47461

ХРЕСТОМАТІЯ З ФІЛОСОФІЇ ПРАВА

Книга

Логика и философия

Истина о праве, согласно легистской гносеологии, дана в законе, выражающем волю, позицию, мнение законодателя (суверена, государства). Поэтому искомое истинное знание о праве носит здесь характер мнения, хотя и официально-властного мнения

Украинкский

2013-11-29

990 KB

15 чел.

ЧЕРНІВЕЦЬКИЙ  НАЦІОНАЛЬНИЙ  УНІВЕРСИТЕТ

        ім. ЮРІЯ  ФЕДЬКОВИЧА

    ЮРИДИЧНИЙ  ФАКУЛЬТЕТ

                                                                                                          КАФЕДРА  ТЕОРІЇ  ТА  ІСТОРІЇ

                                                                                        ДЕРЖАВИ  І  ПРАВА

ХРЕСТОМАТІЯ   

З   ФІЛОСОФІЇ   ПРАВА

       ТОМ   3

   ГНОСЕОЛОГІЯ   ПРАВА

З М І С Т

Нерсесянц В.С.  Правовая гносеология…………………………………..…..3

Козловський А.А. Гносеологія права як наука…………………………..…..5

Козловський А.А. Правова трансформація пізнання………………………10

Козловський А.А. Гносеологічна трансформація права…………………...17

Явич Л.С. Гносеологические вопросы общего учения о праве……………21

Кистяковский Б.А. Рациональное и иррациональное в праве…………….25

Покровский И.А. “Иррациональное” в области права………………….....30   

Халфина Р.О. Критерий истины в правовой науке………………………...35

Гурвич М.А. Принцип обьективной истины советского гражданского    процессуального права………………………………...……..40

Четвернин В.А. Эпистемологические проблемы…...………………….…..44

Нерсесянц В.С. Неокантианские  концепции  философии  права…………46

Четвернин В.А. Неокантианское   направление……………………………48

Нерсесянц В.С.

Правовая  гносеология

1.  Гносеология  юридического  правопонимания

Предметная сфера правовой гносеологии — это теоретические проблемы познания права как специфического социального объекта. Основная задача правовой гносеологии состоит в изучении предпосылок и условий достоверного познания права, в достижении истинного знания о праве и правовых явлениях.

В рамках освещаемой в данной работе концепции философии права общая основа и тесная связь правовой гносеологии с онтологией и аксиологией права обусловлены тем, что они выражают различные аспекты одного юридико-либертарного правопонимания.

Основополагающее значение также и в плане правовой гносеологии имеет проблема соотношения права и закона (позитивного права). И два противоположных типа правопонимания (юридический и легистский) включают в себя и две принципиально различные концепции правовой гносеологии.                        

Целый ряд положений, существенных для характеристики этих двух различных теоретико-познавательных подходов к праву, уже фактически рассматривался в ходе предшествующего изложения основных моментов двух типов правопонимания, проблем понятия права, его онтологии и аксиологии. В развитие и в дополнение к уже сказанному здесь необходимо сопоставить и охарактеризовать собственно гносеологические аспекты (исходные позиции, принципы, идеи и познавательные итоги) названных типов правопонимания.

Исходной позицией и ведущей идеей юридической гносеологии (гносеологии юридического правопонимания) является познавательное отношение к действующему праву, попытка теоретического (философско-правового, научного) осмысления его объективной природы, уяснения его роли и назначения, постижения его истины. Этот путь познания, как убедительно свидетельствуют история и теория правовых учений, приводит к различению естественного и позитивного права в качестве необходимой мыслительной предпосылки и исходной познавательной схемы в сфере теоретического понимания и изучения права.

Различение естественного и позитивного права (а в дальнейшем и более развитые формы выражения такого различения в виде соотношения философской идеи права и позитивного права, права и закона) выступает в истории правовой мысли как гносеологически необходимая форма теоретической рефлексии о фактически данном позитивном праве и адекватный способ фиксации итогов такой рефлексии. Ведь всякое теоретическое познание закона (позитивного права), не останавливаясь на его официальной данности и эмпирическом содержании, в поисках его объективных основ и качеств, его правового смысла и разума, его правовой природы и сущности неизбежно абстрагируется от познаваемого объекта (закона) и мысленно конструирует его разумно-смысловую модель (в форме естественного права, идеи права, права) как следствие и результат его теоретического постижения и изучения.

В онтологическом плане концепция различения права и закона (в различных ее вариантах), отвечая на вопрос о том, что есть право, позволяет раскрыть объективные сущностные свойства права лишь наличие которых в законе (позитивном праве) позволяет характеризовать его как правовое явление, т. е. как явление, соответствующее сущности права, как внешнее проявление и осуществление правовой сущности.

В аксиологическом плане данная концепция раскрывает объективную природу и специфику ценностей права, которое как особая форма долженствования, цель и ценностное начало определяет ценностно-правовое значение фактически данного закона (позитивного права) и государства.

В теоретико-познавательном плане эта концепция выступает как необходимая гносеологическая модель теоретического постижения и выражения знания и истины о законе (позитивном праве в виде определенного понятия права (естественного права, идеи права, правильного права и т. д.).

Таким образом, данная концепция выражает процесс познава тельного перехода от простого мнения о праве (как некой субъек тивной властной его данности в виде фактического закона) к истин ному знанию — к знанию истины о праве, к понятию права, т. е. к теоретическому (понятийному) знанию об объективных (независя щих от воли и произвола властей) свойствах, природе, сущност] права и формах (адекватных и неадекватных) ее проявления. В этом смысле разные версии и варианты различения и соотношеня права и закона (от традиционных естественноправовых до совре менных, более развитых вариантов подобного различения и соотно шения) как определенные гносеологические формы правопонима ния представляют собой этапы и ступени возникновения, углубле ния и развития теоретического подхода к праву, исторического про гресса в области теоретико-правовой мысли.

В рамках юридической гносеологии различение права и зако на (позитивного права) предполагает (и включает в себя) все воз можные формы_их соотношения — от разрыва и противостояния между ними (в случае антиправового, правонарушающего закона до их совпадения (в случае правового закона). Та же логика деист вует и применительно к отношениям между правом и государст вом, которое с позиций юридической гносеологии трактуется во все» диапазоне его правовых и антиправовых проявлений (от правона рушающего до правового государства).

В этих общих рамках юридической гносеологии разные кон цепции различения права и закона (позитивного права) имеют сво) специфические особенности также и в гносеологическом плане.

Так, в концепциях юснатурализма основные гносеологические усилия направлены на утверждение той или иной версии естественного права в его разрыве и противостоянии (в качестве исходно го, безусловного образца) действующему позитивному праву.

При таком подходе вне поля внимания остаются сама идея правового закона (как мы ее понимаем и трактуем с позиций ли бертарного правопонимания и общей теории различения права и закона) и в целом аспекты взаимосвязи естественного и позитивно го права, проблемы приведения действующего права в соответст вие с положениями и требованиями естественного права и т. д. В этом смысле можно сказать, что представителей юснатурализм) интересует не столько действующее право и его совершенствова ние в соответствии с требованиями естественного права, сколько само естественное право и его утверждение в качестве исходно дан ного природой (божественной, космической, физической, человече ской и т. д.) "истинного права", которое, по такой логике, также и Действует естественно.

Отсюда и присущее юснатурализму представление о двух одновременно и параллельно действующих и конкурирующих между собой системах права — подлинного, истинного, естественного права и неподлинного, неистинного, официального (позитивного) права.

Этот дуализм и параллелизм двух одновременно действующих (хотя, конечно, действующих по-разному) систем права в основном преодолевается в тех философско-правовых концепциях, которые в целом остаются в рамках естественноправовых представлений, но под естественным правом имеют в виду идею, смысл права, сущность права и т. д. Правда, и в этих философских концепциях различения права и закона хотя идея права не выступает в качестве действующего права, как в юснатурализме, но и не доводится до понятия правового закона (правовой концепции и конструкции действующего позитивного права).

Иначе обстоит дело в концепции либертарного правопонима-ния, где в центре исследовательского внимания стоят как раз проблемы связи права и закона, понимания и трактовки объективных свойств права как сущностных свойств закона и критерия правового качества закона, вопросы разработки понятия правового закона (и законного права, т. е. права, наделенного законной силой) и т. д.

С позиций данного юридико-гносеологического подхода искомой истиной о праве и законе является объективное научное знание о природе, свойствах и характеристиках правового закона, о предпосылках и условиях его утверждения в качестве действующего права.

Такой юридико-гносеологический подход позволяет выявить различие и соотношение объективного по своей природе процесса формирования права и субъективного (властно-волевого) процесса формулирования закона (актов позитивного права) и проанилизи-ровать позитивацию права как творческий процесс нормативной конкретизации правового принципа формального равенства применительно к конкретным сферам и отношениям правовой регуляции. И лишь в таком смысле уместно говорить о законодательстве как о законотворчестве, как о творческом выражении (в результате творческих усилий законодателя, учитывающего положения и выводы науки) начал и требований права в конкретных нормах общеобязательного закона (позитивного права).

Понимание закона (позитивного права) в качестве правового явления включает в себя и соответствующую трактовку проблемы общеобязательности закона, его обеспеченности государственной защитой, возможности применения принудительных мер к правонарушителям и т. д. Такая специфика санкций закона (позитивного права), согласно юридической гносеологии, обусловлена объективной природой права (его общезначимостью и т. д.), а не волей (или произволом) законодателя. А это означает, что подобная санкция (обеспеченность государственной защитой и т. д.) правомерна и юридически обоснованна только в случае правового закона.

Неооходимость того, чтооы ооъективная общезначимость права была признана, нормативно конкретизирована и защищена государством (т. е. дополнена его официально-властной общеобязательностью), выражает вместе с тем необходимую связь права и государства в условиях государственно-организованной жизни общества. Государство, по смыслу такого юридико-гносеологического толкования, выступает как правовой институт, как институт, необходимый для возведения общезначимого права в общеобязательный закон с надлежащей санкцией, для установления и защиты правового закона. Насилие, согласно такому подходу, правомерно лишь в форме государственной санкции правового закона.

Юридико-познавательная модель различения и соотношения права и закона (позитивного права) лежит в основе всех существенных достижений в сфере правовой теории и практики. Именно с этих гносеологических позиций были сформулированы (а затем — официально признаны и законодательно закреплены в развитых системах национального права и в международно-правовых актах) идеи и принципы неотчуждаемых прав и свобод человека, господства (правления) права, правового закона, правового государства и т. д. С таким юридическим правопониманием необходимым образом связана и сама постановка вопроса о человеческом (гуманитарном) измерении права, о правовых ценностях, об антиправовой сущности произвольного, насильственно-приказного закона и насильственных форм правления, силового типа организации и осуществления политической власти (от старого деспотизма до современного тоталитаризма). У легизма подобных установок, ориентиров и достижений нет.

2. Гносеология  легизма

В основе лигистской (юридико-позитивистской) гносеологии лежит принцип признания (и знания) в качестве права лишь того, что является приказанием, принудительно-обязательным установлением официальной власти.

В силу такой позитивистско-прагматической ориентированности легистская гносеология занята уяснением и рассмотрением двух основных эмпирических фактов: 1) выявлением, классификацией и систематизацией самих видов (форм) этих приказаний (принудительно-обязательных установлений) официальной власти, т. е. так называемых формальных источников действующего права (позитивного права, закона) и 2) выяснением мнения (позиции) законодателя, т. е. нормативно-регулятивного содержания соответствующих приказаний власти как источников (форм) действующего права.

Легизм (восех его вариантах — от старого легизма и этатист-ского толкования права до современных аналитических и нормативистских концепций юридического позитивизма) отождествляет право и закон (позитивное право), сводит право к закону, отрывает закон как правовое явление от его правовой сущности, отрицает объективные правовые свойства, качества, характеристики закона, трактует его как продукт воли (и произвола) законоустанавливаю-щей власти. Поэтому специфика права, под которым позитивисты имеют в виду закон (позитивное право), неизбежно сводится при таком правопонимании к принудительному характеру права. Причем эта принудительность трактуется не как следствие каких-либо объективных свойств и требований права, а как исходный правооб-разующий и правоопределяющий фактор, как силовой (и насильственный) первоисточник права. Сила власти здесь рождает насильственное, приказное право.

Истина о праве, согласно легистской гносеологии, дана в законе, выражающем волю, позицию, мнение законодателя (суверена, государства). Поэтому искомое истинное знание о праве носит здесь характер мнения, хотя и официально-властного мнения.

По логике такого правопонимания, одна только власть, создающая право, действительно знает, что такое право и чем оно отличается от неправа. Наука же в лучшем случае может адекватно постигнуть и выразить это воплощенное в законе (действующем праве) властно-приказное мнение.

Теоретико-познавательный интерес юридического позитивизма полностью сосредоточен на действующем (позитивном) праве. Все, что выходит за рамки эмпирически данного позитивного права, все рассуждения о сущности права, идее права, ценности права и т. д. позитивисты отвергают как нечто метафизическое, схоластическое и иллюзорное, не имеющее правового смысла и значения.

Особо остро позитивисты критикуют естественноправовые учения. Причем к естественноправовым они чохом относят все концепции различения права и закона, все теоретические рассуждения о праве, расходящиеся с положениями закона. Позитивистская гносеология тем самым по существу отвергает теорию права и признает лишь учение о законе, предметом которого является позитивное право, а целью и ориентиром — догма права, т. е. совокупность непреложных основных положений (устоявшихся авторитетных мнений, позиций, подходов) о действующем (позитивном) праве, о способах, правилах и приемах его изучения, толкования, классификации, систематизации, комментирования и т. д.

Конечно, изучение, комментирование, классификация и иерар-хизация источников позитивного права, выявление их нормативного содержания, систематизация этих норм, разработка вопросов юридической техники, приемов и методов юридического анализа и т. д., т. е. все то, что традиционно именуется юридической догматикой (догмой права) и относится к особой сфере профессиональной компетентности, мастерства и "ремесла" юриста, представляют собой важную составную часть познания права и знания о действующем праве. Но позитивистское ограничение теории права разработкой догмы права по существу означает подмену собственно научного исследования права его профессионально-техническим описательством, сведение правоведения к законоведению.

Позитивистская гносеология закона (действующего права) при этом ориентирована не на познание сущности закона, не на получение какого-то нового (отсутствующего в самом фактически данном законе) знания о действующем праве, а на адекватное (в юри-дико-догматическом смысле) описание его как собственно уже познанного и знаемого объекта. Все знание о праве, согласно такому правопониманию, уже официально дано в самом позитивном праве, в его тексте, и основная проблема позитивистского учения о праве состоит в правильном толковании текста закона и надлежащем изложении имеющегося в этом тексте официально-правового знания, мнения и позиции законодателя.

С этим связан и повышенный интерес позитивистов (особенно представителей аналитической юриспруденции) к лингвистическим и текстологическим трактовкам закона при явном игнорировании его правового смысла и содержания. При таком подходе юридическая гносеология подменяется легистской лингвистикой, согласно которой разного рода непозитивистские понятия, идеи  и концепции (типа сущность права, идея права, естественное право, неотчуждаемые права человека и т. д.)— это лишь ложные слова, языковые иллюзии и софизмы, результат неверного словоупотребления.

Подобные взгляды развивал уже ярый позитивист И. Вентам оказавший заметное влияние на становление аналитической юриспруденции (Д. Остин и др.). Естественное право — это, согласно егс оценке, словесная фикция, метафора, а неотчуждаемые права человека — химера воображения.

Начатое Бентамом "очищение" языка юриспруденции от подобных "обманных" слов было продолжено последующими позитивистами, особенно последовательно — в кельзеновском "чистом' учении о праве.

Дальше всех в этом направлении пошел русский дореволюционный юрист ВД. Катков. Реформируя юриспруденцию с помощью "общего языковедения", он даже предлагал вовсе отказаться от слова "право" и пользоваться вместо него словом "закон", поскольку, как утверждал он, в реальности "нет особого явления "право".

Юридическое правопонимание признает теоретико-познавательное и практическое значение лингвистического, текстологического (герменевтического), структуралистического, логико-аналитического, юридико-догматического направлений, приемов и средств исследований проблем права и закона. Но в рамках юридического подхода к праву речь идет не о сведении права к закону и теории права к учению о законе и догме позитивного права, а об использовании всей совокупности гносеологических приемов, средств и возможностей в процессе всестороннего познания права для получения достоверного и истинного знания о праве и законе. (Нерсесянц В.С. Философия  права. – М., 1997).

Козловський А.А.

ГНОСЕОЛОГІЯ  ПРАВА  ЯК  НАУКА

1. ПОСТАНОВКА ПРОБЛЕМИ. Право досягло такого рівня розвитку, що його рефлексія вже не може бути спорадичною, фрагментарною або ab hoc-рефлексією, а повинно носити принципово системний характер. Розвиток великого розмаїття шкіл і концепцій права, виникнення і функціонування різних національно-правових систем неминуче ставлять філософську і логіко-методологічну за своєю структурою і значенням проблему обгрунтування права. Ця фундаментально-правова проблема розгортається у цілу низку питань: яка у вказаних випадках приймається онтологія, тобто яка правова субстанція виступає онтологічною засадою тої чи іншої правової концепції, як ця субстанція була відкрита, як вона пізнається, наскільки адекватно вона може бути відображена, за якими законами і правилами первинна субстанціально-правова клітина розгортається в систему права, як ця система взаємодіє з соціальною чистемою, чи відповідає онтологія вказаної системи права онтології соціальній, первинній субстанції соціуму, чи можливі варіанти їх неперетинання, некомпліментарності чи ускладненої взаємодії, як це є в екзистенціальному варіанті права. Яким би чином ми не відповідали на подібні питання про розуміння природи права в тій чи іншій концепції чи національно-правовій системі, нам неминуче треба відповісти на питання, як ми це пізнали, як ми це відкрили. Може наше уявення про природу права було сформоване на основі очевидно хибних з точки зору сучасної гносеології пізнавальних прийомів і методів. Право взагалі неможливо розглядати без одночасного теоретичного усвідомлення шляхів його пізнання, адже ми завжди отримуємо і маємо таке право, якими методами ми його відкрили і розробили, інші методи - інше право, інша теорія пізнання - інша теорія права, скільки гносеологічних концепцій - стільки й концепцій права. Пізнавальний процес пронизує всі етапи функціонування права, починаючи від самого початку його зародження, коли норма тільки формується і треба виділити найбільш ефективний типовий спосіб поведінки і закінчуючи стадією погашення права, коли аналіз соціальної ситуації вказує на невідповідність їй цілої низки нормативних регуляторів. В цьому відношенні ми неминуче приходимо до висновку, що гносеологічна компонента є необхідним елементом і невід’ємною власністю розвитку і функціонування права. Більш того, можна стверджувати, що пізнавальний аспект права є його обов’язковою і сутнісною ознакою так само, як формальна визначеність, гарантованість державою, вираженість в законодавстві і т.п. Пізнання супроводжує право в будь-який момент його існування, є джерелом його регулятивної енергі. Пізнавальна інтенсивність права - необхідна умова його існування. Є пізнання - є право, немає пізнання - немає й права, без пізнавального процесу правосвідомість гасне, сила норми слабне, а право мертвіє, стає безправ’ям. Подібно до того, як аспект формальної визначеності права вивчає наука юридична логіка, аспект державної забезпеченості права - теорія держави, так особливості пізнавальної інтенсивності права як ваєливішої і суттєвої його ознаки повинна вивчати специфічна і самостійна наука - гносеологія права.

2. ПРЕДМЕТ ГНОСЕОЛОГІЇ ПРАВА. Дійсно  народження будь-якої науки починається з чіткого формулювання її предмету. А власне розвиток науки і її самосвідомості завжди супроводжується уточненням, поглибленням і експлікацією первинного формулювання її предмету. Причому зв’язок між рівнем розвитку науки і характером визначення її предмету не однобічний, а досить складний, діалектичний. Наука довгий час (особливо на початкових стадіях) може розвиватися і без методологічної рефлексії. Просто з’являється новий об’єкт, сфера, явище, які досліджуються засобом спроб і помилок, або з використанням запозичених в інших науках методів. Наслідком накопичення первинних результатів дослідження є спроби їх осмислення і визначення напрямку подальших пошуків, що і виражається у формулюванні предмтету науки. Таким чином, предмет науки завжди виступає, з одного боку, результатом, підсумком попередніх наукових досліджень, а з другого боку, задає майбутнє проблематичне поле науки, формулює для розв’язання, так би мовити, глобальну пошукову суперпроблему. В одних випадках нові фундаментальні відкриття можуть кардинально змінити предмет науки, в інших випадках - принципово нове формулювання предмету науки вже саме по собі є значним науковим відкриттям.

Сучасний етап розвитку права і світового правознавства, з нашої точки зору, характеризується тією особливістю, що право вже більше не може обходитися тими пізнавальними методами, які воно виробило в собі або некритично запозичило в інших науках. Пізнавальна інтенсивність права, як одного з основних і важливіших джерел його розвитку і функціонування, вимагає сьогодні релевантних пізнавальних методів, відповідаючих сучасному рівню гносеологічного інструментарію. Право і гносеологія, таким чином, неминуче замикаються одне на одному, взаємодіють, перетинаються, конвергують. І хоча право є право, а гносеологія є гносеологія, і кожне з них має свої специфічні завдання і цілі, пізнавальна природа права виступає тією онтологічною основою утворення сфери перетинання гносеології і права, що має свої відмінні властивості, свою особливу пізнавально-правову субстанцію і власні закономірності розвитку. Відбувається відомий процес диференціації наук, коли на стику двох розвинутих галузей знань виникає молода наука з характерними тільки для неї завданнями і цілями, специфічним предметом і особливостями розвитку. Саме такою є гносеологія права. Оскільки будь-яка наука починається з вивчення закономірностей розвитку досліджуваних явищ, то цей момент необхідно врахувати у визначенні її предмету: гносеологія права - це наука про закономірності пізнання права як цілісної системи регулювання суспільних відносин. Якщо ж розуміти процес пізнання не як такий, що зовні нав’язується праву, а як необхідно притаманний самій природі права, то тоді більш точне формулювання предмету буде виглядати таким чином. Гносеологія права - це наука про закономірності правового пізнання як необхідної умови функціонування і розвитку самого права.

Вже мало використовувати розрізнені пізнавальні методи в праві невідомого або сумнівного епістемологічного походження. Методи права повинні бути надійно обгрунтованими, а право - стверджуватись і розвиватись на основі концептуально цілісної системи методів і принципів пізнання. Необхідно здійснити генеральну інвентаризацію основних галузей гносеологічних концепцій, ретельно проаналізувати їх, з одного боку - онтологічні, а з іншого -0 правові проекції і таким чином виявити найбільш ефективні підходи до розвитку природи і закономірностей розвитку права і, відповідно, найбільш адекватні засоби реалізації цієї природи в соціумі. Сформульована програма гносеологічного напрямку в праві грунтується на такому розумінні сучасного соціально-правового розвитку, яке вважає неприпустимим відпускати його на самовплив подібно стихійному нарощуванню екологічної загрози. Для зняття її сьогодні мало говорити при виникненні екологічного права, сьогодні виникає нагальна потреба говорити про гносеологічну екологію самого права, а точніше про проблему гносеологічного обгрунтування права. Саме це основне завдання ставить перед собою наука гносеологія права.

3. ГНОСЕО-ОНТОЛОГІЧНІ МОДЕЛІ ПРАВА. Будь-якій гносеології відповідає певна онтологія і, навпаки, кожна онтологія передбачає особливості свого самопізнання, самовизначення і  самореалізації. Онтологія, що не розкривається і непізнавана, втрачає сенс, залишається пустим ніщо. Гносеологія є “як”, онтологія є “що” пізнання. “Що” без “як” мертве, “як” без “Що” пусте. Будь-яка концептуальна модель світу може виражатися тільки у формі “як - що”. Але в одних випадках ця модель приймає форму “Як - що”, в інших - форму “як - Що”, тоді вона вважається відповідно гносеологічною або онтологічною моделлю світу. В будь-якому варіанті обов’язково зберігається структура “як - що”, її елементи придають зміст і смисл одне одному і структурі в цілому. Між ними ще існує логіка (про неї спеціально буде сказано нижче), яка забезпечує перехід і зв’язок між “як” і “що”, тому точніше було б говорити про гносео-онто-логічні моделі світу. Відомі концепції права за своєю структурою повністю відповідають вказаним концептуальним побудовам, оскільки будь-яка модель права є мікромодель світу, є концентрований вираз світобачення в цілому.

Подібно до того, як філософія права Гегеля була проекцією його тотального вчення про абсолютний дух як субстанцію світу так само будь-яка правова концепція є певним відображенням відповідної глобальної онто-гносео-логічної макромоделі. Логічний зв’язрок тут досить жорсткий: право - соціальне явище, воно визначається природою людей, характером соціуму і їх загальною природною детермінацією. Але ні природу, ні соціум, ні людину право не може знати краще, ніж саме себе, краще їх може знати тільки філософія, а пізнавати - гносеоллогія. Являючись реальним породженням людини і соціуму, право і в інтелектуальній сфері неминуче є проекцією концептуальних моделей світу. Тому зовсім не безпідставно говорити про інвентаризацію теоретико-правовитх концепцій, всі вони з визначеною вище логічною необхідністю мають основну “приписку” в якійсь макро-онто=гносеологічнй моделі є її правовою редукцією, що виражається у формулюванні певного поняття права. Про можливість такої роботи говорив ще відомий методолог права Б.А.Кістяківський. Зазначених мікромоделей небагато, тому що на їх формуваннгя і розвиток йдуть не демятиліття, а століття. Основною причиною такого довгого визрівання вимога логічної несуперечливості і повноти, тобто замкнутості утвореної понятійної системи. Несуперечливості тяжко досягти, оскільки світ розвивається саме засобом постійного самозаперечення, досягнення ж відсутності протиріч зразу замикає систему, робить її істиною (істина, як відомо, існує тільки в системі), але суперечить самому світу, який є відкритою системою. Ось таким чином через утворення концептуальних систем-макромоделей світу і руйнування шляхом розбудови нових макромоделей, йде розвииток людського пізнання. В будь-якому ж випадку формування несуперечливої і повної концептуальної системи завжди є значним інтелектуальним досягненням людства.

Існують дві основні категоріальні суперструктури, в основі яких кладеться матеріальна чи духовна субстанція. Відомі онтогносеологічні макромоделі є лище їх різновидами з різною степенню взаємоперетинання. Чисельні філософські концепції, в свою чергу, виступають експлікацією відповідних макромоделей. Вказана ієрархічна структура моделей світу має всі логічні підстави служити основою для розбудови аналогічної структурної ієрархії моделей права. Подібний структурний аналіз (концептуальна інвентаризація) наявних правових вчень до цього часу відсутній тому, що юристи, як правило, слабо розбираються у філософії, завжди комплексують перед нею, тому не володіють необхідною методологічною основою для подібного аналізу. Професійних же філософів мало цікавить саме право, адже воно в будь-якому випадку є лише тільки однією з багаточисельних проекцій їх глобальних онтомоделей світу, до того ж, щоб здійснити цю проекцію, крім логіки треба ще й знати право. В результаті утворюються концепції права або розбудовані на наївних гносеологічних засадах, або надто філософізованими, в яких саме право зведене до мінімуму, як це є в “Філософії права” Гегеля.

В будь-якому випадку правова концепція має гносео-онтологічну структуру і може бути віднесена за своєю онтологією до певної категоріальної суперсьруктури з відповідною їй гносеологією. Розмаїття ж концепцій пояснюється тим, що в конкретних гносеоонтологічних моделях права основний опір може робитися на першому або на другому елеементі структури, тобто або на “як”, або на “що” і тоді концепція права стає більш гносеологізованою чи більш онтологізованою, просто кажучи, гносеологічною чи онтологічною концепцією права.

Так, концепції природничого права в різних їх варіантах, історичної, психологічної шкіл і т.п. кладуть у свою основу ту чи іншу правову субстанцію, з якої виводиться вся правова матерія і система права. В свій час Йосмф Колер утворив цілий напрямок - онтологічне правознавство, яке вивчало концепції подібного типу. Для них важливішим було питання, з чого випливає право - чи то з людської природи, соціальних взаємовідносин, чи то з об’єктивного духу, божественої благодаті, головне вияснити питання, що виступає основним джерело права. Для гносеологічних концепцій права важливе зовсім інше. В них певна онтологія приймається без особливих коливань, апріорно, як незаперечний факт. Основний же театр дій розгортається в процесі саморозкриття прийнятої праввової субстанції людині або відкриття і пізнання її самою людиною. Це концепції, в яких основну роль грає не об’єктивна сторона права, а суб’єктивна, в яких саме суб’єкт виступає головною умовою виявлення і реалізації права. Сам процес правовиявлення правореалізації здійснюється через пізнання, відбувається у формі пізнання, зливається з ним. Право і пізнання тут стають тотожними, пізнання виступає сутністю права, а право - формою пізнання. Так, Кантівська концепція здійснює революцію в обгрунтовані об’єктивно-апріорістських джерел праворозуміння і правової поведінки, раціональне, апріорістське, синтетичне мичлення стає основою нормативності. Суб’єкт відкриває право в своїй свідомості, структура правосвідомості суб’єкта визначає структуру суспільних правовідносин. Недаремно, саме Кантівський гносеологічний поворіт зумовив формування нової науки філософії права. В марбугській школі неокантіанства (Г.Коген) відновлюється вказаний підхід. Специфічної вершини він досягає в феноменологічній школі права (Ф.Шрейєр, Ф.Крауфман, Г.Гусерль). Щоб відкрити право, треба очистити свідомість від різних домішків-стереотипів, психологічних напластувань, тобто треба здійснити феноменологічно правову редукцію, тоді тільки стають доступними ейдоси права, існуючі у понятійній формі правові сутності апріористичної природи. Ейдетичне право феноменологічної школи і неокантіанські ідеї послужили теоретичною основою для розробки знаменитої нормативістської концепції Ганса Кельзена. Його первинна Grund - норма також має апріористичну природу, нам треба відкрити правову енергію в своїй свідомості і в соціальних відносинах вона реалізується у виді ієрархії норм. Інтенсивна інтелектуально-пізнавальна робота здійснюється і в екзистенціальній концепції права (К.Ясперс, В.Майхофер, Е.Фехнер, Г.Кон), багато в чому сприйнявшої методологічні досягнення феноменології. Право породжується конкретною екзистенціальною ситуацією, розв’язання якої не носить  нормативного характеру, а зумовлюється екзистенцією, досягнення якої через трансцендування є формою самовизначення самореалізації людини. Трансцендування є творчий, напружений, вольовий інтелектуальний процес і саме воно є єдиним екзистенціальним механізмом розв’язання правової ситуації в екзистенції, механізм екзистенціального права.

Таким чином, в концепціях гносеологічного типу право породжується, функціонує і реалізується саме у пізнавальній формі, пізнання стає ніби самою сутністю права, способом його життя. І, хоча в цих концепціях теж приймається якась онтологія, як наприклад, в останній екзистенція, основний опір робиться все ж таки на пізнавальному процесі реалізації вказаної онтології. З цієї точки зору можна говорити про істотні переваги гносеологічних концепцій над онтологічними, в останніх впевнено стверджується про реалізацію якоїсь правової онтології в соціумі, але завжди залишається неясним, як ця онтологія була відкрита, як ми знаємо про неї, як пізнаємо її. Певна онтологія на віру приймається і в онтологічних, і в гносеологічних концепціях, тільки в другому випадку вона обов’язково підлягає ретельній рефлексії. А це означає, що тут правотворчий процес достатньо контрольований і цілеспрямований: наявність єдиної, цілісної системи обгрунтування пізнавально-правових методів забезпечує правовій системі стабільність і надійність розвитку. Більше того, є підстави стверджувати, що національно-правові системи будь-якої країни оптимально розвиваються тільки за умов наявності гнучкої, динамічної системи пізнавальних методів, рнлнвантних праву, в іншому випадку (як це спостерігається в сучасній Україні), коли немає ні визначеної  національно-правової онтології, ні, тим більше, обгрунтованої пізнавальної методології сучасної правотворчості, правова система неминуче пробуксовує в своєму розвитку, не дає очікуваних ефективних наслідків, а навпаки, нагромадження несистематизованого, необгрунтованого, суперечливого нормативного матеріалу тільки розхитує ту систему права, яка вже існувала.

Як отримати, як сформувати таку єдину, цілісну систему пізнавально-правової методології? Найбільш раціональним шляхом, на наш погляд, і є інвентаризація існуючих моделей права, співвідношення і порівняння їх між собою. Здається, може загубитися в цьому розмаїітті правових концепцій, однак, запропонований аналіз їх з точки зору обов’язково всім властивої гносео-онтологічної структури значно спрощує задачу. Основних типів таких структур, як було показано вище, зовсім небагато до них нескладно зводиться і увесь плюралізм їх пізнавально-правової методології. Як відзначав вже згадуваний нами методолог права Б.А.Кістяківський “Методологічний і гносеологічний плюралізм... не виключає монізму в кінечному синтезі”. Саме плюралістичний характер існуючих правових концепцій, з яких утворюватиметься єдина гносеологічна система права, забезпечить їй різноплановість, гнучкість і життєздатність.

4. НАЦІОНАЛЬНО-ІСТОРИЧНІ КОМПОНЕНТИ ПІЗНАННЯ ПРАВА. Гносеологічні моделі права, розкриваючи структуру його обгрунтування однак, можуть виявитися зовсім безкровними і нежиттєспроможними, коли не будуть грунтуватися на глибинних засадах національно-ю енергією та потенціалом соціально-історичних надбань, важко знаходять шлях до впливу на правотворчий процес, часто сприймаються правовою системою як “інородне тіло”, ігноруються нею. Тому є сенс говорити про наявність національно-історичної компоненти в пізнанні права, врахування якої значно ефективізує  з асиміляцією гносеологічних структур в правотворчий процес. Підставою для такого висновку є специфіка і характер утворення правових систем.

Формування правової системи в тій чи іншій країні - складний історичний процес, зумовлений тими ж факторами, що і розвиток специфічних форм державного устрою і правління, структури суспільства і культури в цілому. Як правило, серед цих факторів перший план було прийнято висувати соціально-економічний, визначальний, а потім вже можна було враховувати і дію інших важелів формування особливостей нації. Однак, врахування результатів, отриманих у сучасних психологічних дослідженнях (К.Юнг та його школа) дають всі підстави запропонувати до розгляду протилежний механізм формування національної культури, в якому соціально-економічний аспект відіграє лише роль прискорювача чи гальма в розкритті історично-психологічних особливостей нації. Природну ж основу її культури, специфіки всіх форм її прояву складає психо-ментальний генотип, структура національного безсвідомого, що визначають глибинні особливості, дійсне природне, історичне “обличчя” нації. Всі відомі соціально прийнятні форми існування нації є лише різноманітні способи реалізації і розгорнення нею своєї психо-ментальної природи. І форми організації суспільного життя, форми державного правління і устрою, і форми культури, філософії, релігії, права - всі вони пронизані генами колективного національного безсвідомого, є формами сублімації національно-психічної енергії (“національного лібідо”). Більше того, жодна з вказаних форм культури в будь-яких різновидах може прижитися, бути життєздатною, коли за своїм характером вона суперечить національному архітипу мислення, зумовленого національно-психічним генотипом. Цим пояснюється, тому останнім часом запозичення багатьох надбань західної цивілізації (економічних, правових, політичних та ін.) не приживаються на українському грунті. Комунікативний бум, інформаційне “злиття націй” дозволяє нам дивуватися зовнішніми досягненнями інших, але заважає усвідомленню наявності в цих досягненнях національної компоненти, не завжди співпадаючої з особливостями нашої нації. Ми ще не доросли до філігранної техніки звільнення світових досягнень від національної компоненти і помноження їх на свій національний коефіцієнт, як це було властиво, наприклад, японцям періоду 50-60-х років.

Сказане стосується і процесу формування національно-правових систем. Система права тої чи іншої нації є елементом її загальної культури і не може не бути відзначеною притаманними їхй національними особливостями. Як національна філософія, будучи проявом самосвідомості нації, дає обгрунтування її культури, так само культура дає обгрунтування національній системі права. Кожна нація відрізняється своїми нюансами у розумінні понять справедливості і права, зумовленому специфікою своєї психоментальної і гносеорефлективної структури. Філософія і право обслуговують ці структури, даючи своєрідний вихід національно-психічній і правовій енергії. Який національний психо-генотип, таке й світобачення, філософія і, відповідно, право. Так, коли розглянути романо-німецьку правову систему, де право розуміється як строго завершена система норм, то стає досить очевидним національно-психологічний характер джерел такого уявлення про право. Типовий психологічний портрет німця, як правило, асоціюється з абсолютним порядком, строгою організацією, дисципліною, системою, якій строго підкоряється поведінка індивіда. Недаремно Німеччина є батьківщиною глобальних філософських і теоретико-правових систем. Тут і “Філософія права” Гегеля, і сучасна концепція нормативізму австрійця Ганса Кельзена, в якій право розуміється як строга ієрархія норм. Англо-американська система права базується на принципово інших психоментальних структурах. Американець, наприклад, це людина діла, йому немає коли будувати філософські конструкції, тому окремий правовий випадок може оцінюватись, виходячи з інтересів справи, ситуації і правосвідомості судді. Так формувалось і функціонує прецедентне право.

А чи можна говорити про українську національно-правову систему? Яку роль в її формуванні відіграють національно-психологічні особливості українського народу? Безперечно, є всі підстави говорити про наявність специфічного психоментального генотипу українця. Насідком його еволюції є власна мова, культура, історія, а тепер і держава. Але, на жаль, не можна говорити про наявність національно-правової системи, яка в значній мірі залежить від процесів державотворення. Правова система України формується разом з українською державою. На цьому суперечливому шляху нас підстерігає основна трудність - як, використовуючи досвід розвитку інших правових систем, не загубити себе, не нівелювати свої особливості, а навпаки, використати всі переваги національної психоментальності для специфічної асиміляції досягнень правової культури Заходу.

Національна компонента права нерозривно пов’чзана з історичною. Право завжди історично обумовлене і будь-які національно-правові системи є наслідком попереднього соціально-історичного розвитку такого середовища, в якому вони виникли і функціонують. В суспільстві йде безперервний розвиток соціальних відносин “історично обумовлених ідейних традицій”. Будь-яке революційне, нове право, щоб бути соціально ефективним, повинно бути органічно поєднане з старим правом, виведено з нього, щоб не поламати історичну традицію і не суперечити історично сформованим правовим уявленням, історичній правосвідомості народу. Невипадково, що Фрідріх Карл фон Савіньї, засновник і теоретик історичної школи права, яка виступила проти юридичного позитивізму, подальшому, в нових умовах своєю діяльністю (пов’язаною з рецепцією римського права) об’єктивно сам сприяв асиміляції вказаних двох напрямків. Так чи інакше, фактично всі відносно значні етапи в історичному розвитку суспільства чи окремої країни пов’язані з появою нових концепцій і напрямків у правовій ідеології. Відповідно, всі ці концепції по-своєму тлумачили природу права його соціальне призначення, особливості формування і функціонування. Це дає всі підстави стверджувати, що в процесі пізнання права неминуче присутня соціально-історична компонента, яка накладає істотний відбиток на характер правопізнання і правореалізації. Чи є постійною історичною обмеженістю правової гносеології те, що всі свої концептуальні досягнення вона повинна помножувати на історичний коефіцієнт? Зовсім ні, навпаки, це її сила. Вона проявляється в гносео-історичній закономірності розвитку права: кожна історична концепція права, будь то природнича доктрина, юриспруденція понять, правовий соціологізм чи екзистенціалізм та ін., відкривають у праві в тій чи іншій мірі якусь фундаментальну, позачасову рису, характеристику чи властивість саме глибинної сутності права як такого, права самого по собі. Ці відкриття стають значним досягненням в історичному розвитку правопізнання і складають культурно-правову скарбницю суспільства. З іншого боку, при розбудові конкретних державно-правових систем слід не тільки враховувати сучасні соціально-історичні умови, але й концептуально трансформувати, тобто помножити на історичний коефіцієнт, попередні досягнення в пізнанні права для того, щоб вони могли бути ефективно застосовані в сучасному суспільстві, щоб вони стали релевантні сьогоднішньому соціуму. Таким чином, конкретно-історичне відкриває вічне в праві, вічне - посилює гносеологічно-правову інтенсивність соціально-конкретного.

5. ЮРИДИЧНА ЛОГІКА В СТРУКТУРІ ГНОСЕОЛОГІЇ ПРАВА. Логіка є невід’ємним елементом будь-якої правової реальності, визначальним моментом її внутрішньої сутнісної структури. “Разом з етичним елементом, - підкреслював Б.А.Кістяківський, - в праві відіграє величезну роль елемент логічний. Для правознавства, яке служить практичним цілям, цей логічний елемент має надзвичайно важливе значення”. Починаючи від структури норми, первинної клітини права, і закінчуючи системою законодавства і системою права, логічність пронизує всю правову матерію, всі етапи її розвитку і функціонування. Недаремно системність і формальну визначеність зараховують до сутнісних характеристик права. Але роль логіки в праві набагато важливіша, ніж надання нормам формальної визначеності, а законодавству - системної строгості і несуперечливості. Логіка є механізмом породження права, засобом його реалізації і методом розкриття його сутності. Більше того, оскільки метод завжди зумовлюється предметом, логіка як метод зливається з самим правом, трансформується в ньому, стає юридичною логікою. І навпаки, логічна природа права породжує правову логіку як свій метод саморозкриття і самореалізації. “З точки зору дійсно наукового пізнання, - зауважував той же Б.А.Кістяківський, - абсолютно неприпустимий... “відрив” нормативного і логічного розгляду права від реального його розгляду”. Чисто формального, чисто структурного аспекту права, який би не визначався самим реальним правом, просто не існує. Завжди відбувається взаємодія і взаємозлиття формального і правового, утворюється певна формально-правова синкретичність. Закономірності її функціонування вивчає юридична логіка, наука про правовий метод. Метод права також не чисто правовий і не чисто логічний, це синкретичний логіко-правовий метод, який відображає фундаментальну формально-змістову залежність природи права.

Логіка замикає будь-яку систему права. Та чи інша концепція права стає повною і завершеною з експлікаці

ю своєї логіки, яка дозволяє як визначити і розкрити певну правову структуру, так і задати механізм її реалізації. Тоді гносео-онтологічні моделі стають гносео-онто-логічними, тобто повними. Онтологічне “що” з’єднується з гносеологічним “як” саме через логіку, вона - забезпечує перехід від “що” до “як” права, зв’язує їх. Причому, кожне “що” і кожне “як” має свою логіку і всі вони повинні відповідати одне одному. Чужа логіка накладає свій відбиток на розуміння і розкриття нового “що” і нового “як”. Процес виділення логіки певної правової реальності поступовий. “Право може довгий час перебувати в стані логічної безформенності і словесної незакріпленості”, - відзначав І.О.Ільїн. Але неминучим завершенням праворозвитку є “поступове висвітлення і укріплення логічного елементу в “діючих” правових нормах”. Неминучим,тому що норма - це завжди судження, логічне судження і воно не може виражатися, змінюватися і реалізуватися інакше, як у відповідності з законами логіки. Норма має складнішу структуру, ця структура завжди знадиться в динаміці. В нормі-припису може бути відсутня чи то гіпотеза, чси то санкція, чи, навіть, сама диспозиція, але цілісна природа норми не припускає відсутності хоча б жодного її елементу, і всі вони необхідно повинні бути присутніми, всі вони і дійсно є присутніми, але часто розкидані по різних нормах-приписах, тому цілісна, єдина правова норма завжди виступає як логічна норма, як результат логічного аналізу. Норма ж може бути ефективною, живою нормою, коли вона - цілісна норма. Її цілісність задає, з одного боку, логічну структуру реалізації норми, з другого боку, розгортається в систему законодавства і систему права, яка завжди виступає як логічна система. Система законодавства і норма права як система виступають безкінечним предметом логічного аналізу, який ще не сказав свого вагомого слова в правовому пізнанні. (Мабуть, тут досі дається взнаки шалена критика формальної “юриспруденції понять” неокантіанців П.Лабанда, Г.Ієллінека, Р.Ієрінга). Право, звичайно, не зводиться до логічно структурованої догматики, адже є ще “живе право” - чи то Є.Ерліха, чи то Л.Петражицького, чи інших. Однак воно є предметом гносеології права. Концентрований же вираз “живе право” отримує саме в позитивній догматиці. Тут саме та сфера, де право може в чистому виді існувати і розвиватись саме ро собі, за своїми внутрішніми законами, як самостійне явище. Застосування різноманітних логічних теорій до аналізу права, всього арсеналу сучасної логічної науки, може дати і дає надзвичайні результати в розумінні природи права. В цьому основна задача юридичної логіки. Юридична логіка - це наука про закономірності застосування логічних теорій в правовому пізнанні і юридичній практиці, це - наука про метод права. Процес логічного пізнання права не однобічний. Глибинна природа права не може не вплинути на розвиток самої логічної теорії. Наслідком аналізу правової норми, правових дій і онінок, особливостей судової практики було виникнення цілих нових логічних напрямків - логіки норм, логіки оцінок, логіки дії, логіки питань і відповідей і т.д. Сутність же цього гносеологічного процесу полягає в тому, що логіка у взаємодії з правом, стаючи юридичною логікою, формує право, реалізує його і в цілому стає логікою розвитку права, діалектичною логікою права. Недаремно авторитетний юрист і філософ права Б.Н.Чичерін наголошував, що “юридична логіка визнається найсуттєвішим елементом правознавства”.

6. ГНОСЕОЛОГІЧНА КОНЦЕПЦІЯ І МЕТОД ПРАВА. Гносеологія завершується в методі. Є певна таємниця методу. Метод визначає все. Він є результатом теорії, з іншого боку, метод сам створює теорію, є ї самим основним моментом, теорія в подальшому лише коригує метод. Будь-яка концептуальна модель права свою сутність концентровано виражає у специфічному формулюванні методу права. Кожна концепція, чи то юриспруденція понять, природниче право чи пандедтне право - це певний метод. Метод же права - це завжди логіка реалізації і розвитку права, у всякому випадку, визначене розуміння цього розвитку. Тільки з утворенням гносео-онто-логії з відповідним її методом концептуальна модель замикається, стає моментом істини, розкриває певний сутній момент правової субстанції. Гносеологія права як наука також будує свою модель права, гносеологічну концепцію права. За своїм характером це динамічна концепція, оскільки визнає пізнання самою сутністю права, пізнання ж процес безкінечний, змінний, плинний, тому гносеологічна концепція орієнтована на право як на відкриту, динамічну систему. Це проявляється у формулюванні її методу. Він, з одного боку, суто конкретний і направлений на роботу з позитивною догматикою як специфічним виразом правової системи суспільства. З іншого боку, гносеологічний метод права завжди може залишати в тій чи іншій мірі відкритою проблему чи то онтології, чи то соціальної проекції права чи його специфічної логіки. Незмінним є тільки голий каркас, чиста структура пізнавально-правового процесу, а саме гносео--онто-логічна модель з її специфічним методом права. Ця чиста струкетура тепер виступає комплексним критерієм, перевірочним пунктом і індикатором повноцінності і істинності будь-якої конкретної школи чи напрямку права. Оголошгується певна онтологія, вона тут же повинна перевірятися на гносеологічну релевантність, соціальну адекватність і логічну експлікативність. Задається інша гносеологія, логіка чи соціологія - механізм її перевірки той же. Головне, щоб на індикаторі чистої гносео-онто-логічної моделі, заповненою конкретною концепцією права, “загорілась лампочка”, яка засвідчить, що концепція ця хоча б потенційно повна, несуперечлива і є моментом істини. А далі, переходячи від однієї конкретної моделі до іншої, ми переходимо від істини першого порядку до істини другого порядку і т.д. Матеріалом же, який нам дозволить судити про аутентичність вибраної онтології, гносеології чи логіки, нас в повній мірі забезпечує сучасний рівень розвитку філоософії, гносеології, логічної науки і самого права. Така загальна характеристика методу гносеологічної концепції і науки гносеології права, сам же метод формулюється наступним чином. Гносеологічний метод права - це сучасно трансформований форомально-догматичний метод, який являє собою концентрований епістемологічний вираз взаємодії і єдності онтологічної, соціологічної і логічної сутності права. Цей метод показує, що утворення певної концептуальної моделі не означає завершеності пізнання права. Право пізнавально невичерпне, оскільки пізнання є самою сутністю права, найглибшою його характеристикою. Право без пізнання перестає бути правом, бути правдою, стає несправедливим,  неправом, антиправом. Регулятивність права є тільки похідна пізнавальної сутності права. Непізнане, незрозуміле право ніколи не стане регулятором моєї поведінки, хіба що з страху покарання, але тільки до першої можливості безкарного його порушення. Пізнане і зрозуміле право стає прийнятим правом, моїм внутрішнім правом, яке керує моєю поведінкою без потреби в будь-яких санкціях. В цьому відношенні можна стверджувати, що пізнання права є ціль права і в той же час є самозаперечення його. Але “ціль права” в розумінні розкриття його глибинних екзистенціально-онтологічних, гуманістичних засад, які породжують вищі рівні людської саморегуляції, а “самозаперечення” - в сучасному розумінні права як організаційно породженого державою, забезпеченого державним примусом, озброєного велетенським арсеналом від самих грубих до найвитонченіших залякуючих санкцій.

Оскільки пізнавальні процеси виступають самими сутніми моментами в структурі права, то, повторимось, гносеологія права є наука, яка повинна вивчати закономірності правовго пізнання як необхідної умови функціонування і розвитку самого права. (Ерліхівський збірник. Вип. 2. – Чернівці, 1995).

Козловський А.А.

Правова  трансформація  пізнання

Право випливає із пізнання. Життєздадність людини і суспільства зумовлюється рівнем  зорієнтованості їх у навколишньому середовищі, в предметно-силовому оточенні, в бутті, яке є умовою їх існування. Буття нав’язує свої закони і правила існування, не прийняття яких загрожує знищенням і перетворенням у небуття. Перед людиною стоїть завдання виявити ці закони і перетворити їх у правила своєї діяльності, в норми поведінки. Так правила буття стають правилами людини. І ті норми, які суперечать законам буття, буттям же і знищуються. Вони не сприяють виживанню індивіда і соціума, неконкурентноспроможні з масивністю буття. Тому правила поведінки, норми пов’язані з буттям, ним зумовлені. Тому й право, побудоване на нормах, онтологічне, воно вкорінене в бутті. Зв’язок онтології з правом здійснює пізнання. Онтологія через гносеологію перетворюється в право. Буття через засоби пізнання стає правовим.

Залежно від характеру процесів пізнання буття може адекватно чи спотворено відобразитись у правовій нормі. Буття, як субстанційна “речовина”, ніби переливається в норму, а процеси пізнання тут постають специфічними фільтрами, в залежності від якості і типу яких ми і отримуємо різноякісні і різнотипні норми. Наскільки норма визначається буттям, настільки вона визначається й пізнанням, що переводить буття в норму.

Пізнання породжує нормативність, тому що воно саме нормативне. Його нормативність зумовлюється самим буттям, яке воно пізнає. Відомий принцип “предмет зумовлює метод” якраз і випливає із зумовленості пізнання буттям. Право ж зумовлюється не тільки буттям, але й пізнанням. Тому воно є подвійною нормативністю. Закони буття зумовлюють нормативність пізнання, а нормативність права зумовлюється як законами буття, так і нормативністю пізнання.

Про що свідчить подвійна нормативність права? Вона є його перевагою, але й визначає складність його функціонування. В зумовленості подвійною нормативністю розкривається складний механізм функціонування права взагалі. Норма права постає  як синтез норм буття і норм пізнання, і синтез цей динамічний, діалектичний, навіть антиномічний.

Нормативізація права пізнанням випливає з природи самого пізнавального процесу, який завжди має нормативний характер. Пізнання ніколи не починається з початку, воно завжди грунтується на якихось попередніх досягненнях, які й задають правила подальшого  пізнавального процесу. Кожний попередній результат стає передумовою і методом для отримання наступних. Теорія як результат використання певних наукових методів сама стає науковим методом розробки більш загальної теорії. Метод породжує теорію, теорія породжує метод. Однак сам метод завжди нормативний. Сутність будь-якого методу саме в його нормативності. Метод - це завжди пізнавальна норма. Поза нормою немає й методу. Нормативність задає також структуру і порядок використання методу. Отже, пізнання наскрізь структуризований і норматизований процес, зумовлений як прийнятими настановами і принципами, так і природою і структурою об’єкту і предмету пізнання.

Нормативність пізнання є основою і механізмом його розвитку. В нормативності закріплюються попередні досягнення пізнання, від яких відштовхуються в подальших дослідженнях. Цей процес нагадує закріплення в звичаях і традиціях накопиченого соціального досвіду, форм ефективної поведінки.  Тільки якщо вказаний процес нормативізації досвіду правильних форм поведінки пов’язаний з його соціалізацією, то в пізнанні закріплення досягнень і загальний розвиток пов’язують з його раціоналізацією. Пізнання ставить собі за мету раціонально пояснити світ, але для цього воно саме намагається стати раціональним, обгрунтованим. Раціоналізм стає основою пізнавального процесу. Сам собою ж раціоналізм є ніщо інше, як логічна нормативізація природних і соціальних процесів. Приймається фундаментальна гносеологічна настанова, згідно з якою логіка в своїй основі тотожна з буттям, випливає із буття і не тільки не може суперечити йому, а й саме буття вже не може суперечити логіці. Логіка стає первинною щодо буття в гносеологічному процесі, і тепер уже саме буття повинно узгоджуватися з логікою. Логічним, тобто раціональним, повинен бути і процес пізнання, який є ніщо інше, як саморозкриття буття за допомогою логіки, яка тільки й може забезпечити цей процес, оскільки логіка тотожна з буттям. Тому раціоналісти - це завжди люди порядку, правильності, це непримиренні борці з хаосом, який і їм, і суспільству в цілому завжди приносить безліч негараздів. Право, як основний і найефективніший засіб упорядкування суспільства, також намагається бути максимально раціональним. Сама ідея справедливості в праві раціоналізується, приймає форми максимально можливої логічної обгрунтованості. “Теорія справедливості, - пише Д.Ролз, - є частина, скоріш за все, найбільш значима, теорії раціонального вибору”. Прийнявши ж раціоналізм як основну гносеологічну настанову, право також намагається бути максимально логічним і несуперечливим. У такий спосіб, засобами логіки нормативність пізнання трансформується в нормативність права.

Однак раціоналізм як методологічний і нормативний вираз пізнання, як форма закріплення і розвитку його досягнень має свої межі, чим визначається й обмеженість ефективності нормативно-правового регулювання суспільних відносин. Обмеженість пізнання як форми раціональності полягає в тому, що ефективність методу, породженого певною теорією, має дискретний характер, обмежується полем, заданим цією теорією. Сформована і обгрунтована теорія завжди визначає й поле своєї дії та обсяг валідної проблематики. Тобто, теорія явно чи неявно визначає гносеологічні передумови своєї ефективності. Будучи переформульована у формі методу, вона починає вирішувати певну сукупність завдань, що утворюють сферу її “пізнавальної юрисдикції”. В термінах концепції Т.Куна можна сказати, що метод задає спосіб вирішення “головоломок”, які утворюють обсяг певної парадигми. Метод поступово вичерпує себе, коли основна маса “проблем-головоломок”, заданих даною парадигмою, вже розв’язана.

Так, наприкінці ХІХ ст. здавалося, що фізика як наука не є перспективною, оскільки вже вичерпала себе, і на фундаментальні відкриття немає сенсу сподіватись. Такі уявлення вчених мали достатні підстави і вони дійсно справдились, але стосовно лише класичної фізики ХVІІ-ХІХ ст.ст. Розв’язання проблем, заданих парадигмою класичної фізики, в основному бeло вичерпано. З відкриттям кванта дії (ħ) Максом Планком почався новий етап у розвитку сучасної фізики, започаткувалася парадигма некласичної фізики зі своїми специфічними методами розв’язання “головоломок”. Основні результати застосування цих методів усім відомі - теорія відносності, квантова механіка, єдина теорія поля.

В праві аналогічні зміни парадигм з відповідними методами розв’язання “правових головоломок” можна пов’язати з концепціями природного права, історичною школою права, юридичним позитивізмом і т. д. Зміна правових парадигм і відбувається саме тому, що сформульовані парадигмою чи юридичною теорією методи на певному етапі вичерпують свій еврістичний потенціал і наштовхуються на проблеми, які принципово ними не можуть бути розв’язані. Такі проблеми для парадигми постають як аномалії (в термінології Т.Куна). Аномалії поступово накопичуються і приводять до концептуального вибуху, революції, народженню нової парадигми, яка й пропонує методи їх розв’язання.  

Отже, пізнання, як і розвиток права, має еволюційно-революційний, дисретно-континуальний характер. Раціоналізм, як концентрований вираз нормативності пізнання, є панівним і ефективним саме на етапах еволюційного, континуального розвитку знання: сформульовані проблеми,  задані методи їх розв’язання, в пізнавальному процесі уточнюються, раціоналізуються самі проблеми і вдосконалюються та раціоналізуються відповідні методи. Коли ж певний тип проблем вичерпується, а нові проблеми прийнятими методами не розв’язуються, настає криза раціональності, а відповідно і криза нормативності пізнання. Стає очевидним, що пізнання такою мірою вимагає нормативності, якою потребує й виходу за межі прийнятих норм і методів дослідження. Адже сформовані норми, сформульовані раціональні методи завжди грунтуються на попередньому досвіді пізнання. Сам же досвід постійно розвивається, і новому досвіду не можуть відповідати старі методи. Норма як основа пізнання приводить до заперечення самої себе і вимагає анормативності, щоб зберегти саме пізнання.

Свобода, анормативність є такою ж сутнісною ознакою пізнання, як і нормативність і методологічність. Без свободи неможливо уявити собі розвиток пізнання. Долання застарілих поглядів і стереотипів, творче осмислення нової  соціальної і пізнавальної ситуації, рішучість у висловленні нових поглядів, - все це вимагає сміливості, висоти духу і внутрішньої свободи. “Істина завжди пов’язана з свободою і дається лише свободі”, - пише М.Бердяєв. Але більше того, вона і народжується в свободі та є породженням самої свободи. Все принципово нове - позаметодологічне, оскільки метод є лише структуроване старе.

Вважають, що основна функція методу саме і складається в обгрунтуванні і структуризації вже зроблених відкриттів. Існує цілий напрямок у методології науки, який у розвитку пізнання робить ставку на свідоме порушення всіх і всяких методологічних правил, на дослідницькі “відхилення”, “помилки” і “хаотичність”, які є запорукою прогресу. “Без “хаосу” немає пізнання”, - проголошує основний принцип цього напрямку, епістемологічного анархізму, його відомий представник і засновник П.Фейерабенд. “Наука є більш “розмитою” та “іраціональною”, ніж її методологічні зображення, - стверджує він. - І вони слугують перешкодою для її розвитку, оскільки... намагання зробити науку більш “раціональною” і більш точною знищує її”. “Навіть та наука, котра опирається на закон і порядок, буде успішно розвиватися лише тоді, коли в ній хоча б інколи будуть відбуватись анархістські рухи”. Очевидно, що П.Фейерабенд не збирається знищити науку, як анархісти-революціонери збирались це зробити з державою, зовсім навпаки. Предметом його уваги є момент розвитку знання, як провідний у пізнавальному процесі, і цей момент якраз завжди пов’язаний з методологічними порушеннями й відхиленнями, з відмовою од старих процедур і норм дослідження. Пізнання не може існувати без свого розвитку. Розвиток і є форма існування пізнання. А забезпечуватись він може тільки завдяки доланню існуючих пошукових настанов, способів і правил. Світ значно різноманітніший, ніж невеличка сфера нашого досвіду (закріпленого в норми), і тільки відкрившись цій нескінченності й можна розширити сферу свого буття і міцніше закріпитися в ньому. Структуризація і нормативізація нового знання, переформулювання його у форму методів засвоєння, кодифікації і удостовірення (доказовість, несуперечливість, простота, повнота), - все це процедури наступного, еволюційного етапу розвитку знання. Саме на цьому етапі виключно панівним стає метод, норма дослідження, строгі критерії науковості, саме на цьому етапі еврістичні гіпотези перетворюються в обгрунтовані теорії і складають міцний і вражаючий фундамент науки. Враження це може бути настільки глибоким, що саму науку і пізнання починають ототожнювати з методом, з методологічністю,  нормативністю, процедурністю і логічністю, тобто з тими рисами, які характерні їй тільки на певному етапі. І тоді, як протест проти такого розуміння науки, як реакція на еврістичну вичерпаність сталих методів можна почути заяви на кшталт: “Нам потрібні божевільні ідеї!” (Н.Бор), або спостерігати виникнення концепцій відповідного розуміння науки як, приміром, епістемологічний анархізм П.Фейерабенда.

Таким чином, ми бачимо, що пізнання породжує нормативність, а потім і саме приймає форму нормативності. Водночас пізнання - анормативне за своєю природою, оскільки нове завжди народжується через долання нормативності, через вихід за межі сталого, відомого. Пізнання створює норму і руйнує її. Динаміка нормативно-анормативної природи пізнання зумовлює як постійний розвиток знання, так і (за І.Лакатосом) його селекцію, перевірку і закріплення в сталому “ядрі” науки.

Право, як залежне від соціального розвитку і таке, що його “обслуговує”, не може не сприймати й особливостей цього розвитку, не може не залежати від тих ідеологічних, культурних і ментальних структур, які в цей час панують у суспільстві і виражають характер його взаємодії з природою, навколишнім світом, специфіку розуміння цього світу і рівень його пізнання. Саме рівень пізнання і пізнавальних настанов у суспільстві і визначає характер його буття, напрямок його культури і способи  його самоіснування, які виражаються в праві. “Пізнання і відображення об’єктивних законів... розглядалось як “об’єктивна передоснова” законотворчості”  практично у всі часи, а не тільки в концепції історичного матеріалізму, як зауважує Ю.А.Тихоміров, інша справа, що ця об’єктивна основа завжди розумілась по різному. Отже, право неминуче асимілює загальний рівень культури і тип пізнавальних процесів, які панують у суспільстві на певному етапі його розвитку. Пізнання як форма соціальної активності неминуче трансформується у форми правової активності. Водночас туди переносяться і певні особливості його природи. Право неминуче стає пізнавальним, гносеологічним і набуває цілої низки типових ознак, властивих пізнанню і породжених пізнанням. Можна сказати, наскільки право стає пізнавальним, настільки й пізнання стає правом. Пізнання переживає правову трансформацію, нормативізується і постає у формі пізнавальної динаміки правових норм.

Вже на рівні онтологічних джерел права видно, як відбувається гносеологічна трансформація, своєрідний пізнавальний “перехід” природних закономірностей у соціальну і правову нормативність. Норма - не вигадка людини, вона задається самою природою. Закони природи диктують, “нав’язують” предметам, об’єктам, явищам їх просторове положення, напрями і способи руху і пересування, розвитку і руйнування. Неможливе ігнорування, наприклад, закону гравітації, він “нормативізує” рух і взаємодію тіл, упорядковує їх положення і місцеперебування, задає своєрідне “право космічних тіл”. Але так само існують закони живої матерії, які неможливо ігнорувати і які теж задають своєрідне “право живого організму” з відповідними можливостями, обов’язками і, звичайно, санкціями у випадках порушення, невиконання вимог норм, правил живого. З живої природи виникає соціум, який ще більш розширює свободу активності і взаємодії, але який разом з новим рівнем свободи породжує і якісно нове, специфічне право, що відповідає самій природі суспільства і законам його розвитку. Закони соціальної матерії так само мають природний характер, як і закони фізичної матерії, але вони знову ж таки суто специфічні, як і закони живого. Якщо писані закони, юридичне право не відповідає законам соціуму, останній або відкидає їх, або руйнується, як руйнується організм, що порушив, не дотримався “норм функціонування живого”.

Таким чином, норми права вкорінені в природні норми, у норми, що задаються самою природою - фізичною, живою, соціальною. В більш загальному плані природне право має космічне походження, воно пов’язує людину з Всесвітом, що породив її і в якому сама людина виступає як мікрокосм. Право юридичне випливає з онтологічного “права буття” (Р.Марчич). Воно визначається буттям, задається ним. Коли позитивне право не працює, це означає, що ми перестали відчувати буття, розуміти його, чути буття (М.Гайдеггер говорив, що до буття слід прислуховуватися), і в законах відображаємо і слідуємо не буттю, а ніщо. Таке ніщо  перетворює і нас у ніщо, оскільки ми порушуємо врешті-решт норми природи.

Природа  задає не тільки норму, а й її структуру і елементи. Дискусію про двочленну або тричленну структуру норми розв’язує онтологія. Норма задає правило поведінки, певний спосіб діяльності, але  тому й сама норма не може не визначатися загальною структурою діяльності, яку вона ставить за мету спрямувати до певного результату. Діяльність же, що завжди відбувається і розгортається серед буття, буттям і визначається. А йому властива фундаментальна онтологічна структура - причина - дія - наслідок” - яка й зумовлює структуру діяльності. Неможливо уявити собі  яку-небудь форму активності, дію, яка б не мала певних наслідків і не була викликана певними причинами. Дія - це завжди реакція на причини, викликані певними умовами, яка з онтологічною необхідністю має відповідні позитивні чи негативні наслідки. Так звані “безпричинні дії” чудово пояснюються цілою низкою конкретних причин у психоаналітичній теорії, не кажучи вже про явища фізичного світу і соціуму. Онтологія задає тричленну структуру активності, руху, дії, розвитку, і її неможливо ігнорувати в праві, яке в своїй регулятивності ставить за мету спрямувати певні форми активності. Двохелементні структури є лише формами абстракції, зручними в користуванні.  Стверджувати ж, що існують норми, в яких принципово відсутні гіпотези або санкції, це все одно, що стверджувати наявність дії без наслідків, або дії в пустому просторі без   наявних умов дії, що порушує елементарний перший закон Ньютона, згідно з яким тіло залишається в абсолютному спокої, якщо на нього не діють ніякі сили. Про гносеологічне та логічне обгрунтування тричленної структури норми права мова буде йти далі, зараз же підкреслимо чисто онтологічний аспект проблеми. Наявність гіпотези, диспозиції, санкції в структурі норми права відповідає глибинній, онтологічній структурі природних взаємодій - “причина - дія - наслідок”.

У стародавній Греції Космос розумівся як боротьба Хаосу і Гармонії, а право - як засіб трансформації космічної гармонії в гармонію соціальних відносин. Якщо прийняти цю чудову ідею, яка не суперечить ідеї природного права, то приходимо до висновку, що гармонізація соціальних відносин засобом права можлива і відбувається завдяки пізнанню законів буття і пізнанню самого права, яке з цього буття випливає, ним зумовлюється і визначається. Право в кінцевому рахунку власне і є специфічною формою буття, тому не може суперечити буттю як такому. Право, яке суперечить буттю, перестає бути правом. Тому що зраджує своїй онтології, своїй природі. Онтологія ж права і норми права розкриваються через їх гносеологію.

Нормативність пізнання находить свій концентрований правовий вираз у нормі права. Норма права і є найбільш інтенсивний і цілісний прояв гносеологічної природи права, предмет найбільшої пізнавальної напруженості суб’єктів правовідносин і суспільної саморегуляції в цілому. Норма права - це не статична структура, а спосіб пізнання реальності. Вона є відповіддю і питанням про реальність одночасно. Пізнавальні процеси, які відбуваються в суспільстві, поступово трансформуються в процеси правового пізнання. Динаміка норми права є ніщо інше, як динаміка пізнавальних процесів. Без гносеологічної інтенсивності окремого суб’єкта і всього суспільства норма права залишається мертвою  і нереалізованою, такою що не виконала своїх соціальних функцій і не розкрила свого пізнавального потенціалу. Щоб норма права реалізувалась, вона повинна розкрити перед суб’єктом всі свої пізнавальні можливості, а це досягається тільки завдяки активності самого суб’єкта. Пізнання є джерелом, рушійною силою, структурою і наслідком дії норми. Без пізнавальної інтенсивності немає й норми права. Це випливає з того, що вона сама не тільки є породженням пізнання, але й у своїй структурі, у складі і взаємодії елементів вже закладає умови, форми і необхідність пізнавальних процесів.

Отже основним елементом, первинною субстанцією, з якої починається формування  системи права є правова норма. Саме в цій первинній клітині правової матерії акумулюється регулятивний досвід суспільства як специфічний вираз складних пізнавальних процесів, повязаних з пошуком і осмисленням найбільш ефективних способів організації соціальних взаємодій. Але норма права є не тільки гносеологічним результатом практичного соціального досвіду, своєю логічною структурою, складом і динамікою елементів вона обєктивно передбачає необхідність пізнавальної активності субєктів правовідносин.  

  Так, у першому ж елементі норми права, гіпотезі, разом із визначенням умов і обставин її застосування, по-суті, водночас формулюються й ті проблеми гносеологічного плану, які перед цим слід розвязати субєкту. Зокрема, визнання наявності юридичного факту, що утворює саму основу гіпотези, пов’язане з цілою низкою питань пізнавального характеру. В епістемології вони узагальнюються в проблему об’єктивності, а в праві – в проблему реальності. Філософська гносеологія виникла, існує і буде розвиватись на основі щораз нових форм розуміння і розв’язання саме проблеми об’єктивності, істинності пізнання. І її результати постійно сприйматимуться правом mutatis mutandis, оскільки право постійно теж розв’язує саме ці проблеми вже на рівні гіпотези. Що таке юридичний факт, може бути визначено тільки після того, коли зрозумілим стане, що таке факт взагалі. Юридичний факт, наявний чи відсутній, а саме цим відрізняється позитивна і негативна гіпотеза, може бути визначений, коли чітко окреслені межі самого факту. В свою чергу, окреслення меж юридичного факту - досить складна пізнавальна процедура, оскільки в світі рівноцінним якісній визначеності є принцип поступовості переходів, кількісної невизначеності і відносності. “Природа не терпить стрибків”, - підкреслював Г.Лейбніц. Межа - поняття наскільки визначене, настільки ж і відносне. Окреслення межі факту в гносеології розуміється як огрублення дійсності, певне її спрощення, яке водночас необхідне людині для цілеспрямованої практичної діяльності. Ця гносеологічна істина безпосередньо відображається в структурі правової гіпотези, де виділяються визначені, відносно визначені й невизначені види гіпотез. Перша відображає такі явища природної і соціальної дійсності, які швидше проявляють характеристику її дискретності, ніж континуальності. Інша річ, що потреба у визначеності взаємовідносин часто спонукає законодавця до формулювання в гіпотезі певних фактів як дискретно визначених і тоді, коли вони такими не є. Однак усвідомлення тотальної континуалізації світу приводить до необхідності формулювання відносно визначених гіпотез, коли, хоча і вказується на умови дії норми, але надається можливість самому суб’єкту вирішувати питання про наявність або відсутність цих умов. Тут у гіпотезі закладається своєрідна гносеологічна довіра законодавця до суб’єкта права з одного боку, а з іншого - необхідність пізнавальної активності суб’єкта як умова дії самої норми. Потреба в цій активності максимально збільшується, коли мова йде про взагалі невизначені гіпотези.

Таким чином, уже на рівні розв’язання пізнавальної проблеми виділення факту із дискретно-континуальної структури світу, ми бачимо, як отримані суспільством гносеологічні результати трансформуються в типологізацію правових гіпотез. Коли ж юридичний факт уже виділено або закладена процедура самого виділення факту, то постає інша проблема орієнтації в структурі юридичних фактів: для  дії норми достатнім є один єдиний факт, чи необхідна певна сукупність їх як і певні форми взаємодії? Гносеологічні категорії простоти і складності, розуміння яких завжди має історичний характер, трансформуються в правові форми простих і складних гіпотез. Для перших достатньо всього однієї чітко визначеної умови, щоб норма “працювала”. Але простота часто буває уявною, інколи вона, як говорять, “гірше крадіжки” і приховує собою складність, породжує несвободу. Простота, як правило, утворює лише елемент складності, за своєю природою системної. Але інколи простота сама по собі утворює фундаментальну складність, яка тягне за собою складність системи, що постає розгорненням складності простоти.

Пізнавальна взаємодія і діалектика простоти і складності теж знаходять своє відображення в законодавстві. Простий факт досягнення вісімнадцятирічного віку, необхідний для права одруження, може прийняти більш складні форми, коли інші обставини (система, в якій функціонує цей факт) вимагають дострокового укладання шлюбу, що і передбачено КпШС України. Реалізація ж права на шлюб передбачає наявність складної гіпотези. Подібне відповідальне рішення, про що свідчить багатовіковий життєвий і пізнавальний досвід людей, вимагає наявності багатьох умов у їх взаємодії (повноліття, взаємна згода, обізнаність про стан здоров’я партнера, неперебування в іншому шлюбі та ін.). Складність пізнавальної ситуації тут настільки велика, що право не може всю її взяти на себе і перекладає її на реціпієнта, залишаючи собі тільки певні зовнішні форми її регламентації. Для заповнення “гносеологічних прогалин” суб’єктам надається право укладання додаткового шлюбного контракту. Це ще одне свідчення того, як простий факт взаємної згоди перетворюється в складний факт юридичного контракту.

Гносеологічна навантаженість гіпотези може збільшуватися, коли умови дії норми формулюються не через видові ознаки (казуїстичні гіпотези), а через загальні, родові ознаки (абстрактні гіпотези). Тут у структуру норми  закладається складна динаміка взаємодії категорій абстрактного і конкретного. Таким чином, вже на рівні гіпотези, як елемента правової норми, видно, як ті чи інші досягнення соціального пізнання в цілому і гносеологічної науки зокрема трансформуються у відповідні правові принципи, правила, процедури. Право виступає своєрідним “гносеологічним акумулятором”,  ефективним накопичувачем пізнавального досвіду суспільства.

Центральним і найголовнішим елементом норми, де пізнавальний досвід формулюється в найбільш концентрованому виді, є диспозиція норми. Як метод задає спосіб пізнання, так диспозиція задає модель поведінки. Як теорія переформульовується в метод, так соціальний досвід трансформується в диспозицію правової норми. Сутність і зміст диспозиції не тільки визначає характер і функціональні особливості інших елементів норми та їх взаємодію між собою, але й зумовлює тип самої норми, її місце в певному інституті і галузі права. З диспозиції розростається норма, з норми - система права. Системність норми генетично зумовлює системність права. А переважність певного типу норм визначає загальні особливості тієї чи іншої правової системи. Як уся сукупність пануючих в суспільстві правовідносин концентровано виражає себе в конкретній нормі, так норма в диспозиції виражає свою сутність. В диспозиції як в краплині роси відображається увесь світ правової системи. Тим більше підстав бачити в ній і відображення певного типу праворозуміння, розуміння світу і закономірностей розвитку суспільства, певний рівень їх пізнання. Диспозиція норми і говорить про основні результати цього пізнання, вона фіксує їх, закріплює і стверджує їх як певну соціальну цінність. Отриманий суспільством пізнавальний досвід не просто сприймається правом, він переливається саме в диспозицію правової норми, тому для гносеології диспозиція складає найперший предмет уваги.

Те, що в гносеології розуміється як істина, хибність і невизначеність, у структурі диспозиції норми права трансформується в обов’язковий, заборонений і дозволений типи поведінки.

Що таке обов’язок, як не трансформація істини в належне, реалізація якого є єдиною умовою виживання і суспільства, і індивіда. Те, що суспільство на даному етапі свого розвитку сприймає як істину, те воно й робить обов’язковим для себе. “Під силою правових норм ми розуміємо тільки їх істинність”, - підкреслював Ріхард Льонінг. Обов’язковими стають життєзначущі істини. Так, з диспозиції норми, яка стверджує обов’язковий тип поведінки, можна зрозуміти, що саме в суспільстві вважається необхідною істиною.

Але не тільки норма через диспозицію констатує істину. Обмеженість даної процедури чистою констатацією привело б до омертвіння істини, “засушування” її в нормі, норма перетворилась би в чисту схему, яка сама тепер диктувала би свої “права” наявній реальності. На жаль, так і буває, коли законодавець вкладає в диспозицію схему, далеку від істини, або яка є суто деформована істина, що втратила енергію життя.  Диспозиції тоді стають кладовищами істин. Тому сам процес трансформації пізнання в право повинен бути істинним, гносеологічно адекватним. Коли це саме так, фіксація в диспозиції істини дає їй нову “прописку” існування, і тут вона починає функціонувати за своїми законами, оживляє норму зсередини, нав’язує їй принципи істинності; норма  стає не сховищем, а знаряддям істини, а право стає пізнанням. Істина як гносеологічна категорія нормативізує правовий процес, пізнання стає нормативним і правовим.  

Однак процес взаємодії норми й істини неоднозначний, суперечливий. Адже одна з основних вимог, якій повинна відповідати норма, - це чіткість і визначеність. Істина ж - це завжди процес, це завжди наближення до істини (що випливає із загальних принципів істинності). Чітке визначення істини є обмеження її, відокремлення від інших істин, але водночас і зупинка її, втрата нею динамічної характеристики істинності.  Тому асиміляція нормою істини може призвести або до “омертвіння” істини, або до “розмивання”  норми.

Пізнання, трансформуючись у право, переносить туди  і свої закони функціонування, право ж, стаючи пізнавальним, повинно залишатися правом. Але ігнорування істини і пізнавальних процесів робить його неадекватним дійсності, неефективним і нерегулятивним. Саме тому юристи-теоретики підкреслюють, що “проблема істини в праві може бути віднесена до числа “стратегічних”.

Оптимальна взаємодія права і пізнання трансформує право в синкретичне нормативне пізнання, де аспект нормативності відіграє основну роль. Це випливає з того, що  важливішою метою права є стабільність соціуму, в якому воно функціонує, стабільність же забезпечується сталими визначеними нормами, порядком і чіткою регламентацією взаємовідносин між складовими соціальної системи. Водночас право є самостійним, відносно незалежним цілісним феноменом, утворюючим окрему підсистему соціальної дійсності, і коли вона залишається  закритою, не реагує на певні зміни у функціонуванні соціального організму, тоді починаються  руйнівні процеси як в цьому організмі, так і правових підсистемах, які генетично між собою пов’язані. Хоча праву й необхідно бути сталим, але щоб не бути дисфункціональним, воно одночасно повинно бути і відкритим до сприйняття і асиміляції важливих соціальних новацій. Як форма закріплення пізнавального досвіду суспільства, право змушене залишатись також і еврістичним, що є фундаментальною характеристикою самого пізнання.

Подібну функцію виконують диспозиції, що формулюють моделі забороненої і обовязкової поведінки. Заборона, будучи правовим виразом гносеологічної хибності, нерозривно пов’язана з обов’язком, як і хибність - з істиною. Подібно до того, як хибність є зворотною стороною істини, так і заборона є зворотною стороною обов’язку. Заборона - це негативний обов’язок, і коли обов’язок стає хибним, не відповідає дійсності, на нього накладають заборону, обов’язок перетворюється в заборону. Так само хибна заборона підлягає обов’язковій забороні, перетворюється в обов’язок. Гносеологічний взаємозв’язок істини і хибності, таким чином,  у правовій нормі трансформується у взаємозв’язок обов’язку і заборони, а разом з цим сюди переноситься mutatis mutandis й інші гносеологічні властивості вказаних категорій - відмінність між хибністю, заблудженням, помилкою та істиною, правдою і вірою, методологічні критерії істинності, закономірності розвитку істини та ін. 

Проміжною ланкою між істиною і хибністю в епістемології є невизначеність, незнання, або знання про незнання. В диспозиції це відображається в моделях дозволеної поведінки, які по суті справи залишаються в гносеологічному плані відкритими. Про них не можна сказати однозначно, є вони суспільно-корисними чи шкідливими. Відкритість диспозиції дозволеного типу відображається в правовому принципі “Дозволено все, що не заборонено законом”. Саме через ці форми поведінки право перш за все здійснює розвідку функціонального стану соціальних відносин. Деякі способи дозволеної поведінки можуть у нових умовах виявити себе як шкідливі, а деякі, навпаки, як моделі, необхідні для подальшого розвитку суспільства. Тоді диспозиції праводозволяючих норм відповідно перетворюються в диспозиції правозабороняючих або правозобов’язуючих норм. Отже, і стосовно диспозицій, що дозволяють певні форми поведінки, можна стверджувати їх гносеологічну навантаженість.

Диспозиція як центральна частина юридичної норми характеризується не тільки своїм типом, але й структурою. Вона так само, як і гіпотеза, може бути простою і складною, і тоді в ній містяться ті ж пізнавальні характеристики, про які говорилось щодо гіпотез. Диспозиція також може бути описовою і посилковою, абстрактною і казуїстичною. Принципова ж її гносеологічна відмінність від гіпотези в тому, що остання тільки розпочинає, задіює пізнавально-правові процеси в структурі норми, в диспозиції ж вони розгортаються в повну силу і визначають характер і особливості функціонування правової норми в цілому, її місце в системі права і системі законодавства.

Санкція - логічно завершальний елемент правової норми і в ній особливо проявляється правове навантаження пізнавальної активності суспільства. Можна не змінювати гіпотезу і диспозицію норми, а лише її санкцію, і цим динамічно реагувати на зміни ситуацій і тенденцій в соціальному розвитку. Інтенсивність санкції завжди є показником загальної значущості норми в даному соціумі. А зміни в правовій системі неминуче призводять і до зміни системи санкцій та відповідному її відображенню в законодавстві. З правових санкцій можна судити про культуру і ступінь загального розвитку (в тому числі пізнавального) того чи іншого суспільства. Національно-правові системи світу і окремих країн відрізняються між собою не тільки основними принципами і постулатами, що відображають певне розуміння ідеї справедливості та порядку, але й системами санкцій, які є відображенням цього розуміння. Тож цілком не випадково, наприклад, що в одних країнах заборонена смертна кара, а в інших ні, так само не випадкові різні форми виконання вказаних вироків (електричний стілець, гільйотина, газова камера, повішання, розстріл), вони теж випливають з ментальності народу, з певного розуміння природи людини, її призначення, місця і ролі в суспільстві і правовій системі. Тут “порівняльне право показує нам множину праворозумінь”. Прогрес суспільства, розвиток його пізнання і самосвідомості як в лакмусовому папірці відображається в його санкціях. Недаремно сьогодні для України проблема об’єднання з розвинутим європейським співтовариством значною мірою сконцентрувалась на необхідності відміни смертної кари як інституту покарання. Проблема складна й неоднозначна, вона не може розв’язуватися відокремлено від усієї системи права, що існує в країні, але вона водночас показує, що саме в санкціях, мірах і формах покарання певним чином проявляється прогрес і розвиток суспільства.

Санкція є такою ж формою трансформації соціального пізнання, як диспозиція і гіпотеза. Проте в ній особливо яскраво проявляється звязок онтологічного й гносеологічного аспектів. Як зазначалося вище, буття задає свої норми, порядок і право буття. Порушення норм буття карається буттєвою справедливістю. Порушення права буття карається самим буттям. Іншими словами, це означає, що порушення якихось глибинних правил і принципів реальності (у тому числі соціально-правової) рано чи пізно знищується самою реальністю. “Що розумне, те дійсне; і що дійсне, те розумне”, - проголошував у своїй фундаментальній праці “Філософія права” Гегель. В прогресивній інтерпретації це тлумачиться як онтологічна вкоріненість розумного і неминуча загибель нерозумного як неонтологічного, невідповідаючого дійсності і законам буття. Санкція тому відображає і є наслідком порушення законів буття, є проявом онтологічної справедливості. У світі діє абсолютний, онтологічний закон справедливості і становище будь-якого суб’єкту в цьому світі є відображенням адекватності врахування ним  цього онтологічного закону справедливості, є санкція, застосована до нього буттям. Невипадково, мабуть, що саме в часи Гегеля в Німеччині популярним був вислів “Кожен заслуговує тих обставин, у яких опиняється”. Наведений вище афоризм знаменитого філософа лише в абстрактній формі виразив цю істину, що грунтується на ідеї онтологічної справедливості.

Санкція є відображенням не тільки норм буття, але й процесу їх пізнання. Наскільки санкція має онтологічну, настільки й гносеологічну природу. Те що онтологічний закон, перш ніж бути врахованим, повинен бути відображеним у свідомості й усвідомленим, свідчить про санкцію не тільки як про наслідок впертого небажання виконувати норми буття, а й про санкцію як наслідок хибності пізнавального процесу, як наслідок неадекватного сприйняття онтологічного закону. Помилки пізнавального процесу неминуче ведуть до поразки. Санкція - це і є завжди поразка, а поразка - приведена в дію санкція буття. Навіть якщо санкція не реалізується державою, державним примусом (суб’єкту вдалося запобігти зовнішніх форм покарання), вона все одно діє як санкція, переходячи у внутрішні форми поразки, у свідомі (совість) або несвідомі форми саморуйнування суб’єкта. Норма - цілісне явище і в повноті своїх елементів вимагає з необхідністю відповідної санкції. Суб’єкт, який порушив норму і запобіг офіційної санкції, автоматично виносить себе поза межі суспільства, яке живе за цією нормою, він стає аутсайдером цього суспільства, якщо не зовнішньо, то внутрішньо, що й стає санкцією для суб’єкта. Людина як істота соціальна саморуйнується в асоціальності. У будь-якому випадку санкція є гносеологічною поразкою суб’єкта. Санкція - це наслідок хибного уявлення про найкоротший шлях до суспільства і до самого себе. В абсолютно-визначених, альтернативно- й відносно-визначених санкціях відображається ступінь і характер цієї хибності пізнавального процесу з погляду суспільства. У санкціях суспільство акцентує увагу на небезпечності хибних пізнавальних шляхів для суб’єкта права.

Вказана гносеологічна навантаженість основних елементів правової норми свідчить про те, що право не може існувати і функціювати поза пізнавальними процесами в суспільстві й в житті індивіда. Норма постає своєрідним акумулятором і каталізаторм процесів правового пізнання, без яких вона втрачає можливість реалізації своїх основних функцій. Тому можна сказати, що пізнання є однією з фундаментальних властивостей, ознак, істотних рис норми права (а в більш загальному плані й права загалом). Гносеологічність правової норми є необхідною умовою її регулятивності. Пізнання породжує нормативність права і забезпечує його регулятивність. Без відповідних пізнавальних процесів норма права поступово “вмирає”, стає хибною, соціально шкідливою, тому пізнання для норми завжди є джерелом її життєздатності, юридичної енергії і результативності.

Вказане гносеологічне розуміння природи правової норми специфічним чином розкриває відносну хибність позитивістського її тлумачення. Норма права не може бути абсолютно статичною структурою, що принципово випливає з природи самого пізнання. У більш загальному значенні норма права - це процес, динаміка пізнавальних процесів. Розуміння правової норми як статики відразу робить її хибною і, відповідно, несправедливою.

Адже відомо, що в гносеології істина розуміється предусім як процес, як процес пізнання істини, кожний з етапів якого може дати тільки відносну істину. Фіксація якогось моменту пізнавального процесу як абсолютно істинного призупиняє сам процес і перетворює істину в хибність через невідповідність новим умовам і обставинам. Саме на неврахуванні цієї гносеологічної обставини побудована абсолютизація позитивістами значимості норм закону (принцип “закон є закон”), як істинних і обов’язкових для виконання. Насправді в такій інтерпретації відображається тільки одна сторона пізнавального процесу і місця в ньому правової норми. Процес цей суперечливий, навіть антиномічний, що саме і зумовлює постійний розвиток права.

Антиномічність правової норми з точки зору пізнання може бути визначена у формі гносеологічної антиномії норми права: з одного боку, норма права - це результат (статика) пізнання і тому виступає як уявлення про істину на даний момент; водночас з іншого боку, норма права - це процес (динаміка) пізнання, оскільки, сформульована відносно і на основі причин і обставин минулого, вона може виявитись хибною стосовно нових причин і обставин майбутнього, а тому повинна бути пристосована до них. В усякому випадку її адекватність і регулятивність стає проблематичною. Сьогоднішня істина завтра може стати хибою, як і навпаки. Тому абсолютизація норми права як істинної норми автоматично призупиняє пізнавальний процес і перетворює її в хибу. Парадокс, як бачимо, полягає в тому, що визнання норми тільки як істинної поступово перетворює її в хибність, і навпаки, усвідомлення неповноти норми актуалізує пізнавальні процеси і таким чином забезпечує максимально можливу її істинність, але при цьому неминуче послаблюється її нормативність. Юридичний позитивізм у сучасних його варіантах не звільнився від недоліків класичних своїх форм: закон, норма права розуміється як статика, як єдино можливий результат пізнання, при цьому повністю ігнорується динаміка пізнання. Позитивіст не помічає, що таким чином він потрапляє в своєрідну гносеологічну пастку - результат як наслідок процесу процесом і знищується. Результат завжди має значення тільки як елемент, як момент процесу, розвитку, в свою чергу, розвиток здійснюється на певних засадах, на основі конкретних результатів.  Норма права є тому не тільки результатом пізнавального процесу, а й початком його, основою і засобом гносеологічного механізму розвитку права.

Не тільки в елементах, а й в троїчній структурі норми права відображається пізнавальний досвід суспільства. В логіці взаємозв’язку її складових у специфічно правовій формі зафіксовано фундаментальні структури людської діяльності. Взаємозумовленість гіпотези, диспозиції і санкції свідчить, що норма права є цілісне явище, в якому знаходить свій відбиток цілісна природа форм і типів діяльнісної активності людини.

Схема будь-якого процесу, в котрому проявляється цілеспрямована активність суб’єкту, завжди має такий вигляд: причини - дія - наслідки. Ця схема повністю сприймається структурою норми права: гіпотеза - диспозиція - санкція, - з тією тільки відмінністю, що в правовій нормі фіксуються лише однозначно успішні (обов’язкові), визначено хибні (заборонені) або байдужі з точки зору права (дозволені) форми діяльності, тобто такі, природа і характер яких вже пізнана. Тричленнна ж структура норми є обов’язковою, оскільки вона відображає саме таку саму структуру людської діяльності.

Людина діє завжди в певних умовах, а вони значною мірою визначають і характер наслідків дії, так само як і особливість гіпотези норми визначає і характер її санкції. Жорсткість санкції, як відображення соціальної значимості норми, зумовлює досить визначений і однозначний характер диспозиції і т.д. Саме з причин міцного взаємозв’язку і взаємозумовленості елементів правової норми С.С.Алєксєєв наполягає на розрізненні таких понять як норма-припис і логічна норма. Норма-припис це чітко визначене і формально закріплене державно-владне веління, яке відповідає первинному тексту нормативного акту. Відомо, що не в кожній нормі-припису вказані (виписані) всі три елементи права. В регулятивних нормах-приписах, як правило, формулюється гіпотеза і диспозиція, в охоронних - гіпотеза і санкція. Однак це зовсім не означає, що у вказаних правових нормах повністю відсутній один з її елементів. Норма права - цілісна тричленна структура, що відображає цілісну причиново-наслідкову природу людської діяльності. Норми права без хоча б одного зі своїх елементів просто не існує. Так, санкції регулятивних норм-приписів не відсутні взагалі, а знаходяться серед відповідних санкцій охоронних норм-приписів; декільком нормам-приписам також може відповідати одна санкція.

Логічна норма - це норма права, в якій виявлено і сформульовано всі її необхідні елементи в результаті певної аналітичної роботи юриста, наприклад, при співставленні текстів різних нормативних актів. Саме виділення цілісної структури норми і змісту її елементів тільки й може забезпечити адекватну її оцінку і ефективне застосування. Звичайно, в законодавстві немало норм-приписів, що збігаються з логічними нормами, але це тільки зайвий раз підтверджує структурну єдність “первинної клітини” права, що відображає структурну єдність людської діяльності. Таким чином, не лише в елементах, а й в самій побудові правової норми знаходить свій концентрований вираз пізнавальний досвід суспільства, досвід діяльнісних форм його активності і розвитку.

Розкриття і усвідомлення гносеологічної природи норми права, функціонування її як напруженого, пізнавального процесу не тільки не «розмиває» її юридичної специфіки, а, навпаки, сприяє її більш повній і адекватній реалізації. Те, що норма права породжується, функціонує і розвивається завдяки процесам пізнання, не означає, що норма втрачає свою правову специфіку і зливається з самим пізнанням, нівелюється в ньому. Навпаки, саме процес пізнання забезпечує нормативність права як фундаментальну і найважливішу його специфічну ознаку, через яку проявляються й інші властивості права. Це випливає з самої природи пізнання, яке в своїй суті гомогенне структурі правових процесів.

Так, успішні пізнавальні операції, тобто ті, що привели до відкриття істини, до досягнення поставлених цілей, складають основу відповідних методів пізнання. Теорія як результат пізнання завжди формулює, задає відповідний метод, теорія і є специфічною формою методу. Метод же - це завжди норма, правило, порядок пізнавальних операцій. Метод і є пізнавальною нормою. Пізнання породжує метод (норму), метод же не пристосований до нових гносеологічних обставин і ситуацій, неминуче активізує пізнавальні процеси, результатом яких з’явиться новий метод і т.д. Головне ж те, що пізнання породжує нормативність, тільки істина може переконати діяти саме таким чином, таким способом, таким методом, адже дія на основі хибностей не приводить до поставленої мети. Тому саме пізнавальні процеси не тільки породжують нормативність права, зумовлюють гносеологічне обгрунтування норм права, основне те, що вони забезпечують регулятивність правових норм. Незнання, нерозуміння істинності норми не заставить мене дотримуватись і виконувати її, а санкція і страх державного примусу тільки ініціюватиме винайдення шляхів витонченого «обходу» даної норми. Тільки сприйняття особою норми права як своєї норми в результаті пізнання, усвідомлення її істинності, правильності й необхідності для неї, може водночас зумовити і виконання не тільки її букви, але й служіння духу її.

Сказане дозволяє зробити висновок:  саме гносеологічна константа права є найпотужнішим фактором, що сприяє розкриттю юридичної специфіки норм права, тобто їх нормативності і регулятивності.

Отже, пізнання є фундаментальним джерелом становлення правових форм соціальної поведінки, способом трансформації законів буття в правові закони. Цей процес, як уже зазначалося, неоднозначний, він зумовлений не тільки особливостями реальності, яка перетворюється в реальність права, а й специфікою самого ходу перетворення, що відбувається у формі пізнання. Пізнання не автоматично “переливається” в правові форми. З одного боку, воно вносить у право чимало своїх специфічних функціональних ознак, з іншого - пізнання саме сприймає властивості правової матерії, стає переважно нормативним. У нормативізації пізнавальних процесів - сутність їх правової трансформації. Тепер пізнання як таке відрізняється від правового пізнання тим, що в першому домінуючим виступає момент розвитку, акцент робиться на процедурі відкриття, яке тільки потім обгрунтовується і нормативізується як метод і методологія пізнання; в другому ж, навпаки, акцент робиться саме на впорядненості та нормативності, що випливає з основної мети права - забезпечення стабільності соціуму - хоча й момент еврістичності тут також присутній, він є необхідною умовою розвитку права, що “обслуговує” соціальний організм, який розвивається. Однак концентрація нормативності в праві призводить до того, що тепер не тільки буття і пізнаня нормативізують право, а й саме право нормативізує буття і пізнання. Право стає джерелом порядку і організації хаосу, основним посередником гармонії в її боротьбі зі світовим хаосом. Право тепер саме починає перетворювати буття (зокрема, соціальне) і задавати відповідні форми пізнання. Стає очевидним, що наскільки право є результатом буття і пізнання, настільки й воно саме задає буття і пізнання. Нормативна трансформація пізнання переходить у гносеологічну трансформацію права. (Науковий вісник Чернівецького університету.- Збірник наукових праць. - Сер. «Правознавство». - Вип. 11. - Чернівці, 1997).

Козловський А.А.

Гносеологічна  трансформація  права.

 Право не тільки зумовлене пізнанням, але й саме функціонує у формі пізнавальних процесів. Більше того, воно здатне зберігати і розвивати  свій регулятивний потенціал лише через постійний пізнавальний діалог між дійсністю, реальними відносинами у суспільстві і власним структурним цілим як самостійним і самодостатнім феноменом соціального організму. Цей перманентний пізнавальний діалог як для права, так і для соціуму має принципове значення.

По-перше, кожна правова норма, сформульована законодавцем – це не тільки якесь певне твердження, рішення, наказ, вимога, це завжди  й запитання до дійсності, звернення до реципієнта, це специфічний соціальний експеримент, результати якого тільки й можуть відповісти на питання, чи прийняте рішення було вірним, сприйнятим адресатами й асимільованим соціальними відносинами, чи, навпаки, тільки проявом волі, не адекватної  природі, структурі і призначенню суспільства. Позитивна відповідь з необхідністю посилює регулятивний потенціал права, підвищує його статус і авторитет у суспільстві. Вдалі рішення на наступному етапі стають предметом методологічно-правової рефлексії, аналізу, після чого  поповнюють інструментальне, техніко-юридичне надбання у подальшому правовому процесі. Негативна ж відповідь на запит законодавця, яку дає суспільство своєю реакцією на новостворену норму, з необхідністю активізує пізнавально-правову активність, вимагає пошуку нових підходів до правового розвязання певної соціальної проблеми. При значних негативних наслідках невірно прийнятого рішення зменшується авторитет і відповідно регулятивна сила права. Методологічна ж рефлексія не тільки констатує негативний результат, а й намагається виявити його причини, дати пояснення неефективності регулятивної спроби законодавця.

У будь-якому випадку, створення норми – це завжди питання, завжди пізнавальна проблема, запит до соціальної дійсності стосовно релевантності права загалом і конкретної норми зокрема. Право ніби що разу випробовує себе на автентичність і саме в такий спосіб самостверджується як право, як основний регулятивний механізм суспільства. Тільки породжуючи таким чином пізнавальні процеси у суспільстві, право зберігає і зміцнює свій соціальний статус. Воно може існувати саме через породження таких пізнавальних процесів, без яких поступово втрачалась би відповідність соціуму і будь-яка регулятивна значущість. Щоб залишатися правом, у ньому  постійно повинно відбуватися своєрідна гносеологічна трансформація, в якій право постає не тільки як регулятивний, а саме як пізнавальний процес. До того ж останній настільки ж необхідний,  наскільки неможливо його уникнути для розвязання власне регулятивних завдань права. Право настільки ж регулятивне, наскільки й пізнавальне. Упорядковуючи соціальні процеси, гармонізуючи соціальний організм, право водночас запускає в роботу пізнавальний механім, без якого не може виконувати свої основні завдання і, отже, право саме стає пізнавальним, гносеологізованим соціальним інститутом, саме стає пізнанням. Більше того, право стає наймогутнішим, найефективнішим механізмом соціального пізнання з усіх, що  існують у сучасних соціальних науках. І саме тому, що на відміну від них, право має у своєму розпорядженні велетенську лабораторію, в якій працює безперервно і постійно може спостерігати наслідки своїх експериментів, уточнювати умови його проведення, ускладнювати чи спрощувати його хід. Специфіка й перевага цієї лабораторії в тому, що на відміну  від подібних у природничих науках, її роботу неможливо призупинити ні на мить. Тобто вона сама постійно примушує експериментатора працювати на повну силу і без відпочинку. Подібних лабораторій не має жодна з соціальних наук. Вони лише користуються тим матеріалом, який отримують з лабораторії правової й аналізують його. Тобто в їх розпорядженні завжди вторинний матеріал, хоча це не зменшує важливості й значущості результатів, отриманих у сфері суспільних наук неправового циклу.

Для суспільства пізнавальні процеси, які зініційовані функціонуванням права, також мають досить велике значення. Саме завдяки праву суспільство відкриває собі себе. Право постає найефективнішим механізмом самопізнання суспільства. Суспільство і право знаходяться в дуже своєрідних стосунках, якщо розглядати їх під кутом зору системно-структурного аналізу як взаємодію елемента і цілого, причому як взаємодію одного з найвизначальніших елементів  у струтурі соціального організму. Суспільство здебільшого має таке право, на яке воно здатне. Водночас право може бути значно вищим від того суспільства, в якому воно функціонує, як і, навпаки, суспільство обєктивно може вимагати удосконалення власної системи права. Право віддзеркалює стан суспільства, але й суспільство намагається в праві постати як злагоджений, цілісний і справно діючий механізм. Для цього воно формує самостійний вид інтелектуальної діяльності – науку правознавства, в якій акумулює знання про природу і закономірності права. Тут право постає вже як предмет соціального пізнання. У свою чергу для права саме суспільство є предметом пізнання, без якого неможливе регулювання і гармонізація відносин. Право, таким чином, може виконувати свої функції саме завдяки пізнавальній експансії у сферу найрізноманітніших суспільних відносин. Тільки у формі  пізнання право може залишатися правом, тільки акумулюючи увесь свій гносеологічний потенціал право може розвязувати проблеми регулятивності. Якщо предмет регулювання не пізнаний, якщо недооцінена специфіка конкретної ситуації, якщо законодавець не поінформований про всі особливості відповідних соціальних звязків – чи може  відбутись адекватне їх врегулювання? Різниця між  соціальним і правовим пізнанням у тому, що право у соціальному пізнанні постає лише як один з багатьох соціальних феноменів поряд з релігією, мистецтвом, мораллю, політикою економікою тощо. Суспільство ж у правовому пізнанні не може не поставати як одне єдине у своїх окремих частинах чи елементах ціле, інакше це негайно відобразилося б у суперечливості правових інститутів, що неприпустимо в системі права. Таким чином, право не просто вивчає суспільство як предмет пізнання з метою регулювання, право вивчає потенціали цілісності й гармонійності соціального організму і, відкриваючи їх, намагається реалізувати  через законотворчу діяльність. Суспільство є предметом  багатьох наук. Структурно-функціональна ж цілісність суспільства як теоретико-практична проблема – це предмет правового пізнання, в якому право постає соціальної природи і значущості гносеологічним субєктом.

З цього погляду важливо визначити відмінність філософського і власне правового опосередкування соціальної реальності. Адже філософія на відміну від інших наук так само вивчає будь-який свій предмет саме в його цілісності. Людина, суспільство, право – все це у філософському знанні постає як єдине синкретичне ціле. Конкретині науки вивчають певні, окремі аспекти, зрізи реальності, філософія бере реальність як таку. Ціле, цілісність є основним предметом філософії, і це випливає з самої її природи, оскільки світ як ціле є автентичним образом філософської рефлексії. Де є цілісність, там зявляється філософія, там не уникнути її. І в цьому розумінні право, намагючись специфічним чином відобразити системність і цілісність суспільства, одразу ж стає філософічним, філософсько насиченим, стає філософським пізнанням.

Питання про спеціфіку правового пізнання таким чином  ще більш загострюється. Яке системне цілісне суспільства постає у філософській рефлексії, а яке – у правовій? У відповіді на це питання повною мірою висвітлюються не тільки особливості пізнавальної активності права, але й його фундаментальна значущість для суспільства, заангажованість на найбільш глибокі засади соціальної онтології.

Право – свого роду вид експериментального пізнання. Проте правовий експеримент тут ніколи не буває чисто емпіричним. Він завжди теоретично насичений. Створена правова норма – це завжди або реалізація наявного теоретико-правового знання, або теоретизований експеримент, теоретичний запит до соціальної реальності, яка має дати відповідь на питання законодавця про вірні прогнози або про хибність припущень, недовраховані обставини. Фукціонування права з цього погляду нагадує розвиток сучасного природознавства, математизованої експериментально-фізичної науки. У дослідженнях, які тут проводяться, намагаються не тільки давати відповіді на питання, які задає природа, але й, виходячи з наявної системи теоретичних знань, прагнуть висувати відповідні запити до природи як онтологічно єдиного, узгодженого і несуперечливого цілого, що випливає з досягнутого рівня розвитку теорії. Таким чином, у сучасному природознавстві йде постійний діалог природи і теорії за схемою: «Непояснені факти – спроба їх теоретичної інтерпретації – експеримент, побудований на основі нової пояснювальної теорії – уточнення й розвиток теорії та пояснення природних феноменів – прогнозування розвитку природних явищ на основі нової теорії – поява фактів, що не вписуються в наявну теорію і т.д.».

Право mutatis mutandis стосовно соціальної матерії розвивається за аналогічною схемою. Кожен новий прийнятий закон – це теоретична модель соціальних відносин, вписаних  у загальну систему суспільних взаємодій. Реальність може цю модель не сприйняти, вимагати її корегування, або (ідеальний випадок) асимілювати її у своє структурне ціле. Постійні зміни й уточнення в законодавстві в якийсь момент вимагатимуть кардинальної переробки самої моделі чи розробки нової конструкції закону, що більшою мірою відповідає реальним правовідносинам. Критерієм тут служить ефективність регулювання, отримання не тільки швидких результатів, а й перспективної стабілізації соціуму і забезпечення його нормального поступового розвитку.

Головне у цьому процесі те, що право постає як специфічний гносеологічний механізм виявлення логічної структури соціальних взаємодій, на основі якої воно тільки й може будувати свою регулятивну діяльність. Право виявляє своєрідну математику функціонування суспільства, структурно-функціональні закономірності соціальної динаміки, яку виражає в певній сукупності юридичних формул. Не випадково ж в історії правової думки юриспруденцію часто-густо порівнювали у різних варіантах з математикою.

Саме в даному відношенні особливо чітко простежується принципова відмінність і специфіка пізнання природи цілісності суспільства філософією і правом. Філософія розглядає суспільство як єдиний цілісний організм у всіх можливих його проявах, у всьому розмаїтті його видозмін, які тільки й можуть розкрити його кінцеву суть, смисл і призначення. Смисл соціального буття, його цінність (і можлива антицінність) для людини, покликання соціальної форми існування і ступінь її автентичності – ось проблеми філософії соціуму. Право не ставить проблеми виявлення смислу суспільства як такого, хоча воно й стає максимально філософічним  тією мірою, якою саме неминуче зорієнтоване на цей соціальний смисл. Право розглядає цілісність суспільства з точки зору його структурно-функціональної єдності, воно виявляє внутрішній субстратний структурний каркас соціальних відносин, на який лише й може спиратися в своїй регулятивній діяльності.

Коли продовжити метафору соціальної будівлі, то право передусім виявляє, зміцнює і забезпечує надійність несучих конструкцій соціуму у формі публічних галузей права. “Систему права можна уподібнити склепінню в архітектурі,”- зазначав Н.А.Гредескул. Динаміку внутрішніх добудов, перебудов, їх зв’язок і опору на несучі стіни  відображає функціонування низки галузей приватного права. Звичайно, тут є система комунікацій, система самозабезпечення і т.ін., які функціонують відповідно до певних природних законів і закономірностей і строго встановлених правил, що тільки й може забезпечити нормальні умови життєдіяльності. Неадекватні правила, неврахування природних і соціальних законів неминуче призводить до дисфункціональності соціуму, викликає необхідність спеціального розвязання проблеми, але з урахуванням особливостей  усієї споруди. Недаремно, мабуть, один з найважливіших засобів розвязання вказаних проблем у праві отримав назву юридичної техніки, а саму юриспруденцію інколи порівнюють із соціальною інжененрією як у позитивному, так і інколи (за своїми наслідками) у негативному смислі.

Чому право з необхідністю повинно взаємодіяти із суспільством саме як пізнавальний, специфічно “математизований” процес? Що є безпосереднім предметом його дослідження у виявленні загальної функціональної структури суспільства? Цей предмет дуалістичний за своєю природою, що зумовлює й принципово дуалістичну природу самого права як такого. Цей предмет – взаємодія суспільства й індивіда, субєкта і держави, обьективного й субєктивного, свободи й необхідності, волі і соціума у найрізноманіших формах їх прояву. Перманентне ускладнення цих взаємодій, повязаних із невпинним розвитком суспільтва, вимагає так само постійного пошуку нових схем, нових вдалих формул цих взаємодій, які могли б узгодити приватний і спільний інтерес. Неможливо сформулювати універсальне правило поведінки, придатне для використання у будь-яких мінливих ситуаціях. Тоді б автоматично виключався процес правового пізнання, у ньому просто не було б ніякої потреби. Історія права вже знала такий підхід, характерний для класичних природноправових концепцій, в яких ставилась мета виявлення абсолютних позаісторичних критеріїв справедливості, здатних забезпечити гармонію відносин у будь-якому суспільстві. Однак соціально-історична практика продемонструвала, що такі абсолютні критерії є лише ідеалом, до якого кожне конкретне суспільство може тільки більшою чи меншою мірою наближатись і саме завдяки складному інтелектуально-пізнавальному процесові розв’язання власних  проблем. Справедливість та її реалізація в кожному суспільстві постає як складна пізнавальна проблема, яку щоразу слід розвязувати по-новому, оскільки соціальна ситуація постійно змінюється і минулі рішення вже просто не можуть бути придатними для використання в нових умовах. Справедливість, таким чином, є формальне правило, принцип, вимога, яка щоразу реалізується в новому змісті. І щоб цей зміст і форма відповідали одне одному, необхідне здійснення  певної пізнавально-інтелектуальні діяльності, спрямованої саме на узгодження конкретного змісту й універсальної форми справедливості у структурі соціальних правовідносин. Справедливість нагадує формулу, в якій члени рівняння постійно змінюються (конкретно-історичні умови), а саме рівняння завжди повинно залишатися незмінним, константним (абсолютні ідеали справедливості). Історичний процес завжди видає нові значення змінних, тому право, щоб відповідати ідеалу справедливості, повинно постійно по-новому розвязувати це рівняння справедливості. Інша річ, що в реальних соціальних взаєминах це розвязання не зводиться до простого оперування цифрами, а утворює складну гносеологічну систему пізнавальних процесів у суспільстві, наслідком яких і є формулювання певної вимоги, зверненої до всіх. Закон, нормативний акт – це не просто професійна діяльність законодавця, який є лише кінцевим виконавцем вираження волі суспільства, це результат гносеологічної рефлексії всього суспільства, специфічне пізнавальне розвязання конкретно-історичної форми універсального рівняння справедливості.

У яких же формах відбуваються вказані пізнавально-правові процеси, що дозволяють розглядати право як складну ієрархизовану постійно діючу гносеологічну систему суспільства?

Гносеологічно-правова система суспільства має багаторівневу структуру, що дозволяє опреративно і максимально адекватним чином розвязувати пізнавальні проблеми, що постійно виникають і повязані з регулюванням соціальних взаємодій. У загальному плані в даній структурі можна виділити пять гносеологічно-правових рівнів: загальноправовий, міжгалузевий, галузевий, спеціальний, конкретний.

Усі ці рівні постають як специфічні ешелони пізнавальної експансії права у сферу соціальної динаміки. Пізнавальна активність, характер гносеологічної мобільності вказаних рівнів досить відрізняються одне від одного, хоча всі вони взаємоповязані між собою, взаємовпливають і взаємозумовлюють одне одного.

Найбільш динамічним є нижній конкретно-нормативний рівень пізнавальної активності, безпосередньо завязаний на соціальну матерію, на розвязання найбільш нагальних проблем соціальних взаємодій. Тут право безпосередньо контактує з дійсністю і постає або провідником правової субстанції, або “іскрить”, призводить до “короткого замикання”, і звязок із соціальною реальністю переривається. Норма права є первинною клітиною права тому, що саме в ній на пешому етапі взаємодії права і суспільства відливаються початкові пробні форми соціальної структури. Норма права – найбільш динамічний і мінливий елемент права, вона як швидко встановлюється, так само швидко й відміняється, коли зясовується її неспроможність ефективно схематизувати соціальні взаємодії, тобто забезпечити позитивний соціальний результат. Первинна нормативність права слугує необхідним гносеологічним матеріалом, що розвідує процеси утворення структурних новацій у соціальній динаміці та забезпечує їх відбір і систематизацію у формі принципів, правил і юридичних формул інститутів права. Отже норма права є основним, найважливішим і найефективнішим засобом, методом і знаряддям пізнання соціальної реальності, правового пізнання загалом. У пізнавальній природі норми права проявляється й пізнавальна сутність самого права, його постійна гносеологічна трансформація, необхідна для виконання своєї основної регулятивної функції.

Рівень інституту права утворює якісно нову гносеологічну структуру. З наявного нормативного матеріалу, який тут постає як своєрідна конкретно-емпірична правова фактографія, вже здійснюється добір норм, шо можуть виконувати функції більш універсальних правил і моделей соціальних відносин. На даному рівні вже відбувається певне осмислення наявного матеріалу, виявлення його логічної структури і взаємоузгодженості, усуваються суперечливі норми, доповнюються нові, що необхідні для логічної повноти інституту. Таким чином, інститут права вже постає як самостійна структурно-функціональна гносеологічна система зі своїми власними закономірностями, логічно виявленими принципами, основними формулами і відповідними процедурами. Причому вказані формули і принципи можуть бути виражені явно через конкретні норми права, які тоді постають як норми-принципи, а можуть функціонувати і в неексплікованій формі й вимагати подальшого осмислення і рефлексії. Так чи інакше формування інституту права – це складний пізнавальний процес, який не може бути в якусь мить завершений, оскільки через норми права він постійно стикається з соціальною реальністю, що постійно розвивається, ускладнюється, деталізується, а разом із нею відповідно ускладнюється й розвивається сам інститут права.

Хоч, як відомо, загальний процес становлення римського права відбувався через накопичення маси казусів (тому його інколи характеризують саме як казуальне право), формування інституту права як осмислення нормативного матеріалу не складає односторонього процесу, аналогічного до використання чисто індуктивного  методу пізнання. Коли на певному етапі викристалізовується відносно самостійна логічно узгоджена структура інституту, вона вже сама починає впливати на формування відповідного нормативного матеріалу, задавати специфічні моделі поведінки, які запускаються в соціальну динаміку. Інститут права – логічно узгоджена система норм, тому він не тільки не сприймає суперечливі цій системі норми, але й сам породжує норми, логічно необхідні для заповнення його прогалин. З одного боку, це позитивна риса права, в якій проявляється його здатність до саморозвитку, з іншого – на певному етапі розвитку це призводить до деякої гносеологічної консервативності права, до випадків несприйняття ним нових форм відносин, які стихійно формуються в суспільстві. Таким чином, вже на рівні інституту права ми бачимо, що воно починає функціонувати як дедуктивно-індуктивна пізнавальна система, хоча дія індуктивного механізму добору нормативного матеріалу тут ще переважає. Це випливає з того, що інститут права є тільки першим відносно значним системним утворенням (якщо не брати до уваги саму норму права з точки зору її системності), найбільш наближеним до соціальної реальності, постійно контактуючим з нею і вимушеним постіно у нормативній формі реагувати на всі відповідні соціальні новації. Як бачимо, процес цього реагування – значною мірою гносеологічний процес, без забезпечення якого право просто не могло б здійснювати свою основну регулятивну функцію.

Гносеологічний рівень галузі права характеризується пізнанням фундаментальних закономірностей функціонування цілої сфери суспільних відносин. Тут право постає вже як своєрідний акумулятор знань про структурно-функціональну динаміку самостійного соціального шару, бере на себе відповідальність перед суспільством за адекватне управління цією сферою його життя. Тому знання і дослідження особливостей, специфіки й закономірностей його функціонування тут мають осбливе значення, без них неможливе здійснення регулятивних завдань.

Причому на даному рівні правового пізнання дослідження активно здійснюються у двох напрямах – власне галузевому і міжгалузевому, внутрішньому і зовнішньому.  

Галузь як самостійне правове утворення вимагає значної роботи з логіко-структурного узгодження положень і принципів її інститутів, загального нормативного матеріалу, забезпечення його несуперечливості, повноти, ясності й завершеності. Ці завдання виконуються за допомогою засобів юридичної техніки, кодифікаційної методології і складають досить непросту пізнавальну діяльність. Можна стверджувати, що на рівні галузі кодифікація є основним видом правового пізнання, гносеологічна природа якого ще потребує спеціальних досліджень.   

Однак для реалізації регулятивної функції права на рівні галузі мало лише внутрішньої узгодженості її нормативного матеріалу. Сфера суспільних відносин, яку організовує певна правова галузь, постійно відчуває на собі вплив інших самостійних соціальних утворень. У процесі функціонування вони взаємодіють між собою і неминуче сприяють чи, навпаки, гальмують реалізацію галузевими нормами свого прямого соціального призначення. Так, наприклад, очевидно, що законодавство сфери соціального забезпечення не в змозі ефективно виконувати свої функції, якщо існують значні проблеми у сфері економіки, яка регулюється фінансовим, адміністративним, цивільним та ін. галузями права. Без сумніву, що за таких умов законодавець змушений враховувати не тільки внутрішні закономірності функціонування галузевого нормативного матеріалу, але й зовнішні впливи інститутів інших галузей права і системи права в цілому. Розвязання цієї пізнавальної проблеми вимагає вже концептуального врахування низки макросоціальних  моделей суспільного і правового розвитку і, відповідно, вироблення стосовно конкретних умов власної динамічної моделі функціонування галузевих інститутів і норм.

Як бачимо, пізнавальні процеси на рівні галузі неминуче виводять на міжгалузеву гносеологічну проблематику і дозволяють розглядати саму систему права як складний структурно-функціональний механізм пізнання соціальних процесів, їх узгодження і регуляції, а разом із тим і правового самопізнання, виявлення його внутрішніх закономірностей, особливостей динаміки та регулятивних потенціалів.

На рівні системи права активність правозмін істотно уповільнюється. Тут діють фундаментальні принципи, які стали багатовіковим надбанням суспільства, концентрацією його соціально-історичного досвіду і тепер утворюють міцний каркас соціальних взаємодій, основу і фундамент суспільства в цілому. Система права тому найбільш консервативне гносеологічно-правове утворення, в ній відображається структурно-організаційна самосвідомість суспільства, яка, у свою чергу, повязана з його культурою і національно-історичною ментальністю народу. Зміни в системі права завжди повязані з певними революційними перетвореннями в житті суспільства, загальноідеологічними трансформаціями, і досить болісно відображаються і на техніко-юридичному стані правових інститутів, і  на соціальних відносинах, які вони покликані врегульовувати. Приклади цього ми бачимо в теперішній перехідний період в Україні, коли відбуваються значні зміни в загальній правовій системі нашого суспільства. Йде перебалансування й перерозподіл питомої функціональної ваги і соціальної значущості багатьох правових інститутів, наприклад, інституту власності, що значною мірою викликає необхідність переосмислення й переоцінки природи і значущості існуючих правових утворень, їх оновлення і переформулювання  відповідно до нових вимог правотворчості і правозастосування. Загалом же відлагоджена система права суспільства є здоровою косервативною історико-правовою основою його стабільності й могутності. У цьому відношенні має сенс твердження представників історичної школи права про еволюційний хід розвитку правової системи, відсутність у ньому різких змін і перестрибування через необхідні етапи, оскільки право поступово розвивається з народного духу, національно-психологічних особливостей соціально-історичного розвитку народу і тому є його чи не найціннішим надбанням у загальному історичному розвої. Інша річ, що формування збалансованої ефективно діючої системи права з гармонійно взаємопов’язаними і взаємозумовленими галузями й інститутами права є наслідком величезної і довготривалої пізнавальної активності суспільства, пов’язаної як з осмисленням соціально-історичних особливостей глобальних макропроцесів у суспільстві, так і з постійною рефлексією і логічним узгодженням наявного правового матеріалу, накопичених правових цінностей і техніко-юридичного досвіду.

У цілому норма права, інститут, галузь, підгалузь та система права як цілісне структурне утворення постають sui generis гносеологічними таксонами, одиницями пізнавальної ативності правової форми, врахування специфіки яких тільки й може дозволити розробити загальну гносеологічну теорію права як специфічного типу раціональності, особливого виду духовного виробництва.

Проблема правового пізнання, таким чином, структурується двома хоча й протилежно спрямованими, але взаємоповязаними напрямами – соціальним пізнанням права і правовим пізнанням соціуму. Відповідно утворюються два фундаментальні типи правового пізнання, в яких специфічним чином розкривається гносеологічна природа права – це тип метаправової і власне правової гносеології. Метаправова гносеологія обєднує в собі увесь наявний концептуальний і методологічний арсенал соціальної науки і теорії пізнання для вивчення природи самого права, правова ж гносеологія (у вузькому розумінні) складається з методологічного арсеналу власне правової науки, який вона використовує при вивченні соціальних явищ і процесів, необхідних йому для вироблення відповідних норм і моделей соціальних взаємодій. Тут відбувається sui generis гносеологічна трансформація права, внаслідок якої право саме стає специфічною теорією пізнання, теорією соціального пізнання. Вона принципово відрізняється від загальної гносеології, оскільки не вивчає загальні типи і методи пізнання дійсності, а сама задає тільки їй властивий і тільки для неї характерний спосіб, метод і тип аналізу і, відповідно,  особливий кут зору, специфічний аспект розгляду і вивчення соціальної дійсності. Тут право постає особливою і самодостатньою формою пізнання світу, абсолютно необхідним елементом у загальній гносеологічній структурі індивідуальної і соціальної свідомості разом із естетичним, моральним, релігійним та ін. типами пізнання.    

Пізнання права і право як пізнання у сучасному правознавстві, на жаль, чітко не розрізняються. Розроблена теоретична система методології правового пізнання, коротко, методології права, яка  складається з використання певної сукупності пізнавальних методів інших наук – філософії, соціології, лінгвістики, логіки, математики та ін. Специфіка ж власне правового пізнання, коли саме право постає гносеологічним інструментом аналізу соціальної реальності, віддана на розсуд неокантіанській філософії права й сучасному нормативізму, які (слід чітко це тепер визнати) досягли тут значних теоретичних результатів. Більше того, саме довкола цих результатів точились основні дискусії останніх десятиліть у світовій правовій науці, оскільки гносеологічна трансформація права відображається в теоретичній свідомості завжди  тільки на основі певного розуміння сутнісної природи права. В західній ж юриспруденції, як відомо, розроблено безліч концепцій праворозуміння, але право як специфічна гносеологічно-правова форма структуризації соціальної реальності найбільш глибоко проаналізоване у щойно названих напрямах. Тут право розглядається передусім як особливий гносеологічний інструмент проникнення в сутнісну структуру суспільних відносин, а відтак уже як спосіб їх організації  на основі виявлених  структур.

Проте певна гносеологічна спрямованість правового пізнання не на саме право, а на зовнішню соціальну реальність, обєтивно властива будь-якому праворозумінню. Це випливає з природи теоретичної форми пізнання світу, з нерозривного взаємозвязку теорії і методу в гносеологічному процесі. Розробка певної концепції, теорії праворозуміння, у свою чергу, починає відігравати методологічні функції у правовому пізнанні, стає методом подальшої структуризації предметного поля дослідження. Право у формі певного праворозуміння як результат складного пізнавального процесу тепер саме переживає гносеологічну трансформацію і стає способом і методом пізнання.

Отже, пізнання права і право як пізнання – це дві сторони єдиного гносеологічно-правового процесу, в якому їх не слід відривати чи якось протиставляти одне одному, тим більше, що обєктивно це не може не призводити до певних теоретичних суперечностей. Правова трансформація пізнання забезпечує своєрідне “переливання” підтвердженого практикою історичного досвіду суспільства у відповідні форми правових норм і інститутів, забезпечує їх адекватність і соціальну релевантність. Гносеологічна трансформація права перетворює його на специфічний метод пізнання й структуризації соціальної дійсності, виявлення його автентичності та регулятивних потенціалів. Таким чином, право із  пасивного обєкта пізнавального процесу стає активним гносеологічним субєктом у загальній системі соціального пізнання. (Науковий вісник Чернівецького університету. Збірник наукових праць. Вип. 48: Правознавство. - Чернівці: ЧДУ, 1999).

 

Л. С. Явич,

доктор юридических наук

ГНОСЕОЛОГИЧЕСКИЕ   ВОПРОСЫ  ОБЩЕГО  УЧЕНИЯ  О  ПРАВЕ

Общетеоретические исследования права занимают важное место в советской юридической науке. Проводимые в соответствии с принципами диалектического и исторического материализма, они служат логической основой для углубленного анализа исторических типов права, и в первую очередь для всестороннего изучения права в социалистическом обществе. Важное условие успешного решения общетеоретических вопросов — плодотворные дискуссии, научные споры и обмен мнениями по актуальным проблемам правовой науки и практики. В данной статье предпринята попытка дать анализ некоторых спорных вопросов общего учения о праве и путях его реализации.

1. О сущности права первого и следующих порядков. В. И. Ленин отмечал: «Мысль человека бесконечно углубляется от явления к сущности, от сущности первого, так сказать, порядка, к сущности второго порядка и т. д. без конца». Данное положение относится не только к явлениям природы, но и к обществу, в том числе и праву. Если это так, то наличие у права сущностей разного порядка можно объяснить, видимо, тем, что оно надстроечное явление и потому имеет основание не в самом себе, а в соответствующих материальных условиях жизни классового общества. Начиная исследование, с поверхности юридической действительности, мы углубляем познание права до его сущности первого порядка, а затем стремимся выяснить ее собственную основу, которая находится в сфере социально-экономических отношений.

Сущность права первого (и для специфики права самого важного) порядка выявлена и четко сформулирована К. Марксом и Ф. Энгельсом в «Манифесте Коммунистической партии». Здесь речь идет о сущности права как такового, о том, что право — материально детерминированная и возведенная в закон воля господствующих классов. «Возведение в закон» господствующей воли надо понимать в широком смысле, что означает придание ей качества общезначимости, необходимости, непререкаемости, наивысшей обязательной силы, нормативности, противопоставленных простому случаю и произволу.

Такое понимание воли в праве полностью соответствует известному положению К. Маркса о том, что урегулированность и порядок должны рассматриваться как форма упрочения данного способа производства, эмансипирующая его от случая и произвола. Просуществовав в течение известного времени, эта форма упрочивается как обычай и традиция и, наконец, санкционируется как положительный закон.

Это генетический аспект вопроса. Вместе с тем широкая трактовка употребляемого в «Манифесте» слова «закон», неосновательность его восприятия лишь в виде юридического закона, как одного из источников права, прямо вытекает из не менее известного предостережения К. Маркса и Ф. Энгельса против сведения права к законодательству. Принципиальное значение широкой трактовки формулы «возведенная в закон воля господствующих классов», убедительно доказано советской общей теорией права, и возвращаться к ней приходится лишь-потому, что время от времени все же встречаются случаи отождествления права и законодательства.

Трудно переоценить огромную роль для теории и практики содержащейся в «Манифесте» формулы сущности права. Однако классики марксизма-ленинизма никогда не ограничивались сущностью права первого порядка. При необходимости они всегда раскрывали ее глубинное основание, лежащее за пределами юридической формы общественных отношений. Собственно говоря, и в «Манифесте» обращалось внимание на то, что содержание воли в праве определяется материальными условиями. В «Предисловии „К критике политической экономии"» обращается внимание не только на то, что правовые отношения коренятся в материальных жизненных отношениях, но и сами отноше- ния собственности трактуются как юридическое выражение производственных отношений. «Предисловие» не дает никаких оснований для отождествления права и отношений собственности, поскольку тут же К.Маркс подчеркивает, что юридическая надстройка возвышается над экономическим базисом. Суть, очевидно, в том, что в реальной жизни материальное содержание и юридическая форма отношений собственности представляют единое целое. К. Маркс доказывает это и тогда, когда в «Капитале» отмечает, что вещи относятся друг к другу как товары, поскольку их владельцы обоюдно признают себя собственниками и осуществляют куплю-продажу. Отношение товаровладельцев, пишет он, — «юридическое отношение, формой которого является договор, — все равно закреплен он законом или нет, — есть волевое отношение, в котором отражается экономическое отношение». Далее         К. Маркс с иронией отмечает, что «сфера обращения, или обмена товаров, в рамках которой осуществляется купля и продажа - рабочей силы, есть настоящий эдем прирожденных прав человека». Конечно, неверно полагать, что складывающиеся в отношениях распределения и обмена права и обязанности сами по себе являются юридическими обязанностями и субъективными правами. Для этого они должны приобрести стабильность, общезначимость, нормативность, обязательность, гарантированную государственным признанием в законодательстве, в прецедентном или обычном праве, т. е. превратиться в возведенную в закон волю господствующих классов. Но именно в области экономических отношений возникает социально-фактическая модель права и правоотношений, которая, возможно, и оказывается сущностью права второго или следующих порядков, коль скоро упомянутые отношения собственности являются материальной основой самой возведенной в закон воли господствующих классов.

Здесь имеет смысл оговорить следующее. Сущность права второго и следующих порядков получает реальное бытие лишь в той степени, в какой данный вид отношений собственности требует юридического опосредования и таковое получает. Сущность не формированная, не выраженная в соответствующих явлениях (в данном случае — в праве), не реальна. «Сущность должна являться», «...сущность является. Явление существенно», «явление... есть проявление сущности».

Игнорирование глубинной сущности права может привести к волюнтаризму и к узконормативной трактовке права. Напротив, не учитывая сущность права первого порядка, легко утратить специфические свойства права и растворить его в правоотношениях, а то и в фактических отношениях. Представляется, что постановка вопроса о сущности права разного порядка соответствует подразделению содержания права на непосредственное (волевое) и материальное, которое находится вне собственно права, в экономике. Последнюю Ф. Энгельс и В. И. Ленин характеризуют в качестве содержания всех надстроечных явлений. Предлагаемое для обсуждения понимание сущности права разного порядка дает возможность более широких позиций подойти к понятию и определению права.

2. О понятии права.  Марксизм-ленинизм рассматривает понятия и научные определения как известный результат познания и «ступеньки» его дальнейшего развития. В. И. Ленин писал: «Понятие (познание) в бытии (в непосредственных явлениях) открывает сущность...», «человеческие понятия не неподвижны, а вечно движутся, переходят друг в друга, переливаются одно в другое, без этого они не отражают живой жизни». Дефиниции по сравнению с научным понятием ограничены, имеют больше прикладное значение, в кратком определении трудно охватить всю многогранность предмета, «дефиниций может быть много, ибо много сторон в предметах». Эти ленинские положения применимы и к праву, научное понятие которого развивается соответственно движению общественной жизни и углублению научных исследований. Вероятно, возможны и разные дефиниции права.

Из приведенных ленинских высказываний следует также, что понятие должно открывать (фиксировать) в непосредственных явлениях их сущность. И тут надо сразу заметить, что понятие права не может охватывать любые компоненты юридической надстройки, речь должна идти только о явлениях самой сущности права — о сущности права первого порядка и ее непосредственном проявлении в том, что есть собственно право как центральная часть юридической надстройки. Что же такое собственно право? Из анализа сущности права вытекает, что право составляют лишь те части надстройки, которые обладают свойствами общезначимых и государственно обязательных масштабов поведения, непосредственно выражающих возведенную в закон волю господствующих классов. Такими свойствами не обладают ни правосознание, ни правоотношения. Сами по себе требования правосознания могут быть нормативны, но они не гарантированы организованным принуждением со стороны государства и не всегда предстают в качестве воли господствующих классов. Правоотношения—разновидность, общественных отношений и потому их непосредственным содержанием является фактическая деятельность, а не ее масштабы. Общественные отношения, писал В. И. Ленин, слагаются из действий людей. Правосознание и правоотношения имеют вполне самостоятельное и большое значение, но считать их непосредственно правом едва ли возможно.

Свойства общезначимости, общеобязательности и меры поведения получают наиболее концентрированное выражение в юридических нормах, в их совокупности (системе) ясно просматриваются коренные свойства права, обусловленные его сущностью первого порядка. Поэтому широко распространенное в советской науке утверждение, что право есть система юридических норм, правильно, обоснованно и практически целесообразно. Вместе с тем дополнительные исследования и обобщения исторической практики свидетельствуют о том, что полное отождествление права с юридическими нормами (с объективным правом) таит в себе односторонность, слабо отражает связь права с субъектами общественных отношений, недостаточно учитывает глубинную сущность интересующего нас социального феномена классового общества. Видимо, не случайно, большинство ученых, выступавших по общим вопросам права на научно-координационной конференции, организованной ИГПАНом в декабре 1973 г., отмечали те или иные недостатки сведения права к юридическим нормам. На этой конференции отстаивал полноценность общепринятого понятия права А. Ф. Шебанов, исходивший из позиции, которые обычно излагал Н. Г. Александров. Против включения в понятие права правоотношений и правосознания выступил и С. Н. Братусь. Расширение понятия права, указывал он, «таит угрозу ухода от изучения права как системы норм и тех закономерностей, которые присущи этой системе, короче — от изучения действующего законодательства». Опасения С. Н. Братуся частично обоснованны. Но существует ли в действительности такая жесткая альтернатива: либо сведение права к юридическим нормам, либо включение в него правовых отношений и. правосознания? Можно ли обеспечить широкий подход к понятию права и при этом избежать растворения его в иных явлениях общественной жизни? Разве, к примеру, С. С. Алексеев, Д. А. Керимов, Е. А. Лукашева, призывающие ныне подумать над более широким пониманием права, стремятся отойти от его юридической специфики? Нормативно-классовый характер права не исключает многоаспектного к нему подхода и, в частности, более внимательного отношения к связи между объективной и субъективной сторонами (моментами) права. Признание правом системы юридических норм, по-видимому, не исключает признания таковым и комплекса закрепленных в нормах субъективных прав участников регулируемых отношений. Представляется, что возведенная в закон воля господствующих классов непосредственно проявляется в диалектически взаимосвязанных объективном и субъективном праве. Тогда последнее не будет выглядеть как некий второстепенный «придаток» права.

Права субъектов имеют юридический характер, являются тем, что на юридическом языке называют субъективным правом, поскольку они зафиксированы в правовых нормах, в объективном праве. Последнее в свою очередь оказывается действующим правом, регулятором общественных отношений лишь потому, что воплощено в правах (юридических обязанностях) участников фактических отношений. В истории общества и в настоящее время в различных странах процесс правооб-разования (возведения в закон господствующей воли) идет разными путями, но действующим всегда оказывается право в единстве его объективированных и персонифицированных компонентов. Будучи выражением единой сущности, система юридических норм и комплекс юридических прав субъектов обладают едиными существенными свойствами: общезначимостью, нормативностью, гарантированной государством обязательностью. Но это не идентичные проявления сущности права — в одном случае речь идет об общих масштабах поведения, объективированных в качестве юридических норм, в другом — о персонифицированных масштабах поведения. С точки зрения общественного развития объективное н субъективное право в одинаковой степени, как и вся юридическая надстройка, составляют субъективный фактор истории. Их соотношение нельзя воспринимать через парные философские категории объективного и субъективного. Если угодно, то связь между объективным правом и правами субъектов правильнее выражать посредством таких категорий диалектики, как конкретное и абстрактное.

Двуединое непосредственное проявление сущности права обусловлено особенностью предмета правового регулирования. Нельзя регулировать общими масштабами общественные отношения, не воздействуя при этом на поведение их субъектов (граждан, организаций). Невозможно влиять на деятельность последних, не оказывая воздействия на те общественные отношения, содержанием которых является такая деятельность. Именно потому «всякое право есть применение одинакового масштаба к различным людям». Важно обратить внимание, что в этих ленинских словах подчеркивается не только одинаковость масштаба, но и то, что право есть его применение к субъектам общественных отношений. Равный масштаб содержат юридические нормы, приложение данного масштаба к различным людям (их организациям) — права субъектов.

Предлагаемый вариант многоаспектного подхода к праву, разумеется, нельзя считать бесспорным.

Право в реальной жизни существует не только в качестве юридических норм, но ив виде комплекса наличных юридических прав участников регулируемых отношений, которые могут их использовать сами или требовать от других юридически должного поведения, выполнения обязанностей. Признание такого положения вещей теперь можно найти и у С. С. Алексеева.

Постановка вопроса о понятии права, включающем одновременно объективное и субъективное право, пригодна для самого общего определения права любой классовой общественной формации. Она требует дальнейшей конкретизации применительно к развитой юридической действительности социалистического общества, которая характеризуется ведущим значением законодательства, всесторонним закреплением в нем прав и обязанностей субъектов права, благоприятными предпосылками использования субъективных прав и выполнения юридических обязанностей, режимом социалистической законности. Отмеченная постановка вопроса соответствует двуединому пониманию социалистической законности как строжайшей охраны прав граждан и строгого соблюдения всеми советского законодательства.

3. Осуществление права в практической деятельности. Право в самом широком плане может быть интерпретировано как одна из форм духовного освоения общественного бытия. Известно, что К. Маркс различал логическое, (научное), художественное и практически-оценочное познание окружающего мира. Он писал и о том, что духовное производство «проявляется в языке политики, законов, морали, религии, метафизики...». Именно поэтому правовые памятники прошлого так много говорят историкам о существовавшем в далекие времена общественном строе. Поэтому право может рассматриваться как идеологическая категория, в определенном аспекте как концентрированное выражение достижений культуры, несет в себе при известных социальных условиях значительный гуманитарно-прогрессивный потенциал и может оказывать просветительно-воспитательное воздействие. И все же специфика права и его обратного воздействия на общественные отношения не объясняется «чистыми» свойствами общественного сознания отражать общественное бытие. Воля в праве есть активное, деятельно-практическое, целенаправленное выражение потребностей, интересов, сознания господствующих классов. Конспектируя гегелевскую «Науку логики», В. И. Ленин записывает: «Очень хорош § 225 Энциклопедии, где „познание" („теоретическое") и „воля", „практическая деятельность" изображены как две стороны, два метода, два средства уничтожения „односторонности" и субъективности и объективности». Тут проводится не только тонкая грань между сознанием и волей, но, что особенно интересно, воля и практическая деятельность берутся как однопорядковые явления. Эта однопорядковость воли и деятельности подчеркивается В. И. Лениным и в других местах конспекта. Становится ясным, почему еще К. Маркс говорил о воле в ее теоретической и практической энергии и показывал, что законодательство — социальная сила более высокого порядка, чем общественное сознание.

Будучи возведенной в закон волей, право по самому своему существу нацелено на реализацию в практической деятельности. Право (объективное и субъективное) имеет незначительную общественную ценность, если не находит реализации в деятельности людей и их организаций. С философской точки зрения юридические нормы есть лишь абстрактная возможность по отношению к фактической деятельности тех, к кому они обращены, т. е. к действительности. Субъективное право во всех его модификациях (правоспособность, всеобщие и абсолютные права, правомочия субъектов правоотношений) — различные ступени, конкретизации и персонализации абстрактной юридической возможности, то звено, которое связывает наряду с юридическими обязанностями эту возможность с практической деятельностью. Осуществление права в качестве завершившегося процесса знаменует переход от возможности (должного) к действительности (к сущему). В системе «общественные отношения — право» последнее выступает как одно из специфических средств превращения общественных возможностей в действительность, как момент перехода первых во вторую. Наиболее успешно подобную миссию право выполняет в случаях, когда; такое превращение выражает объективную необходимость, закономерность социального развития на данном его историческом этапе. В этом смысле юридически гарантированные возможности (а не только обязанности) есть необходимость общественного состояния. Во всяком случае, в социалистическом обществе использование прав столь же важно обществу, как и исполнение обязанностей.

От общеидеологического, информативного воздействия права на поведение людей и деятельность организаций надо отличать его осуществление, в процессе которого происходит специфически-юридическое регулирование общественных отношений. Особенность правового регулирования в том, что оно имеет своим предметом общественные отношения определенного вида, соответственно чему формируются и методы регулирования. Особенность правового регулирования и в том, что оно непременно связано с использованием субъективных прав и выполнением юридических обязанностей. Абстрактные и конкретные (общие и персонифицированные) масштабы поведения превращаются в практическую деятельность субъектов регулируемых отношений. Право находит свое практическое осуществление.

Может ли правовое регулирование иметь место вне правоотношений? Традиционно считалось, что нет. Так думают и теперь многие ученые. Есть и иное мнение. Его мы пытались доказать, развивая при этом суждения Д. М. Генкина, С. Н. Братуся, С. Ф. Кечекьяна. Видимая слабость первой точки зрения проявляется в том, что теперь некоторые из ее сторонников предлагают ввести в научный оборот категорию «всеобщих» правоотношений (С. С. Алексеев, Н. И. Матузов), чтобы охватить ими основные (конституционные) права и обязанности граждан, которые нельзя, конечно, трактовать только как правоспособность и неюридическую персонифицированную обязанность всех людей. Однако «всеобщие» правоотношения и есть особые правового характера связи. И решение проблемы переносится в область социально-философского понимания различия между понятиями «общественное отношение» и «общественная связь». К тому же столь широкое понимание правовых отношений логически ведет к признанию во многих случаях их субъектом государства (в целом), что напоминает идею «трехчленности» правового отношения, не нашедшую своего подтверждения. Дискуссии на эту тему продолжаются, и все больше ощущается потребность уточнения философского и социологического понимания общественных отношений.                                       

В данном случае важно подчеркнуть и другой аспект, осуществления права. Советские ученые единодушны в том, что правоотношения следует рассматривать как особо специфическую форму реализации объективного и субъективного права. Тогда оказывается, что изучающий правовые отношения собственности на средства производства ведет анализ на уровне тех материальных факторов, которые являются в конечном счете основой возведенной в закон воли господствующих классов, т. е. на уровне сущности права второго или следующих порядков. Указанное обстоятельство чрезвычайно интересно в познавательном и практическом плане.

Во-первых, оно свидетельствует о том, что правоотношения нельзя воспринимать в качестве маловажного юридического явления. Если в ранние эпохи становления классовых общественно-экономических формаций или в периоды их революционной смены они играют роль «зачатков» юридического опосредования фактических отношений, то теперь, преобразовавшись в необходимую форму реализации права, правовые отношения обеспечивают, помимо всего прочего, постоянную обратную связь развитых правовых систем с породившими их общественными отношениями, наполняют законодательство реальным соци- альным содержанием, сигнализируют о назревших потребностях совершенствования или обновления правового регулирования.

Во-вторых, отмеченное обстоятельство показывает, что знакомство с правом не может ограничиваться знанием юридических нормой предполагает исследование динамичной и полнокровной сети правовых отношений, без чего трудно познать сущность действующего права и то, в каком виде оно находит свою реализацию в обществе. Правоотношения — это право в действии, в его социальном бытии.

О действующем в стране правопорядке нельзя судить только по юридическим нормам, надо раскрыть закрепленные ими субъективные права и юридические обязанности, а также выявить, каким образом и в какой степени используются эти права, исполняются юридические обязанности гражданами, организациями и учреждениями, органами государства и иными субъектами права. Ни объективное, ни субъективное право нельзя отождествлять с правоотношениями, но было бы неправильно их отрывать друг от друга. Следует подчеркнуть, что общая теория государства и права исследует правовые отношения еще недостаточно, и они представляют, пожалуй, наиболее трудный этап познания юридической действительности. Объясняется это многими причинами, в том числе той глобальной метаморфозой, которую они испытали не только в далеком прошлом, но которую испытывают часто и в наше время, особенно в странах, где развито прецедентное право и судебная практика оказывается важным источником юридических установлении. Речь идет об уже упомянутом преобразовании правоотношений в форму реализации юридических норм. Затрудняет познание правоотношений и то, что они подразделяются на такие, которые опосредуют фактически существующие отношения, и на правоотношения, вне которых никаких общественных отношений не существует. Ясно, что содержание и роль тех и других правоотношений не идентичны, но этот вопрос требует самостоятельного рассмотрения. (Правоведение. – 1976. - № 1)

                                                                                                          Б.А. Кистяковский    

РАЦИОНАЛЬНОЕ  И  ИРРАЦИОНАЛЬНОЕ  В  ПРАВЕ.

Относительно правильности того или иного определения права юристы очень много спорят. Но есть одна черта в праве, которая так или иначе в той или иной форме признается всеми. Ни один юрист не станет отрицать того, что право или состоит из норм, или, по крайней мере, получает одно из своих выражений в нормах. Разногласия происходят уже относительно того, откуда берутся эти нормы и в чём их существенная особенность. Здесь одни утверждают, что нормы устанавливаются какими-нибудь внешними авторитетами, по преимуществу государственной властью, другие думают, что они вырабатываются социальными отношениями и их развитием, третьи доказывают, что они постепенно слагаются и кристаллизируются из соответственных психических переживаний; наконец, четвёртые глубоко убеждены в том, что нормы коренятся в экономическом сознании человека, создающем оценки и определяющем должное и не должное, независимо от естественного хода вещей. Однако, этот давнишний спор не интересует нас в данный момент. Для нашего исследования может послужить исходной точкой рассмотрение общепризнанных элементов права.

Итак, право состоит из норм или получает своё выражение в нормах. Но нормы это правила, это общие высказывания о том, как надо поступать и как не надо, или что каждый должен делать и чего не должен. Уже то, что нормы являются высказываниями, показывает, что они создаются человеческим умом, они результат разумной деятельности человека. К тому же это не просто высказывания, а высказывания, имеющие общий характер. Правовые нормы обладают общностью в двух отношениях. Подобно всяким правилам они, прежде всего, общи по содержанию. Ведь даже правила, придуманные каким-нибудь отдельным лицом для себя самого, заключают в себе всегда какое-нибудь общее положение, - именно, что при определенных обстоятельствах надо действовать известным образом. То же общее положение, несомненно, заключается и во всякой правовой норме. Следовательно, всякой правовой норме присуща в первую очередь эта внутренняя логическая общность. Но затем так как правовая норма представляет собой не индивидуальное, а социальное правило, то ей присуща, так сказать, и внешняя логическая общность. Она устанавливается не для одного лица, а для всех лиц, принадлежащих к данной общественной группе. В сознании всякая правовая норма сопровождается убеждением, что согласно с правилом, выраженным в ней, должно действовать не одно какое-нибудь лицо, например, то, которое в данный момент сознаёт эту норму, а всякое лицо, для которого она по тем или иным причинам обязательна. Не подлежит сомнению, что есть этические нормы, которые претендуют быть обязательными для всякого человека или для всего человечества. Выше мы это достаточно выяснили и обосновали.2 По видимому, существуют и правовые нормы, которые обладают, по крайней мере, той же логической всеобщностью.

Присущая правовой норме общность роднит её с логическим понятием. Но по самому характеру своей общности, именно в виду её двойственности, правовая норма гораздо сложнее простого понятия. Сопоставление первой общности, т.е. общности содержащегося в правовой норме положения, с содержанием понятия, а второй общности, т.е. сопровождающего норму убеждения, что она обязательна не для одного лица, а для всякого лица из данного круга лиц, с объёмом понятия было бы лишь аналогией. В действительности мы здесь имеем две вполне самостоятельные общности, и каждая из них имеет своё собственное общее содержание и свой собственный общий объём. Но, по видимому, эта возможность сопоставления первой общности с общностью содержания понятия, а второй общности с общностью объёма понятия является причиной того, что двойной характер общности нормы, а также и естественного закона, мало обращал на себя внимания. Во всяком случае, по своей общности правовая норма представляет как бы мультиплицированное понятие, ей присуща общность в квадрате.

Рациональное впервые было создано в истории умственного развития человека в виде логического понятия. Открытие понятия в греческой философии знаменовало величайший подъём в деятельности человеческого разума и намного столетий наложило свою печать на все научное развитие. До сих пор понятие остаётся наиболее типичным представителем рационального, оно является таковым и по существу. В нём рациональное воплощено наиболее просто и вместе с тем наиболее полно.

Правовая норма и как высказывание общего положения, и как установление общего долженствования есть также, несомненно, чисто рациональный продукт. Рациональное составляет основную и самую существенную черту её. Но рациональное в правовой норме всегда очень сложно и даже многообразно. Ведь уже по своему содержанию норма всегда состоит не из одного, а из нескольких понятий. Поэтому и выводы, получаемые из той или иной правовой нормы, даже чисто логическим путем, бывают очень  различны и обыкновенно возбуждают много споров между юристами. Следовательно, в количественном отношении правовая норма не менее, а даже более рациональна, чем понятие, но в качественном отношении рациональное представлено в ней, как мы увидим ниже, не в столь чистом виде, как в понятии. Правовая норма гораздо более сложный продукт духовной деятельности человека, чем понятие, и поэтому элементы, составляющие её, отличаются большим разнообразием.

Итак, право, поскольку оно состоит из норм, есть нечто безусловно рациональное. Подобно понятиям оно создаётся разумом, без которого нормы не могли быть ни осознаны, ни сформулированы. Составляющие право нормы, будучи созданиями разума, стремятся вслед за понятиями стать выражением нормального и развитого сознания. Поэтому если бы право исчерпывалось нормами, то оно и шло бы прямым путём к осуществлению этого идеала.

Однако, право является не только совокупностью норм, а жизненным явлением. Все юристы согласны с тем, что право, для того чтобы быть правом, должно осуществляться в жизни. Иначе оно или уже не право, или ещё не право, т.е. его составляют или уже отжившие нормы, или ещё лишь возможные или желаемые нормы. Право в своём осуществлении, т.е. как жизненное явление, служит предметом исследования юристов под именем субъективного права, противопоставляемого праву объективному или праву, как совокупности норм. Но исследуя субъективное право, юристы всегда сводят его к ряду понятий о субъективном праве и этим путем совершенно стирают разницу и даже прямую противоположность между субъективным и объективным. Ведь в то время, как объективное право в силу того, что оно есть совокупность норм, состоит из ряда явлений, которые по самой своей природе родственны понятиям, субъективное право состоит из ряда явлений, которые по своей природе прямо противоположны понятиям. В жизни субъективное право дано в виде неисчислимого количества правовых отношений или прав и обязанностей, присвоенных всеми членами того или иного общества, связывающих их между собой и объединяющих в одно целое. Все эти правоотношения или все эти права и обязанности безусловно конкретны, единичны и индивидуальны. Каждое из них обладает своеобразными чертами, свойственными лишь ему и составляющими его особенность.

Таким образом, если мы возьмём субъективное право не таким, каким оно является в теории, т.е. не в виде обобщений, превращающих его в систему понятий, а таким, каково оно в жизни, то мы должны будем признать, что субъективное право всегда представляет собой конкретную совокупность единичных правоотношений и индивидуальных прав и обязанностей, существующих в том или ином обществе в определенный момент времени. Следовательно, по своей логической природе субъективное право прямо противоположно объективному. В то время как объективное право является совокупностью рациональных продуктов духовной деятельности человека, субъективное право является совокупностью жизненных фактов, имеющих правовое значение. Каждый такой факт в своей индивидуальности, в своём своеобразии, в своей повторяемости есть нечто безусловно иррациональное. Только с известным приближением или даже с натяжкой можно говорить о том, что в каждом таком факте воплощается та или иная правовая норма.

К тому же факты, из которых состоит субъективное право, постоянно меняются; они также текучи, как текуча сама жизнь; одни правоотношения возникают, другие исчезают, одни права и обязанности утверждаются, другие погашаются. В этом процессе постоянно меняющихся правовых явлений обыкновенно постепенно и медленно рождаются и принципиально новые правовые образования. Рационализация их путём нахождения соответственных правовых норм наступает часто значительно позже их возникновения. Это фактически возникающее право существует, следовательно, некоторое время только в виде иррациональных правовых фактов. Здесь мы имеем таким образом новое проявление несовпадения осуществляющегося или субъективного права в его конкретной действительности с объективным правом в его логической чистоте.

Поэтому надо признать фикцией отождествление права, заключающегося в правовых нормах, с правом, осуществляющимся в жизни в правовых отношениях и в индивидуальных правах и обязанностях. Но эта фикция очень удобна для теоретиков права. Она позволяет им под видом действующей системы права излагать лишь содержание действующих норм права, что, конечно, гораздо легче, особенно при современном господстве писанного права, чем описывать действительно существующий правовой порядок в той или иной стране. Впрочем, это отождествление не всеми признаётся и проводится. Его избегают те, кто провозглашает первенство не объективного, а субъективного права, а такое течение всегда существовало в юриспруденции. Так еще римский юрист Павел сказал: «non ex regula jus sumatur, sed ex jure, qnod est. regula fiat». Затем на вполне самостоятельном и первичном характере субъективных прав всегда настаивала школа естественного права. В ХЫХ столетии приоритет субъективного права защищал немецкий юрист Г.Ленц в виду того, что оно есть реальная основа права вообще.3 У нас к заключению, что субъективному праву принадлежит первенство, пришел С.А. Муромцев при исследовании социальной природы права.4 Наконец в наше время Р. Ленинг, анализируя само существо права, признал субъективное право первичным элементом его.5 Во всех этих случаях критерием для решения того, что есть право, является право, осуществляющееся в жизни, или правовые факты, а не право, заключающееся в правовых нормах.

Понимание несовпадения субъективного права с объективным, приводит к требованию индивидуализации при применении объективного права и в частности при судебных решениях. Если бы субъективное право не представляло чего-то иррационального и логически вполне совпадало с объективным правом, то между ними существовало бы такое же отношение, как между родовым понятием и экземпляром того класса вещей или явлений, который определяется этим понятием. Тогда применение права заключалось бы в простом подведении или субсуммировании частного случая под общую норму. Среди юристов существует целое направление, склонное именно так смотреть на право и его применение. Геринг чрезвычайно метко окрестил эту юриспруденцию, назвав её «юриспруденцией понятий» (Begritfsjnrisprudenz). Фанатики этого логически конструктивного понимания права обыкновенно и настаивают на том, что всякое применение права представляет собой лишь чисто логическую операцию построения известного силлогизма. Норма права, которая подлежит применению, играет в этом силлогизме роль верхней посылки, тот случай, к которому она должна быть применена, есть нижняя посылка, а само применение – вывод. С этой точки зрения требование индивидуализации при применении правовых норм, конечно, логически бессмысленно. В противоположность этому те, кто выдвигает требование индивидуализации, как необходимого условия справедливого применения правовых норм, исходят из более углубленного понимания права, охватывающего его в целом, в частности они, следовательно, принимают во внимание иррациональную природу осуществляющегося или субъективного права. Это требование индивидуализации превосходно выражено в следующих словах С.А. Муромцева: «Существенная задача судьи состоит в индивидуализировании права. Если закон выражается общими правилами, то дело судьи в каждом случае придать такому общему правилу свой особый смысл, сообразный с условиями случая».6 Ясно, что этот «особый смысл», который судья должен «придать общему правилу», не вполне совпадает с общим значением правила, иначе незачем было бы требовать, чтобы судья искал и находил его, соображаясь «с условиями случая», т.е. с правом, осуществляющимся в жизни. Но, конечно, это несовпадение, создаваемое индивидуализацией, не должно быть больше того, которое существует вообще между рациональным и общим, с одной стороны, и иррациональным и индивидуальным – с другой.

Иррациональная сторона права привлекает к себе внимание и становится заметной только тогда, когда право подвергается исследованию во всех его проявлениях, и не только в виде системы понятий и общих положений об объективном и субъективном праве, как это бывает в традиционных теоретических построениях правоведения. Первый, кто заявил протест против общепринятого абстрактного изучения права и выдвинул задачу изучения права в его жизненной целостности, был Гегель. Его метод исследования права и дал ему возможность первому обратить внимание на иррациональное в праве, которое он назвал элементом случайности в праве, признав его в то же время необходимо присвоенным всякому праву. По его словам, «законам и правовой расправе (Rechtspflege) присуща одна сторона, которая заключает известную случайность и которая состоит в том, что закон есть общее постановление, которое должно быть применено к единичному случаю. Если бы кто-нибудь захотел протестовать против этой случайности, то он бы только настаивал на абстракции».7 Выраженное в этом и других местах Философии права Гегеля гениальное прозрение в чрезвычайно сложную и многостороннюю природу права связано со всей философской системой Гегеля. Но нет нужды в философских и тем менее в метафизических построениях для того, чтобы определить и выделить те две стороны права, которые создаются рациональными и иррациональными элементами, подходящими во всякое право. Многие из современных юристов, как теоретиков, так и практиков, считают нужным обращать особое внимание на иррациональное в праве и на его противоположность всему рациональному в нем для того, чтобы обеспечить наиболее правильное применение права. Это течение юридической мысли выражается наиболее ярко теперь у сторонников так называемого социологического метода, который они рекомендуют для розработки и применения права. Социологический метод в правоведении в том и заключается, чтобы судить о праве и принимать правовые решения не только на основании права, выраженного в нормах, но и права, осуществляющегося в жизни. Различие между этими двумя составными частями одного и того же правопорядка, не только определенно сознаётся, но и особенно выдвигается сторонниками этого метода. При этом они уже прямо указывают на то, что это различие является различием между общим или рациональным и индивидуальным или иррациональным. Так, один из сторонников этого метода, Г. Зинцегеймер, утверждает, что «правовая система во всех более передовых странах содержит только общие и абстрактные положения, жизнь не всегда своеобразна и конкретна. Вследствие этого и оказывается, что понятиям права часто не соответствуют явления жизни».8 Затем, приведя целый ряд различных примеров и случаев противоречия между вышеуказанными составными частями права, г. Зинцгеймер с полным правом отмечает, что представленное им «обозрение возможного и действительного противоречия между действующей правовой системой и правовой действительностью достаточно для того, чтобы убедиться в том, что правовая действительность имеет самостоятельное значение рядом с действующей системой права».9 Отсюда естественно вытекает призыв изучать правовую деятельность и считаться с нею при решении правовых вопросов. Этот призыв, который все чаще исходит из среды современных юристов, особенно отстаивающих социологический метод в правоведении, вызван не столько теоретическими интересами или стремлением к полноте научного и философского знания о праве, сколько самыми насущными запросами правовой жизни.

Итак, право, осуществляющееся в жизни, иррационально. Оно состоит из единичных, конкретных, индивидуальных правовых фактов. Здесь движение и развитие происходит от случая к случаю, от конкретного явления к конкретному явлению. По отношению к рациональному идеалу права, который так легко и так быстро можно додумать до конца, это – мир косности, тормозов и задержек. Но и рациональный идеал может быть реализован только в виде иррациональных фактов, и потому только они могут его действительно оправдать. С другой стороны, поскольку всякая правовая норма постоянна, пребывающа, консервативна, а жизнь непрерывно движется, изменяется, развивается, постольку отдельные иррациональные правовые факты могут являться вестниками и гонцами новых более совершенных правовых форм. Они могут быть предшественниками осуществления таких правовых идей, которые сознаются лишь немногими, или даже иногда опережать само развитие правовых идей.

Правовые факты, т.е. правовые отношения и индивидуализация права и обязанности, представляют наиболее непосредственную и бесспорную реальность права. Здесь право существует в неразрывной связи с материальными составными частями всякой общественной жизни. Естественно было предложить, что реальное право только и существует в этих фактах. Приблизительно к такому выводу и пришли некоторые из сторонников того взгляда, что среди различных элементов права субъективному праву принадлежит первенство над объективным. Так, например, по мнению Р. Ленинга, «объективное право в действительности состоит не в чём ином, как в абстракциях или общих представлениях, выведенных из тех еденичных представлений, которые мы называем субъективными правами».10 И дальше он утверждает, что «положения объективного права суть лишь абстрактные высказывания о субъективных правах».11 Если бы этот взгляд, сводящий правовые нормы только к общим понятиям, выведенным из правовых фактов и представлений о них, был верен, то объективное право было бы чистой рациональной формой права, лишённой каких бы то ни было фактических элементов. Чтобы решить этот вопрос, мы должны проанализировать правовые нормы и их составные части более подробно, чем это сделано нами в начале этого очерка.

Всякая правовая норма заключает в себе, как мы видели, прежде всего ряд понятий. Понятия образуются из впечатлений и представлений, т.е. из известных психических переживаний. Но возникая из психических переживаний понятия, как научные образования, стремятся освободиться от них. Чем совершеннее научное понятие, тем меньше элементов психического переживания входит в него. Наконец идеальное научное понятие должно быть совершенно свободным от всех психических элементов, т.е. от всех иррациональных переживаний, и быть чисто рациональным образованием.12 Понятия составляющие правовые нормы, тоже являются, как мы видели, рациональными образованиями, так как они общи, и эта общность придаёт им определенное, устойчивое и точное значение. В этом отношении понятия, входящие в правовые нормы, и научные понятия обладают одними и теми же свойствами сходны между собой. Но можно ли сказать, что и во всем остальном понятия, которые заключаются в правовых нормах, тождественны научным понятиям, и ч то в частности для первых понятий идеалом является та же абстрактность, та же свобода от всех психических иррациональных переживаний, как и для вторых? Достаточно вспомнить о том, что правовые нормы и право вообще служат жизненным практическим задачам, чтобы придти к отрицательному ответу на поставленный вопрос.

Действительно, понятия в правовых нормах в соответствии с теми целями, которым они служат, приобретают и иной характер, чем научные понятия. Чтобы убедиться в этом, возьмём какую-нибудь правовую норму, хотя бы заключающуюся в первом параграфе немецкого гражданского кодекса. Она гласит: «правоспособность человека начинается с момента его рождения». Уже первое понятие в этой норме –«правоспособность»- вызывает у вас массу психических переживаний, связанных с социальными и этическими ощущениями, представлениями, импульсами, идеями и т.д. В связи с ним мы представляем себе интересы государства, общества и семьи, мы испытываем различные отчасти смутные чувства, смотря по обстоятельствам, то чувства как бы удовлетворения человеческого достоинства или как бы преклонения перед величием принципов гуманизма, то чувства жалости к каждому человеку, каков бы он ни был, мы думаем об этическом значении каждого лица, о равноценности человеческих личностей, о человечестве вообще и т.д., и т.д. Одним словом, это понятие вызывает в нас целую вереницу чувств, ощущений, представлений и идей. Конечно, в силу общей нашей склонности к логическому мышлению это по большей части новые понятия и новые представления, но самое основное, испытуемое нами в связи с этим понятием, заключается в душевных переживаниях. То же самое надо сказать и обо всех остальных понятиях, составляющих вышеприведенную норму права.

Впрочем, может быть, воспринимать так содержание правовых норм не должно; может быть предоставление свободы всем мыслям и душевным переживаниям, вызываемым юридическими и вообще связанными с правом понятиями, является не соответствующее ни сущности, ни задачам права реагирование на него; может быть, чем суше, чем схематичнее, чем абстрактное будет наше отношение к правовым нормам, тем оно будет правильнее? Нельзя не отметить того, что ещё сравнительно недавно общераспространённым был именно такой взгляд на право, который сводил всё применение его к логическо-конструктивной деятельности. Теперь этот взгляд сменился пониманием того, что право апеллирует не только к мыслительной деятельности и логическому  аппарату человека, но и захватывает всего человека, что оно связано со всем разнообразием нашей жизни и затрагивает все богатство наших душевных движений. Следовательно, мы не должны подавлять в себе тех сложных душевных переживаний, которые, вызывают в нас правовые нормы, и стремиться только к мыслительной обработке их, как это бывает во всякой научной деятельности и в том числе в исследованиях по теоретической юриспруденции. Напротив, жизненное, а не теоретическое отношение к праву в том и заключается, что правовые нормы воспринимаются не как логические схемы, а вместе с чрезвычайно сложными и разносторонними душевными переживаниями.

Но далее, никогда не надо забывать, что все перечисленные душевные переживания, высказываемые идейным содержанием правовых норм, не составляют достояние лишь одной какой то души, которая в полной обособленности и изолированности их испытывает. Ошибочно также думать, что эти душевные переживания испытывают только члены одной определенной группы лиц, например, исключительно профессиональные юристы. Напротив они свойственны в той или иной  интенсивности, ясности и сознательного отношения к ним всем членам общества. Во всякий данный момент при наличии соответствующих поводов они вызываются к жизни и к активному проявлению в любом сознании и во всех них вместе. Все это заставляет признать, что бытие правовых норм, несмотря на то, что они состоят из понятий, заключается в чем-то гораздо большем, чем бытие научных понятий.

Наконец, и это самое главное, все душевные переживания, вызываемые правовыми нормами, концентрируются и заостряются в убеждении, что они должны осуществляться. К тому же это убеждение, будучи всеобщим, не остаётся просто убеждением; оно вместе с тем приводит к тому, что нормы осуществляются. Само осуществление не является лишь одним единичным происшествием, а постоянно повторяется. Иными словами, оно слагается из массы единичных осуществлений. Таким образом правовые нормы живут не только в сознании всех членов общества, но и в массе единичных случаев; известная сторона последних может рассматриваться, как воплощение правовых норм. Это и придаёт существованию правовых норм чрезвычайно многообразные проявления и формы. Ничто подобное не свойственно научным понятиям. Однако объективное право своим многоликим существованием не представляет чего-то совершенно исключительного. В культурной деятельности человека вырабатываются и другие духовные продукты, которые так же как и право, соединяют в себе духовную природу с вполне конкретными воплощениями. Таковыми являются произведения литературы и искусства. Бытие правовых норм больше всего и похоже на бытие этих культурных благ.

Конечно произведения литературы и искусства, как продукты человеческого духа, принято считать по преимуществу рациональными явлениями. Поскольку, следовательно, объективное право на них похоже, мы должны отметить в нём ещё одну рациональную черту. Но нельзя упускать из вида, что рациональность этих культурных благ по сравнению с рациональностью понятий лишь относительна. В частности иррациональная сторона объективного права особенно ярко обнаруживается, если мы снова вспомним, что ему неизменно свойственно быть элементом сознания людей. Более углублённый анализ восприятия правовых норм приводит, как мы видели, к убеждению, что основание его составляют именно душевные переживания. Но душевные переживания иррациональны, в этом их основное отличие от чисто интелектуальных логических процессов, выливающихся в понятия суждения и построения. Всё это и заставляет нас признать, что, хотя сами по себе правовые нормы являются рациональными построениями. в основании их лежат иррациональные психические переживания и восприятие их необходимо связано с этими переживаниями.

На то обстоятельство, что в нашем сознании право воспринимается прежде всего не как понятие, а как психическое переживание, первый обратил внимание Бирлинг.13 Предвестниками этого взгляда на право можно считать тех теоретиков права, которые видели основание права в так называемом «правовом чувстве» – очень неясном и неопределенном психическом состоянии. Но разработал эту идею в законченную теорию права и сделал её научно плодотворной Л.И. Петражицкий в сочинении «Теория права и государства в связи с теорией нравственности». Однако и Бирлинг, и Л.И. Петражицкий усматривают психические переживания главным образом в представлениях о субъективном праве. Что касается объективного права, то Бирлинг не вполне ясно отдаёт себе отчёт о его психической природе, хотя склонен видеть в нём по преимуществу абстракции. Напротив у Л.И. Петражицкого совершенно определённый взгляд на объективное право; он безусловно отрицает то, что основание его составляют жизненные психические переживания. В непризнании реального значения за объективным правом он занимает самую крайнюю позицию, так как не удовлетворяется сведением его к абстракциям, а стремится доказать его иллюзорность. С этой целью он создаёт даже целую теорию особых психических явлений, которые он называет «эмоциональными проекциями или фантазмами».14 Однако, ближайший анализ теоретических построений Л.И. Петражицкого убеждает в том, что он не считает реальными психическими переживаниями и объявляет иллюзией не сами правовые нормы, а известное понимание их. Он имеет в виду главным образом то учение о правовых нормах, как «общей воли»  народа или государства, которое так недавно было очень распространено среди юристов-теоретиков.

Для отрицания того, что не только правовые отношения, но и правовые нормы составляют содержание душевных переживаний, нет никаких оснований. В самом деле, почему, когда я заключу договор о найме квартиры, психические переживания выльются только в состояниях сознания, связанных с мыслями о том, что хозяин дома должен мне предоставить квартиру, а я обязан уплачивать ему квартирную плату? В противоположность этому, почему состояние сознания, связанное с мыслями о том, что договор надо исполнять, что обстоятельства связывают, что при договоре найма за услугу, вещь или помещение должен быть уплачен денежный эквивалент и т.д., не будут заключать в себе никаких психических переживаний? Если же мы перейдем к рассмотрению процесса создания норм особенно в его современных социальных и политических, а не государственно-правовых формах, то мы должны будем признать, что все его стадии, как-то: возникновение первой мысли о необходимости установления известной правовой нормы, агитация в пользу неё, обсуждение её желательности или нежелательности и т.д., подготавливают почву для того, чтобы предполагаемая норма после того, как она получит санкцию, т.е. станет действительно правовой, воспринималась между прочим и как совокупность переживаний. Именно связь правовых норм с жизнью и их служебная роль приводит к тому, что они не могут оставаться только отвлечениями, только общими положениями, но и должны переживаться со всем многообразием впечатлений, возбуждаемых теми отношениями, в которых правовые нормы осуществляются. Вообще, абстрактное и общее, заключающееся в правовых нормах, совсем иного типа, как мы установили выше, чем абстрактное и общее, заключающееся в научных понятиях. Поэтому и роль его в нашей душевной жизни иная. Итак, всесторонний анализ восприятия нашим сознанием правовых норм убеждает нас в том, что это восприятие необходимо связано с чисто иррациональными душевными переживаниями.

До сих пор мы рассматривали воздействие на психику правовых отношений и правовых норм, как чисто интелектуальных образований. Но такое рассмотрение основано на отвлечении одной стороны правовых отношений и правовых норм, притом не самой существенной. Если с методологической точки зрения оно правомерно, то по существу оно крайне односторонне. Ведь правовые нормы, пребывая в сознании, оказываются связанными главным образом не с интелектом, а с волей. В сознании они действуют как побуждения, импульсы, обязанности, притязания. Конечно и сам характер правовых норм, устанавливающих общие, а не индивидуальные обязанности, и теоретизация их, сводящая эту сторону их к понятиям правовой обязанности и правомочия, привели к тому, что и волевые действия норм сплошь рационализированы. Однако, трудно представить себе большее извращение, чем то, которое создаётся этой рационализацией. Ни в каком другом случае сущность явления, подвергающегося рационализации путём обработки его мыслью, так не противоречит всему рациональному, как в этом. Ведь не подлежит сомнению, что сущность этих волевых движений, порождаемых правовыми нормами в сознании, безусловно иррациональна. Она коренится в темных подсознательных глубинах нашей души. В них истинный иррациональный корень всех правовых душевных переживаний.

По видимому, на эти тёмные подсознательные, иррациональные элементы и наткнулся Л.И. Петражицкий при исследовании психической природы права. К сожалению, однако, он не вскрыл их подлинной сущности и не подверг их действительно научному исследованию. Помешало ему его стремление произвести реформу теоретической психологии, для которой нет никаких объективных оснований. Имея в виду современное психологическое учение о воле только в его чисто рационалистической окраске, он совершенно не попытался установить, какую роль играют волевые побуждения или импульсы в правовых психических переживаниях. Таким образом они выделили в этих переживаниях только чисто интелектуальные составные их части.15 Остальное он разработал при помощи своего понятия эмоций, которое по своей сложности и недифференцированности непригодно для более детального и углублённого исследования.

Теперь в области исследования права должно быть сделано то же самое, что сделал Вл. С. Соловьёв в области исследования этики в своём «Оправдании добра». Он показал, что психические корни всех эстетических стремлений, отношений, норм и принципов заключаются в трёх основных душевных переживаниях, именно в переживаниях стыда, жалости и благоговения. Они составляют те иррациональные этико-психические элементы, которые, подымаясь из глубин душевной жизни и затем вырастая, усложняясь, дифференцируясь и, главное, рационализируясь, приводят к выработке этических норм и принципов. Это понимание соотношения между иррациональным и рациональным в этике и создаёт громадное превосходство построения этики Вл. С. Соловьёвым над чисто рациональным построением её. Типичным образцом рациональной этики может служить «Этика чистой воли» Г. Когена. Она состоит из одного развития этических и связанных с этикой понятий, ибо, по мнению её автора, она должна служить «логикой наук о духе». Благодаря крайнему рационалистическому направлению её, нет возможности, исходя из неё, понять те богатства иррациональных душевных переживаний, которые составляют психологическое основание рациональной этики.

В исследовании психологической природы права Л.И. Петражицким уже сделаны некоторые ценные наблюдения. Так им установлены двойственный характер всех правовых переживаний. Особенно им выдвинут и подчеркнут чрезвычайно важный «притязательный» элемент в них. В этом бесспорная  научная заслуга его теории права. Но в этой области остаётся сделать ещё очень много. Будем надеяться, что русская наука и в дальнейшем призвана расширить и углубить научное знание этой стороны правовых явлений.

Наше исследование рационального и иррационального в праве ограничивалось анализом логически рациональных и иррациональных элементов права.16 Но наряду с логически рациональным в праве есть также технически рациональное и иррациональное, т.е. целесообразное и нецелесообразное, затем этически рациональное и иррациональное, т.е. доброе и злое, и наконец философско-исторически рациональное и иррациональное, т.е. осмысленное или бессмысленное. Исследованию этих типов рационального и иррационального в праве должны быть посвящены самостоятельные очерки. Логически рациональное и иррациональное является основным типом в ряду этих соотношений между различными элементами права. Оно лежит в основанни всякого установления различия между рациональным и иррациональным. Поэтому исследование его и должно было быть произведено в первую очередь. (Социальные науки и право. Очерки по методологии социальных наук и общей теории права.- М.,1916).

И.А.Покровский

«ИРРАЦИОНАЛЬНОЕ»  В  ОБЛАСТИ  ПРАВА.

Наличие иррациональных элементов в праве уже обратила на себя научное внимание. В частности в русской литературе этому вопросу посвящена небольшая, но богатая содержанием статья Б.А. Кистяковского.17 После ряда весьма интересных соображений, автор её приходит к выводу, что «хотя сами по себе правовые нормы и являются рациональными построениями, в основании их лежат иррациональные психические переживания и восприятие их необходимо связано с этими переживаниями».18

Настоящий момент, момент великой международной распри, более, чем какой либо другой, заставляет вспоминать об этих «иррациональных психических переживаниях». Как в международных отношениях, так и во внутренней жизни каждого отдельного государства, как в крупном так и в мелком, чуется присутствие чего-то необъяснимого одними рациональными соображениями, чего-то идущего из глубин бессознательного, из таинственного резервуара народного чувства. Рядом с планомерным и понятным разыгрывается нечто непланомерное и на первый взгляд непонятное. Основные принципы культурного человеческого общениякак-будто продолжают в теории признаваться, но в то же время общественная атмосфера пропитывается настроениями и деяниями, им прямо противоположными. Точно какая-то стихия бунтует против разума и наполняет все внутренней дисгармонией, моральными диссонансами.

Естественно поэтому, что всякий наблюдатель современности не может не остановиться перед явлениями этого рода в глубоком раздумье. Не может не задуматься над ними и юрист.

Откуда идут эти дисгармонические явления? Что представляет собой та стихия, которая побуждает нас поступать, даже создавать нормы, вопреки признаваемым ним же самими принципам и которая в этом смысле вносит в нашу жизнь подлинную «иррациональность»? Есть ли эта иррациональность только исключительное достояние некоторых особых моментов, или же, напротив, она является постоянным спутником всего праворазвития?

Надлежащий и обстоятельный ответ на эти вопросы потребовал бы разумеется, обширных и сложных работ. Настоящая же, имеющая немного страниц имеет скромную цель – послужить дополнением к тому, что уже было по этому поводу сказано, и вместе с этим последним способствовать дальнейшему обсуждению этого чрезвычайно важного вопроса.

I I .

Как известно, чем далее развивается социальная наука, тем более старый спор между так называемым механическим и органическим воззрением на природу общества отходит в область истории. Поверх этих воззрений укрепляется новое, психологическое, усматривающее подлинную сущность всякого общества в таких психических связях, психических взаимодействиях, которые внутренне соединяют его отдельных членов между собой. Общество – не произвольно созданный механизм и не какой-то особый над-индивидуальный организм, а некоторое, в основе своей, психологическое единство.19

Перед лицом этой идеи складывают свои знамёна даже старые ветераны и в значительной степени сами творцы органического воззрения. Поучительны в этом отношении собственные признания Шеффле в его посмертной книге «Grundriss der Sosiologie” (1906 г.). Меня напрасно, говорит он, на основании моего “Bau und Leben des socialen Korpers” считали сторонником органического воззрения. Когда я говорил об обществе, как об организме, я лишь пользовался биологическими аналогиями для пояснения. Социальная наука была тогда ещё слишком слаба, чтобы ходить без посторонней помощи. Теперь же эти аналогии не нужны. Общество есть «тело» (Korper), но не в смысле одушевлённой телесности животного, не в смысле биологического организма, даже не в смысле агрегата неорганической природы. Оно духовно («geistig»). Оно не продукт природы; оно не сделалось, а создано («nicht gewerden, sondern gemacht»), и создано именно соединённой духовной деятельностью индивидов. Эта соединённая духовная деятельность составляет внутреннее существо общества, ту творческую силу, которая придаёт единство общественному телу и определяет его движения. Конечная сущность всякого общества есть не что иное, как «ein Nebeneinander einzelseelischer Reizempfindungen und Reflexwirkungtn». 20

Но если общество есть в основе своей некоторое психологическое единство составляющих его индивидов, то очевидно, что и право, как социальное явление, есть некоторое состояние общественной, социальной психологии. Зарождаясь в индивидуальной психике отдельных лиц, представление о необходимости известного поведения превращается при известных условиях в доминирующее настроение данной социальной среды, в некоторую над индивидом стоящую норму, т.е. именно в то, что мы называем правом. Пока подобное представление составляет переживание («эмоцию») одной индивидуальной души (например, представление об обязательстве по отношению к лешему или дьяволу), оно может быть любобытнейшим предметом для психологии или психиатрии, но совершенно безразлично для правоведения, как одной из социальных наук. В область этого последнего оно входит только тогда, когда из индивидуальных психических состояний сложилась некоторая общая духовная связь, соединяющая общество и регулирующая его жизнь. С этого момента мы имеем подлинную социальную силу, влияющую на поведение отдельных лиц, подлинную и несомненную социальную реальность.

Можно критиковать сколько угодно «теорию признания» в её той или иной конкретной формулировке (например, в формулировке Бирлинга), но нельзя отрицать того, что право иметь свой живой источник только в глубине социальной психологии, что оно есть одно из явлений этой последней. Развитие языка и государства, права и религии, нравов и вообще всех духовных форм, говорит Зиммель,21 указывает на нечто, выходящее за пределы индивидуальной души («weist uber jede Einzelseele hinaus»); именно это и заставляло многих считать носителем, субъектом, этих явлений особый «народный дух» или что-нибудь в этом роде. Но, конечно, подобный своеобразный мистицизм лишен научного обоснования: особого носителя социальной психики нет, она слагается из взаимодействия индивидуально-психических состояний. Действие права («gelten»), говорит Эрих Юнг, обозначает в конечном счёте не что иное, как подчинение души («Beherrschtwerden der Gemuter»), в которых образовалось соответственное переживание.22  Всякое господство, повторяет Эрих, предполагает известное психическое состояние подчиняющихся, их духовное самоподчинение («ein geistiges Sicheingliedern und Sicheinfuden in die Herrschaftsverfassund»); без этого никакое господство не было бы возможно.23 Сама власть восклицает Радбрух, разве она есть вообще что-либо иное, как не признание со стороны подвластных? Политическое могущество состоит не в обладании физической силой, оружием и деньгами, а в послушании тех, кто носит оружие или принимает деньги в качестве платежного средства. Отказ в таком послушании сразу положил бы конец всякой власти, и, таким образом, нет правительства, которое не опиралось бы в конечном счете на народную волю.24 Как в химии, говорит Wilh. Bauer, из соединения некоторых веществ возникает иногда тело, обладающее качествами, которых не имели первоначальные элементы, так же точно и в обществе людей создаётся некоторое психологическое единство, которое представляет отнюдь не простую сумму или среднее арифметическое индивидуальных психических свойств, а нечто совершенно новое. С этого момента, как индивид входит в состав какой-нибудь социально-психологической массы, он в значительной степени утрачивает власть над собой и начинает подчиняться чему-то новому. Нечто чужое принуждает его к поступкам, которых он в изолированном положении, быть может, не совершил бы никогда. Дело в том, что душевное единство индивида слагается из самых разнообразных, часто  совершенно противоположных, элементов. Если под влиянием тех или иных причин обществом овладевает известное настроение воли или направление мыслей, то в связи с ним в психике каждого отдельного индивида свободнее развиваются именно те элементы, которые по своему существу совпадают с господствующим течением или ближе всего подходят к нему; все же противоположные тяготения, напротив, остаются в большей или меньшей степени связанными.25 

Правовые переживания не составляют в этом отношении исключения; они также только часть этой «психической массы», один из непременных элементов социальной психологии.

I I I .

Но психическая жизнь вообще слагается, как известно, из разнообразных душевных состояний, которые сводят обыкновенно (поскольку вопрос касается более тонких оттенков) к трём основным элементам –сознанию, воле и чувству. Естественен поэтому дальнейший вопрос: если право есть некоторое явление социальной психологии, то к какому именно из этих трёх элементов оно относится? Есть ли оно состояние сознания, состояния воли или состояния чувства?

Если мы бросим общий взгляд на всё то, что по этому поводу было (по большей части лишь при случае) высказано26, то мы заметим известное колебание между двумя направлениями, из которых одно можно было бы назвать интелектуалистическим, а другое волюнтаристическим. Первое отводит в понятии права основную, конституционную, роль моменту сознания, второе, напротив, моменту воли.

Это различие сказывается, прежде всего, в том или ином понимании самой сущности правовой нормы.

Как известно, обычным и господствующим является определение этой последней, как некоторого веления Rechtsbefehl»). Чьё это веление, на этот вопрос ответы могут быть разные; право может быть велением законодателя, велением государства, «volonte generale» Руссо, “ Rallgemeiner Wille” Гегеля и т.д., но во всяком случае при всех этих концепциях в понятии права на первый план выдвигается момент воли. Чья-то воля стоит над индивидуальной волей подданых и диктует им способ их поведения.

Но это воззрение не является единственным. Так, например, самым решительным образом восстаёт против него Гирке.27 Право, говорит он, коренится в убеждении in Ueberzeugung»). Его положения в их основной сущности суть не что иное, как изречения разума Vernunftsaussagungen»), изречения о таких необходимых разграничениях индивидуальных воль, которые предполагаются справедливым порядком общежития. Так как эти изречения разума содержат в себе также признание возможности принудительных мер, то они, конечно, заключают в себе и известное волевое содержание. Тем не менее это последнее составляет только второстепенный элемент правовых норм. В своей внутренней субстанции право не воля Seiner innerer Substanz nach ist das Recht nicht Wille»). Если бы это было иначе, если бы право было только волей, волей общества или государства, тогда это обозначало бы, что между людьми может существовать только один порядок – тот, который состоит в господстве сильнейшего над слабейшим. Ибо воля может подчинить волю, но границ для господства одной воли над другой из самой воли вывести нельзя.

Как видим, противоположность воззрений выступает ярко. Конечно, и волюнтаристическое определение нормы, как веления, не отрицает того, что в этом велении есть элемент суждения («Vernunftsaussgung»), но оно усматривает решающий, конституирующий момент нормы не в нём, а в приходящем моменте воли. С другой стороны, и Гирке, как мы только что видели, признаёт известное волевое содержание норм, но он отводит ему только роль момента несущественного, второстепенного: главное – это суждение разума о том, что хорошо и что дурно.

Какое же из этих воззрений стоит ближе к истине, вернее схватывает специфическую сущность права? Вопрос чрезвычайно сложен, но попробуем привести его в простейший вид.

Обратимся прежде всего в область индивидуальной психологии и попытаемся на ней проверить как одно, так и другое воззрение. Возьмём какое-нибудь нормативное суждение, например, «курить дурно». Предположим, что я признаю полную справедливость этого суждения, но значит ли это, что оно является уже и нормой моего поведения? Отнюдь нет. Я могу сознавать, что курить дурно или вредно, но в то же время, на основании разных других соображений (быть может даже, при известных условиях не лишенных уважительности), решит: а всё-таки я курить буду. То обстоятельство, что я буду поступать при этом против признанного мною разумного суждения, будет, конечно, в известной степени ослаблять моё внутреннее спокойствие, но все же курение не будет сознаваться мною, как нарушение некоторого принятого мною для себя правила поведения, ибо нормы «курить нельзя» я для себя не создавал.

Положение изменится только тогда, когда я, быть может, в силу каких-нибудь новых обстоятельств приму решение «курить не должно». Теперь я действительно установил норму для своего дальнейшего поведения, и курение будет сознаваться мною уже не только как нечто неразумное, но и как нарушение принятого мною правила поведения, как нарушение нормы. Норма, таким образом, появляется только с того момента, когда суждение окрепло до степени решения, т.е. когда к моменту сознания присоединился момент воли, когда суждение превратилось действительно в некоторое веление.

Но, разумеется, не может быть иначе и в области психологии социальной. И здесь мы имеем свои общераспространённые «нормативные суждения» – например, «смертная казнь дурна»; и здесь подобные суждения являются порою немаловажным фактором общественной жизни, но они далеко ещё не представляют действующей в данном обществе нормы. Они не право, а то, что принято называть общественным мнением. Правом они станут только тогда, когда к моменту сознания привзойдёт момент воли, когда суждение окрепнет до степени решения, когда вместо чисто познавательного «смертная казнь дурна» будет произнесено волевое «смертная казнь отменяется». Закон и обычай и являются, как известно, формами такого перехода от простого суждения к волевому решению, формами правообразования; они отдаляют право от простого общественного мнения.

Нельзя поэтому не признать в этом отношении наиболее точным известное учение Меркеля о том, что право есть не только суждение («Lehre”, “Urtheilen”), но и веленье (“Macht”, “System der Willeus – und Machtausserungen”), что задачу права составляет не простое провозглашение истин и учений, а реальное осуществление такого или иного порядка общественной жизни, и что вследствие этого в понятии положительного права первенствующим, конституирующим моментом является момент воли (“Primat des Willens”).28

Однако, с другой стороны, есть нечто истинное и в учении Гирке. Как бы ни было бесконечно разнообразно историческое содержание позитивного права, как бы ни казалось оно иногда порождением чистейшего произвола и самого безудержного насилия, любопытно то, что всегда всякое властное веление стремится оправдать себя теми или иными соображениями разумности  и справедливости, т.е. свести себя к таким или иным «изречениям разума». Если всякое позитивное право есть некоторая  социальная воля, то, с другой стороны, оно есть не просто воля, а воля к разумному и справедливому. Если право есть социальная сила, то не просто сила, довольная сама собой, а сила, ищущая чего-то вне её лежащего, сила стремящаяся к осуществлению разумного порядка общежития, к достижению правды в между человеческих отношениях. В этом внутреннем стремлении к разумному секрет неистребимости идеи естественного права, и можно сказать, что, если в реальной жизни решается воля, то, с другой стороны, самая эта воля проникнута некоторым внутренним, нравственным беспокойством, сама она признаёт над собой «примать» абсолютного разума. Между правом положительным и правом естественным, таким образом, нет непереходимой пропасти; напротив, одно дано вместе с другим, дано со всей психологической неизбежностью: право положительное непременно хочет быть разумным правом, а «право разума» стремится стать положительным.

Во всяком случае, как видим, в процессе формирования права играет роль как элемент сознания, так и элемент воли: право есть не только состояние социального сознания, но и состояние социальной воли. Отчётливое представление о значении обоих этих факторов даёт нам ключ к пониманию многих, на первый взгляд – странных, явлений, поражающих своей «иррациональностью» и играющих такую большую роль в качестве аргументов против «теории признания».

Как в психике отдельного человека, так и в психологических состояниях целых обществ момент сознания может расходиться с моментом решения; как там, так и здесь возможны пороки двоякого рода – пороки сознания и пороки воли.

Так, в частности, бывают общества с ясным сознанием, но с дряблой волей. Желательный и даже осуществимый порядок вещей стоит перед сознанием социальной среды ясно и отчётливо; «суждение» общества в известном направлении твердо; оно составляет непреложное «общественное мнение», - и тем не менее общество долго ещё может мириться со своим плохим настоящим, переносить деспотизм, произвол властей и собственное бесправие. Ибо нет силы воли, чтобы превратить своё «нормативное суждение» в волевое решение, мнение в правовое веление. Обыкновенно подобная вялость воли является результатом временного упадка душевных сил народа, последствием предшествовавшего напряжения. На ней покоится сила всякой реакции: сдерживавшиеся и скрывавшиеся во время подъёма враждебные элементы теперь выходят наружу и диктуют ослабевшей среде свою волю. Но нельзя отрицать и того, что известная вялость воли может быть и чертой национального характера; она может быть как проявлением врождённого темперамента, так и результатом исторических судеб: долгая задавленность, долгое подчинение чужой (внешней или внутренней) воле может в значительной степени привести волевую способность к атрофии, создать привычку жить по чужой указке.

С другой стороны, бывают моменты в жизни обществ, когда волевые импульсы берут верх над сознанием. Недовольство существующим, постепенно нарастая, может вызвать решительный взрыв против него, между тем как ясного сознания желаемого ещё нет и новый порядок вещей рисуется ещё в очень смутных очертаниях: волевое настроение опередило «суждение». В таких случаях порок сознания может привести к крушению все движение: волевое настроение общества, израсходовавшись в хаотических и беспорядочных порывах может смениться разочарованием и упадком, не достигнув ничего.

Всё это свидетельствует о том, что нормальное развитие права предполагает гармоническое сочетание социальной воли с социальным сознанием. Патологические явления общественной жизни вызываются одинаково пороками как в том, так и в другом, и если необходима работа над прояснением социального сознания среды, то не менее необходима и культура общественной воли.

I V .

Однако, кроме сознания и воли, есть ещё чувство. Играет ли оно какую-нибудь роль в жизни права?

Юрист нередко склонен это отрицать. Когда Геринг в своём “Zweck im Recht”, хотя и очень вскользь, упомянул о значении «правового чувства», “Rechtsgefuhl”, то эта его мысль вызвала решительные возражения. Не туманное, отправляющееся от морали или идеи справедливости, чувство создаёт право, говорил например F. Dahn в своей против Геринга направленной брошюре “Vernunft im Recht”, а точная, ясная логика, душевная деятельность, гораздо ближе стоящая к математическому мышлению, чем к какому-нибудь «сантименту».29

Однако чем более развивается история права и чем глубже делаются наши наблюдения над современностью, тем более приходится признавать, что и этот психический элемент имеет огромное значение. Он не только служит возбудителем для мышления или волевых настроений, но сплошь и рядом подсказывает самое содержание правовых норм.

Чувство стояло уже у самой колыбели права и было первым толчком к его образованию. Зародыш права кроется в том ещё туманном и неопределенном чувстве удовольствия или неудовольствия, которое непосредственно испытывает человек при том или ином поведении другого. Поддержаное сочувствием окружающей среды, это чувство из индивидуального превращается в социальное и начинает оказывать своё регулирующие влияние. Реакция отдельных заинтересованных лиц, поддержанная сочувствием и помощью других, незаинтересованных, говорит E. Jung, составляет первичное явление правовой жизни.30

Неудивительно поэтому, если элемент чувства окрашивает ярко все основные юридические институты древности. Если бы мы забыли об этом психологическом элементе и подошли к явлениям древнего права только с маркой «приближающейся к математическому мышлению логики», то мы очутились бы в сплошном мире неразрешимых загадок.

Вся область уголовного права с его институтом мести подчинена почти непосредственной игре оскорблённого чувства. И когда государство, запрещая месть, берет карательную функцию в свои руки, оно – даже при всей жестокости примитивной карательной системы – совершает бесспорную работу смягчения и рационализирования права.31

Но мы знаем в то же время, с каким трудом даётся эта работа и как много поистине иррационального заключается ещё в нормах всякого древнего права. Достаточно, например, вспомнить причудливые правила римских ХII таблиц об ответственности за injuria (за “os fractum” определённый таксированный штраф, а за “membrum ruptum” – talio, т.е. месть по правилу «око за око, зуб за зуб» или за furtum (вор, захваченный не месте преступления, может быть тут же убит или отдаётся на рабство потерпевшему, а вор, обнаруженный впоследствии, платит только двойную стоимость украденного), чтобы убедиться в том, насколько право ещё считается с непосредственным чувством потерпевшего и в угоду ему отступает от логической последовательности и практической рациональности.

Вспомним, далее, общеизвестную строгость древних долговых взысканий. Неисправный (даже не несостоятельный, а просто неисправный) должник подлежит прямой личной ответственности, доходящей до полной физической расправы над ним со стороны кредитора и до известного древне-римского рассечения его на части при наличности нескольких кредиторов. Всё это опять-таки объяснимо только с точки зрения чувства. Неисполнение обязательств древним человеком ощущалось совершенно также, как личная обида, и влекло за собой такую же мстительную реакцию, как и эта последняя. Влекло даже вопреки собственным разумным интересам кредиторов, ибо например, упомянутое рссечение должника на части, без сомнения, могло бы с больше выгодой для кредиторов быть заменено продажей его в рабство и разделом вырученной суммы.  Но право того момента далеко ещё от подобного «рационализирования»; последнее могло прийти только значительно позже.

Аналогичные примеры могли бы быть приведены в большом количестве из области всякого древнего права, но в этом нет нужды: мы имеем дело с явлением общеизвестным. В древнейшее время, говорит Berolzheimer32, правопорядок вообще создаётся и определяется только чувством (“rein gefuhlsmassig”). Детство народа имеет ту же психологию, что и детство отдельного человека.

В дальнейшем развитии внутренняя дисциплина растёт. Как каждый отдельный человек, по мере роста своей сознательности, стремится всё более и более подчинить своё поведение не тёмным порывам своего чувства, а тем или иным рациональным началам, так же точно идёт по этому пути и целый народ. Элементы чувства, говорит тот же Berolzheimer, ослабляется и заменяется правовой идеей (“Rechtsidee”).

Однако этот элемент чувства не исчезает совсем. Даже самому дисциплинированному человеку чувство нередко навязывает желания и подсказывает мысли; точно так же оно действует и на массы. Едва ли найдётся в истории человечества хоть один серьёзный переворот, который не был бы более или менее сильно окрашен элементом чувства. Экстаз революционных и реформационных движений, охватывающий широкие круги народа и соединяющий их в одном неудержимом порыве, служит тому общеизвестным и наглядным доказательством. Но социальное чувство сказывается не только в такие исключительные моменты; оно может вызвать и длительное предрасположение общества в том или ином направлении. Именно в этом элементе чувства кроется в значительной степени секрет всяких одиозных норм по адресу иноверцев или людей иной расы. Отношение к евреям в Европе или к неграм в Америке представляет в этом отношении надлежащую иллюстрацию.

Было бы, впрочем, ошибочно думать, что влияние чувства исчерпывается только такими особенно яркими случаями. Кто знает, не играет ли серьёзную роль то же чувство вообще в выборе тех или других предпосылок, лежащих в глубочайшей основе всякой правовой системы. Разве не к области чувства должно быть отнесено, например, большее тяготение одной правовой системы к индивидуализму, чем другой? Глубокое различие в этом отношении между «духом» римского права и «духом» права германского общеизвестно. И не прав ли J. Cruet, когда он говорит: “Un code n’est pas seulement le livre des interets, il est aussi le livre des sentiments”33)?

Кто знает, далее, не определяется ли в значительной степени все наши важнейшие юридические споры глубокими различиями в неосознанных течениях наших чувств? Не этими ли последними предопределяется вступление одного из нас в лагерь «этатистов», а другого в лагерь «индивидуалистов» или даже анархистов? Не развивающееся ли чувство личности вызывает в новейшем гражданском праве постановку вопроса о так называемых «правах личности» (“Personlichkeitsrechte”) и не чувство ли моральной ответственности, с другой стороны, подсказывает нам столь популярную в наши дни «идею солидарности»?

Наконец, вспомним широко распространившееся в последнее время в области гражданского правоведения так называемое «течение свободного права» (“Freirechtsbewegung”): что иное представляет оно в своём существе, как не возведение в ранг конечной решающей инстанции непосредственного чувства судьи? Правда, нам говорят при этом о «справедливости», «культуре» и других подобных понятиях, как об «объективных» критериях «свободного судейского правотворения», но сами наиболее искренние сторонники этого течения должны признать в конце концов, что в действительности всё будет зависеть от субъективного чувства судьи. “Das alles sind Fragen des Gefuhllebens”, говорит, например, совершенно откровенно один из инициаторов этого направления, Ehrlich, в своём позднейшем, недавнем произведении.34 «Die Anrufung der Billigkeit, подтверждает E. Jung, bedeutet auch nichts anderes, als ein Zuruckgehen auf die letzten, vorlaufig nur gefuhlsmassig bewussten Unterlagtn des Rechtsempfindens»35. Если естественно-правовая школа ХVIII века стремилась рационализировать право, сделать его чистейшим отражением бесстрастного разума, то нынешнее течение «свободного права», наоборот, представляет принципиальную реставрацию чувства в деле правосудия. Если юриспруденцию ХIХ века упрекали в том, что она была «юриспруденцией понятий» “Begriffsjurisprudenz”.

Перед лицом всех этих факторов приходится признать, что констатируемая современной психологией «вездесущность чувства» сказывается в полной мере и в области права. Сказывается настолько, что часто невольно вспоминаются слова Bиндебальда: «В турнир душевной жизни представления суть лишь маски, за которыми скрываются от взора сознания истинные борцы – чувства».36

А это налагает на нас сугубую обязанность контроля. Являясь продуктом самых разнородных и самых сложных веяний, «чувственное» настроение социальной среды может приобретать весьма различный характер: оно может вылиться и в самый благородный порыв и в самое черное преступление. Как историческая ночь 4 августа 1789 г., так и Варфоломеевская ночь одинаково записаны на скрижалях человеческой истории, и развитие права знает не только явления этического прогресса, но и случаи торжества предрассудков.

Если мы отмечали выше пороки социального сознания и социальной воли, то теперь мы должны присоединить к ним ещё возможные пороки правового чувства. Без чувства, конечно, немыслимо никакое движение вперед; само стремление к правде в человеческих отношениях, лишь став живым человеческим чувством, делается могучим фактором социального прогресса. Но нужно помнить и то, что чувство может увлекать нас и в сторону противоположную, может диктовать решения неразумные и несправедливые. Необходим поэтому постоянный и неусыпный контроль этического сознания, в особенности тогда, когда под влиянием тех или иных причин разыгрываются страсти, когда в глубоком море народной психики начинают вздыматься волны возбуждённого чувства. Если, как мы говорили выше, для нормального развития общества необходима культура социального сознания и социальной воли, то – приходится прибавить в заключение – не менее необходима и заботливая культура народного чувства. В постоянном этическом контроле над всеми элементами общественной психики заключается та истинная «рационализация» права, о которой было сказано выше и которая является бесспорной чертой нравственного прогресса; только в этом контроле мы можем найти верное средство против всяких «иррациональных» явлений в общественной жизни.(Москва, 1915).

Р.О. Халфина.

КРИТЕРИЙ  ИСТИННОСТИ  В  ПРАВОВОЙ  НАУКЕ.

Постановка проблемы.

      Решение задач научного управления социалистическим обществом на современном этапе его развития неразрывно связано со значительным расширением сферы применения права, обогащением его функций, обновлением форм, методов и средств воздействия. На первое место выдвигается его организующая, стимулирующая, координирующая роль. Право как специфические средство воздействия на жизнь общества находит все новые сферы применения. Повышение роли права и важные задачи, стоящие перед ним, обусловили новые направления в юридической науке, существенное расширение ее проблематики, расследование различных аспектов правового регулирования. Вместе с тем настоятельно необходима разработка методологических основ правовой науки, критериев оценки, формирование понятийного аппарата.

      Закономерно, что в условиях бурного развития всех областей экономической, политической и культурной жизни, расширения сферы правового регулирования возникает множество конструкций, теорий, научных направлений. Многие из них расширяют наши познания о праве, его месте в жизни общества, служат основой для плодотворных практических предложений. Представляется, что созрели условия для строгой научной разработки, осмысления, отбора наиболее ценного из всего богатства информации и теоретических разработок, которые созданы в последние годы в правовой науке. Для этого важно установить научно обоснованные критерии оценки теорий, конструкций, направлений, что в свою очередь составляет необходимое условие практической ценности и применимости выводов и предложений.

      Главным критерием любой науки является критерий истинности - соответствие знаний объективной реальности. Рассмотрим некоторые вопросы применения этого критерия в науке права, прежде всего, вопрос о его применимости. Основным критерием любого научного положения является соответствие этого положения объективной реальности, «от живого созерцания к абстрактному мышлению и от него к практике - таков диалектический путь познания истины, познания объективной реальности»37, писал В.И. Ленин. Это положение полностью относится к правовой науке. В литературе последних лет отмечалось, что марксистское понимание истинности сознания полностью сохраняет свою силу и в настоящее время, в условиях бурного роста знаний38.

      Однако применительно к правовой науке критерий истинности имеет свою специфику, что обусловлено двумя обстоятельствами: 1) сложность применения данного критерия, поскольку правовая наука - отрасль общественной науки; 2) особенностью предмета науки права, включающего в себя не только право как таковое, но и разнообразные опосредствования права, его связи с регулируемыми отношениями, специфическое место права  в системе норм данного общества.

      В буржуазной правовой науке проблема критерия истинности даже и не ставится. В условиях эксплуататорского общества, когда праву, выражающему интересы господствующего класса, пытаются придать видимость всеобщности, раскрытие истины не может быть целью буржуазной науки. Более того, буржуазные ученые пытаются обосновать невозможность объективных критериев в общественной науке, ссылаясь на то, что в изучении общественных явлений не может быть якобы точных критериев, ибо ученый не может отрешиться от своих «верований», «предубеждений», оценок.

      В.И. Ленин на огромном материале показал, что марксистская теория применяет к исследованию общественных явлений объективные, общенаучные критерии, которые применимы к правоведению как органической части общественной науки. В советской философской литературе убедительно обосновывается применение таких критериев в различных областях общественной науки. Несомненно, что определение истинности того или иного положения в области общественных наук значительно сложнее, чем в естественных науках. Непосредственное отношение «объект- субъект», характерное для естественных наук, в общественных науках чаще всего заменяется сложным соотношением воспринимающих субъектов, сознание каждого из которых отражает  объективную реальность, и воля каждого в той или иной мере может воздействовать на эту реальность. Система связей, взаимодействие различных факторов несравненно сложнее; далеко не всегда может быть установлена с достаточной точностью причинная связь, мотивация поведения и т.п. Но все это ни в какой мере не снимает необходимости добиваться объективной истины в познании явлений общественной жизни, в том числе тех, которые связаны с правом и его воздействием на жизнь общества39. Представляется, что в настоящее время развиваются и будут развиваться основанные не достижениях естественных наук новые методы и средства, позволяющие с достаточной точностью устанавливать и анализировать реальные связи и процессы в общественной жизни.

      Таким образом, вопрос о том, применим ли критерий истинности к правовой науке, не вызывает сомнений. Сложнее решить, какую объективную реальность познает правовая наука. В советской юридической литературе справедливо отмечалось, что право представляет собой социальную реальность40. Но только ли эта реальность является предметом правовой науки? Конечно, нет. Исследование действующего права как объективной реальности при всем своем значении для практики не исчерпывает содержания марксистско-ленинской правовой науки. Одна из основных ее задач - определение места права в жизни общества, в системе социальных норм; исследование глубинных закономерностей соотношения права и регулируемых правом общественных отношений; поиски эффективных мер воздействия, установление методов, форм и правовых средств, способствующих достижению поставленных обществом и государством целей.

      Правовая наука выполняет важнейшую функцию, оказывая влияние на формирование права и практику его применения. Выполнение этой функции требует исследования всей сложной системы взаимосвязи общественных явлений, в том числе отношений, связанных с развитием науки и техники, воздействием на окружающую природу; с общественным производством, культурой, управлением. Развивающиеся в последние годы исследования механизма правового регулирования, его эффективности, психологических аспектов направлены на раскрытие закономерностей взаимосвязи права и регулируемых им общественных отношений. Таким образом, применение критерия истинности в правовой науке значительно усложняется тем, что наука познает реальности различных видов: явления материального мира и общественной жизни в их взаимосвязи с правовым регулированием, закономерности самого правового регулирования, право как социальную реальность. В исследовании каждой из этих реальностей применение критерия истинности имеет свои особенности.

Истинность суждения о норме.

Истинность нормы.

      В советской правовой науке проблема истинности ставилась в связи с целью судебного процесса - установлением истины по конкретному делу. М.С. Строгович убедительно обосновал необходимость и возможность установления материальной истины в судебном процессе. Этот аспект имеет большое значение, поскольку правовые средства призваны обеспечить осуществление правосудия, соблюдение законности и справедливости. Но в рассматриваемой постановке вопроса речь шла лишь об истинности установления фактов, имевших место в прошлом. При всем значении решения данной задачи это лишь один из аспектов применения критерия истинности. Кроме того, поскольку данный критерий применяется для оценки суждения о фактах, он в значительной мере лежит вне сферы правовой науки.

      Более широкое применение нашел критерий истинности теории квалификации преступлений41. Здесь квалификация преступлений рассматривается как один из этапов применения норм уголовного права, отсюда - необходимость оценки с позиций истинности или ложности не только представления о фактических обстоятельствах дела, но и о содержании применяемой нормы, об отношении между фактическими признаками деяния и признаками, предусмотренными в норме. Обоснование применения критерия истинности для оценки уяснения содержания норм уголовного права может быть отнесено к решению общей проблемы применения права.

      Действительно, при установлении фактов, служащих основанием для применения нормы, при уяснении содержания нормы и соотнесении фактических обстоятельств с теми, которые предусмотрены нормой, так же как и при выводе из всех этих суждений - акте применения права, обеспечение истинности суждения является необходимым условием. В правовой науке разработаны некоторые приемы толкования нормы. Справедливо указывалось на недопустимость применения нормы в несоответствии с ее действительным содержанием. Для истинности суждений в процессе применения права существенное значение имеет использование законов формальной логики.

      В последние годы внимание ученых привлекла проблема применения законов формальной логики не только к применению норм, но и к самим нормам. Эти исследования находятся пока еще в начальной стадии, но, несомненно, разработка данной проблемы может иметь существенное значение для совершенствования правового регулирования, в частности для определения критериев истинности нормы. Здесь возникает один из сложнейших и спорных вопросов: возможно ли применения критерия истинности в правовой норме. А.А. Ивин, например, считает, что нормы многих видов стоят вне категории истины, и поэтому построение логической теории норм означает выход логики за пределы «царства истины». С этим положением, основывающимся только на известных пределах применения формальной логики, нельзя согласиться.

      Правовая норма (одна либо в сочетании с другой или с другими нормами) создает «идеальную» модель повеления, поощряемого, охраняемого или допускаемого в данном обществе, и устанавливает последствия в случае отклонения от нее, являются результатом: а) познания закономерностей процессов развития природы и общества, конкретных проявлений этих закономерностей на определенном этапе развития; б) определения цели воздействия на данные процессы, исходя из объективных интересов общества; в) установление возможностей и средств, призванных обеспечить эффективность воздействия в соответствии с целью. Таким образом, норма есть результат познания явлений внешнего мира, их оценки и основанного на этом познании решения. На каждом из этапов формирования нормы определенное суждение, представление, соотносится с реальностью и, следовательно, может быть истинным или ложным, от чего, в конечном счете, зависит действенность нормы, достижение целей, которым она призвана служить.

      Возможность применения критерия истинности к норме (правовому институту, системе норм) определяет одну из важнейших задач правовой науки - обеспечение истинности суждений, лежащих в основе предложений по совершенствованию правового регулирования, суждений о нормах и практике их применения, теоретических построений и конструкций.

      Каким же образом познается истинность суждений, критериев и оценок в области правового регулирования? Конечно, как и во всех других областях, критерий истинности есть соответствие данного положения объективной реальности, проверяемое практикой. Что же следует понимать под практикой в сфере правовой науки? Здесь возможно несколько решений. Во-первых, под законодательной, нормативной практикой имеется в виду воплощение в законе или ином нормативном акте воли государства в регулировании конкретных отношений. Став нормой права, то или иное веление превращается в социальную реальность, которая может служить предметом познания. Положения, конструкции юридической науки, формирование правового института, научная классификация и т.п. проверяются соответствием действующему праву. Не трудно заметить, что это - так сказать, поверхностный слой практики. Правовая норма как социальная реальность является результатом субъективного сознания объективной реальности другого вида. Например, норма уголовного права, устанавливающая наказание за убийство, - объективная реальность, указывающая реальное воздействие на мотивацию поведения. Вместе с тем эта норма - результат субъективного осознания общественной опасности убийства, значения угрозы наказания как фактора, влияющего на мотивацию поведения, места этой нормы в общей системе поведения, места этой нормы в общей системе социальных норм. От того, насколько субъективное осознание данных реальностей соответствует действительному положению, зависит эффективность нормы, ее роль в воздействии на развитие общества. Таким образом, для суждения о норме недостаточно изучения самой нормы как объективной реальности.

      Конечно, исследование этого уровня практики так же имеет существенное значение, и здесь применим критерий истинности. Исследуя нормативную практику с точки зрения закономерностей правовой надстройки, построение правовой системы как целостности, можно прогнозировать воздействие нормы на общественное положение. Так, одной из закономерностей развития правовой системы является внутренняя согласованность норм права. С этой точки зрения возможны оценка той или иной нормы, прогнозирование ее дальнейшего применения или неприменения, суждение о том, будет ли данная норма компонентом действующего права либо останется мертвой буквой. Не трудно увидеть, что при всем значении такого исследования истинность суждения о норме, прогнозирование ее действия относятся лишь к одному из факторов, определяющих истинность и эффективность норм. Поэтому исследование рассматриваемого слоя практики необходимо, но не достаточно.

      Во-вторых, под практикой в области правовой науки надо понимать практику применения норм права. Это дает возможность судить о жизни нормы, о том, применяется ли она в процессе правового регулирования. Исследование практики применения нормы позволяет судить о ее полноте, точности, однозначности. На основе такого исследования могут быть установлены дополнительные, вспомогательные правила, имеющие целью раскрыть содержание нормы, применение ее в соответствии с целью, для достижения которой она была издана. Примером такого рода дополнений являются постановления пленума Верховного суда, инструктивные письма Госарбитража, направленные на установление единообразия и точного применения закона.

      Изучение практики применения норм раскрывает более глубокий слой общественной жизни, где норма права соприкасается с реальным поведением. Такое исследование позволяет определить частоту применения нормы, соотношение модели поведения, закрепленной в норме, с реальным поведением в тех случаях, когда возникает ситуация, предусмотренная нормой. Анализ практики применения в соотношении с реальным поведением дает возможность судить об эффективности нормы, ее воздействии или недостаточном воздействии на реальное поведение. Здесь осуществляется переход от исследования права как реальности особого рода к изучению объективной реальности человеческого поведения. Не трудно заметить, что изучение и этого аспекта практики не обеспечивает еще всех данных для суждения об истинности нормы. И оно является необходимым, но не достаточным.        

       В-третьих, подлежит исследованию практика жизни общества. В результате изучения реальных общественных отношений в их взаимосвязи с правовыми нормами и всем механизмом правового регулирования может быть вынесено суждение об истинности нормы, ее эффективности, предложено научно обоснованное решение. В советской правовой литературе указывалось на необходимость исследования этого глубинного слоя практики, являющегося критерием истинности выводов науки. Причем важнейшее значение здесь имеет связь правовой науки с другими науками о природе и обществе. Так, в условиях научно-технической революции существенно расширяется применение права как средства, обеспечивающего соблюдения правил производственной и иной деятельности: технологических процессов, правил агротехники, ведения строительных, взрывных и иных работ, эксплуатации транспорта и т.п. Все большую роль играют так называемые «технические нормы» - правовые нормы с техническим содержанием. Их цель - обеспечить соблюдение научно обоснованных, наиболее рациональных и экономичных методов и устранить отрицательные, побочные результаты, связанные с применением таких методов. В это области определение критерия истинности того или иного решения не относится к науке права. Указанные критерии лежат в основе решения конкретных задач технической, сельскохозяйственной, биологической, медицинской и других наук, на основании которых определяется техническое правило, составляющее содержание правовой нормы.

       Но и для правовой науки, ее выводов, теорий и концепций остается достаточно широкое место. Она должна решить, какими правовыми средствами закреплять данное правило, как обеспечить его соблюдение. Правовая форма закрепления того или иного решения в правовой норме (порядок принятия нормы, место ее в иерархии правовых норм, включение в систему действующего права) имеет целью обеспечить закрепление в праве оптимального научного результата. С этой точки зрения все большее значение на современном этапе приобретает правовая организация управления наукой, связей науки с производством, использования достижений научно-технического прогресса. Иными словами, роль правовой науки здесь заключается в том, чтобы определить наиболее эффективные методы и правовые средства, обеспечивающие закрепление в праве тех положений естественных, технических и иных наук, которые соответствуют объективной реальности. Но, конечно, истинность основного содержания нормы определяется критериями соответствующей отрасли науки. Но если в рассматриваемой области, где преобладают технические нормы, правовая наука опирается на результаты естественных и других наук, то в наиболее широкой области - в области правового регулирования общественных отношений - правовая наука вырабатывает свои положения, теории и концепции, к которым должен быть применен критерий истинности.

      Основоположники марксизма-ленинизма показали сложный, опосредованный процесс отражения в праве закономерностей общественного развития, подчеркивали необходимость «перевода» экономических отношений на язык правовых принципов, понятий, положений. Одной из закономерностей развития права является необходимость внутренней согласованности его норм. В условиях эксплуататорского общества, при наличии антагонистических противоречий эта закономерность приходит в противоречие с назначением права адекватно закреплять и отражать экономические отношения. Данное противоречие обостряется и тем, что интересы господствующего класса в системе права вуалируются, поскольку право должно якобы выражать интересы всего общества, в то время как в действительности оно выражает интересы господствующего класса. Вместе с тем, на развитие права оказывают влияние все этапы классовой борьбы и возрастающая сила пролетариата.

       В развитом социалистическом обществе, при отсутствии антагонистических противоречий созданы условия для того, чтобы право адекватно отражало экономические условия и посредством применения соответствующих правовых средств обеспечивало прогрессивное, научно обоснованное воздействие на развитие общества. А для этого необходимо, чтобы правовая  наука все глубже познавала закономерности своего собственного развития и закономерности взаимосвязей права с регулируемыми отношениями. Поскольку такие закономерности и связи реально существуют, поскольку они могут быть проверены практикой, критерий истинности познания здесь является таким же определяющим, как и во всех других областях науки.

      В последние годы в советской юридической литературе и ряде трудов исследовались проблемы методологии, механизм правового регулирования, воздействие права на общественные отношения, социальная эффективность права, социально-психологические его аспекты. Многие положения этих работ, несомненно, помогают раскрытию объективных закономерностей развития права, его воздействия на общественные отношения. Вместе с тем представляется важным сосредоточить научные исследования вокруг проблемы соотношения правовой формы отдельных видов общественных отношений и содержания - реальных отношений. С этим неразрывно связана проблема соответствия формы и метода правового регулирования, правовых средств, соответствующих данному методу. Такие исследования предпринимались лишь в связи с правовыми формами отдельных видов экономических отношений. Представляется, что они необходимы и в других областях правового регулирования.

      Теоретические выводы в этой области могут и должны быть подтверждены практикой, а практика показывает. Что существуют определенные объективные закономерности соотношения предмета и метода правового регулирования, содержания отношений и средств воздействия на них. Исходя из признания закономерности такого соотношения, может быть решена и проблема системы права. Закономерность соотношения предмета правового регулирования, его метода, правовых средств, присущих каждому методу. Позволяет классифицировать отрасли права по объективным, внутренне присущим каждой отрасли права признакам. Такая классификация раскрывает реально существующие связи и дает основание для выводов, соответствующих объективной действительности. Попытки трактовать систему права как произвольный набор отраслей, подотраслей и т.п., попытки «формирования» отраслей по произвольным признакам снимают различие между системой и систематикой. При таком конструировании правовая наука не может предложить правовых средств воздействия, объективно обусловленных содержанием данных отношений.

Критерий истинности и формирование понятийного аппарата правовой науки.

      Понятие - одна из основных форм мышления. Оно лежит в основе процесса познания. В. И. Ленин писал: «...Самое простое обобщение, первое и простейшее образование понятий (суждений, заключений) означает познание человека все более и более глубокой объективной связи мира»; «От субъективного понятия и субъективной цели к объективной истине». В.И. Ленин неоднократно подчеркивал значение понятий в процессе познания, их сложный характер, отражающий диалектические противоречия познаваемых явлений: «...Понятия высший продукт мозга, высшего продукта материи...». Он считал гениальной основную идею «всемирной, всесторонней, живой связи всего со всем и отражения этой связи в понятиях человека, которые должны быть также обтесаны, обломаны, гибки, подвижны, релятивны, взаимосвязаны, едины в противоположностях, дабы обнять мир».

      В советской философской литературе большое внимание уделяется понятиям, их роли в развитии науки. Общепризнанным является положение о том, что понятия должны отражать сущность явлений, что без определения и строгого формулирования важнейших понятий нельзя представить никакой научной системы знаний. Формирования понятия тесно связано с применением критерия истинности к данной отрасли знания. В.П.Копнин, раскрывая значение понятия в системе познания, пишет: «Было бы странным, если бы понятие как отражение сущности не имело никакого отношения к истинности». Одно из основных требований, предъявляемых к понятию, - адекватное отражение в нем объективной реальности.

       Но понятие существует не изолированно. Как указывал В.И. Ленин, «каждое понятие находится в известном отношении, в известной связи со всеми остальными». В каждой отрасли науки формируется своя система понятий, свой понятийный аппарат. И здесь проблема взаимосвязи понятий, их строгости и определенности имеет существенное значение. Истинность, соответствие объективной реальности - необходимое условие научного понятия. Вместе с тем должны быть соблюдены и такие требования, как определенность объема и содержания понятия, его однозначность. Строгость понятийного аппарата, взаимосвязь понятий дают возможность оперировать ими, логически моделировать и прогнозировать процессы развития, подготовлять теоретическую базу, проверяемую в дальнейшем практикой, экспериментом и являющуюся основанием практических предложений.

      Строгость и научная обоснованность понятийного аппарата имеет особенное значение в правовой науке, поскольку результатом развития теории могут быть предложения по совершенствованию законодательства и практики, что требует особенной точности и ясности. К сожалению, в этой области еще многое предстоит сделать. Нередко в процессе научного осмысления новых явлений и процессов ученый-правовед идет по пути расширения, «реконструкции» существующих понятий. Конечно, понятия, отражая процесс общественного развития, не могут быть застывшими, окаменелыми. Вместе с тем понятия, отражающие сущность явлений, относительно устойчивы. Они есть результат познания глубинных процессов  развития, а не каждодневных количественных изменений. Между тем многие предложения о пересмотре понятий основываются не на новых фактах, а на иной интерпретации уже известных фактов. Так, предложения включить в понятие субъективного права не только реально существующие права, реализуемые в правоотношениях, но и все элементы правового статуса личности, закрепленного в Конституции СССР, не основываются, на наш взгляд, на новых явлениях. Они представляют собой новую интерпретацию установленных Конституцией СССР прав и, по существу, ничего не добавляют к имеющимся характеристикам правового положения личности. Но такое расширение объема понятия субъективного права обедняет его содержание. Философская наука не отрицает закона формальной логики об обратном соотношении объема понятия и его содержания42. Расширение понятия субъективного права путем включения в него возможности иметь права в соответствии с правовым статусом лишило бы это понятие определенности, которая свойственна ему тогда, когда субъективное право рассматривается как элемент правоотношения.

      Формирование понятийного аппарата   требует строгого соблюдения законов логики в соотношении однопорядковых и разнопорядковых понятий и других логических правил оперирования понятиями. Эти правила также отражают объективную реальность, и к ним применим критерий истинности. Так, О.С. Иоффе подверг строгому разбору с точки зрения логики попытки распространить понятия юридического лица, оперативного управления и обязательства на те явления, которые данным понятием не могут охватываться. Он убедительно доказал недопустимость логических ошибок, в результате которых вносились предложения о новом «конструировании» этих понятий. Такие выводы, основанные на логическом анализе, полностью подтверждаются и анализом практики. Итак, на современном уровне развития правовой науки упорядочение ее понятийного аппарата, обеспечение строгого соблюдения  правил оперирования понятиями составляет одну из актуальных задач, настоятельно требующих разрешения.

* * *

 

     В развитом социалистическом обществе возрастает роль права как средства управления, обладающего особыми, свойственными ему возможностями воздействия. Ряд новых ответственных задач в области правового регулирования общественных отношений связан с научно-технической революцией. В этих условиях особенное значение приобретает научная обоснованность предлагаемых теоретических решений и практических предложений. Возрастает необходимость углубления познания бурно развивающихся процессов общественной жизни, целей и возможностей воздействия на них права. А это в свою очередь требует развития исследований в области методологии правовой науки. Применение критерия истинности в различных областях правового регулирования, использование этого критерия при оценке теоретических концепций, практических предложений, при выборе варианта решения конкретных задач призвано сыграть большую роль в повышении научного уровня и эффективности права в управлении обществом. (Советское государство и право. – 1974. - № 9).

М. А. Г У Р В И Ч

Доктор юридических наук

ПРИНЦИП  ОБЪЕКТИВНОЙ  ИСТИНЫ  СОВЕТСКОГО  ГРАЖДАНСКОГО  ПРОЦЕССУАЛЬНОГО  ПРАВА

Проблема принципа объективной истины в советском судопроизводстве разработана преимущественно в теории уголовного процессуального права, положения и выводы которой могут быть в значительной мере распространены и на область гражданского процесса. Вместе с тем перед наукой советского гражданского процесса стоит самостоятельная задача: исследовать и выяснить некоторые особые стороны проблемы судебного отыскания истины в гражданских делах, обусловленные специфическим для этих дел предметом — гражданским правоотношением и особенностями доказывания в гражданском процессе.

Конечно, самый вопрос об упомянутых особенностях может возникнуть только в применении к принципу объективной истины как к норме права. Его постановка в отношении присущей каждому человеку способности познавать факты объективной действительности, составляющей объективную закономерность, не подчиненную какому-либо изменяющему или преобразующему воздействию со стороны человека, невозможна. Напротив, создавая на основе этого незыблемого свойства юридический закон, обязывающий суд отыскивать объективную истину, законодатель придает закону наиболее целесообразное содержание, которое может изменяться в средствах. Именно эта сторона вопроса, т. е. исследование оснований и содержания принципа объективной истины как нормы советского права в сочетании с определяющими ее практическими потребностями, составляет задачу советской юриспруденции вообще и науки советского гражданского процессуального права в частности.

I. Принцип объективной истины советского гражданского процессуального права есть установленное советским гражданским процессуальным правом требование, в силу которого суд обязан принять все меры к достоверному установлению всех обстоятельств дела и правоотношений, от которых зависит вынесение законного и обоснованного решения суда.

Принимая истину судебного решения за постоянную и неизменную цель судебного исследования, советский законодатель учитывает, что путь к ней лежит через анализ сложного судебного материала, составленного нередко из индивидуальных суждений отдельных лиц, с присущими им, наряду с элементами истины, элементами релятивного, субъективного и ложного, сталкивающимися и взаимодействующими друг с другом.

Процессуальная форма правосудия с ее более сложными средствами, чем форма административного исследования, обеспечивает успешность такого анализа. Обеспечивает, конечно, при надлежащем ее использовании, при тщательных, иногда напряженных поисках истины. Такие поиски составляют обязанность судьи; его долг — стремиться к установлению действительных обстоятельств, прав и обязанностей, спорных по делу.

Однако, не говоря уже о том, что требуемая тщательность и напряжение не всегда проявляются, может случиться, что и при самой добросовестной работе суда истина все же раскрыта не будет. Судьи—люди, им присуща способность познания объективной действительности, но эта истина познается не путем механического и непосредственного отражения вещей и фактов в их сознании, а путем сложной работы, в условиях, которые не всегда благоприятствуют познанию, ограниченному временем, обычно достаточно кратким. Поэтому советский законодатель не впадает в иллюзию истинности любого судебного решения, а, напротив, учитывая возможность судебных ошибок, неполноты и других недостатков вынесенных решений, принимает все меры к их исправлению как до, так и после вступления судебного постановления (приговора или решения) в законную силу.

Порядок обжалования и опровержения судебных решений, конечно, известен и буржуазному праву. Но этот порядок вовсе не преследует задачу исправления решений, не соответствующих действительному положению вещей. Его задачей является приведение решения в соответствие с теми материалами, которые имеются в деле, с материалами, собранными в условиях, рассчитанных на преимущество господствующих в буржуазном государстве классов. Решение должно соответствовать «формальной» истине, и если это условие соблюдено, оно почитается за истину. Сложившееся в буржуазном процессе решение может привести к результатам, совершенно иным, чем правовое положение, существовавшее в действительности между сторонами до процесса. Благодаря процессуальному режиму формальной истины досудебное правоотношение препарируется и преображается в направлении, котором действует порядок формальной истины. Но это как раз и является задачей буржуазного процесса. Сентенция «санкционированное законной силой судебного решения правоотношение (res judicata) рассматривается как истинное» и выражает презумпцию истинности судебного решения, необходимое свойство всякого судебного решения буржуазного суда, неприемлемую в отношении судебного постановления (приговора и решения) советского суда.

Первостепенным по значению и потому подлежащим ясному и категорическому разрешению является вопрос о предмете истинного суждения в советском гражданском процессе: служит ли таким предметом только юридический (фактический) состав дела, т. е. юридические факты основания иска и возражений против иска, а также доказательственные факты — все, что охватывается понятием «обстоятельства дела», либо также устанавливаемые судом права и обязанности сторон, правоотношения между ними, основываясь на которых суд делает свой решающий вывод о предоставлении защиты истцу или об отказе в ней.

По этому вопросу, как известно, в литературе по уголовно-процес-суальному праву между советскими учеными нет единогласия: одни (М. С. Строгович, М. А. Чельцов) считают, что принцип объективной истины распространяется только на факты (обстоятельства), по не на их юридическую квалификацию и правильное назначение наказания.

Другие (В. Л. Ривлил, А. И. Трусов) в столь же решительной форме отстаивают противоположный взгляд.

Мы считаем, что предметом истинных суждении суда в гражданском процессе служат не только юридические факты (фактическое основание судебного решения), но и подтверждаемые судом правоотношения.

Едва ли можно сомневаться в том, что права и обязанности, право- отношения не являются предметом ощущении, непосредственно пере- дающих в наше сознание отражение этих отношений. Но человеческое познание тем и отличается от механического, зеркально-фотографического отражения, что в нем участвует мышление, способность логических сопоставлений и выводов (логическая ступень познания). Только посредством сложного процесса мыслительной деятельности человек способен решать вопрос, является ли данное вещество кислотой или щелочью, является ли наблюдаемое светило планетой, и даже — существует ли еще никем не наблюдавшаяся планета на определенном участке звездного неба, как это удалось сделать Леверье.

Следовательно, решение вопроса о предмете истинного суждения зависит не от того или иного пути, по которому в сознании мыслящего человека возникает «отпечаток» того или иного куска объективного мира (природы или общества), а от того, является ли познаваемое частью этого мира.

По отношению к праву, как нам представляется, ответ на этот вопрос должен быть утвердительным и притом как к праву в значении совокупности норм, так и к праву в субъективном смысле — субъективным правам, обязанностям и, следовательно, правоотношениям.

В самом деле, действие нормы права как выражения социальной воли составляет факт объективной действительности, являющейся предметом, истинного суждения. Но если это так, то и правоотношение (право и обязанность) как форма проявления этой воли в определенном жизненном случае есть также часть объективной действительности.

Можно ли сомневаться в том, что социалистическая собственность, как и собственность личная, существует объективно, независимо от того, отражается ли она в сознании того или иного человека? Но точно также обстоит дело с любым другим субъективным правом, обязанностью и правоотношением в целом.

Это положение не может быть опровергнуто тем соображением, что юридическая квалификация факта и определение типа спорного правоотношения зависят от действующего в данное время закона, от отношения судей к рассматриваемому факту и других обстоятельств, в связи с чем она якобы приобретает субъективные черты.

Из того, что норма права действует всегда в определенном месте (в частности, на данной территории, в отношении определенной категории лиц и в конкретно определенное время), вовсе не вытекает, что это действие не относится к объективной действительности. Напротив, именно в силу конкретной приуроченности к месту, времени и другим определенным условиям оно как раз и может быть истинным («истина всегда конкретна»). А потому и проявление этого действия в отдельном жизненном случае имеет объективный характер и верно отражается в истинном суждении.

Итак, истинное суждение о правоотношении отражает его действительное существование, связывая его с временем и местом действия соответствующего закона.

Утверждение же о субъективном характере судейской правовой оценки, приводящей к признанию существования или отсутствия определенного правоотношения, не может быть принято как неправильное в принципе.

Для социалистического правосудия применение закона основывается на социалистическом правосознании, т. е. на правильном понимании смысла и задач советских правовых норм и проводимой через их посредство политики Советского государства и Коммунистической партии. Указанные задачи, смысл закона и политика, выражая волю советского народа, являются объективной действительностью, познаваемой и сознаваемой советским судом. Как и всякому индивидуальному сознанию, представлениям отдельных судей и их правосознанию могут быть свойственны некоторые ошибки. Но для того и существуют коллегиальность в советском правосудии и весь аппарат процессуальной формы, чтобы такие ошибки устранять и, во всяком случае, сводить к минимуму. Правосознание, таким образом, должно правильно, т. е. истинно, отражать действие правовых норм, их содержание и направленность. А отсюда неизбежный вывод: правовая оценка юридических фактов может и должна приводить к истинным суждениям о правах и обязанностях сторон в полном соответствии с нормами, которые в этих правах и обязанностях находят свое осуществление.

Включение прав, обязанностей, правоотношений  в предмет истинного суждения не опровергается и другим соображением, согласно которому распространение принципа объективной истины на суждения о существовании определенного правоотношения должно привести к смешению вопросов правильного установления фактов с вопросом применения закона. В действительности установление фактов совершается посредством их доказывания, а их юридическая квалификация — путем отнесения к гипотезе определенной нормы права (такой вывод расширяет наше познание данного факта, не внося в суждение о нем никакого субъективного элемента). Дальнейший вывод (связь с диспозицией нормы) приводит к суждению о правоотношении, также не содержащему субъективного элемента.

Распространение принципа объективной истины на установление правоотношений между сторонами соответствует и прямому указанию закона (ст. 16 Основ гражданского судопроизводства), согласно которой «суд обязан принимать все меры для всестороннего, полного и объективного выяснения действительных обстоятельств дела, прав и обязанностей сторон».

II. Из сказанного вытекает возможность уточнить соотношение понятий законности и обоснованности, двух принципиальных требований, которым должно удовлетворять решение суда. Это соотношение, как принято считать, заключается в том, что само требование обоснованности вытекает из закона; следовательно, требование законности охватывает обоснованность, которая все же выделяется в виду ее особого, самостоятельного значения и содержания.

Правильное понятие о принципе объективной истины ведет, однако, к расширению связи обоснованности и законности по самому их содержанию. Обоснованность судебного решения относится к той его стороне, в которой реализуется принцип объективной истины, следовательно, к содержащемуся и решении суждению о действительных фактах, правах и обязанностях сторон, правоотношениях.

Таким образом, связь принципа объективной истины с принципом законности заключается не только в том, что согласно процессуальному закону судебное решение должно соответствовать реальным фактам, но и в том, что верный вывод о действительно существующих между сторонами правоотношениях, сложившихся до и независимо от процесса и подлежащих судебному подтверждению, возможен лишь при условии правильного применения нормы права, ее правильного выбора, точного подведения фактического состава дела под гипотезу нормы и определения прав и обязанностей, связанных с фактами, указанными диспозицией нормы.

Это не мешает сохранению в качестве предмета доказывання посредством судебных доказательств только юридических фактов основания иска и оснований возражений против иска. Правоотношения выводятся логическим путем и доказываются средствами логики.

Второй, не менее важный вывод заключается в том, что судебное подтверждение как фактов, так и правоотношении в советском социалистическом гражданском процессе, являясь высказыванием о них истинного суждения, не оказывст какого-либо влияния на их бытие и содержание. Иными словами — это акт чисто процессуальный, не имеющий никакого материально-правового действия на спорное правоотношение (в отличие от современных буржуазных теорий, все настойчивее присваивающих правосозидающее действие любому судебному решению).

Такова природа признания правоотношения, высказываемого как в подтверждающих решениях (о присуждении и о признании), так и в подтверждающей части преобразовательного решения, предметом которого является право истца на изменение или прекращение указанного им правоотношения.

Нельзя не сделать из указанного положения некоторых выводов и в отношений теории строения иска, его элементов.

В современных буржуазных работах по гражданскому процессу и составе иска принято различать два элемента иска: основание и предмет. Под предметом иска при этом понимают требование, обращенное к суду, об удовлетворении указанного истцом материального притязания к ответчику. Такая конструкция иска вполне соответствует пониманию значения решения суда, которым спорное право из тумана неизвестности впервые встает в своем действительном бытии и содержании. Хотя значение такого суждения и относится в прошлое, но его правоопределяющее по сути дела (хотя и не по форме) действие здесь проявляется достаточно ясно. Правом является то, что за право сочтут судьи, руководствуясь своими личными взглядами, симпатиями и антипатиями, настроениями, впечатлениями и прочими факторами субъективно-релятивистского характера. Здесь сказывается и основа буржуазной юстиции — буржуазная состязательность и начало формальной истины. Признано за существующее и защищено судом будет вовсе не то право (правоотношение), которое существовало до, вне и независимо от процесса, а то, которое выкристаллизуется из варева судебных материалов, обработанных методами буржуазной состязательности и в условиях экономического, а следовательно, и практического неравенства сторон. Ни о чем другом истец и просить не может.

Ясно, что подобная конструкция для теории, советского процессуального права, основанного на признании объективного существования или отсутствия спорного правоотношения, совершенно непригодна.

В условиях советского правосудия неправильно включать предмет иска в понятие решающего суждения суда в качестве его элемента. Такой прием характерен для буржуазной концепции решения с пра-вообразующим (явным или скрытым) действием, но не для воззрения, различающего объективную действительность от ее отражения в сознании и суждении человека. Поэтому в нашей теории необходимо, наряду с основанием иска, различать «содержание» иска, обозначающее суждение суда, и предмет иска как его внешний объект. Только этот взгляд обеспечивает направление усилии суда на отыскание истины в вопросах факта и права и тем самым на осуществление социалистической законности.

Наконец, в качестве третьего вывода мы получаем разъяснение юридической природы признания спорного правоотношения ответчика как доказательства. Практическое применение такого доказательства особенно значительно в делах, в которых спорное право доказывается косвенными доказательствами. Но оно встречается и в других случаях. Его проверка происходит на основе принципа объективной истины путем сопоставления с другими доказательствами в процессе полного, всестороннего и объективного исследования всех обстоятельств дела.

Тем самым признание правоотношения, наравне с признанием фактов следует решительно отличать от признания иска, представляющего собой не суждение о познанном, истинное или ложное, а акт распорядительной воли сторон (см. ч. 5 ст. 24 Основ гражданского судопроизводства).

III. Достижение объективной истины, являясь само по себе не более, чем средством защиты прав и законных интересов, служит важнейшей вехой на пути осуществления этой конечной задачи, как не без основания говорят иногда, — ближайшей целью правосудия. Это положение правильно и с позиции воспитательной роли правосудия: выяснение действительных обстоятельств дела, прав и обязанностей сторон, предопределяющее конечный вывод суда, есть основа справедливости.

Закон предусматривает целый ряд мер, направленных на обеспечение осуществления этого принципа, наравне с принципом законности. Это прежде всего — принцип состязательности, возлагающий на стороны роль основных агентов доказывания с точным распределением между ними деятельности по доказыванию, при активном содействии суда, прокуратуры и других участвующих в деле лиц. Это, далее, — создание обстановки, в которой деятельности по доказыванию сообщается максимальная эффективность в отыскании истины: широкая гласность процесса, право сторон на ознакомление со всеми материалами дела, их равноправие, независимость судей и их подчинение только закону, принципы непосредственности восприятия доказательств и непрерывности судопроизводства, принцип процессуальной экономии, обеспечивающей в различных проявлениях наибольшую интенсивность судебного исследования, его полноту, всесторонность м быстроту, право отвода судей, свидетелей, экспертов.

Среди отдельных мер, характерных для общей конструкции процесса, направленного на установление истинных обстоятельств, прав и обязанностей сторон, нельзя не упомянуть таких, как: строгая уголовная ответственность свидетелей за заведомо ложные показания, экспертов —за заведомо ложные заключения, переводчиков — за заведомо неправильный перевод (ст. 181 УПК); меры борьбы с подложными письменными доказательствами и проявлениями процессуальной шика-ны; возможность обязательной по ряду дел явки сторон для их опроса

Осуществление принципа объективной истины обеспечивается также институтами: обжалования и опротестования судебных решении страдающих пороком необоснованности, т. е. несоответствия действительным фактам, правам и обязанностям сторон, либо отсутствия убедительных доказательств утверждаемых судом фактов; пересмотра решений суда по вновь открывшимся обстоятельствам и в порядке надзора — также по мотивам необоснованности.

Принцип объективной истины имеет наиболее широкое, почти универсальное распространение на все стадии процесса. Он применяется не только в стадии рассмотрения и разрешения дела, включая заботы суда о наличии достаточного и достоверного доказательственного материала в период досудебной подготовки дела, а также при проверке судебных решений в отношении их законности и обоснованности, но и при принятии мер обеспечения интересов сторон и в исполнительном производстве.

IV. Существенный вопрос в области применения принципа объективной истины возникает в связи с правилом о допустимости доказательства, в силу которого некоторые юридические факты согласно закону могут в случае спора доказываться только определенными видами доказательств (ст. 17 Основ гражданского судопроизводства). При применении этого правила может легко оказаться, что тот или иной факт в действительности произошел, но ввиду отсутствия в конкретном случае доказательств определенного вида, допустимых для его удостоверения согласно закону, этот факт должен быть в случае спора судом отвергнут. Тем самым получается противоречие между действительностью и ее судебным подтверждением.

С философской точки зрения подобное суждение является не истинным, а ложным. Юридически же это отступление от истины в отдельных случаях направлено на охрану прав и интересов в значительно более широком объеме, чем это могло бы быть достигнуто при ригористическом безусловном проведении принципа истины.

Благодаря строгому проведению правила о допустимости доказательств обеспечивается достоверность судебного установления ряда наиболее важных в гражданском обороте правоотношений. Угрозой отказа в судебной защите не оформленных надлежащим образом юридических действий достигается такое их в массовом масштабе оформление, при котором, отказ в защите прав за их недоказанностью допустимым доказательством становится величиной, не подлежащей учету (quantite neglieable). Торжествует принцип объективной истины, а не исключительные по значению и ничтожные по количеству отступления от него.

Конечно, в жизни могут встретиться, и практика это подтверждает, отдельные случаи, когда правовой интерес, формально не подлежащий учету за недоказанностью (ввиду отсутствия допустимого доказательства), настолько велик, что необходимость его охраны преодолевает барьер правила допустимости, когда отказ в защите из соблюдения формы превращается в формализм. Так это или не так, решает суд. Однако подобные решения не могут рассматриваться как регулярное правомочие суда, способное быть формулированным и установленным в обобщающей правовой норме. Они не более, чем предотвращение преувеличенного значения формы, когда по отношению к данному существенному жизненному интересу она превращается в пустое, бессодержательное требование. В этих исключительных случаях вопрос решает принцип объективной истины, осуществляемый в данном конкретном случае по соображениям неформалистического общего характера советской,  самой  по  себе строгой, процессуальной формы.

В таких узких пределах встречающееся отклонение от принципа допустимости доказательств ни в коем случае (это необходимо категорически подчеркнуть) не может применяться и виде общей практики. Иначе правило допустимости доказательств утратило бы свое регулирующее и воспитательное действие, значение средства советской политики права, организующего оформление юридических действии, необходимое для прочности гражданского оборота. Угрожая со всей последовательностью и строгостью отказом в защите неоформленных сделок, правило допустимости в условиях широкой пропаганды советского права и гласности гражданского процесса заставляет заботиться о своевременном и надлежащем оформлении гражданами своих обязательств. Такое оформление служит надежным средством удостоверения гражданских правоотношений и получения их защиты в случае спора и нарушений. Тем самым правило допустимости доказательств, связано с утверждением принципа объективной истины во всей его полноте и значимости как основы осуществляемого судом руководства в целом.

V. С мнимым столкновением с принципом объективной истины в теории и на практике приходится встречаться в области споров об абсолютных правах.

В советской литературе высказано мнение, что решение, подтвердившее право требования из абсолютного правоотношения, например, виндикационное притязание, препятствует предъявлению иска с аналогичным требованием со стороны всякого иного лица.

Так, Я. Л. Штутин видит в этом особенность преюдицирующего значения такого решения: оно «предрешает вопрос об абсолютном праве при столкновении в будущем этого права с интересами других лиц, несмотря на то, что эти лица не принимали и не могли принять участия в рассмотрении данного спора». Автор теоретически не мотивирует своего мнения, ограничиваясь ссылками на отдельные постановления судов. В основе же такого взгляда обычно лежит мнение, что иной вывод противоречил бы объективной истине, выраженной в законной силе судебного решения.

Затруднения в этом вопросе испытывает также судебная и прокурорская практика: сомнения в возможности выносить новые решения в подобных случаях исходят и здесь из требовании ооъективной истины.

Взгляд, высказанный Я. Л. Штутииым, в настоящее время не соответствует правилу ч. 3 ст. 39 Основ, т. е. субъективным пределам законной силы судебного решения. Но он неправилен, по нашему мнению, и теоретически. Основная ошибка обсуждаемого здесь взгляда заключается в том, что он исходит из признания нрезумптнпион истинности судебного решения, вступившего в законную силу. При этом, поскольку решение такое неопровержимо, постольку и презумпция его истинности неопровержима. Получается, что если притязание из абсолютного права подтверждено за А, то тем самым неопровержимо презюмируется истинность суждения о принадлежности А самого спорного абсолютного нрава, чем исключается возможность истинных суждений о принадлежности этого права другим лицам. Суд обязан принять все меры к установлению истинного управомоченного по спорному абсолютному праву, по гарантии, исключающей его ошибку, гарантии истинности решения не существует. Поэтому решение по спорному абсолютному праву не исключает возможности иных решений потому же нраву и исков о таких решениях со стороны лиц, не участвовавших и деле.

Вместе с тем, чем полнее будет исследовано дело, тем больше будет уверенность в соответствии решения истине и непоколебимости его. Известно, что в любом судебном деле, решение которого затрагивает интересы более чем двух лиц, желательно их привлечение к делу с целью охвата им всех возможных претензий и предотвращения в дальнейшем новых споров по поводу спорного объекта. Этому служат, в частности, институты процессуального соучастия и третьих лиц. Однако вполне понятно, что при наибольшей тщательности, проявленной судом при определении круга заинтересованных лиц, он не в состоянии во всех случаях предугадать или установить возможных претендентов на спорный объект по абсолютному праву из безграничного их числа.

Представление о судебном решении как истине породило в практике тенденцию опротестовывать в порядке надзора первоначальное решение для того, чтобы расчистить путь для рассмотрения вновь вопроса о принадлежности спорного абсолютного права с привлечением нового претендента.

Подобная практика не может быть признана правильной, законной. Порядок надзора является исключительным, прежде всего в том смысле, что его возбуждение зависит только от определенных государственных органов, обладающих правом протеста; права заинтересованной стороны на пересмотр решения в порядке надзора не существует. Следовательно, относя защиту интересов лица, претендующего на определенный объект к области надзора, этот взгляд лишает указанное лицо права на судебную охрану, что равнозначно отказу в правосудии. Никто не может быть лишен права и возможности обратиться к суду за защитой своего субъективного права или интереса (ст. 5 Основ гражданского судопроизводства).

Кроме того, для опротестования решения по первому иску необходимо основание. Но таким основанием не может служить заявление нового истца, поскольку оно указывает лишь на предположительное право.

Таким образом, указанная практика не находит какого-либо оправдания с позиции сущности и порядка судебного надзора. Она не может быть признана законной также ввиду ее противоречия ч. 3 ст. 39 Основ, не препятствующей предъявлению иска по поводу однажды рассмотренного судом права, если между исками нет тождества сторон и оснований.

Наконец, бросается в глаза и громоздкость такого пути, его нерациональность, не говоря уже о том, что решение, вынесенное в его результате, также не гарантирует от предъявления новых исков другими лицами, что могло бы в конце концов только дискредитировать самый надзор.

VI. Мы рассмотрели здесь некоторые, как нам кажется, основные черты и особенности задачи отыскания истины и советском гражданском процессе. Изложенные здесь положения и иыводы, собранные и рассмотренные под углом зрения специфики принципа объективной истины советского гражданского процессуального права, составляют, на наш взгляд, основы теории этого принципа, определяя его содержание и руководящее значение. Учитывая вместе с тем, что принцип объективной истины присущ не только деятельности по правосудию, но всему государственному руководству, можно было бы надеяться на создание его общей теории как проблемы общей теории права. При создании такой теории неизбежно должны быть учтены те черты процессуального института объективной истины, которые присущи ему и в других областях права, в частности в арбитражном производстве и в сфере исполнительно-распорядительной деятельности, поскольку и там любой акт предполагает установление действительной фактической стороны дела и действительных прав и обязанностей.

Вопрос о принципе объективной истины советского права должен быть включен в состав его общей теории как часть учения о применении права. (Советское государство и право. – 1964. - № 9).

Четвернин В.А.

Эпистемологические   проблемы

К эпистемологяческим проблемам относятся проблемы способа и- метода познания естественного права. Эти вопросы не имеют самостоятельного значения в тех концепциях, В которых естественное право выво-дится в качестве формальных принципов из разума человека, и особенно актуальны в концепциях, претендующих на объяснение происхождения содержательных норм или конкретных юридических требований, источник которых усматривается вне индивидуального разума или сознания.

Вопрос о способе познания сводится главным образом к дилемме: рационализм или иррационализм в познания естественного права.

Гносеологический иррационализм связан не только с методологическими предпосылками определенных концепций, но и с тенденцией увязывания содержания естественноправовых требований с содержанием конкретного дела, индивидуального правоотношения, где для принятия юридического решения необходимы якобы интуиция, переживание ситуации, психически бессознательная мотивация и т. п. Рациональный же анализ нередко считается «ограниченным». Например, распространено утверждение, что естественноправовые начала содержатся в законе, но разум «недостаточенч для извлечения справедливости из юридической нормы и что познание естественного права осуществляете^ в процессе правоприменительпой деятельности посредством совести. Последняя характеризуется как «специальный орган автоматически инстинктивного управления поведением», действующий аналогично компьютеру.

X. Хубман объяснял недостаточность рационализма тем, что посредством разума можно якобы обнаружить или признать лишь само по себе существование объективных и абсолютных первооснов естественного права, существование «царства правовых ценностей». Но в конкретной ситуации реализации и взаимодействия правовых ценностей, где возникает конкретное естественное право, «взвешивание» ценностей становится якобы бесконечно сложным для разума. «И тем не менее все люди, в том числе неопытные и бездарные, должны находить этическое решение в сложных ситуациях, должны без знания законов посту-тать по праву», что возможно лишь на иррациональ-ной основе.

Согласно X. Хубману, благодаря правовому чув-ству, которым человек наделен от природы, в сознании отражается ценностное содержание самой сложной са-туации. Когда правовое чувство реагирует на конкретные обстоятельства правоотношения, то не только ценности, как таковые, но и их иерархия, соотношение их «уровней» и «силы» непосредственно постигается чувством. Самое же «чудесное» свойство правового чувства состоит в том, что оно спонтанно и почти моментально «взвешивает» ценностное содержание ситуации. Результат такого «взвешивания» — не субъективная оценка, а объективное естественное право. Если же познаваемые в конкретной ситуации правовые ценности пытаться переводить посредством рациональных мыслительных операций в нормативные установления; то правопорядок все равно окажется дефектным, нуждающимся в постоянной корректировке.

Обращаясь к проблеме «взвешивания» судьей ценностей в конкретном деле, X. Хубман затрагивает~не вымышленную проблему. Действительно, «взвешивание» ценностей может показаться «бесконечно сложным», например в отдельных случаях юридической квалификации действий а состоянии необходимой обороны или крайней необходимости. Однако наука не может допускать интуитивного, психически бессознательного познания правомерпости действий в таких ситуациях. Наука исходит из того, что, как бы ни были сложны фактические обстоятельства конкретной ситуации, юридическое решение может быть вынесено лишь на основе тщательного рационального «взвешивания» сталкивающихся ценностей и на основе нормы, закона. Напротив, в буржуазной философии права поворот от рационализма в познании права к иррационализму демонстрирует тенденцию к принижению значения нормы как основы решения в сравнении с решением, «имманентным самому делу», к чрезмерно широкой трактовке—подзаконности—судейской—деятельности.

В частности, эта тенденция выражается в так называемой «интуитивно-когнитивной модели» принятия  юридических решении в соответствии с которой судья вначале оценивает дело «в первом приближении», руководствуясь иррациональным правовым чувством, а затем уже прибегает к рациональному обоснованию справедливости посредством нормы закона. Поэтому правовое чувство, субъективное и эмоциональное в своем происхождении, якобы претендует на рациональность и интерсубъективнуго доказуемость, а судья воспринимает свое правовое чувство как требование справедливости рационально обоснованных суждений о праве.

Наиболее «воинствующими» сторонниками рационализма в познании естественного права до недавнего времени были представители неотомистской доктрины. Однако в действительности их рационализм является существенно ограниченным. Так, на Зальцбургском симпозиуме (1962 г.), посвященном проблемам естественного права, в ответ на утверждение Г. Кельзена, что доктрина, основанная на идее бога, не может не отрицать приоритета рационального познания, католические ученые возражали, что естественным правом эни именуют лишь то, что доступно философско-рациональному познанию: естественное право познается, как я существование бога, чисто рациональным путем, т. е. не через откровение илиСвященное Писание, «но посредством правильно функционирующего рассудка».

Такой «рационализм» аналогичен «философскому доказательству бытия бога», в котором сначала на основе веры постулируется, что если бы философским путем нельзя было доказать его бытие, то это противоречило бы вере в бога. Постижение божественного в человеческой природе — вот сущность клерикального рационализма.

Тенденция к ограничению рационализма прослеживается и в вопросах происхождения знания о естественном праве. Например, И. Месснер предостерегал от переоценки возможностей человеческого разума как источника естественного права и связывал возникновение у субъекта представлений о правовых принципах со сферой жизненного опыта, в которой происходит удовлетворение трансцендентно обусловленных потребностей человека. Действующие субъект рационально познает содержание естественного права, подчеркивал И. Месснер, но этому предшествует переживание элементарных принципов в процессе семейного общения, в самом начале общественной жизни человека. В семье человек психически и духовно становится полноценной личностью, узнает принципы организации своего общественного бытия, а затем уже «рефлективный разум» фиксирует, что и в большей, чем семья, общности полноценное человеческое существование обеспечивается этими принципами. В этом смысле происхождение естественного права является эмпирическим, хотя и не чисто апостериорным ".

Приведенная схема возникновения у человека представлений о правовых принципах общения используется в попытках секуляризации христианско-персона-листской концепции естественного права на основе апелляции к императивам разума и требованию общего блага. Например, по мнению X. Райнера, необходимо более дифференцированное описание процесса познания в социально-психологическом плане, а именно подрастающий человек, во-первых, постигает в семье на основе опыта социальный порядок, который содержит в себе черты признания прав членов семьи и в котором все индивидуальные правовые притязания, вырастающие из естественных влечений человека, взаимно ограничиваются ради общего блага семьи. В эмпирическом поанании играют роль поучения и требования родителей и непосредственное восприятие того, как поддерживается порядок и как его сохранение способствует реализации потребностей. Очень скоро этот опыт выходит за пределы семейного круга. Во-вторых, подрастающий человек постоянно стоит перед необходимостью самому приспосабливаться к требованиям данного порядка или же противопоставить ему себя. При этом он постигает выгодность и невыгодность последствий и учится понимать, что, по меньшей мере, в его собственных интересах порядок не нарушать. Но, в-третьих, он может также понять, что включение в этот порядок правильно и уместно, поскольку он пользуется преимуществами упорядоченного общения, а поэтому признать справедливость перенесения на, себя всех ограничений и запретов, делающих возможным сам порядок. При этом понятие справедливого входит в его жизнь как основное моральное понятие. В-четвертых, человек приходит к тому, чтобы и от других требовать исполнения норм такого порядка. Здесь возникают ситуации, когда он вынужден требовать этого по причине жизненной необходимости. Поэтому, в-пятых, когда он предъявляет подобные требования партнеру, то признает соответствующие нормы действительными и обязательными для обеих сторон ".

Лишь путем таких выдвигаемых в конкретных случаях требований и вытекающего из этих случаев признания собственных обязанностей возникают нормы поведения, имеющие характер строгой, «категорической» обязательности, который свойствен праву и отличает эти нормы от моральных требований.

Фактически здесь лишь конкретизируется мессне-ровская схема в том плане, что если у И. Месснера принципы порядка уже покоятся на божественном авторитете, то X. Райнер только еще пытается доказать их обязательность. Смысл же обеих схем состоит в том, что рациональное познание справедливости или несправедливости действующего социального порядка считается возможным лишь после того, как происходит моральное и отчасти психически бессознательное усвоение человеком основ этого порядка как данного и необходимого.

Вопрос о методе познания естественного права связан главным образом с проблемой «научности» познания, трактуемой в духе позитивистского противопоставления науки и идеологии. Сторонники юридического неопозитивизма обвиняют естественноправовую , доктрину в отсутствии научного метода познания, вследствие чего естественное право должно рассматриваться как продукт религиозной веры или определенной идеологии. Сторонники же естественного права либо отрицают подобную постановку вопроса о «научности», противопоставляя философское познание обыденному представлению о справедливости, либо провозглашают единственно научным феноменологический метод получения знаний о праве, дающий объективное знание, а не этические пожелания.

На Зальцбургском симпозиуме католические ученые отмечали, что за исключением основных очевидных принципов лознание естественного права достигается лишь в результате глубокого философского исследования. Однако здесь имелась в виду скорее не «научность» познания, а элитарный момент: «Естественное право... не для ограниченных людей, а для тех, кто способен мыслить»". При этом делалась оговорка, что приведенный тезис нельзя в буквальном смысле применять к правам человека, например отрицать всеобщее равное избирательное право из-за того, что люди наделены интеллектуальными способностями в различной мере. Также высказывалась мысль, имеющая политическую подоплеку: для того чтобы человек мог реализовать свои естественные права, важны пе способности, а его «правильная ориентация», в связи с чем приобретает значение идеологическая обработка масс. Элитарные же положения объяснялись устройством общества, основанного на разделении труда: «... те, кто занимаешься  политикой, способны к познанию

естественного права, а те, кто доит коров, — нет»".

Каков результат попыток доказательства научной познаваемости естественного права? Представляется, что речь должна идти о мистификации, а не о научном объяснении сущности правовых явлений. Все усилия сводятся к доказательству того, что естественное право не является продуктом идеологических установок или субъективных, интерсубъективно недоказуемых оценок. Но одновременно обнаруживается неспособность юс-натурализма к научному объяснению дозаконотвор-ческих предпосылок права и его сущности, являющаяся результатом гносеологического идеализма. Доказывается, что буржуазной философии права не обойтись без понятия естественного права, но, что оно представляет собой в эпистемологическом аспекте, остается рационально-теоретически недоказуемым. В рамках идеалистического правопонимания остается только верить, что естественное право существует. «Скептицизм относительно возможности познания исторического развития общего права выражен в наши дни неудачным термином ..эффект Галилея" — единственное, что мы можем сказать об общем праве, — это то, что оно развивается, изменяется (оно все же движется!), но нам не постижимо, как это совершается. Если считать основой правильного общественного строя и права его согласие с законами природы, то это значит, что и сами общество и право должны быть разумными, потому что природа сама по себе разумна и постигается разумом. ...Для понимания и раскрытия законов общества следует в таком случае переложить на него методы познания природы». В действительности же наблюдается повышение интереса к механизмам иррационального познания естественности в праве. (Четвернин В.А. Современные концепции естественногго права. – М., 1988).

                                                                                                            Нерсесянц В.С.

Неокантианские  концепции  философии  права

Заметный вклад в формирование и развитие неокантианской философии права внес немецкий юрист Р. Штаммлер (1856—1938). В русле кантовских положений о соотношении должного и сущего, формального и фактического Штаммлер отстаивал логический примат права по отношению к социальным реалиям и подчеркивал, что "закономерность социальной жизни людей есть закономерность) юридической формы ее".                                   

При этом под закономерностями и целями социальной жизни и общественного развития Штаммлер как кантианец имел в виду априорные идеи разума, включая и априорные формы права и правового долженствования. "Частные наблюдения над правом, — подчеркивал Штаммлер, — зависят от общих понятий права, а не наоборот. Понятие права, напротив того, совершенно независимо от того или иного социального приложения его в сфере конкретного опыта".

С этих позиций он критиковал марксистское учение об определяющей роли экономических отношений и вторичном (надстроечном) характере права и утверждал, что общественная жизнь обусловливается правовым регулированием. "Право, — писал он, — может быть признано окончательной инстанцией, несущей ответственность за социальное хозяйство, потому что оно образует в качестве регулирующей формы социальной жизни обусловливающую основу всех возможных социальных явлений'".

Под правом (в его различении и соотношении с законом) Штаммлер имеет в виду "естественное право с меняющимся содержанием". Поскольку речь идет об априорном понятии естественного права, то и его "меняющееся содержание" — это формальные характеристики права (априорные целеполагания разума), а не некое фактическое (социальное) содержание. В контексте шгаммлеровского учения эта сформулированная им концепция "естественного права с меняющимся содержанием" означала, что именно право и его изменения определяют развитие общества, а не наоборот.

Данная концепция (не всегда, правда, в ее собственно штамм-леровском понимании) сыграла значительную роль в процессе "возрождения" естественного права и обновления естественноправовых исследований в XX в. Заметное влияние на последующую философско-правовую мысль оказала и штаммлеровская разработка понятия "правильное право"", которое он использовал в своей критике позитивистского правопонимания.

Видным представителем неокантианской философии права был и другой немецкий юрист Г. Радбрух. Право (в его различении и соотношении с законом) у него представлено в понятиях "идея права", "надзаконное право", а не посредством понятия "естественное право", как у некоторых других кантианцев. Но его философско-правовая критика юридического позитивизма и настойчивые призывы к восстановлению в юриспруденции "идеи права" и концепций "надзаконного права" существенно содействовали послевоенному "ренессансу" естественного права в Западной Европе.

В этом плане особую роль сыграла работа Радбруха "Законное неправо и надзаконное право" (1946), которая вызвала широкую дискуссию в ФРГ и ряде других стран, способствовала консолидации идей и усилий всех тогдашних противников юридического позитивизма и дала заметный толчок активизации естественноправовых и философско-правовых исследований.

Юридический позитивизм, подчеркивал Радбрух в этой своей работе, ответствен за извращение права при национал-социализме, так как он "своим убеждением "закон есть закон" обезоружил немецких юристов перед лицом законов с произвольным и преступным содержанием'". Трактовка юридическим позитивизмом власти как центрального критерия действительности права означала готовность юристов к слепому послушанию в отношении всех законодательно оформленных установлений власти. Правовая наука тем самым капитулировала перед фактичностью любой, в том числе и тоталитарной, власти.

Такому подходу Радбрух противопоставляет неокантианскую трактовку справедливости как содержательного элемента идеи права и сущности понятия права. При этом у Радбруха речь шла не о материальном, а о формальном принципе справедливости, смысл которого раскрывался им через принцип равенства. "Так как справедливость, — писал Радбрух, — указывает нам именно на то, чтобы обходиться так: "равное равно, неравное неравно", но ничего не говорит нам о точке зрения, по которой ее следует охарактеризовать как равное или неравное, она определяет лишь отношение, но не способ обхождения.

Такое понимание справедливости и равенства, лежащее в основе правопонимания Радбруха, и определяет в его подходе отличие права от "законного неправа". "Установление, — пишет он, — которому не присуща воля к тому, чтобы обходиться так: "равное равно, неравное неравно", может быть позитивным, может быть целесообразным, даже необходимым и поэтому также и абсолютно законно признанным, но ему должно быть отказано в имени право, так как право есть лишь то, что по меньшей мере имеет своей целью служить справедливости".

Таким образом, у Радбруха различение права и закона проводится и трактуется с рационалистическо-философских (в духе неокантианства), а не с юснатуралистических позиций: в концепции Радбруха право (в его различении с законом) — это "идея права", а не "естественное право".

Позитивное право, расходящееся со справедливостью (т. е. с содержательным элементом "идеи права"), не является действительным правом, поэтому ему, согласно Радбруху, надо отказать в послушании. "Если законы, — отмечает он, — сознательно отрицают волю к справедливости, например, произвольно отказываются от гарантий прав человека, то такие законы не имеют действия, народ не обязан к послушанию им, и юристам тоже надо найти мужество отрицать их правовой характер".

Для "обновления права" и возрождения юридической науки, подчеркивал Радбрух, необходимо вернуться к идее надзаконного (надзаконодательного) права. "Юридическая наука, — писал он в работе "Обновление права", — должна вновь вспомнить о тысячелетней мудрости античности, христианского средневековья и эпохи Просвещения, о том, что есть более высокое право, чем закон, — естественное право, божественное право, разумное право, короче говоря, надзаконное право, согласно которому неправо остается неправом, даже если его отлить в форму закона».

Эта идея "надзаконного права" как отрицание юридического позитивизма для многих была идентична признанию естественного права и существенно содействовала расширению круга сторонников его "возрождения".

Однако сам Радбрух, как мы видели, трактовал "надзаконное право", хотя и антипозитивистски, но в русле неокантианской философии права, а не с позиций юснатурализма. Также и "природа вещей" трактовалась им (в отличие от юснатуралистов) не как бытие или содержательное выражение естественного права, а как чисто мыслительная юридическая форма.

Такой подход характерен и для многих других представителей неокантианской философии права (в их числе — К. Кюль, И. Лоб, А. Оллеро, О. Хёффе, Э. Цахер и др.). Все то, что для юснатуралистов является объективно данным естественным правом (включая правовое значение естественного права, природы вещей, бытия человека и т. д.), для неокантианства — это лишь формаль-но-правовыелсонстлукции в духе трансцендентальной и априорной идеи~права, которая весьма далека от понятия естественного права. "Подлинная философия права, — замечает испанский неокантианец А. Оллеро, — пребывает в вечном поиске формального правового принципа".

Наполнение этих априорных формальных конструкций изменчивым содержанием "культурных ценностей" (определенным смыслом справедливости, свободы, основных прав человека, правового государства и т. д.) осуществляется постижением правового долженствования для соответствующей социально-исторической ситуации. Постигая требования этого трансцендентального правового долженствования применительно к изменяющимся историческим условиям, философия права тем самым, согласно неокантианским представлениям о соотношении идеи права и позитивного права, формулирует для юриспруденции, законодателя и право-применительной сферы (и прежде всего — правосудия) разумные ориентиры и образцы для позитивно-правовых установлений и решений.

В русле идей Канта и кантианцев (Штаммлера и др.) развивает свою философско-правовую концепцию профессор юридического факультета Франкфуртского университета В. Науке. "Философия права, — подчеркивает он, — хочет развить учение о правильном праве, учение о справедливости. Это сложное дело. От успеха этого дела зависит каждый в своей повседневной жизни'". Различая "правильное право" и позитивное право, он под "правильным правом" имеет в виду "разумное право", "справедливое право". "Проблема правильного права, — пишет он, — предмет философии права. Философия права — учение о правильном праве".

В своей трактовке смысла "правильного права" Науке апеллирует к истории философии права и опирается на предшествующие концепции различения права и закона (позитивного права), особенно на метафизическое учение о праве Канта и философско-правовые идеи неокантианцев (само философско-правовое понятие "правильное право" он берет у Штаммлера).

Позитивное право, подчеркивает Науке, следует рассматривать юридико-догматическими средствами и методами, "правильное право" — философско-правовыми. Философско-правовое изучение и обоснование права должно быть научным. Философия права должна опираться на знание истории философии права и действующего позитивного права. Не ограничиваясь лишь общими вопросами права, философско-правовое исследование должно быть ориентировано на рассмотрение актуальных проблем позитивного права.

Между философией права, с одной стороны, теорией права, социологией права и политикой права (правовая политика), с другой, есть конкуренция и идет борьба за сферы влияния. "Во всяком случае, — пишет Науке, — чем сильнее сомнения в возможностях философии права в качестве учения о правильном праве, тем сильнее становятся политика права, социология права и теория права".

Философия права (или метафизика права, как она складывалась исторически), замечает Науке, изначально стремилась к охвату и постижению всех правовых явлений. Новое время (особенно Кант) показало, что метафизика (философия) права может быть удовлетворена при условии, если человеческое достоинство и свобода признаются и гарантируются в качестве абсолютных масштабов справедливости ("справедливого права"). В этом и состоят основные проблемы философии права.

Прежняя философия права, подчеркивает Науке, верно определила проблему, и этого подхода следует придерживаться и сегодня. Смысл такого подхода состоит в следующем. Есть определенная, достаточно узкая сфера, которая выражается понятиями защита жизни, достоинства и свободы человека против насилия и коварства. Здесь должно быть подлинное (действительное) право, четкое отличие права от неправа, здесь должна быть справедливость. "Это, — пишет Науке, — сфера философии права. И такая философия права предполагает пессимистическую социальную антропологию (жизнь, достоинство, свобода находятся под постоянной угрозой со стороны других людей) и доверие к тому, что метафизика права (нападения на жизнь, достоинство, свободу неправомерны) должна быть основана".

Все остальное, находящееся вне этой сферы философии права, можно как "область не необходимых потребностей", согласно Науке, "оставить политике, интересам, власти и ее мягкой современной форме (консенсус)". Правила данной области отношений тоже можно называть "правом", но это будет злоупотреблением, поскольку подобные правила являются "правовыми правилами лишь в нетехническом смысле": "эти правила содержат лишь закрепленную информацию о властных отношениях, но не информацию о справедливом праве".

В целом философско-правовые концепции неокантианцев внесли существенный вклад в развитие правовой мысли XX в. (Нерсесянц В.С. Философия  права. – М., 1997).

                                                                                                                   Четвернин В.А.

Неокантианское   направление

Основополагающим для неокантианских концепции естественного права является принцип данности «истинного» права лишь через субъективное мышление. —пеокантианцы отрицают объективное содержание надпозитивных принципов и норм. Понятие естественяого драва трактуется как формальный принцип, на основе которого выдвигаются содержательные требования, зависящие от меняющихся исторических условий. Подчеркнем, что для неокантианцев естественное право — это не содержание справедливых норм и конкретных решений, а само формальное требование спра-ведливости, требование к законодателю и к судье стремиться к априорному идеалу упорядочения общественных отношений и разрешения социальных конфликтов, требование отыскивать подходящие для конкретных обстоятельств содержательные формулировки должного.

Выдающуюся роль в развитии естественноправовой мысли XX в. сыграла идея «естественного права с меняющимся содержанием», разработанная, в частности, на неокантианской основе Р. Штаммлером. Значение этой идеи заключается прежде всего в снятии естествен-ноправового дуализма нормативных систем, служившего главным  объектом  позитивистской  критики. Р. Штаммлер отрицал попытки обоснования идеального права с неизменным, безусловно действительным содержанием и ставил задачу найти общезначимый формальный метод, с помощью которого меняющийся материал исторически обусловленных правовых установлений можно было бы обрабатывать, упорядочивать и определять наличие в нем «свойства объективно-истинного». По его мнению, то, что может рассматриваться в качестве естественного права, обладает действительностью иного рода, чем законное право: первое как масштаб, второе как принудительная норма. Штаммле-ровское «естественное право с меняющимся содержанием» представляет собой, таким образом, не систему норм, действительных в соответствующей исторической ситуации, а формальное метафизическое начало, олицетворяющее справедливость как критерий оценки и исправления права в законе.    Субъективный идеализм неокантианской трактовки естественного права проявляется прежде всего в методологическом дуализме сущего и должного, посредством которого в основу «истинного» права кладутся априорные категории индивидуального сознания. Отсюда штаммлеровское естественное право — это продукт мышления, априорное порождение разума, обладающее формальными признаками и получающее социальное содержание через наполнение его «культурными ценностями», обусловленными не социальным бытием, а трансцендентальным должным.

Данная трактовка права связана с философскими разработками неокантианства XIX в. Так, представители Марбургской школы неокантианства, к которой принадлежал Р. Штаммлер, сконцентрировав основное внимание на разработке проблем познания, в своих выводах отрывали понятия от отражаемой ими действительности, изображали познание как логическое конструирование предмета познания в мышлении, предмету который не дан, а задан. С этой позиции предмет познания не существует вне науки, вне законов мышления: истинность означает не соответствие понятия действительности, а соответствие предмета познания идеальным схемам мышления. Поэтому штаммлеровское естественное право с меняющимся содержанием предполагает содержательный анализ закона, не связанный якобы реальными ценностями господствующего класса, а ориентированный на «надклассовые» рациональные «культурные ценности». Вопрос о том, что представляют из себя эти «культурные ценности», был разработан представителями Баденской школы («юго-западное немецкое неокантианство») В. Виндельбандом и Г. Рик-кертом. Ценности составляют особое царство, лежащее «по ту сторону» субъекта и объекта. Независимость ценностей от субъекта не означает, что они существуют вне индивидуального сознания, а постулирует их обязательную значимость для всякого субъекта. В многообразии исторических явлений субъективное сознание отбирает «существенные» явления, которые могут быть отнесены к «культурным ценностям». Культура же, к которой сводится вся общественная жизнь, предстает в виде совокупных благ, в которых реализованы общезначимые ценности. Таким образом, с одной стороны, обосновывается субъективизм в отнесении тех или иных явлений реальной действительности к культурным ценностям, а с другой стороны, возможность рассмотрения всей «культуры» буржуазного общества, прежде всего государства и права, как реализованных, вечных ценностей. Поэтому неокантианские естественноправовые концепции — это прежде всего ппологетпзация капиталистического строя и буржуазного права ".

Черты штаммлеровского естественного права прослеживаются в некоторых современных концепциях.  «Истинное» право определяется как должное право,  требуемое с точки зрения разума. Зависимость права от бытия допускается лишь в том смысле, что социальное бытие уже есть реализованное должное. Естественное право считается исключительно формальным, а содер-жательные  формулировки — противоречащими  его  сущности, ибо они будут несправедливыми в иной исторической ситуации: исторически действительные содержательные положения фиксируются лишь при практическом применении формального принципа к реализованному должному в определенных исторических условиях; справедливое содержание права является относительным, «гипотетическим» в предположении, заданной ситуации.

Методологический подход к проблематике сущего как реализованного должного характерен для неокан тианского правового мышления вообще. Отметим, чтс неокантианское противопоставление сущего и должно-го воплощено и в современном неопозитивистском пра-попонпмании: право как должное не может формально рынодиться из сущего. Напротив, считается, что естест-венпопрацонон «натурализм» и обосновании права апеллирует к сущому. Нынешние же сторонники сближения естественноправовой идеологии с позитивизмом на неокантианской основе подчеркивают, что проявления сущего уже содержат в себе, пусть в неочевидной форме, элементы должного, не производного исключительно от сущего, и что следует, не органичиваясь дескриптивными высказываниями о мире и человеке, т. е. о сущем, стремиться к поиску автономной этической аргу-меетации должного ".

По существу, здесь имеется п виду поиск социально-правовых ценностей, обладающих не действительностью в смысле их происхождения из социального бытия, а независимой от бытия априорной значимостью . В соответствии с неокантианством получается, что человек сам формирует действительность, воплощая в ней социальные ориентиры, установленные посредством априорных категорий индивидуального сознания. Человеку приписывается способность поведения, ориентированного на те ценности, которые он априорно признает значимыми в исторической ситуации, при условии, что он обладает достаточной мерой свободы: реализация «культурных ценностей» определяется наличием у человека возможности свободного решения . Эта свобода и составляет основное требование неокантиански истолкованного естественного права, т. е. регулятивной идеи, или «философии естественного права», доказывающей невозможность отношения к человеку лишь как к средству или объекту и требующей соблюдения свободы индивида и государством, и согражданами.

Требование свободы, которое кладется в основу понятия права, воплощающего в себе естественноправо-вую идею, само по себе оставляет это понятие формальным. Современные интерпретаторы неокантианства подчеркивают, что «правовой принцип», постулирующий внешнюю свободу, ограниченную всеобщим законом (в кантовском смысле), не связывает ограничение свободы с заранее установленными содержательными ценностными ориентирами) из «правового принципа» нельзя вывести систему содержательных норм, действительных в любых исторических условиях, и философско-правовое мышление должно ограничиваться положениями формального характера, которые могут быть преобразованы в правовые установления лишь в преломлении через политико-исторические факторы и с учетом меняющейся социальной действительности ". Они полагают также, что неокантианское понятие права не имеет ничего общего с теми правовыми принципами, которых придерживается традиционная метафизика права, ибо «подлинная философия права пребывает в вечном поиске формального ..правового принципа"», постоянно выдвигает конкретные требования к действую-щему правопорядку, определяемые историческими условиями существования человека в обществе ".

Возникает вопрос: не предполагает ли такое понятие .права его социально-историческую обусловленность я не нарушается ли тем самым дуализм бытия и должного? Однако такой вопрос для неокантианцев неприемлем. Для них все содержательные правовые положения считаются производными не от самих исторических условий, а от человеческого разума, создающего в тех или иных условиях трансцендентальные мыслительные конструкции правовых норм, институтов и т. д. «Правовой принцип» как принцип формального должного рассматривается как обоснованный в самом себе и ап-рпорно необходимый с точки зрения трансцендентальной необходимости свободы, а содержательные право-вые положения — как выведенные из формального принципа, опосредованного через мыслительные формы социально-исторического бытия человека.

Последнее определяет сущность неокантианской субъективно-идеалистической ^актовки исторического развития права. В изменяющейся исторической обстановке, утверждают неокантианцы, человеческий разум познает трансцендентальные категории должного, причем процесс познания считается бесконечным, как и постижение истины. История права объявляется исторической реализацией достижений разума в познании трансцендентального должного.  Это должное дается посредством индивидуального сознания, посредством философии как формы мышления, которое конструирует и воплощает в социальной действительности правовые институты, государство, закон, брак, собственность и т. д. Даже развитие юриспруденции, т. е. нау-ки^исследующей действующее право, ставится в зависимость не от реальных правовых явлений, а от новых достижений философии права в постижении трансцендентального правового должного .

В итоге неокантианский дуализм бытия и естествен-ноправового должного приводит к утверждению о приоритете правового мышления, осуществляемого в категориях трансцендентального должного. Все созданное человечеством в политико-правовой сфере в процессе объективного исторического развития общества объявляется результатом вечного стремления разума к недостижимому идеальному должному, наивысшим воплощением которого на сегодняшний день считаются буржуазное государство, частная собственность и основанное на ней буржуазное законодательство, церковь и другие институции буржуазного общества, вся капиталистическая система как «свободный мир», в котором одном возможно «свободное» существование человека. Неокантианство в теории естественного права продолжает служить изощренной апологетизации капитализма, оценивая состояние любой в той или иной мере либеральной правовой системы как момент бесконечного прогресса буржуазного права, прогресса, которому известны и временные отступления вроде «тоталитарных систем». Неокантианские представления об относительной истинности юридических решений, справедливых лишь в конкретном социально-историческом контексте, смыкаются с релятивизмом, хотя неокантианцы утверждают, что «крайне несправедливые решения» однозначно демонстрируют свое несоответствие понятию права, общеправовому принципу.

Неокантианская трактовка характерна и для современных интерпретаций категории природы вещей. Активное использование этой категории неокантианцами, прежде всего известным немецким ученым Г. Радбру-хом, во многом объясняется их стремлением отойти от релятивизма, преобладавшего в неокантианской философии права довоенного периода. Обращение к природе вещей — это своего рода преодоление крайностей правового неокантианства в общих рамках неокантианства . Природа вещей здесь трактуется как юридическая мыслительная форма. Так, согласно Г. Радбруху, ее содержание определяют не сами «вещи» как «материал, формирующий право», а их «природа», или сущность, которая субъективно фиксируется законодателем или судьей. Аналогично тому как содержание формального естественного права наполняется «культурными ценностями», по Г. Радбруху, субъект наполняет содержанием мыслительную форму природы вещей как идеальные типы институтов и правоотношений ".

В том же русле субъективистского формализма разрабатывали категорию природы вещей современные последователи Г. Радбруха ". В этой связи уместно напомнить, что и «вещно-логические структуры», например, согласно Г. Штратенверту, мыслятся как значимые в той мере, в которой субъект, принимающий юридическое решение, признает их ценность, а в неокантианской терминологии — относит их к ценностям.

Аналогично австриец X. Шамбек, пытаясь раскрыть закономерности естественных и социальных процессов, разграничивает законы природы, которые воздействуют на социальные процессы «с неизбежностью», и воздей-ствующее «с позиций должного» право. Поэтому, хотя природа вещей и объясняется X. Шамбеком как объективные закономерности, претендующие на их отражение в праве, все же решающим для него остается разграничение бытия и должного: природа вещей имеет значение для юридических решений лишь в тех пределах, в которых и поскольку законодатель или судья учитывает ее .

Конечно, существует различие между пониманием природы вещей Радбрухом и такими авторами, как Штратенверт, Шамбек и другие. Последние прямо указывают на существование объективных предпосылок права, вытекающих из порядка бытия, но противопоставляют этому порядок до.'ы<ного, фактическую свободу законодателя в выборе содержания права, подчеркивают, что законодатель определяет не только то, в какой мере следует учитывать природу вещей, но и то, что считать в ней значимым, предопределяющим по отношению к праву. В такой позиции субъективизм как бы привносится извне, в то время как субъективизм у Радбруха имманентен его конструкции природы вещей как чисто субъективно-идеалистическому   построению.

Нам представляется, что важным в соотношении названных интерпретаций природы вещей является не их различие, а общее стремление затушевать реальное отражение в праве объективных закономерностей социальной действительности и преувеличить субъективно-волюнтаристский аспект принятия юридических решений. Этой цели служит здесь противопоставление бытия и должного. Между тем даже буржуазные ученые отмечают, что природа вещей как юридическая конструкция имеет смысл лишь с точки зрения признания взаимосвязи бытия и должного, а потому неокантианская трактовка природы вещей непригодна ".

Для западногерманской философии права в наши дни типична субъективистская интерпретация обращения к природе вещей как юридической аргументации с позиции «само собой разумеющегося». По мнению X. Гаррна, ориентация на такое понимание природы вещей имеет особое значение для аргументации в процессе правоприменения, поскольку право в своем нормативном содержании особым образом выражено через позицию «само собой разумеющегося». Ибо само^орми-рование правовых норм в значительной мере представляет собой «реакцию" на разочарование в ожидании поведения с точки зрения само собой разумеющегося». Кроме того, право охватывает в первую очередь те нормы, соблюдение которых считается безусловной предпосылкой сохранения социального порядка, а то, что рассматривается в качестве безусловного, одновременно несет в себе связь с тем, что воспринимается в качестве «само собой разумеющегося». Поэтому содержание правовых норм доступно толкованию посредством «еамо собой разумеющегося восприятия смысла».

Ориентацию на «само собой разумеющееся» в принятии правовых решений X. Гаррн оценивает как генеральную черту юридической аргументации, состоящую в том, что слишком сложные юридические детали и принципиальные вопросы по возможности вначале оставляются открытыми и отыскивается такая основа решения, которая независимо от того, как будут решены вопросы, может считаться «само собой разумеющейся». Более того, предпосылкой всякой юридической  аргументации является стремление к истинности право-вых решений. Притязания же решений на истинность связаны с определенными социальными ожиданиями, которые могут совпадать только в том случае, если они выдвигаются с позиции «само собой разумеющегося», ибо здесь мировоззренческие п идеологические позиции не конкурируют между собой ".

Наиболее важной характеристикой новейших субъективно-идеалистических интерпретаций природы вещей является приписывание этой категории качества «антинормативности». Последнее означает отрицание возможности нормирования общественных отношений посредством выведения из природы вещей генерализированных абстрактных норм. Так, Г. Шпренгер, сторонник позиции «само собой разумеющегося», подчеркивает, что «в трактовках отыскания права на основе природы вещей имеется в виду сущность конкретной индивидуально определенной вещи (der Sache), а не вещей  (der Sachen). От «антинормативности» природы вещей Г.^Щпренгер приходит к противопоставлению закона и частного случая, причем такого рода, что юридическое решение выводится на соntra legem, а основывается на «чем-то, еще не тронутом правом, нормой, законом»". Именно в таких случаях в судебной практике речь идет о «само собой резумеющемся».

Таким образом, в трактовке природы вещей как «само собой разумеющегося» ми сталкиваемся с тем же неокантианским протипопоставлением сущего и должного: право формирует общественные отношения, а не наоборот. Именно в этом смысле Г. Шпренгер говорит о «вещи, не тронутой правом». Природа вещи означает здесь априорную мыслительную конструкцию, «понятие, оставленное нетронутым»", а вовсе не содержание реальных отношений. В связи с определенной «вещью" человек способен вести себя так, как этого требует трансцендентально разумная сущность «вещи». Закон же не может учитывать сущность конкретной «вещи", поэтому, для того чтобы юридическое решение могло претендовать на истинность, необходимо толковать со-держание правовой нормы с позиции «само собой разу-мещегося». (Четвернин В.А. Современные концепции естественногго права. – М., 1988).

 Это исследование было первоначально напечатано в “Философском сборнике”, посвященном Л.М. Лопатину, Москва, 1911

2 Ср. выше очерк “В защиту научно-философского идеализма”, особ. стр. 243 и сл.

3 G. Lenz Das Reeht des Besitzes und seine Crundlagen/ Berlin, 1860, S.-20 и сл.

4 С. Муромцев. Определение и основное разделение права. Москва, 1879, стр. 159.

5 R. Loening. Ueber Wurel und Wesen des Rechts. Jena, 1907.S.22 и сл.

6 С. Муромцев. Право и справедливость. (Сборник Правоведения и Общественных Знаний, 1893, т. II, стор. 10).

7 G. W. Fr. Hegel. Grundlinien der Philosophie des Rechts, 3 Autf. Berlin, 1854. S. 271. (Werke. Bd. VIII, §214). Ср. также стр. 270.

8 Hugo Sinzheimer. Die soziologisehe Methode der Privatrechtswissouschaft. Munehen  1909. S. 9. Г. Зинцгеймер противопоставляет «правопорядок» «правовой деятельности». Но термин правопорядок по своему смыслу гораздо шире того, что Г. Зинцгеймер обозначает им, и соответствует всей совокупности правовых явлений. Поэтому вместо него гораздо правильнее употреблять выражение «правовая система», что и сделано при переводе вышеприведенных мест.

9 Там же, стр. 13. Ср. L. Spiegel. Jurisprudenz und Sozialwisseuschaft. Grunhut’s Zeitschrift. Bd. 36. Wien. 1909. E. Fuchs. Die Gemeinschadlichkeit der Konstruktiven Jurisprudenz. Karlsuhe. 1909. H.U. Kantorowicz. Rechtswissenscliaft und Soziologie. Tubingen. 1911. Напротив, Hans Kelsen, zwischen juristiseher und soziologischer Methode, Tubingen 1911, стоит на старой точке зрения чисто нормативного понимания права.

10 R. Loening. Ueber Wurzel und Wesen des Rects, Jena. 1907, S. 24.

11 Там же, стр. 25. Ср. также G. Lenz. Das Recht des Besitzes und seinne Grundlagen. Berlin, 1860, S. 20-21. Напротив, С.А. Муромцев считает юридические нормы

12 Ср. H. Rickert. Die Grenzen der naturwissenschaftlichen Begriffsbildung. 2 Autl. Tubingen, 1913, S. 75 и сл.

13 См. E.R. Bierling. Zur Kritik der juristischen Grundbegriffe, Th. II. (Gotha, 1883). S. 356 и сл. Его же. Juristisehe Prinzipienlehre, zbd. I, Leipzig, 1893, S. 145 и сл., особенно стр. 151.

14 Критика этих взглядов Л.И. Петражицкого дана в напечатаном выше очерке “Реальность объективного права”.

15 Ср. Л.И. Петражицкий. Теория права и государства в связи с теорией нравственности. Спб. 1907, т. 1, стр. 71 и сл. Изд. 2-оеБ стр. 74 и сл.

16 Чрезвычайно ценные соображения по этому вопросу высказаны в исследовании А.Э. Вормса: Применение обычая к наследованию в личной собственности на надельные земли. “Юридические записки”, Ярославль, 1912. Вып. ХI-XII стр. 112 сл., особ. стр. 134 и сл.

17 “Рациональное и иррациональное в праве” в “Философском сборнике”, посвящённом Л.Ь. Лопатину. Москва. 1911.

18 Цит. соч., стор. 240.

19 См. Kistiakowski, Gesellschaft und Einzelwesen. 1899.

20 Цит. соч. Предисловие и стр. 47-49.

21 “Ueber Wesen der Socsalpsychologie” в “Archiv fur Socialwissenschaft und Socialpolitik”. Bd. 26 (1908), Heft. 2, S. 285.

22 E. Jung, Problem des naturlichen Rechts. 1912, S. 127.

23 Ehrlich, Grundlegung der Rechts. 1913, S. 74

24 Cp. Wundt, Volkerpsychologie, Dd. I (2 Aufl. 1904). S. 13. @So Wening auch die Gemeinschaft enes Volkes ohne die einzelnen Volkgenossen bestehen konnte, so ist sie darum doch nicht eine blosse Addition oder Verstarkung der Eigenschaften und Tatigkeiten, die dem Einzelnen fur sich allein schon zukommen. Vielmehr ist es eben die Verbindung und Wechselwikung der Individuen, welche die Gemeinschaft als solche zu den Anlagen des Einzelnen hinzubringt, und durch sie in deesem neue, dem gemeinsamen Leben spezifisch angehorge, Leistungen weckt”.

25 Wilhelm Bauer, Die offentliche Meinung und ihre geschichtlichen Grundlagen, 1914, S. 39-60.

26 Краткий обзор учений см. у Fr. Kubl, Das Rechtsgefuhl. 1913, S. 18-38.


3 Deutsches Privatrecht. Bd. I (1985), S. 116.

27 

28 Jurist. Encykopadie. 2 Aufl. 1990, §§ 58, 59. В этом смысле и Wundt: “Der Sitte gehort das Gebiet des gemeinsamen Wollens” (Volkerpsychologie, I, S. 32).

29 См. Kubl. Das Rechtsgefunl, S. 65.

30 Problem des naturlichen Rechts. S. 65.

31 Ср. E. Jung, 1. cit., S. 68 и сл.

32 System des Rechts – und Wirtschaftsphiosophie. Bd. III (1906), S. 97-98.

33 La vie du droit et l’impuissance des lois. 1908, h. 312/

34 Grundlegung der Soziologie des Rechts. 1913, S. 163.

35 Problem des naturlichen Rechts. 1912, S. 36.

36 “Прелюдии”, Русск. пер. Франка, стр. 179.

37 В.И. Ленин, Полн. собр. Соч., т. 29, с. 152-153.

38 См. П.В. Копнин, Диалектика как логика и теория познания, М., 1973, с. 143-144.

39 См. Д.М.Чечот, К вопросу о критерии истинности выводов юридической науки (Советское государство и право, 1965, №2, с.34-41).

40 См. «Вопросы общей теории советского права» М., 1960, с. 126-127.

41 См. Материальная истина и судебные доказательства в советском уголовном процессе. М., 1955.

42 См. Е.К. Войшвилло, цит. соч. С.195-200. В философской литературе указывалось на относительность этого закона. Б.М. Кедров на примере естественных наук показал, что развитие знания о предмете может обогатить и объем данного понятия, и его содержание. Вместе с тем он признает, что для каждого данного момента закон обратного соотношения объема понятия и его содержания


действителен. Эту же позицию поддерживает Г.А. Курсанов, подчеркивая вместе с тем значение и практическую ценность рассматриваемого закона.


EMBED PBrush  


 

А также другие работы, которые могут Вас заинтересовать

1405. Программирование пользовательского интерфейса с использованием меню и стандартных диалоговых окон 240.3 KB
  Компоненты главного и контекстного меню. Компоненты стандартных диалоговых окон открытия и сохранения файлов. Компонент стандартного диалогового окна для выбора цвета. Компонент стандартного диалогового окна для выбора шрифта. Компонент стандартного диалогового окна для установки параметров принтера. Компонент стандартного диалогового окна для настройки параметров вывода документа на принтера. Компоненты стандартных диалоговых окон поиска и замены текста.
1406. Комплексные стенды для оценки тягово-скоростных и тормозных свойств автомобиля 53.81 KB
  Тормозные и тягово-скоростные свойства автомобиля оказывают комплексное влияние на безопасность, производительность транспортного процесса, топливную экономичность автомобиля и экологию окружающей среды. Необходимость объективного и качественного контроля этих свойств при эксплуатации автомобиля очевидна.
1407. Польові транзистори 557.5 KB
  Польові транзистори - це транзистори, які керуються полем вхідного сигналу. Струм у навантаженні створюється носіями заряду одного типу. Розрізняють польові канальні транзистори, або транзистори з p-n переходом, та МДН транзистори, або метал-діелектрик-напівпровідник, з ізольованим затвором. Якщо роль діелектрика відіграє двоокис кремнію, тоді мають МОП транзистори.
1408. Операційні підсилювачі (ОП, ОУ) 366.5 KB
  Операційні підсилювачі (ОП, ОУ) - це різновид ППС у інтегральному виконанні. Як правило використовується схема ППС з диференційним входом. ОП має інвертуючі та неінвертуючі входи.
1409. Абай Кунанбаев как основоположник казахской письменной литературы 25 KB
  Кунанбаев (1845, Чингизские горы, ныне Семипалатинской области - 1904, там же), казахский поэт-просветитель, родоначальник новой письменной казахской литературы
1410. Взаимодействие языков и культур в переводческом пространстве: Гештальт-синергетический подход 23.71 MB
  Методологические основы гештальт-синергетического исследования взаимодействия языков и культур. Теоретические основы исследования переводческого пространства. Гипотеза о формировании и динамическом развитии переводческого пространства.
1411. Перспективы поисков неструктурных ловушек углеводородов в отложениях Девона Юга Оренбургской области 21.07 MB
  История развития поисково-разведочных работ. Палеографические особенности формирования девонских отложений. Коллекторские свойства пород юга Оренбургской области. Типы неантиклинальных ловушек в девонских отложениях и условия их формирования Перспективы поисков ловушек неструктурного типа в отложениях девона и связанных с ними залежей углеводородов.
1412. Лекции по квантовой механике 20.18 MB
  Аналогия между оптикой и механикой, уравнение Шредингера, простейшие одномерные задачи, собственные функции собственные значения, унитарные матрицы и преобразования, зависимость наблюдаемых от времени.
1413. Анализ развития потребительского кредита 89.25 KB
  Банковский кредит, требования, которые предъявляются к его оформлению, обладают определенными особенностями, отличными от иных видов кредита. Прежде всего, следует отметить, что кредитные отношения банка с клиентом строятся на принципах срочности, возвратности, платности и обеспеченности кредита и оформляются договором