный, -ого, м. – ‘тот, для кого русский язык является родным; русский, живущий за пределами России’.

Однако известно, что "ничто языковое не чуждо терминам" [5. С. 61] и что они вследствие конкретных обстоятельств внеязыкового характера способны приобретать коннотации. Об этом свидетельствуют достаточно многочисленные примеры и относительно далекого прошлого, и совсем недавние.

Терминоиды русскоязычный, русскоговорящий и под. также активно используются в словосочетаниях вроде "русскоязычная мафия" [Человек и закон. Останкино. 21.9.95], "русскоговорящий бандит" [Вести. РТР. 30.7.95] и т.п. В сообщениях об условиях жизни тех, кого причисляют к русскоязычным, в бывших республиках СССР обычно присутствует оттенок некоей снисходительности, слабо прикрываемой флером объективности, например: "... В первую очередь речь идет о защите прав русскоязычного населения (на Украине)" [Доброе утро, Россия. РТР. 12.2.99]. " (Кроме Крыма) в российско-украинских отношениях есть и другие проблемы: проблемы русскоязычного населения" [Вести. РТР. 18.2.99]. Несколько противоречивы суждения по поводу рассматриваемого терминоида, звучащие из уст официальных лиц ныне совершенно суверенных государств: "Я лично не респектирую термин "русскоязычное население", но это – личное дело людей, которые так себя сами [!] называют" [генеральный консул Эстонии. РТВ. 22.2.93]. Заметим, что и среди теледеятелей отношение к этому термину всё же не является абсолютно единодушным, ср.: "Мне неловко и стыдно, когда употребляют такой термин, как русскоязычные" [А. Соловьева. ТеКто. ТВ-6. 24.7.98]. Искусственность, семантическую несостоятельность словосочетания русскоязычное население и его аналогов, по-видимому, хорошо понимают некоторые российские политики: "Когда мы говорим о русскоязычном населении, мы имеем в виду и значительную часть так называемых титульных наций республик СНГ... Русскоговорящих там много не только среди интеллигенции. Это – единое информационное пространство" [премьер-министр РФ Е. Примаков. Подробности. РТР. 8.12.98].

Еще относительно недавно в телевизионных текстах довольно часто фигурировало весьма туманное по семантике существительное этнороссиянин, выступавшее как эвфемизм к слову русский (например: "... переселение этнороссиян из бывших союзных советских республик". Новости. Останкино. 24.5.94). В высказываниях подобной тематики обычно преобладает терминоид русскоязычные (ср.: "Рижская полиция избила русскоязычных пенсионеров". ТВ-6. 7.3.98; в тех же выражениях отзывались об этом факте и другие российские телекомпании; или: "Как видите, русскоязычные (в Таджикистане, где, по существу, с переменной активностью идет гражданская война) чувствует себя довольно-таки комфортно" [Вместе. ОРТ. 17.6.98]); ср.: "Он (бывший начальник цеха крупного завода) и миллион других русских вынуждены были бежать из Таджикистана, где подвергались притеснениям только за то, что они русские" [П. Федоров. Реноме. Ren TV – 7 канал. 25.1.99]). Таким образом, большинству телезрителей предлагалось воспринимать подобную информацию столь же бесстрастно-отстраненно, сколь она подавалась. Однако совсем недавно стали намечаться иные тенденции, внешне свидетельствующие об отказе от псевдоэвфемизаци: "О притеснениях же русских в Казахстане говорить (президенты РФ и Казахстана) не стали совсем" [Новости.ТВ-6. 7.7.98]. "Никто не говорит о правах пяти с половиной миллионов русских переселенцев (еще один эвфемизм? – А.В.), вынужденных переехать в Россию из бывших союзных республик" [С. Кучер. Обозреватель ТВ-6. 13.12.98]. "Заявление российского президента по вопросу русского населения в Латвии" [Новости. ОРТ. 16.5.98]. "Ни разу не слышал, чтобы такое мнение (о притеснениях) исходило от русских, живущих в Казахстане" [Н. Назарбаев. Обозреватель. ТВ-6. 17.1.99]. Это можно объяснить, во-первых, тем, что скрывать с помощью вербальной маскировки истинное положение дел становится всё более затруднительным; во-вторых, по-видимому, авторам последних высказываний представляется, что общественное мнение уже достаточно сориентировано должным образом и русские телезрители в Российской Федерации теперь не воспринимают невзгоды и лишения, выпадающие на долю русских в "ближнем зарубежье" как затрагивающие их собственно этнические интересы. Иными словами, процесс раскола и дробления этноса по территориальному признаку приближается к своей завершающей стадии.

Приведем также пример демонстративного жонглирования словами русский / россиянин, рельефно запечатлевший цели эвфемизации: "[Беженцы из бывших союзных республик:] "Всем помогают фонды: туркам, эфиопам..., но – не русским". [Ведущий передачи В. Познер – переадресуя вопрос присутствующему чиновнику:] "Почему не помогаете россиянам?" [Мы. Останкино. 13.12.94].

Постепенно, пока еще, кажется, не слишком явно и вроде бы не всерьез, происходит процесс замещения русского российским при обозначении языка. Причем надо заметить, что имеется в виду нечто, совершенно не равноценное "российскому языку" М.В. Ломоносова. В наши дни манипулирование этими важнейшими ("знаковыми") атрибутами очевидно направлено на исключение из речи этнически (национально) ориентированного определения: "... Новый российский словарь... в российском языке" [Доброе утро, Россия. РТР. 24.12.98; кстати, приводимые на экране тексты-иллюстрации оформлены с ошибками пунктуационных норм русского литературного языка, как и само название передачи – то ли потому, что это уже "российский" язык, то ли из-за обычной безграмотности журналистов и редакторов]. Эта цитата заимствована из юмористической передачи, но надо помнить, насколько вероятно высокой была и остается значимость "юмористических" телепрограмм и "писателей-сатириков" в реализации перестроечно-реформаторских установок (ср. хотя бы названия некоторых концертов авторов-исполнителей этого жанра: "Дураки мы все" или "Совок на психодроме").

Приведем в связи с этим комментарий одного из политиков-реформаторов по поводу программы нового политического образования, именуемого "демократическим": его сторонниками должны стать "миллионы людей, которым есть что терять"; при этом оно замышляется и как патриотическое, так как "нормальный патриот не может идти назад, где уничтожали русскую культуру". Программное же заявление редактировал М. Жванецкий, ибо "его жанр – точно демократический" [Б. Федоров. Подробности. РТР. 10.12.98]; по-видимому, именно в этом усматривают залог возрождения русской культуры (ср., впрочем: "Одесский язык – ... это где главное мысли, а не слова..." [Р. Карцев. Бенефис. РТР. 4.1.00]).

Небезынтересны суждения некоторых телеперсонажей о том, что уровень владения русским языком вовсе не зависит от разных случайных факторов: "Я говорю по-русски не хуже Ельцина... Мы все говорим отлично по-русски, ну, может быть, с акцентом...", потому, что "мы россияне, истинные россияне мы... Выйди на рынок – там все россияне..." [М. Эсамбаев. Новость плюс. ВГТРК. 3.12.94]. "Какой-то нацист сказал: убирайтесь из этой страны... Я подумал: а кто будет учить твоих детей русскому языку?... Инородцы знают русский язык подробнее..." [З. Гердт. Герой дня. НТВ. 10.4.96].

Само звучание русской речи, оказывается, может служить импульсом для отрицательных эмоций. Так, в рассказе о счастливо сложившихся судьбах бывших воспитанников красноярских детских домов (как правило, сообщается здесь же, это дети из так называемых неблагополучных семей – алкоголиков, наркоманов, бродяг и проч.), усыновленных в США, говорится: "Тысячи русских детей не вспоминают свое прошлое... А только заслышав русскую речь, начинают плакать..." [М. Добровольская. ТВК. 20.11.98]; хотя трудно объяснить решительно, является ли такая негативная реакция следствием только не вполне здоровой, отягощенной тяжелой наследственностью детской психики, или, может быть, присутствуют и какие-то иные, например – ностальгические мотивы.

Комментируя собственную статью "Курилы отходят от России", А. Некласов ("Известия") говорит: "Японские машины, японские товары... Даже русский язык здесь не в почете...", хотя именно язык и оказывается чуть ли не единственным индикатором, позволяющим наблюдателю определить, где именно он находится: "Если бы не русский язык, можно было бы подумать, что мы не на российской земле" [Вести с газетных полос. РТР. 16.12.98].

Ситуации, демонстрирующие то ли реальное двуязычие, то ли констатацию престижности английского языка, то ли противопоставленность поколений этноса по лингвокультурному признаку, довольно часто присутствуют на телеэкране. Например, в "рождественском" (?! – 26 декабря) репортаже из Екатеринбурга: "А песни вокруг него [ледяной скульптуры, изображающей пушкинского "кота ученого"] поют сами екатеринбуржцы – на разных языках"; далее в кадре – трое взрослых, кажется, не очень трезвых, пытаются спеть: "Ой, мороз, мороз...", затем – одиннадцати-двенадцатилетний мальчик исполняет: "Ring the bells" [ОРТ. 26.12.98].

Вероятно, для оживления спроса на свою продукцию некоторые эстрадные исполнители записывают песни, в оригинале звучащие по-русски, на родном языке – например, на татарском. В комментарии по этому поводу ведущий замечает (и, вероятно, справедливо): "Но ведь именно российские певцы задали тон в этом деле – в переводе иностранных песен на русский язык" [А. Стриженов. Доброе утро. ОРТ. 16.12.98]. Заметим, однако, что для коренных носителей татарского языка такой прием совершенно оправдан; он укрепляет и позиции самого языка, еще раз подтверждая его естественную способность выполнять эстетическую функцию. В сопоставлении с этим, не очень разумным выглядит триумф провинциализма в рекламе концерта группы "Парк Горького" (теперь – Gorky Park): "Все песни исполняются на английском языке" (в Красноярске!) (ср. постоянство, с которым не менее половины песен исполняется на английском языке совсем юными, начинающими певцами-непрофессионалами в программе ОРТ "Утренняя звезда", да и танцевальные номера обычно идут в сопровождении иноязычных, обычно – американских песен).

Иногда небрежность представителей поп-культуры в обращении с родным языком носит чуть ли не вызывающий характер. Эпатаж в подобных случаях, скорее всего, рассчитан на активизацию сбыта продукции. Ничего принципиально новаторского здесь нет (достаточно вспомнить поэтическую заумь – "заумный язык" – и прочие эксперименты литераторов начала века, революционных и первых послереволюционных лет, или, если говорить об этом музыкальном жанре – четвертьвековой давности опыты английской группы "Slade" и др.), однако интересна порой аргументация, с помощью которой обосновываются нововведения: "Мы допускаем всякие вольности в обращении с русским языком, потому что это наши пластинки... В следующем году мы вводим еще один мягкий знак" [И. Лагутенко – "Мумий Тролль" ТВ-6. ТеКто. 30.7.98]. Иногда в рекламе какая-либо аргументация нарушений русской орфографии то ли игры слов вообще отсутствует (например, при демонстрации обложки диска В. Цыгановой "Сонце" [Доброе утро. ОРТ. 22.1.99]).

Несколько парадоксально то, что ценности русского языка как средства межнационального общения почти совершенно неожиданно открывают для себя государственные деятели суверенных ныне республик. Так, в сообщении о проходившем в Юрмале совещании военных руководителей стран Балтии в рамках программы НАТО "Партнерство во имя мира" говорилось: "Чтобы преодолеть языковой барьер, участники вынуждены [!] были прибегнуть к русскому языку" [СПб. Информ-ТВ. 13.3.96].

Отношение к России, а отчасти – уже и к российскому выражается в оценках разных сторон отечественной истории и современной жизни. Подчас трудно определить, чего в этих оценках больше: обыкновенного невежества или чего-то иного. Так, оказывается, что "в России первое письмо было отправлено в 1147 г. Юрием Долгоруким" [Доброе утро, Россия. РТР. 9.10.98], хотя хорошо известно, что письменность на Руси существовала задолго до ХII в. Плох климат: "Вот и у нас всё чаще используют понятие "комфортность погоды". Жаль, что в России, скорее, она дискомфортна" [Вести-11.РТР. 17.12.95]; заведомо бездарны политические деятели: "И не делайте ошибок, а об ошибках наших политиков мы узнáем из выпуска "Вестей" [концовка детского раздела программы "Доброе утро, Россия". РТР. 22.9.98]. Нравственность и законопослушность весьма относительны: "В России взятки – это как снег, без него и земля вымерзнет" [Э. Радзинский. ОРТ. 11.1.98]. "Вопрос: "Быть или не быть?" в России всегда означает: "Убить или не убить?". Реклама фильма "Исчадие ада" [РТР. 9.17.97]. Вообще: "У нас (в России) какую эпоху ни возьми – там и кровища, и грязь..." [Н. Сванидзе. Зеркало. 6.12.98]. "Меня всегда поражает в нашей стране уровень ожесточенности" [В. Познер. Мы. ОРТ. 19.7.99]. Поэтому неудивительно и "понятно, что венгры, чехи, поляки от нас наплакались. А кто от нас, от России (не "от СССР"! – А.В.), не наплакался?!" [В. Познер. Мы. ОРТ. 20.7.98]. И хотя за Россией иногда, хотя и с оговорками, признают некоторые достоинства: "В этой стране, пусть она плохенькая [!], человек не одинок, всегда придут на помощь" [Доброе утро. ОРТ. 3.9.98], всё же менталитет большинства народа оценивается весьма односторонне: "Что отличает наш российский народ? Прежде всего то, что называется словом халява" [Федерация. РТР. 29.11.98]. "В нашей неадекватной России... театр больше, чем театр" [Фрак народа. РТР. 16.2.99]. "Во многих странах коллекции находятся под охраной государства. В России собиратели старины могут стать жертвой преступления" [Дежурная часть. РТР. 19.1.99]. "Несмотря на то, что во всем мире борются за здоровый образ жизни..., Россия находится в самом начале пути к оздоровлению нации" [ИКС. КГТРК. 1.2.99]. "Верите ли вы в справедливость суда присяжных в такой непростой стране, как Россия, в которой покупаются не только судьи, но и высокие государственные чиновники?" [В мире людей. ТВ-6. 2.2.99]. "Российская политика – это постоянный перехлёст... Например, в Англии лорды выступают спокойно..." [Человек и закон. ОРТ. 3.2.99]. "Россия – страна потрясающая, в том смысле, как обдурить начальство" [Ю. Ряшенцев. До 16 и старше. ОРТ. 26.2.99]. "Только в одной стране жизнь роллера (француза, который решил на роликовых коньках обогнуть земной шар) оказалась под угрозой. Угадайте: в какой? В России он чуть под трейлер не попал" [Вы – очевидец. ТВ-6. 13.2.99]. "Удивительная у нас страна... Она не умеет бережно относиться к людям талантливым" [И. Кириллов. ОРТ. 3.3.99]. "(За рубежом) уничтожают дома аккуратно, а вот до нашей родины такие новшества еще не дошли" [Вы – очевидец. ТВ-6. 13.2.99]. "Вообще журналистов и телевизионщиков не любят только в России" [О. Романова. Пятая колонка. Ren-TV – 7 канал. 24.9.00] и т.д.

Если кратко подытожить, то "противно жить в такой стране, но надо жить..." [И. Кобзон. Скандалы недели. ТВ-6. 13.3.99].

Суть Великой Отечественной войны заключается в том, что "схватились не два народа – два монстра" [Утро. ОРТ. 20.9.94]. Вопросы геополитики и будущего России, по-видимому, рассматриваются в том же ключе: "Пусть наши дети поймут, что лучше: прозябать на 1/6 части суши или жить в небольшом [!] независимом государстве" [В. Портников. Пресс-клуб. ОРТ. 9.4.96];

Перспективы России видятся довольно определенно: "Это наша проблема – слишком большая страна" [А. Любимов. Один на один. ТВ-1. 5.10.95]. "Широка страна моя родная"... Действительно ли "широка?" А нужна ли нам [?] такая большая страна? А если нам просто взять – и провести границу по Уральским горам?" [Один на один. 26.10.95]. "[Петр:] Есть т[э]рмин "территория бывшего Советского Союза", а я придумал т[э]рмин "территория будущей России". [Настя:] А не слишком ли маленькой она окажется? [Петр:] Не знаю, посмотрим..." [Те Кто. ТВ-6. 30.7.98]. Ср. следующий диалог по поводу заявления С. Говорухина о том, что Россию распродают: "[Л. Жуховицкий:] Это еще хорошо, что Россию продают – за это деньги можно получить. [А. Вайль:] И лучше в розницу, чем оптом" [Пресс-клуб. Останкино. 20.6.94].

Кстати, в силу своих возможностей российские журналисты готовы оказать необходимую помощь: "Мы ... шли под пулями российских войск..., вообще выполняли свой долг..., подбирали раненых чеченцев" [В. Лусканов. НТВ. 5.3.97]. Спасение пока еще возможно; так, в области алюминиевого производства "для загнанной в угол российской науки общение с Западом – словно глоток воздуха" [ИКС. КГТРК. 22.9.98]. Впрочем, остаются еще и такие сферы жизни, в которых мирное соревнование не вполне проиграно: "Американцы и русские почти сравнялись друг с другом по количеству супружеских измен, причем последние чуть ли не превосходят былых противников по холодной войне в отношении сексуальной безответственности" [М. Назарова. Доброе утро. ОРТ. 30.9.98]. "Это настоящие черты русского характера – хотеть и добиваться своей цели"; примечателен, однако, повод для этого комментария: "Вы видите одну из самых красивых девушек в мире, и, конечно, это русская девушка" [Инга Дроздова, фотомодель журнала "Плейбой", которая живет и работает в Австралии и США. – Башня. РТР. 27.11.98]; такой подход, кажется, не вызывает возражений: "Наши девушки куда лучше западных порнозвезд" [РТР. 22.11.98]. В подобном направлении предполагается устремить поиски путей к повышению цивилизованности: "Когда-нибудь в России станут без предрассудков [!] относиться к изображению голого тела? – В России всё [!] должно быть распродано. Просто надо, чтобы сменилась кровь..." [Акулы пера. ТВ-6. 5.10.98].

Как уже отмечалось, взаимные замены русского и российского нередко могут происходить по причине не вполне конкретных переводов иноязычных текстов. Известно, что в некоторых языках отсутствует различение понятий ‘русский’ и ‘российский’. Например, в английском прилагательное Russian является, по существу, синкретичным, так как служит для выражения референтов, не различаемых сознанием носителей этого языка – и с их точки зрения является естественным. Однако ту же недифференцированность ‘русского’ и ‘российского’ можно обнаружить как во многих синхронных переводах иностранных текстов, так и в текстах оригинальных, возможно, имитирующих это неразличение. В качестве наиболее вероятных причин последнего выступают предположительно воспроизведение черт иного (не русского) языкового сознания, призванная объективизировать содержание высказываний чужестранцев и подчеркнуть рационалистично-беспристрастное отношение журналиста к излагаемой информации, либо стремление теледеятелей, заведомо уверенных в "нецивилизованности" и России, и русского языка, подняться хотя бы с помощью вербальных приемов до "уровня мировых стандартов".

Самым наглядным образом подобные факты заметны при сопоставлении сообщений об одном и том же событии: "Нефть из российского танкера "Находка" достигла префектуры Фукуи" [Вести. РТР. 8.1.97]; ср.: "Нефтяное пятно от русского танкера достигает японских берегов" [пер. с англ. WTN – Афонтово. 8.1.97]. Ср. интересные примеры вариативности: "Сегодня там (на международном экономическом форуме в Давосе) – российский день" [Вести. РТР. 30.1.99] – "Именно русские вносят в их (давосцев) жизнь приятное разнообразие" [Зеркало. РТР. 31.1.99] – "Блестящая история русских в Давосе подошла к концу" [Обозреватель. ТВ-6. 31.1.99] – "Вчера в Давосе был пресловутый большой русский день. Ну, не такой уж большой, но русский" [Н. Сванидзе. Зеркало. РТР. 31.1.99] – "Борис Березовский считает, что напрасно опустел когда-то русскоязычный Давос" [Обозреватель. ТВ-6. 31.1.99].

Наряду с этим, всё чаще можно наблюдать подмену российского русским в русле упомянутой тенденции к неразличению соответствующих понятий. Так, встреча "двух первых леди" (т.е. Х. Клинтон и Н.И. Ельциной) в редакции одного из московских журналов проходила в рамках мероприятия "Русские женщины на пороге ХХI века" [Время. ОРТ. 2.9.98]; объявленной целью приезда американской делегации в Москву было установить, "насколько откат правительства (России) влево повлияет на судьбу русских реформ" [Новости. ОРТ. 10.12.98]. В переводе заявления вице-президента Международного валютного фонда С. Фишера говорится: "Русским придется сделать очень много, прежде чем эти средства (предполагаемые кредиты МВФ) будут выделены" [Вести. ОРТ. 2.9.98]. Некий "француз вместе с русскими учеными разрабатывает сейчас способ извлечь гиганта (мамонта) из вечной мерзлоты (на о. Таймыр)" [О. Шоммер. Новости. ОРТ. 10.1.99]. "Западные телекомпании снимают только то, что интересно их зрителям. А события создаете вы, русские", – с хитрой улыбкой говорит датчанин" [С. Рахлин. Вести. РТР. 17.5.98]. Ср. то ли подражание подобным суждениям, то ли логическое продолжение их в речи российских журналистов: "Иностранные корреспонденты (в репортажах из Чечни) будут продолжать рассказывать миру, как русские решают свои внутренние дела в своей непредсказуемой России" [Вести. РТР. 17.5.98]. "Ни русские, ни чеченцы пока не представили ясных планов возвращения останков погибших (трех англичан и одного новозеландца, сотрудников телекоммуникационной фирмы, как выяснилось позже, агентов западных спецслужб) на родину" [Вести. РТР. 11.12.98]. "Хроника русской жизни в репортажах иностранных журналистов" [Реноме. Ren TV – 7 канал. 2.2.99]. "Американцы поставили балет специально для русской балерины (Н. Ананиашвили)" [Время. ОРТ. 21.10.98]. "Французы вручают приз С. Маковецкому как лучшему русскому актеру" [РТР. 30.1.99]. "В ходе операции (весьма гипотетической – А.В.) им (офицерам российской ФСБ) пришлось бы убивать русских милиционеров" [Время. ОРТ. 24.1.98] и проч. Еще пример подобной отстраненности: "После 17 августа всем на Западе стало ясно, что русские не могут заплатить такие деньги (долги по ГКО)" [А. Лившиц. Подробности. РТР. 16.11.98] (ср. пример иного смешения: "В 79-м году на (Авиньонский театральный) фестиваль впервые была приглашена русская (т.е. советская? – А.В.) труппа Георгия Товстоногова" [Доброе утро. ОРТ. 10.7.98].

Нередко русский и российский совмещаются в пределах одного контекста – при передаче высказываний носителей иных языков. И в таких переводах тоже уравниваются разные понятия, будучи нивелированными словесно – аналогично точке зрения зарубежного наблюдателя: "Российский гражданин (обнаруженный английской полицией в туннеле под Ла-Маншем) объяснил, что он прошел почти пятьдесят километров. Однако полиция считает, что это розыгрыш и русский попал туда, переодевшись служащим" [Доброе утро, Россия. РТР. 10.12.98]. "Сегодняшние санкции против семи российских оружейных компаний – блеф. Они вряд ли смогут помешать русским" [ТВ-6. 29.7.98]; ср. тематически близкое сообщение: "Страны НАТО всё пристальнее присматриваются к русскому оружию как товару. Наши вертолетостроители могут праздновать победу (т.е. продажу партии российских вертолетов иностранным государствам для вооружения их армий)" [Вести. РТР. 18.11.98].

Прилагательное российский используется либо как совершенно нейтральное в оценочном отношении, либо как явно мелиоративное, например: "Спектакль – истинно российский!" [Новости. Останкино. 30.8.93]. "Жанна д’Арк в исполнении Инны Чуриковой поразила нас своей российской достоверностью" [Лев Николаев. Цивилизация. ОРТ. 27.6.98]."Покупайте российское мороженое "Смайл"!" [англ. a smile – ‘улыбка’. РТР. Июнь. 98]. "Алла Пугачева – любимица российского народа" [Вести. РТР. 15.5.98]. "Российский еврейский конгресс. Ханука в России – самый веселый праздник еврейского календаря" [Анонс. РТР. 13.12.98]. "Сегодня даже [!] учителям средней школы ясно, что российский покупатель не пойдет в супермаркет с обшарпанным полом" [Утренний экспресс. РТР. 18.10.97]. "Это человек (чемпион по боксу), которым гордятся все российские люди" [КГТРК. 30.1.99]. "Руководящие российские мужики были ей (премьер-министром Турции Челен) совершено очарованы" [П. Фельденгауэр. Итоги. 12.9.93]. "Кобзон понимает важное значение моды в российской жизни" [РТР. 28.11.98] и т.п.

Особо следует упомянуть об использовании русский / российский в качестве составной части сложных прилагательных. В основном выбор одного из указанных компонентов и характер его употребления определяются указанными уже тенденциями, например: "Российско-американский экипаж космического челнока" [здесь же говорится о "российской станции "Мир". – Время. ОРТ. 14.12.98] – "В Москве отмечали открытие русско-американского актерского агентства" [Доброе утро. ОРТ. 29.4.98] и т.п. Правда, иногда семантика прилагательных, образованных по такой модели, оказывается довольно неясной и даже загадочной: "В Берлине с успехом прошли дни германо-российской экономики" [что позволяет предположить существование некоего межгосударственного экономического образования. – Останкино. 18.9.93]. "Российско-якутская дружба" [в этом случае, напротив, поневоле можно задуматься о масштабах суверенитета одного из субъектов Российской Федерации – Вести-Про. РТР. 6.9.97; так же – но, конечно, в ином аспекте – парадоксально с исторической точки зрения сообщение о продовольственной помощи, исходящей от "Финляндии – давнего друга России" – Доброе утро". ОРТ. 10.11.98].

В сюжете французской журналистки Ф. Морель о гимнасте Дм. Карбаненко и ее, и его слова даются в синхронном переводе, по-видимому, отечественной переводчицы (хотя Карбаненко – герой репортажа – говорит здесь только по-русски): после рассказа об успехах, которых "достиг на своей второй родине спортсмен", ставший "два года назад в составе русской команды чемпионом" – демонстрируется "дом, в котором вырос русско-французский чемпион", с комментарием героя очерка: "Я не мог представить себе, что буду побеждать русских в России (на чемпионате)". Журналистка резюмирует: "Он и русский, и француз: у него двойное гражданство" [Реноме. Прима-ТВ. 5.7.98]. Таким образом, по крайней мере, значительная часть зрителей остается в неведении относительно национальности персонажа; вероятно, в данном случае формируется привлекательный космополитический образ.

Уже в течение нескольких лет в речевой оборот активно вводится слово россиянин, очевидно, призванное заполнить лакуну, возникшую после исключения из активного лексикона употребительного ранее (особенно – в текстах средств массовой информации) словосочетания советский человек. ср.: россияне – 1) ‘жители России; граждане России’; 2) ‘люди, родившиеся в России; имеющие российское гражданство’ [ТС-ХХ]. Существительное россиянин используется не только в качестве своеобразного гиперонима по отношению к существительным, обозначающим представителей многочисленных национальностей, населяющих Российскую Федерацию, но также и в роли стилистически окрашенного элемента, позволяющего придавать высказываниям официальных должностных лиц высокую торжественную тональность. Именно благодаря частотности в подобных текстах слово россиянин, вероятно, уже глубже укореняется в повседневном бытовом дискурсе многих носителей русского языка, утрачивающих представление о четкой соотнесенности именований с реалиями. Этому и служит стимулируемый перенос акцента на государственную, а не национальную принадлежность, сказывающийся в речи прежде всего русских, а также лиц некоторых иных национальностей.

Обычно употребление слова россиянин является вербальным индикатором и инструментом нивелирования объектов по национальному (или, может быть, по "вненациональному" признаку); возможно, интенцией говорящего в действительности является добросовестное стремление способствовать интеграции многонационального населения, например: "Это российское, это лучшее (о науке). Мы перестали гордиться тем, что мы россияне. ... Основное для всех россиян, вне зависимости от национальности, вероисповедания, – это культура, это то, что всех объединяет" [М. Кривцова. Доброе утро. ОРТ. 12.98 – хотя можно было бы несколько усомниться в тезисе о единстве культуры, по крайней мере, в настоящее время, а следовательно, и в безупречности аргументации].

Еще более распространены высказывания, в которых слово россиянин выступает как стилистически нейтральное, что, по-видимому имплицитно должно неоспоримо констатировать реальность существования денотата: "Опра Уинфри для американца – все равно что для любого россиянина Леонид Якубович" [Новости шоу-бизнеса. СТС. 10.10.98; впоследствии в анонсе – о той же : "Опра – самая богатая ведущая самого популярного ток-шоу". Ren TV – 7 канал. 1.2.99]. "Для телезрителя, то есть россиянина, потасовки на политических мероприятиях уже стали привычными" [Вести. РТР. 31.1.99]. "Свыше десяти миллионов россиян работает на продовольственных и вещевых рынках" [Доброе утро. ОРТ. 2.12.98]. "В Анголе разбился самолет АН-12, погибли четыре россиянина" [Новости. ТВ-6. 2.2.99]. "Важно, чтобы российская экономика покоилась на здоровой основе, чтобы россияне жили достойно" [перевод интервью испанского экономиста. Вести. РТР. 31.1.99]. "Потребность в празднике неистребима у россиян, как и способность выживать" [Неделя высокой моды в Москве. РТР. 28.11.98]."Характер русского народа, россиян, как сейчас говорят..." [министр здравоохранения. – Здоровье. ОРТ. 18.6.99]. "Вчера у нас, у россиян, появился новый чемпион по хоккею" [Доброе утро. ОРТ. 16.4.99].

Иногда говорящий, очевидно, считает нужным уточнить семантическое наполнение слова: "Присутствуют ли россияне, российские граждане на церемонии вручения (Нобелевской) премии?" [А. Малахов. Доброе утро. ОРТ. 4.12.98] или дать ссылку на наиболее вероятный известный источник его популярности: "Объяснить уважаемым россиянам, как любит называть их (не "нас"! – А.В.) президент..." [А. Разбаш. Час пик. ОРТ. 29.1.98 – эфир 2.11.98], хотя даже некоторые изредка звучащие с телеэкрана суждения позволяют предположить, что эта назойливая новация последних лет не всеми воспринимается одинаково, пусть даже и будучи освящена высшей государственной властью: "Мне противно, когда президент говорит: "Россияне!.." Какие россияне? Откуда взялись?.." [С. Колтаков. Перпендикулярное кино. РТР. 27.4.97]. Это слово может расцениваться как официозный штамп, и в таком качестве обыгрывается юмористически, например: "Доброе утро, россияне! Добрый вечер, японцы!" [Доброе утро, Россия. РТР. 3.2.99]. Трудно сказать, насколько вариативность восприятия и оценки слова россиянин в сегодняшней речи осознаётся носителями иных языков, однако плоды всячески поощряемой тенденции к вытеснению русского россиянином на основании их якобы полной взаимозаменяемости наблюдается даже в мелькнувшей на телеэкране вывеске магазина в пограничном с Россией китайском городе: "Новый россиянин" [Время. ОРТ. 13.9.98].

По-видимому, до сих пор сохраняющееся за рубежом отношение к Российской Федерации как к полноправному преемнику Советского Союза присутствует и в российских телевизионных текстах (например: "Во время ближневосточных войн Россия в лице СССР была на стороне арабов" [Вести. РТР. 20.1.99]). Уже упомянутое стремление к эвфемизации (или псевдоэвфемизации?) выливается в попытки за счет подмены слов подменить и понятия – и таким образом пересмотреть и переоценить исторические факты или, по крайней мере, иначе расставить смысловые акценты, перестраивая таким образом картину мира в сознании носителя языка за счет нарушения способности ориентироваться в историческом времени. Формулировки, к которым прибегают авторы подобных высказываний, производят впечатление каких-то головоломок, разгадать которые можно, лишь обратившись к подлинной хронологии реальных событий.

Например, сообщается о том, что "орден Славы – один из самых почитаемых в российской армии орденов" [Вести. РТР. 8.11.93], однако известно, что эта награда была учреждена 8 ноября 1943 г., то есть – в СССР. Ср.: "... В зале мемориала на Поклонной горе, где увековечены имена Героев Советского Союза и России, получивших это звание в годы Великой Отечественной войны" [Новости. Останкино. 3.5.95].

Особенно распространены подобные хронологические несообразности в сообщениях о юбилеях предприятий, государственных учреждений и ведомств, например: "Российская разведка отмечала свое 75-летие" [Вести. 22.12.95]. "Здесь (в Челябинске) 65 лет назад сошел с конвейера первый российский гусеничный трактор" [Время. ОРТ. 23.2.96]. "75-летие гражданской авиации в России" [ТВК. 6.2.98]. "80-летие Главного разведывательного управления России" [ОРТ. 5.11.98]. "Официальной датой рождения российского угрозыска считается 5 октября 1918 года" [Дежурная часть. РТР. 6.10.98] и мн. др. Ср. также: "Фильм о приезде в Красноярск первого российского космонавта Юрия Гагарина" [ИКС. КГТРК. 5.11.99]. "Агрегаты Красноярской ГЭС работают уже 30 лет... Честь и хвала российским гидростроителям" [Афонтово. 12.2.99].

Иногда эвфемизация подчеркивается говорящим: "В краевом архиве немало интересных документов об истории первых дней Красной Армии, которую теперь называют российской и которой в этом году исполнилось уже 80 лет" [Афонтово. 27.2.98]. Употребления прилагательного советский избегают и иными путями, например: "10 ноября 1917 года был подписан декрет о создании народной милиции" [Доброе утро. ОРТ. 10.11.98], или: "(Министр) присутствовал на концерте ансамбля песни и пляски, посвященном 80-летию создания (...) армии" [Доброе утро. ОРТ. 18.2.98]. Совмещение тех же приемов умолчания и эвфемизации применялось и в трансляции юбилейных торжеств 9 мая 1995 г. из Москвы, где слово советский вообще не использовалось (по крайней мере, в текстах официальных выступлений и комментариев дикторов) либо заменялось местоимением наш ("наш народ", "наша победа", "наша армия" и др.).

Желание объединить, казалось бы, уже совершенно оторванные усилиями СМИ друг от друга понятия в некоторых случаях приводит к возникновению любопытных неологизмов: "Для тех, кто проводит военную реформу, важно учитывать советско-российские традиции" [Вести. РТР. 2.12.97].

Особенно распространены замены советского на российское при атрибуции произведений, созданных в Советском Союзе, и деятелей искусства, период активного творчества которых пришелся именно на советскую эпоху, например: "исполнилось 70 лет Алексею Баталову – одному из самых обожаемых актеров российского кино. Все эти годы он играл самые положительные образы в отечественных фильмах" [Новости. ТВ-6. 20.11.98]. "Награждена известная российская балерина Екатерина Максимова" [Доброе утро. 1.2.99[ – или: "Фильм "Дерсу Узала" Акира Куросава создал совместно с российскими коллегами" [Доброе утро, Россия. РТР. 7.9.98 – этот фильм был снят в 1975 г.]. Правда, изредка звучат более точные формулировки: "Интервью мэтра советского и российского кинематографа Никиты Михалкова" [С. Кучер. Обозреватель. ТВ-6. 31.1.99].

Замещение советского в подобных ситуациях производится и при помощи россиянин, ср.: "Обладателями "Золотого мяча" становились и россияне Лев Яшин. Сергей Белан..." [Новости. ТВ-6. 22.12.98] – "Л.И. Яшин (1929 – ), один из лучших вратарей мирового футбола, в 1954-1967 гг. – член сборной команды СССР" [8. С. 1575].

Столь же фактически неверным, но, по-видимому, в той же степени пропагандистско-идеологически целесообразным и оправданным является замена советского русским: "В семьдесят девятом году на (Авиньонский театральный) фестиваль впервые была приглашена русская труппа Георгия Товстоногова" [Доброе утро. ОРТ. 10.7.98]. "Песня из сериала о русском разведчике" [Угадай мелодию. ОРТ. 13.1.99] – хотя речь идет о песне "С чего начинается Родина" из фильма "Щит и меч"]. "Конференция "Владимир Высоцкий и русская культура 60-х – 70-х годов" [ТВ-6. 8.4.98 – хотя творчество В. Высоцкого – всё же, скорее, феномен именно советской культуры]. Торжества по случаю вывода Западной группы войск из Германии, лишь впоследствии проанализированного и оцениваемого теперь весьма неоднозначно, в тот момент сопровождались восторженными комментариями – как некий триумф: "День вывода русской армии из Берлина, как и День Победы, остается праздником со слезами на глазах" [Новости. Останкино. 1.9.94]. Приблизительно то же можно наблюдать в спонтанной речи интервьюируемых. Например, офицер, уволенный из армии при "сокращении" (т.е. расформировании и ликвидации) полка стратегической авиации, более полугода не получавший зарплату и вынужденный распродать свою мебель, чтобы купить контейнер для вещей при переезде, определяет свой статус так: "Вот я – советский бомж, или какой там – русский, который честно отдал родине двадцать два года" [Новости. ТВ-6. 9.12.98].

В пределах одного и того же телесюжета могут быть противопоставлены советский, с одной стороны, и русский, российский – с другой. Так, в передаче "Служу России!" рассказывается об американском капрале, "потерявшем ногу на советской мине в Намибии" и совершающем теперь кругосветное путешествие на мотоцикле (комментарий журналиста: "Надо не рассчитывать на общество, надо самому делать жизнь"); затем Ю. Науман, директор Дома инвалидов войны в Афганистане, делится своей уверенностью в том, что этот капрал "станет примером для наших русских, российских ребят" [видимо, взамен А. Маресьева. – ОРТ. 19.1.97] (ср. в другой передаче – о занимающемся в России фермерством африканском негре: "русский, российский крестьянин Кен Мурунга" [Сделай шаг. ТВ-6. 3.5.96]).

Многочисленны случаи подмены понятий путем использования прилагательного российский, существительного россиянин, совершенно неуместных в контексте некоторых высказываний. По-видимому, с какой-то точки зрения это совершенно естественно: прилагательное советский, ранее активно замещавшее русский, теперь, в свою очередь, становится табуированным, нуждающимся в эвфемизации. Ср. почти назойливую устойчивую сочетаемость: "бывший СССР", "бывший Советский Союз", вероятно, долженствующую подчеркнуть окончательность исчезновения этого государства с политической карты, а заодно – и из памяти прежних его граждан вместе со всеми былыми представлениями о мироустройстве. Поскольку в действительности эти перемены с исторической точки зрения произошли почти молниеносно, то неизбежны частые оговорки: "Это будет нарушением советского законодательства... Простите, российского" [зам. министра иностранных дел РФ. ОРТ. 10.4.98]. "Только испытание я