47607

ВОПРОСЫ СТИЛИСТИКИ

Книга

Иностранные языки, филология и лингвистика

Статьи из городов России Саратов Волгоград СанктПетербург Екатеринбург Польши США представляют разные аспекты антропоцентрических исследований связанных как с общими вопросами лингвистики риторики и стилистики так и с проявлениями антропоцентризма в изучении обиходнобытового публичного общения и художественной речи. например: Дементьев Седов 1998; Жанры речи 1997; 1999; Седов 1998а; 1998б; 1999; Федосюк 1997; Шмелева 1997; и др. Здесь мы выделяем два типа информативной речи две глобальные стратегии построения дискурса:...

Русский

2013-12-01

913 KB

70 чел.

Головной совет «Филология» Министерства образования Российской Федерации

Институт русского языка и литературы при филологическом факультете

Саратовского госуниверситета им. Н.Г. Чернышевского

ВОПРОСЫ СТИЛИСТИКИ

Выпуск 28

Антропоцентрические исследования

Саратов

Издательство Саратовского университета

1999


УДК 808.2-085(082)

ББК 81.2Р-7

       В74

               Вопросы  стилистики:  Межвуз.  сб.  науч.  тр.  –  Саратов:

В 74  Изд-во  Сарат.  ун-та,  1999.  –  Вып. 28:   Антропоцентрические

          исследования.  –  296 с.

ISBN 5-292-02314-0

Данный выпуск продолжает антропоцентрические исследования, начатые в предыдущих выпусках. Статьи из городов России (Саратов, Волгоград, Санкт-Петербург, Екатеринбург), Польши, США представляют разные аспекты антропоцентрических исследований, связанных как с общими вопросами лингвистики, риторики и стилистики, так и с проявлениями антропоцентризма в изучении обиходно-бытового, публичного общения и художественной речи. В некоторых статьях представлен анализ восприятия фактов языка школьниками.

Для специалистов-лингвистов, преподавателей русского языка в вузах и школах, студентов-филологов.

Редакционная коллегия:

проф. О.Б. Сиротинина (ответственный  редактор), проф. В.Е. Гольдин,

доц. В.В. Дементьев, доц. К.Ф. Седов (ответственный секретарь).

Научное издание

ВОПРОСЫ СТИЛИСТИКИ

Межвузовский сборник научных трудов

Выпуск 28

АНТРОПОЦЕНТРИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ

Отв. за выпуск В.В. Дементьев

Технический редактор Л.В. Агальцова

Изд. лиц. ЛР №020305 от 19.02.97.        Подписано к печати 1.08.99.

Формат 60841/16.                Бумага офсетная.              Гарнитура Таймс.

Печать офсетная.                   Усл. печ. л. 17,2(18,5).                    Уч.-изд.л. 17,1

                   Тираж 500              Заказ 77

Издательство Саратовского университета. 410026, Саратов, Университетская, 59

Отпечатано на ризографе 0А0 “Мелон”. 410080, Саратов, Блинова, 7.

УДК 808.2-085(082)

ББК 81.2Р-7

Работа издана в авторской редакции

ISBN 5-292-02314-0                                                                  Саратовский государственный

                                                                                                            университет, 1999.


ОБЩИЕ ВОПРОСЫ

К.Ф. Седов

Портреты языковых личностей

в аспекте их становления

(принципы классификации

и условия формирования)

Одна из наиболее насущных задач, которые стоят перед современной антропоцентрической лингвистикой, — создание типологии языковых личностей, способной отражать индивидуальные особенности речевого поведения носителей языка. К настоящему времени в отечественной науке уже разработан достаточно большой набор критериев по дифференциации коммуникативной компетенции людей. Однако нужно признать, что основные открытия в этой области языковедения еще впереди. Статья, предлагаемая на суд читателя, намечает новый ракурс поставленной проблемы: автора интересовали не только (и не столько) принципы описания идиостиля конкретного homo loquens (человека говорящего), но и (главным образом) подходы к изучению формирования речевого портрета человека, процесса становления уникального облика языковой личности.

Для достижения поставленной цели было предпринято исследование, которое включало в себя три этапа: 1) на основе существующих в науке и разработанных автором параметров изобразить портреты двух языковых личностей; 2) попытаться выяснить причины формирования типов речевого поведения путем создания проекции отличительных черт идиостилей на речевую биографию каждого из объектов изображения; 3) сравнить выявленные особенности с целью определения в самом общем виде универсальных тенденций становления коммуникативной компетенции. Подобный подход представляется нам правомерным и продуктивным: он позволяет показать влияние индивидуального социально-психологического опыта языковой личности на своеобразие ее языковой личности.

Речевые портреты, представленные в статье, не претендуют на исчерпывающую полноту; они выглядят контурными набросками, которые несут в себе наиболее показательные особенности дискурсивного мышления носителей языка. Описания были сделаны на основе довольно длительного (около года) наблюдения за речевым поведением изображаемых личностей и опыта многолетнего знакомства с ними автора, позволяющего с достаточной долей объективности создавать проекцию черт языковой личности на факты речевой биографии. Оба “объекта” изображения (обозначим их буквами X; Y), характеризуются некоторыми общими признаками: это, во-первых, индивиды женского пола, во-вторых, по своему образованию — выпускники филологического факультета вуза, и, наконец, в-третьих, по роду своей деятельности имеют отношение к преподаванию в системе образования. Наличие общих черт дает, на наш взгляд, возможность выявления отличий, обусловленных факторами социопсихолингвистического характера.

Прежде чем мы приступим к рассмотрению речевых портретов, наметим систему критериев, на основе которых эти портреты создавались.

 Социально-психологические параметры. К числу психологических характеристик человека, способных в той или иной степени влиять на его речевое поведение, следует, во-первых, отнести свойства личности, отражающие особенности ее физиологической организации (темперамент и своеобразие функциональной асимметрии головного мозга). Кроме этого, при описании речевого портрета необходимо учитывать то, что А.Б. Добрович относит к коммуникативным чертам характера индивида [см.: Добрович 1987; Литвак 1997]. В этой связи в психологии общения выделяют три оппозиции: доминантность (активность, инициативность, напористость) / недоминантность (уступчивость, неинициативность), мобильность (пластичность, умение быстро переключаться с темы на тему, менять стратегии и тактики общения) / ригидность (неспособность гибко приспосабливаться к условиям коммуникации), экстраверсия (устремленность вовне, установка на общение ради общения) / интроверсия (установка на внутреннюю коммуникацию) [см.: Юнг 1995].

Языковая личность и тип речевой культуры. Одна из наиболее удачных лингвистических попыток дифференциации языковых личностей по способу реализации дискурсивной деятельности — разделение носителей языка по типам внутринациональных речевых культур. Применительно к русской культуре ученые выделяют типы речевого поведения, ориентированные на использование литературного языка (элитарный, среднелитературный, литературно-разговорный, фамильярно-разговорный), и типы, находящиеся за его пределами (народно-речевой, просторечный и арготический) [подробнее см.: Гольдин, Сиротинина 1993; Сиротинина 1995; Толстой 1995]. Соответственно, языковые личности классифицируются по принадлежности к тому или иному типу общения.

 Языковая личность и профессия. Тип речевой культуры языковой личности отчасти зависит от ее профессии [см.: Сиротинина 1998; и др.]. Род занятий влияет на речь человека по-разному. Особенно заметен профессиональный отпечаток на дискурсах языковых личностей, имеющих дело по характеру своей профессии с различного рода речевой деятельностью (политика, педагога, юриста и т.п.).

Языковая личность и речевые жанры. Наиболее ярко речевой портрет человека раскрывается в пространстве повседневного общения, для которого более всего значимо разделение на многообразные речевые жанры — устойчивые формы вербального сопровождения типических ситуаций социально значимого взаимодействия людей. Исследование речевых жанров в антропоцентрическом языковедении вылилось в создание особой научной отрасли — жанроведения [см., например: Дементьев, Седов 1998; Жанры речи 1997; 1999; Седов 1998а; 1998б; 1999; Федосюк 1997; Шмелева 1997; и др.].

Изучение жанрового наполнения сознания человека, на наш взгляд, дает надежные критерии для создания типологии языковых личностей. Главным основанием такой классификации может стать степень владения / невладения носителем языка нормами жанрового поведения. Если представить себе все жанровое пространство бытового общения на временном срезе в виде панно, состоящего из загорающихся лампочек, то проекция индивидуальных сознаний языковых личностей на это панно каждый раз будет давать разный световой набор. Причем каждая языковая личность будет высвечиваться уникальным сочетанием огней, ибо жанровое сознание каждого человека неповторимо.

Вариативность речевого поведения языковой личности внутри жанрового сценария предопределяется стратегиями и тактиками внутрижанрового речевого поведения, выбор которых неслучаен: тяготение к тем или иным способам оформления социального взаимодействия может также выступать критерием для типологии языковых личностей. Под термином внутрижанровая стратегия мы понимаем общий принцип построения речевого произведения, которым руководствуется говорящий на протяжении всей жанровой интеракции.

Общее пространство повседневной коммуникации подразделяется на речевую фатику и информатику. Соответственно можно говорить о фатических и информативных стратегиях [подробнее см.: Дементьев, Седов 1998].

Языковая личность в информативном общении. В рамках информативного общения стратегии связаны с прагма— и психолингвистическими особенностями дискурсивного мышления языковой личности, т.е. с тем, каким образом говорящий моделирует действительность в своем речевом произведении, насколько он овладел различными способами планирования, перекодирования, компрессии информации в ходе ее представления в тексте. Здесь мы выделяем два типа информативной речи, две глобальные стратегии построения дискурса: репрезентативный (изобразительный) и нарративный (аналитический) [подробнее см.: Седов 1998а: 22-24].

Репрезентативная стратегия речевого поведения опирается на воссоздание (моделирование) языковыми средствами фактов и явлений реальной действительности. Она, в свою очередь, подразделяется на репрезентативно-иконический и репрезентативно-символический подтипы. Репрезентативно-иконическая стратегия предполагает изображение событий путем их показа, для чего обычно широко используются иконические коммуникативные элементы: невербальные компоненты общения, звукоизобразительные элементы, дейксисы и т.п. Коммуникативная ситуация здесь строится таким образом, будто говорящий (автор) и слушатель (адресат) одновременно созерцают моделируемую в речевом произведении действительность. Репрезентативно-символическая стратегия ориентирована на моделирование действительности сугубо языковыми средствами, с опорой главным образом на произвольные знаки разных языковых уровней. Здесь уже нет погруженности в ситуацию общения; дискурс строится на основе контекстной организации речевого целого; предложения связаны не с изображаемой ситуацией, а с предшествующим текстом.

Нарративная стратегия речевого поведения представляет собой способ передачи информации, в котором одновременно с моделированием действительности присутствует рефлексия в отношении изображаемых фактов, событий и т.п. Она также подразделяется на два подтипа: объектно-аналитическую и субъектно-аналитическую. Объектно-аналитическая стратегия предполагает не только изображение каких-то элементов реальной действительности, но и их представление через призму таксономической обработки. Субъектно-аналитическая стратегия разворачивания дискурса представляет не столько модель действительности, сколько субъективно-авторский комментарий к изображаемым событиям и фактам.

Соотношение в речевом поведении языковых личностей разных стратегий информативного общения может рассматриваться в качестве критерия их дифференциации.

 Языковая личность в речевой фатике. Особенности речевого поведения в фатических жанрах ярче всего проявляются в экстремальных, экзистенциональных ситуациях общения. К их числу относятся коммуникативные конфликты, которые составляют основу жанра ссоры.

Анализ языковых форм, употребляемых людьми в состоянии конфликта позволил нам свести их к трем типам речевых стратегий: инвективному, куртуазному и рационально-эвристическому. Инвективная стратегия конфликтного поведения демонстрирует пониженную семиотичность: коммуникативные проявления здесь выступают отражением эмоционально-биологических реакций. Куртуазная стратегия, наоборот, отличается повышенной степенью семиотичности речевого поведения, которая обусловлена тяготением говорящего к этикетным формам социального взаимодействия. Рационально-эвристическая стратегия речевого поведения в ситуации конфликта опирается на рассудочность, здравомыслие. Негативные эмоции в этом случае выражаются косвенным, непрямым способом [подробнее см.: Горелов, Седов 1998].

Каждый из представленных типов несет в себе свой способ катартической разрядки, снятия напряжения. В первой разновидности такая разрядка реализуется при помощи прямой вербальной агрессии. Во второй преобладает эмоция обиды. В третьей — мы, как правило, имеем дело со смеховым катарсисом, представленным в виде иронии.

По характеру поведения в конфликте языковые личности могут подразделяться на инвективные, рационально-эвристические и куртуазные.  

 Языковая личность по доминирующей установке на собеседника. Кроме стратегических предпочтений во внутрижанровом речевом поведении, в качестве критерия для дифференциации языковых личностей выступает и тяготение к тем или иным тактикам. Под внутрижанровыми тактиками мы понимаем сюжетные повороты во внутрижанровой интеракции, позволяющие говорящему менять ход общения на уровне темы. Тактика объединяет в себе конкретную тему и общий принцип ее воплощения (мотив) в рамках речевого взаимодействия. В этом случает мы предлагаем особую типологию языковых личностей, основанную на доминирующей установке на собеседника (т.е. коммуникативной координации речевого поведения).

Анализ конкретного языкового материала позволил с опорой на обозначенный критерий выделить три типа языковых личностей: конфликтный; центрированный; кооперативный. Каждая из намеченных разновидностей представлена двумя подтипами [подробнее см.: Седов 1999].

Конфликтный тип демонстрирует установку на себя и одновременно против партнера по коммуникации. Он представлен двумя подтипами: конфликтно-агрессивный и конфликтно-манипуляторский. Конфликтно-агрессивный подтип (конфликтный агрессор) демонстрирует в отношении коммуникативного партнера открытую враждебность, которая вызвана стремлением видеть в его поведении враждебную или конкурирующую интенцию. В повседневном общении такая языковая личность проявляет себя прежде всего в выборе тактик: инвектива, колкость, упрек, обвинение, поучение и т.п. Конфликтно-манипуляторский подтип (конфликтный манипулятор) в собеседнике видит прежде всего объект манипуляции. Доминирующая тактика в речевом поведении подобной языковой личности — навязывание своего мнения, основанная на преувеличении авторитетности своего жизненного опыта (Я считаю...). Коммуникант такого типа не испытывает уважение к адресату, считая его по интеллектуальным и этическим качествам существом менее развитым. В ходе общения манипулятор проявляется и в манере, задав вопрос, не дослушать ответ на него или же самому дать ответ, в бесцеремонной смене темы путем перебива собеседника, в поучениях, советах и т.п.

Центрированный тип характеризуется установкой на себя при игнорировании партнера коммуникации. Наши наблюдения позволяют нам выделить две разновидности этого типа: активно-центрированный и пассивно-центрированный. Активно-центрированный подтип (активный эгоцентрик) иногда по своим речевых проявлениям напоминает личность конфликтную: тоже может перебивать собеседника, произвольно менять тему разговора и т.д. Однако здесь необходимо констатировать разницу в иллокутивных силах: если конфликтный манипулятор не уважает коммуникативного партнера, желая навязать ему свою точку зрения, то активный эгоцентрик просто не способен встать на точку зрения другого участника общения. Пассивно-центрированный подтип (пассивный эгоцентрик) обычно в бытовом общении выглядит безобидным рассеянным “ежиком в тумане”. Обычно речевое поведения такой языковой личности содержит несоответствие выбранных говорящим тактик ситуации общения и интенции собеседника; как правило, это свидетельствует о низком прагматическом потенциале говорящего, неумении переключиться на точку зрения слушателя. Указанные особенности дискурсивной деятельности отражаются и в упоминании имен, неизвестных собеседнику, как известных; в принципиально банальных реакциях на информацию, касающуюся коммуникативного партнера; в неадекватных реакциях (репликах невпопад); в переведении разговора на темы, которые касаются только говорящего, и полном отсутствии интереса к темам, интересующим собеседника и т.п.

Кооперативный тип в качестве доминирующей установки демонстрирует одновременно установку на себя и на партнера коммуникации. Здесь мы тоже выделяем подтипы: кооперативно-комформный и кооперативно-актуализаторский. Кооперативно-комформный подтип (кооперативный конформист) демонстрирует согласие с точкой зрения собеседника, даже если он не вполне ее разделяет. Это находит выражение в подчеркнутом интересе к собеседнику, в использовании тактик (субжанров) вопроса, поддакивания, проявлении сочувствия, утешения, комплимента и т.д. В реальном общении обычно это выглядит как имитация (в той или иной степени убедительности) настроенности на собеседника. Кооперативно-актуализаторский подтип (кооперативный актуализатор) в своем речевом взаимодействии руководствуется основным принципом, который можно определить как стремление поставить себя на точку зрения собеседника, взглянуть на изображаемую в речи ситуацию его глазами. При том, что затрагиваемые в общении темы интересуют и самого говорящего, он на протяжении всей интеракции настроен на коммуникативного партнера. Как правило, такая языковая личность стремится возбудить в себе и продемонстрировать собеседнику неформальный интерес к его мыслям, переживаниям, фактам жизни и т.п.

Статусно-ролевая дифференциация дискурсивного поведения. С понятием речевого жанра тесно связаны такие категории социальной лингвистики, как роль и статус [подробнее см.: Крысин 1989; Карасик 1993; Горелов, Седов 1998]. Социальная роль — это нормативный, одобренный обществом образ поведения, ожидаемый от каждого, занимающего данную позицию. Социальная позиция, или статус, — формально установленное или молчаливо признаваемое место индивида в иерархии социальной группы. Понятия роль и статус взаимосвязаны.

Для создания портрета языковой личности продуктивным представляется нам методика трансакционного анализа, разработанная американским психологом Э. Берном [1997]. Ученый предложил свою модель статусно-ролевого взаимодействия людей. “Каждый человек, — утверждает исследователь, — располагает определенным, чаще всего ограниченным репертуаром состояний своего Я, которые суть не роли, а психологическая реальность. Репертуар этих состояний мы попытались разбить на следующие категории: 1) состояния Я, сходные с образами родителей; 2) состояния Я, автономно направленные на объективную оценку реальности; 3) состояния Я, все еще действующие с момента их фиксации в раннем детстве и представляющие архаические пережитки” [Берн 1997: 15]. Это, условно говоря, Родитель (Р), Взрослый (В), Дитя (Д). В каждый момент своей жизни индивид испытывает одно из этих Я-состояний.

По Берну, процесс речевого взаимодействия можно разложить на элементарные обмены “посылами”, в каждом из которых есть коммуникативный стимул и коммуникативная реакция (в виде слов, умолчаний, взглядов, отворачиваний друг от друга и т. п.). Такую минимальную единицу общения ученый назвал трансакцией. Сам процесс общения, с его точки зрения, можно рассматривать как серию трансакций. Цель трансакционного анализа состоит в том, чтобы выяснить, какое Я-состояние послало коммуникативный стимул и какое Я-состояние дало коммуникативную реакцию. Разложение общения на составляющие позволяет понять характер и направление развития социальной интеракции, выявить природу коммуникативных конфликтов, создать типологию типичных сценариев продуктивного и непродуктивного взаимодействия партнеров в рамках языковой коммуникации и т.д. Такой анализ дает возможность определить направление и характер развития коммуникативной интеракции, выявить онтогенетические корни тех или иных черт речевого поведения языковой личности и т.д.

Социогенез и структура языковой личности. Трансакционный анализ позволяет выявить общие тенденции в формировании коммуникативных навыков в рамках семейного общения. В этой связи психологи говорят о наличии типичных сценариев развития личности, которые отражают характер отношения к ребенку родителей. Все эти сценарии располагаются между двумя противоположными полюсами, намечающими крайности в неправильном воспитании: гипоопека (недостаток внимания со стороны родителей) / гиперопека (излишнее давление, диктат взрослых на ребенка). На одном полюсе располагаются сценарии — “Кумир семьи”, “Мамино сокровище”, “Болезненный ребенок” и т.п. Это тип ролевых отношений, в которых ребенок заласкивается, возводится на пьедестал; каждое его желание выполняется неукоснительно; его таланты преувеличиваются и т.п. М.Е. Литвак [1997] назвал подобный стиль — стилем избавителя. Ему противоположен стиль преследователя, к которому относятся сценарии “Ежовые рукавицы”, “Ужасный ребенок”, “Путающийся под ногами”, “Козел отпущения” и т.п. Здесь, напротив, ребенок воспринимается родителями как что-то ненужное, как наказание, причина постоянного дискомфорта и неудобств. В промежутке между намеченными крайностями находится смешанный тип сценария (“Оранжерейный ребенок”, “Повышенная моральная ответственность” и т.д.), где любовь и опека сочетаются с требовательностью и контролем.

Развивая положения концепции Э. Берна и его продолжателя — отечественного психотерапевта М.Е. Литвака, мы предлагаем пять параметров структуры личности, соотношение которых отражает особенности социогенеза: “Я” (отношение с самому себе); “МЫ” (отношение к родственникам); “ТЫ” (отношение к друзьям); “ОНИ” (отношение к людям вообще); “ТРУД” (отношение к социально полезной деятельности). В каждой из намеченных позиций у личности могут быть положительные или отрицательные показатели (“+” / “–”). Именно они в значительной степени определяют жизненный сценарий, жизненные установки, позиции, проявляющиеся в поведении (в том числе — речевом). Их соотношение у взрослой языковой личности способно предопределять наличие тех или иных черт речевого портрета.

Лингвокреативность как черта языковой личности. К характеристикам человека говорящего, которые можно считать критерием для разграничения дискурсивного мышления, следует отнести и лингвокреативность, т.е. способность языковой личности к речетворчеству. Подобное явление находит выражение в так называемой языковой игре [см.: Гридина 1996; Русская разговорная речь... 1983; Норман 1987, 1994; Горелов, Седов 1998; и др.]. Языковая игра — феномен речевого общения, содержанием которого выступает установка на форму речи, стремление добиться в высказывании эффектов, сходных с эффектами художественной словесности.

Перейдем к описанию идиостилей личностей, избранных нами в качестве объектов. Изобразим портрет первой языковой личности — X. К числу важных социальных параметров, которые могут понадобиться нам для мотивации тех или иных особенностей ее речевого поведения, добавим возраст — 46 лет, и семейное положение — замужем (имеет двоих детей разного пола).

Прежде всего остановимся на некоторых социально-психологических характеристиках личности, влияющих на ее дискурсивное мышление. X — по своему темпераменту ярко выраженный сангвиник (или, по И.П. Павлову, — человек, обладающий сильным типом нервной системы, уравновешенным и подвижным) и столь же очевидный экстраверт (по классификации К.-Г. Юнга). Сюда следует добавить еще некоторые коммуникативные показатели характера, которые проявляются в повседневной коммуникации, как-то: доминантность (Х чаще выступает в качестве коммуникативного лидера) и мобильность, пластичность в овладении новыми ситуациями и сферами общения. Анализ особенностей речевого поведения Х позволяет предположить преобладание в ее вербальном мышлении левого полушария головного мозга.

По особенностям речевой культуры Х можно отнести к среднелитературному типу с некоторым разговорно-фамильярным субстратом. В целом Х владеет основными ортологическими нормами русского литературного языка и даже выступает их ревнителем. Однако некоторые нечастотные нормы словоупотребления ею нарушаются ((Дочери) — Долго я буду ждать/ когда ты оденешь куртку //; — Зашла я в ваш магазин Торты //; — Факультет наш пока не очень/ обеспеч(ние слабенькое //...)

 К активным средствам литературного языка в речевом поведении Х относятся разговорная речь плюс устная и письменная формы речи научной (научного стиля). Использование разных речевых форм довольно четко дифференцируется в соответствии со сферами общения: научный стиль — на лекциях и в письменных текстах (научных статьях); РР — в непубличном повседневном общении. В качестве черты речевого портрета Х можно отметить отражение профессиональных речевых навыков в бытовом общении: в дискурсе сугубо неофициальном появляются элементы устной публичной речи (развернутые синтаксические формы) (Так // Маша/ встала/ и быстренько убрала в своей комнате //; Я считаю/ что в данном случае В.И. была не права // Ей никто не давал права/ передавать информацию/ которая ее не касается). Еще одна особенность: в некоторых ситуациях бытового общения в речи Х проявляются элементы делового стиля, сильно отдающие канцеляритом и даже — новоязом. Обычно это происходит в том случае, когда разговор затрагивает научные или профессиональные темы (Я возьму эту методику/ на вооружение в своей работе //; В этом случае // я встаю на позиции традиционной школы //; Мы как-нибудь решим этот вопрос/ и без твоей помощи // и т.д.).

Показательной особенностью речевого поведения Х можно считать тяготение к просторечию, элементы которого она использует в самых разных сферах общения. При этом можно отметить как бы два типа включения просторечной лексики в дискурс: во-первых, осознанное использование просторечных слов для усиления экспрессивного эффекта воздействия. Как правило, это просторечные экспрессивы с негативным значение (гад, подлец, стерва, сволочь, скотина и т.д.: Ох Аленка/ ну ты и стерва! //; Ну ты совсем обалдел // Ты бы еще в передний угол/ штормовку свою задрипанную/ выпер! //; Пусть обратятся еще // Я их пошлю подальше // Было бы из-за чего корячиться!); во-вторых, употребление просторечных элементов для создания эффекта языковой игры (А что эт за мамзель была? // Неужто евойная супружница //; (В театре) Эт что за мужик? // Хорошо поет // Дай-ка [бинокль] посмотрю морду лица //; Эт ты чай-поди по заграницам // А нам/ простым людям... // и т.п.). В последнем случае мы имеем дело с языковой игрой на ролевом уровне: X как бы играет роль “простецкой женщины”. В некоторых случаях в игровой функции используется принцип “народной этимологии”, представляющий собой имитацию неправильной интерпретации не очень грамотными людьми заимствованных слов (Не/ ты для телевидения не годишься // Ты не фотогигиеничный //; Ведь что ей/ в сучности надо? // Тоже/ что и в кобельности //; У них еще ни одной защиты не было // В ВАКе их работы через мелкоскоп смотреть будут // и т.п.).

Особого упоминания заслуживает отношение Х к табуированным речевым формам. Нужно сказать, что в ситуациях бытового конфликтного общения (о чем у нас еще пойдет речь) Х наряду с просторечными экспрессивами охотно и обильно использует матерные слова. Сквернословие присутствует, как правило, в ее общении с родственниками и друзьями для усиления эмоциональной экспрессивность речи, которая также должна считаться характеристикой языкового облика Х. Однако даже в рамках общения неконфликтного и даже с не очень знакомыми людьми она частенько допускает бранную лексику, относящуюся к периферии этого семантического поля. Использование мата также направлено на поддержание ролевого образа “простецкой женщины”. В ответ на замечания собеседников о грубости речевого поведения Х она любит отвечать фразой: Я женщина простая/ люблю резать правду-матку //.

[Пресуппозиция: разговор с малознакомой ровесницей принадлежащей к одному с Х социальному кругу. Ситуация полуофициальная: общение протекает в стенах пединститута. Тема разговора: зарплата и ее задержка]:

 А. — Не знаю/ выплатят нам все долги/ или нет? // 

 Х. — Что они/ ети иху мать/ обалдели там что ли все! // 

Парадоксальной на первый взгляд чертой языковой личности Х выступает соседство в ее повседневном речевом поведении элементов сниженно-просторечной речевой стихии с явными книжнизмами (причастными и деепричастными оборотами, конструкциями с двумя существительными в родительном падеже, краткими прилагательными и т.д.) (Я говорю о лаборатории/ руководимой Г.И. //; А зайдя в зал/ большой такой/ смотрю/ кофточка/ отдельно от других повешена/ такая/ вроде бы страмная // Присмотрелась // Ба/ да это же импортная вещь //; и т.п.) Указанные особенности речевого поведения Х проявляют себя и в том случае, когда в рамках одного дискурса присутствуют просторечные элементы и научный стиль ((Дочери) Ах ты/ курва/ опять новые кроссовки напялила // (повернувшись к собеседнику-ровеснику) Ну что тут поделаешь/ преодолеваем недостатки переходного возраста //...)

Характерной особенностью речевого поведения Х можно считать ее отношение к заимствованной лексике. Здесь мы наблюдаем распространенное неверное представление об иностранной (обычно терминологической) лексике, как о показателе высокой культуры (Мы достигли/ достаточно высокого культурного уровня/ чтобы использовать в разговоре иностранные слова). Следствием такого представления становится употребление иностранных слов в бытовом общении (иногда — в искаженном виде) (Вкусный салат // Ты не скажешь/ какие тут индигренты [имеется в виду — ингредиенты] присутствуют? //; У них на кафедре такая тенденция появилась/ как что/ так пьянка //; и т.п.)

Кстати сказать, свой уровень владения языком Х считает достаточно высоким. При этом она практически никогда не сомневается в правильности используемых ею речевых форм в смысле их соответствия нормам литературным и не обращается к справочной литературе, ограничиваясь собственным языковым чутьем.

В информативном повседневном общении Х демонстрирует довольно высокий уровень прагматизированности дискурса. Иными словами, ее рассказ обычно ориентирован на уровень знаний собеседника о предмете речи. В моделировании действительности Х чаще всего использует репрезентативно-символические стратегии. При этом в построении информативного дискурса она часто допускает немотивированные ответвления от первоначально намеченной темы.

—У нас с компьютером то же самое было // Вдруг перестал записывать/ или нет/ сохранять то/ что исправлено // Я у Сашки спросила // Парень такой/ у вас в институте работает // Я ему много помогала // Он диссертацию у вас защищал // В Саратове // Интересная тема такая у него (...[далее — пространное изложение содержания диссертации]) // Ну/ так про че я? // А/ так вот он говорит/ Это у вас/ наверное макровирус // Я проверила/ точно/ полно вирусов //...

Однако несмотря на то, что устный информативный дискурс Х строится с учетом знаний слушателя, речь Х чрезвычайно субъективна: излагаемые факты подаются через призму субъективной оценочности. Особенно хорошо иллюстрируют отмеченную особенность способы передачи чужого высказывания, которое обычно изображается при помощи прямой речи. Оценка присутствует в авторском обрамлении чужого слова.

Заходит так/ и представляешь/ елейным таким голоском/ Эт вы что/ обои наклеили? // Я ей/ Ну как у нас теперь? // Она/ Ты знаешь/ Х/ хуже не стало // Не/ ты представь/ какая стерва // Гадость/ и таким елейным голоском // Все настроение испортила //...

Характеризуя Х по степени координации речевого поведения, можно говорить о довольно отчетливо выраженной в ее повседневном общении конфликтности, которая проявляется и в форме агрессии и в стремлении к манипуляторству. В ходе общения она, как правило, навязывает тему разговора; в том же случае, когда в качестве коммуникативного лидера выступает ее собеседник, Х может прервать его и постараться перевести разговор на интересующую ее тему. Конфликтность Х проявляется и в специфической для нее особенности бытовой коммуникации: задать вопрос и либо, не дожидаясь ответа, самой на него ответить, либо, не дослушав ответ, перевести разговор на другую тему. Еще одна черта портрета языковой личности Х, которая может быть квалифицирована как конфликтная — навязывание собственного мнения, собственного жизненного опыта, стремление подчеркнуть собственную значимость. Это ярче всего проявляется в наиболее частотной в повседневной речи Х формуле: “Я считаю!; Ты должен... и т.п. (—Я считаю/ она делает дурь // Зачем ей было разводиться! //; — Я считаю/ в его возрасте/ каждый мужчина должен жениться //; (Дочери) — Так/ в этой тряпке ты не пойдешь // Ты сейчас же оденешь свитер! //; и т.п.).

Конфликтность Х проявляется и в жанровых предпочтениях бытового общения, о чем мы еще будет вести речь чуть ниже. Однако уже здесь можно отметить тяготение Х к “конфликтным” речевым жанрам (ссоре, выяснению отношений и т.п.) и субжанрам, выступающим в ее дискурсе в качестве тактик (колкости, инвективы, упрека, обвинения и т.д.) Участвуя в общении, Х часто склонна воспринимать своих коммуникативных партнеров как конфликтных. Это проявляется в установке, присутствующей у Х при восприятии чужой речи: она готова интерпретировать иллокуцию собеседника как негативную (Она мне гадость сказала), даже, если такой интенции у говорящего не было. В связи с этим характерно, что колкости, которые с удовольствием говорит Х, она иногда специально продумывает в качестве “домашних заготовок”.

([Пресуппозиция: В одном из предыдущих разговорах с родственником (А) Х восприняла шутки над своим племянником (И), страдающим задержкой психического развития, как колкость]

 А. — Ну/ а как дела у И.? // Он учится? // В школу ходит? // 

Х. — Ох А. // Кто бы говорил? // У самого сын двоечник/ едва с программой справляется // Не тебе чужих детей критиковать // На своего бы лучше посмотрел //...)

В стрессовых ситуациях Х охотно идет на провоцирование коммуникативного конфликта, который может перерасти в ссору, где Х демонстрирует прямую вербальную агрессию ((Входя в комнату, где дети смотрят телевизор) — Что вы тут за дебилизм смотрите! // Целыми днями торчите у ящика/ как придурки! //; (Мужу) — Ты идиот! // Ты мне очертенел! // Мне надоели твои постоянные подколы! //; и т.п.) 

По характеру поведения в коммуникативном конфликте Х с отчетливостью можно отнести к инвективному типу языковой личности. Эта особенность наиболее отчетливо проявляет себя в жанрах нижнего слоя общего континуума бытового общения: в семейном, дружеском гипержанрах, в жанрах ссоры, болтовни и т.д. Здесь особенностью речевого поведения Х становится пониженная семиотичность, прямолинейность в оценках, которая иногда облекается в нарочито грубую форму. В частности, это проявляется в “Ты-общении” в рамках полуофициальной профессиональной коммуникации (например, разговор с коллегой по кафедре) ((На кафедре, ожидая когда коллега оденется) — Ну/ ты/ (имя и отчество)/ оденешься сегодня // Хватит возиться/ пошли домой //...).

Рассматривая жанровый спектр дискурсивного поведения Х, прежде всего можно отметить достаточно хорошее владение нормами нижнего яруса жанрового пространства (нериторическими жанрами). Х общительна, легко входит в контакт с незнакомыми собеседниками; способна поддерживать и развивать коммуникативное взаимодействие в рамках непубличного неофициального общения — как информативного (рассказ, просьба, вопрос), так и фатического (дружеский и семейный гипержанры). Здесь, кроме уже отмеченного тяготения к конфликтным жанрам, следует указать на хорошее владение жанром болтовни в ущерб другому фатическому жанру — разговору по душам.

В отношении речевых жанров верхнего уровня — риторических, нужно констатировать следующую закономерность. Х довольно хорошо владеет жанрами информативно-деловой сферы; ее речевое поведение хорошо дифференцировано в соответствии с разнообразием ситуаций официального и полуофициального общения. Она знает этикетные формы, умеет обратиться к коммуникативному партнеру в официально-деловой ситуации (например, в ситуациях профессионального официального общения (на ученом совете, заседании кафедры, лекции, экзамене и т.п.), в разного рода официально-бюрократических ситуациях (в бухгалтерии, отделе кадров и т.п.). Однако в речевом репертуаре Х либо полностью отсутствуют, либо очень страдают риторические жанры фатического общения. Она, к примеру, совершенно не владеет нормами светского общения: оказываясь в ситуациях публичного неофициального (или полуофициального) жанрового взаимодействия, Х частенько нарушает статусно-ролевые и прагмалингвистические стереотипы дискурсивного поведения, что нередко приводит ее к коммуникативным недоразумениям, неудачам и даже — конфликтам. Не владеет она и такими конкретными риторическими фатическими жанрами, как тост, флирт, анекдот. Коммуникативная самоуверенность приводит Х к тому, что она пытается выступать лидером общения в жанрах, о которых имеет слабое представление: так, например, она часто пытается рассказывать анекдоты, однако, как правило, ее рассказ успеха не имеет.

Рассматривая черты языкового портрета Х через призму ее речевого становления, мы прежде всего легко можем мотивировать наличие в ее речевом поведении просторечной стихии. Детство Х проходило на окраине маленького городка в среде железнодорожных рабочих. Эта по преимуществу просторечная среда предопределила ее первичные речевые впечатления. Последующая речевая эволюция Х привела к осознанию ею просторечных элементов как ненормативных, непрестижных средств коммуникации. Однако детские речевые навыки сформировали языковой вкус Х, предопределив тяготение к просторечным словам и выражениям. Противоречие между запретом на просторечие и желанием использовать просторечные элементы в активном употреблении было снято тем, что можно назвать речевой сублимацией [термин подсказан автору Н.К. Седовым], т.е. своеобразным уходом в детство, но с оговоркой об осознанности такого ухода.

Речевая сублимация объясняет и стремление к ролевой игре в виде создания маски “простецкой женщины”. В речевом поведении просторечные экспрессивы и ненормативные элементы подаются Х как игровое украшение высказывания. Характерно и то, что в дискурсах Х полностью отсутствуют (даже на уровне языковой игры) элементы молодежного жаргона: среда, в которой проходило ее детство, практически не содержала элементов этого нелитературного подъязыка. Нужно предположить и существование у ролевой маски и защитной функции: дело в том, что отсутствие в семье отца, невысокое материальное положение семьи развило в личности Х чувство неуверенности (минус в позиции “Я”). Стремление преодолеть это чувство привело к ролевой игре в грубость, языковые средства для которой были взяты из детских впечатлений.

Простонародно-просторечная среда формирования личности Х оказала влияние и на формирование стереотипов ее дискурсивного поведения в коммуникативном конфликте, которые позволяют квалифицировать ее как личность инвективную. Эти же причины предопределили характер доминирующей установки Х по отношению к участникам коммуникации: конфликтный характер речевого взаимодействия, очевидно, сформировался у Х в результате детских наблюдений за речевым поведением взрослых. Правда, полностью мотивировать наличие конфликтности языковой личности только лишь языковыми впечатлениями будет вряд ли справедливо: определенную роль здесь, очевидно, играют такие психологические показатели, как темперамент, характер и т.п. Причиной конфликтности Х выступает и другая особенность структуры ее личности: минус в позиции “ОНИ” (недоверчивое отношение к людям вообще) и не столь явно выраженный минус в позиции “ТЫ” (отношение к друзьям, контакты с которыми у Х часто приобретают характер соперничества).

Указанные особенности связаны с ролевой структурой личности Х. Прежде всего это определяется слабостью ее психологического Взрослого. Функции Взрослого часто в различных ситуациях берут на себя Дитя и Родитель. Родитель у Х довольно сильный, но однобокий (что мотивировано тем, что Х с довольно раннего детства воспитывалась без отца). Кстати сказать, некоторая неадекватность Родителя приводит Х к многочисленным речевым недоразумениям и неудачам, когда она невольно нарушает статусно-ролевые и даже этические нормы речевого поведения. В тех же случаях, когда в функции Взрослого выступает Дитя, возможны эмоционально-конфликтные проявления, которые не вполне соответствуют нормам жанрового взаимодействия.

Доминантность в речевом поведении рассматриваемой языковой личности, как равно и мобильность в овладении ею новыми средствами общения, следует связывать с другой характеристикой ее личности: минусом в позиции “Я”, успешное преодоление которого (компенсация) сформировало у Х активную социально-коммуникативную установку поведения. Эта черта усилена характером ролевых отношений в семье и сангвиническим темпераментом Х: она росла в многодетной семье, где сценарий ее воспитания проходил ближе к стилю Избавителя (Х играла лидирующую роль “надежды семьи”). Впоследствии высокий уровень притязаний и общительность, свойственная выходцам из больших семей, отразилась на том, какую роль Х стала играть в коллективе класса: в течение достаточно долгого времени она входила в школьный актив (была последовательно председателем совета пионерского отряда, старостой класса, классным комсоргом и т.п.). Ролевая позиция в группе сверстников сформировала активную жизненную позицию Х, которая впоследствии стала проявляться в речевых формах.

Первичные речевые впечатления, связанные с нелитературным окружением, предопределили и особенности разговорной речи Х: поздний характер ее формирования привел к наличию в ее устном дискурсе книжнизмов (книжных оборотов, терминологии, нагромождение существительных в родительном падеже и т.п.). Это отчасти также результат семейных традиций: в дружной семье Х дети много и без разбора читали. Этим же можно объяснить тяготение Х к заимствованной лексике, которая представляется ей признаком культуры, компенсирующим использование грубо-сниженной и табуированной лексики.

Перейдем к описанию идиостиля языковой личности Y. Начнем с общих черт индивидуального портрета ее личности. Y — женщина 32-х лет, не замужем. По особенностям темперамента — неявно выраженный меланхолик (по И.П. Павлову — слабый тип нервной организации), достаточно отчетливо представленный интроверт (по К.-Г. Юнгу). Добавим сюда присутствующую в речевом поведении недоминантность, которая соотносится со слабо выраженной ригидностью. В качестве черты, характеризующей языковой портрет Y, можно считать правополушарную ориентацию ее речевого мышления.

По типу речевой культуры Y тоже можно отнести к среднелитературному типу, но близком к элитарному. В ситуациях профессионального, официального и полуофициального общения стилевой доминантой ее речевого поведения выступает речь публичная (устная научная). Однако в своей речевой практике при определенных усилиях Y способна использовать и иные стили: публицистический (например, написать заметку в газету), официально-деловой (грамотно написать заявление, докладную, объяснительную записку и т.п.) и даже художественный (рассказ, очерк). В общении публичном — профессиональном, светском т.д. — Y демонстрирует сдержанно-нейтральный не очень эмоциональный тон; редко выступает в качестве коммуникативного лидера, практически никогда не навязывает свое мнение, не перебивает, дослушивает собеседника и т.д.

В отношении к различным видам и стратегиям дискурсивного поведения Y демонстрирует любопытную особенность, которую можно определить как принцип диглоссного использования языковых средств в зависимости от того, к официальному или неофициальному, публичному или непубличному речевому пространству относится дискурс. Основным отличительным критерием здесь выступает степень осознанности, вызванная фактором официальности (публичности) в дискурсивном поведении. В том случае, когда Y общается в ситуации публично-официального общения, она опирается на использование нарративных стратегий информативной речи, к которым добавляются этикетные формы речи фатической. Здесь у Y наблюдается то, что можно назвать ортологической неврастенией: страх перед неверным словоупотреблением. Поэтому, кстати сказать, отличительной особенностью языковой личности Y выступает постоянная и неуклонная работа со словарями по выявлению и усвоению ортологических норм, знатоком и носителем которых она слывет в кругу своих знакомых (А. — Завтра пойду флюрографю делать // Y. — (поправляет) Правильно/ флю-о-рогрфию //; А. — Вчера холодно было/ а я куртку не одела // Y. — Надела // А. — Что? // Y. — Надо говорить/ на-де-ла // Одеть можно/ кого-нибудь //; и т.п.).

К сказанному можно добавить, что в официальных и полуофициальных публичных ситуациях общения в общественном месте Y выступает в роли блюстителя норм приличного поведения: это проявляется в стремлении соблюдать установленные нормы общения и призывать к этому друзей и знакомых. Оказываясь в общественных местах, Y как бы включает языковую цензуру, контролирующую речевое поведение. Обычно такая цензура проявляет себя в “одергивающих” фразах (— Слушай/ может хватит // Вон люди уже оборачиваются; — Я с тобой больше/ никуда не поеду // С тобой опозориться можно //; — N/ прекрати кричать // Веди себя прилично //; — Представляю/ что теперь о нас мать N подумает //; — Ну что ты вопишь // Уймись // Хватит публику развлекать //; — Давай не будем/ митинг устраивать // Дома мне все расскажешь // А то вон уже народ смотрит //; и т.п.).

В своем речевом употреблении Y тщательно стремится избегать ненормативных (нелитературных) просторечных слов. Еще более запретной речевой областью для интересующей нас языковой личности выступает сквернословие: табу на сквернословие “работает” в ее речевом поведении даже в самых экстремальных, запредельно-стрессовых ситуациях.

Изменение прагматических условий общения с официального на неофициальное разительно меняет характер речевого поведения Y. Прежде всего бросается в глаза резкое возрастание репрезентативно-иконических стратегий в построении дискурса. Если в официальных ситуациях дискурс Y можно квалифицировать как нейтральный, мало эмоциональный, то в общении неофициальном она, изображая языковыми средствами ту или иную ситуацию, буквально разыгрывает ее, прибегая к невербальным компонентам и звукоизобразительным средствам. Подчеркнем, что такой характер приобретает речевое поведение Y в неофициальной полупубличной коммуникации с близко знакомыми людьми, например, в дружеском застолье, в полилоге с несколькими подругами и т.п.

А — Слушай/ как там дача-то ваша/ поживает? // 

 Y — Да/ так // Ездим // Недавно/ вот/ были // Кота сдуру взяли // Он так дч-ч-и-ч/ к земле (жест руками) // Распластался // Так ту-ту-ту/ (жест) пополз // Шугается всего (жест головой, изображающий, как кот озирается) // Ё-ё // Лежал/ лежал // Потом/ бабочку увидел (жест)/ и за ней/ ту-ту-ту // Хорошо еще/ я ему такой (жест) ремешок красный/ повязала //...

Указанные особенности проявляются в полной мере в дискурсе, содержащем чужую речь: Y изображает высказывания другого человека так, как это делают дети младшего подросткового возраста: свое субъективное отношение в говорящему (автору речи) она передает не в авторском сопровождении, а посредством интонации. Дискурс с чужой речью в исполнении Y похож на маленький спектакль одного актера.

— Я такая/ захожу в учительскую // Подходит ко мне Ковылева/ (жест: руки к щекам) [интонационно изображаются эмоциональные перепады в речи ученицы] Y[имя и отчество]/ у меня кажется/ тройка по химии выходит // Я ей [учительнице по химии] говорю/ Давайте я отчитаюсь // Она/ Нечего тебе отчитываться // [смена интонации] Я думаю/ Ну/ ни фига себе // Подожди/ говорю // Подхожу так/ [смена интонации на официальную] Светлана Ивановна/ девчонка на филфак собирается // Ей ваша химия вообще не нужна // Ей медаль из-за этого могут не дать // А та/ такая // [интонация меняется на передразнивающую] Как это не нужна // Ей ее сдавать // Я ей/ Это ж гуманитарный класс // У них экзамены по выбору // Не будет она вашу химию сдавать // А эта грымза // [смена интонации] Ну/ не знаю // Не могу же я ей так просто рисовать оценки //...

В некоторых ситуациях неофициально-дружеского общения дискурс Y также напоминает речь детей подросткового возраста. В нем появляется несколько очень частотных по употреблению междометных и делексикализованных элементов, использующихся в сниженной речи школьников. Складывается ощущение, что они всплывают у нее из каких-то глубин сознания в ситуациях социального взаимодействия, во-первых, фатических по преимуществу, во-вторых, связанных с ослаблением внутреннего контроля за формой выражения (Ну ты/ даешь/; Ну/ ты вообще // Ништяк! //; Да что ты! //; Ё-ё/ ну ты деловая! // Ну/ ты прям как эта // Оборзела совсем //; и т.д).

Другое, важное для создания речевого портрета Y наблюдение: в повседневном общении она склонна надевать речевую маску “грубоватого подростка”. Маска эта явно не соответствует личностным качествам изображаемой языковой личности и служит своего рода психологическим щитом, за который она прячется. При этом средства создания эффекта грубости можно квалифицировать как квазисредства: Y не грубит, а имитирует грубость, не говорит колкость а имитирует ее. К средствам создания речевой маски можно отнести некоторые жаргонные выражения, свойственные среднему школьному возрасту ((Подруге) — Отстань/ а то в пятак дам //; — По-моему/ у тебя опять/ крыша поехала //; — Убери свои грабли //; — Сгинь в туман/ за тобой ничего не видно // Слиняй с экрана //; и т.п.).

Для создания речевой маски Y может использовать даже просторечные экспрессивы (типа: дурында, дубина стаеросовая, грымза, карга старая), которые имеют в ее дискурсе сугубо игровую функцию. Однако собственно просторечная нейтральная лексика напрочь отсутствует у Y в речи, сопровождающей любые ситуации, будь то взаимодействие официальное, или неофициальное. Подчеркнем, что все отмеченные сниженные и арготические элементы используются Y только в неофициальном дружеском или семейном фатическом по преимуществу общении. В официальной коммуникации она никогда не выходит за пределы нейтральных нарративных стратегий дискурсивного поведения, которое опирается на скрупулезное соблюдение литературных норм.

В ситуациях неофициального непубличного дружеского общения (в рамках речевого жанра “разговор по душам”) можно наблюдать изменение общей стратегии речевого поведения: в дискурсе исчезают как нормативистские моралитэ, так и жаргонно-просторечный слой (снимается маска). Здесь мы уже наблюдаем нарративные стратегии, обусловленные усилением речевого аналитизма и субъективной модальности.

[Подруге] Я сейчас живу/ от выходных до выходных // Устала невероятно // Но/ понимаешь/ тут такой парадокс // С одной стороны/ кажется/ уже ничего не хочется // Утром встаю/ нет сил // А с другой/ до школы добираюсь/ просыпаюсь // Прихожу/ дети кругом // Так сразу заряжаешься от них // И вроде/ ничего // Жить можно //...

Представленные наблюдения позволяют предположить в качестве значимой особенности речевого облика Y своеобразное функционально-стилевое разделение речевых зон, которое соответствует разделению функций правого и левого полушарий мозга: если левое полушарие контролирует сферу официального и рационально-интимного общения, то в ситуациях, когда Y не испытывает необходимости дополнительного контроля за речью, когда она настроена на раскованное, помимовольное общение, наблюдается активизация правого полушария, берущего на себя львиную долю речевых функций.

В соответствии с критериями координации дискурса по отношению к участникам коммуникации Y можно определить как личность по преимуществу кооперативно-комформную, иногда, впрочем, способную к пассивной центрации. Центрированность проявляется у Y в неофициальном общении, где она привлекает репрезентативно-иконические стратегии. В подобном случае построение дискурса Y напоминает, как мы уже говорили, эмоциональную речь младших подростков.

В ситуации коммуникативного конфликта Y демонстрирует черты рационально-эвристической языковой личности ((Мужу подруги, обвиняющему ее в излишнем пуризме) Ну конечно/ все дураки/ а ты у нас самый умный //; (Брат, с которым она находится в ссоре, ей) — Мне звонили? // Y. — Ну конечно/ с утра до вечера // Телефон оборвали // Б. — Так звонили/ иль нет? // Y. — Кому ты нужен //; и т.п).

Кстати сказать, эти же особенности она демонстрирует в собственной педагогической практике: в ситуации, которая несет в себе элементы конфликта, она старается иронизировать.

В жанрах помимовольных Y значительно лучше владеет нормами информативной речи, нежели бытовой фатикой. Общению фатическому иногда мешает уже описанная выше “маска”: псевдоконфлинтные тактики и псевдоинвективные стратегии иногда воспринимаются коммуникативными партнерами Y как конфликтные и инвективные. При этом насколько Y чувствует себя неуверенно и дискомфортно в разговорной болтовне, настолько хорошо и комфортно — в разговоре по душам (с близкими подругами). Однако в целом речевое поведение Y демонстрирует знание основных норм жанровой нериторической коммуникации — как информативной, так и фатической.

Так же, как и Х, Y неплохо ориентируется в официально-информативной коммуникативной области: она свободно строит свой дискурс на педсовете, в бухгалтерии, в районо и т.п.

В качестве парадоксальной черты речевого портрета Y можно наметить значительно более свободное владение фатическими жанрами риторическими, нежели помимовольными. Y хорошо и адекватно ситуации строит жанровое взаимодействие в публичной (официальной и полуофициальной) коммуникации (гипержанр “светское общение”), никогда не нарушая стереотипов речевого поведения (сюда можно отнести поведение в театре, в кулуарах конференции, разговор в учительской и т.п.). Y имеет представление о нормах таких риторических жанров, как флирт, тост (и вообще — гипержанра “застольное общение”), анекдот. При этом необходимо подчеркнуть особенность ее речевого поведения, которая состоит в адекватной оценке (и даже порой — недооценке) своих коммуникативных возможностей: Y предпочитает молчать в жанровых ситуациях, выходящих за пределы ее речевой компетенции.

Самый первый взгляд на приведенный выше речевой материал позволяет увидеть в структуре языковой личности Y три функционально-ролевых слоя: во-первых, нормативно-контролирующий пласт речевого поведения, связанный с областью официального и публичного общения (к нему следует отнести и элементы “ортологической неврастении”); во-вторых, инфантильно-иконическая сфера, воссоздающая стратегии общения в подростковом возрасте; и, наконец, в-третьих, рационально-рефлексивная прослойка (ее речевые элементы проявляются прежде всего в рамках дружеского интимного общения). Отмеченная триада хорошо соотносима с тремя Я-состояниями, которые выделяет Эрик Берн. При этом каждый из намеченных плоскостей языкового портрета Y связан с разными впечатлениями ее языковой биографии.

Элементы речевого поведения, которые выражают интенции берновского Дитя, по времени возникновения в речевом кругозоре Y можно отнести к младшему подростковому возрасту. Тогда ее семья жила в Заводском районе, в его части, называемой в Саратове “Пролетаркой”. Здесь же находилась школа, в которой училась Y. Указанные черты ее языкового портрета возникли под влиянием неформального общения со сверстниками в школе и на улице. К ним же можно отнести репрезентативно-иконические стратегии информативной речи, разного рода жаргонно-просторечные сниженные экспрессивы и т.п. По всей вероятности, этот период в жизни Y был временем относительно гармоничного, безоблачного существования. Впоследствии развитие личности Y проходило менее безоблачно, а, может быть, даже несло в себе разного рода стрессы и болезненные ощущения, связанные с переходным периодом. Потому бессознательный переход на “язык детства” у Y как бы означает уход в состояние, предполагающее снятие внутреннего напряжения и осознанного контроля за речевым поведением.

Стереотипы подросткового речевого поведения используются Y для создания игровыми средствами речевой маски “грубоватый подросток”. Сам факт существования этой маски объясняется особенностью ролевого статуса Y в семье, который формировался на протяжении подросткового возраста. Позиция, которую Y занимала в семье, в силу различных причин характеризовалась стилем Преследователя. Кроме этого, некоторые индивидуально-личностные особенности взаимоотношения Y с окружающим миром в старшем подростковом возрасте направили развитие ее личности в русло сценария “гадкий утенок”, что предопределило появление в ее личностной структуре непреодоленного минуса в позиции “Я”. Маска, о которой идет речь, стала своего рода защитным средством, шипами, за которыми Y пытается скрыть ранимость и неуверенность в себе. Ее появление напрямую связано с особенностью языковых средств выражения Дитя: уходя в детство, где Y было хорошо и комфортно, она одновременно использует свойственные подростковому возрасту внешне грубые и внешне конфликтные тактики построения речи.

Речевой пласт, связанный с влиянием психологического родителя Y, имеет другой источник формирования. Внутренний цензор, контролирующий ее поведение с точки зрения норм приличия, сформировался в результате воздействия семейных традиций: Y росла в семье, культивировавшей традиционные установки по отношению к поведению в общественном месте. Ее родители — люди с высшим образованием, носители среднелитературной речевой культуры. Поэтому в семье Y слышала главным образом речь литературную. Что же касается “ортологической неврастении”, то ее возникновение в языковом сознании Y — результат действия уже описанных черт характера (минус в позиции “Я”), которые усилили установки, наметившиеся в старших классах, превратившиеся в осознанный принцип речевого поведения во время обучения на филологическом факультете университета. Упрочиванию этого принципа также служил многолетний опыт работы в школе в качестве учителя-словесника.

Фобия к просторечным нарушениям в рамках дискурсивного поведения отчасти мотивирована отталкиванием от языковой среды Заводского района, где литературные нормы большинством обитателей не соблюдаются. Кстати сказать, этими же причинами объясняется негативное отношение к табуированной лексике: в той социальной сфере, где проходило становление личности Y, сквернословие отражало и выражало грубость в межличностных отношениях. Особенности же характера Y, ее ранимость, сформировали неприятие по отношению к грубости, которая в ее сознании прежде всего ассоциировалась с матерными словами.

Переход на коммуникативно-ролевую позицию Взрослого в речевом поведении Y означает одновременно снятие инфантильно-иконической защитной маски и ослабление ортологического напряжения. Это происходит главным образом в жанровых ситуациях интимно-дружеского общения, когда Y полностью доверяет своему собеседнику (разговор по душам с близкой подругой). Возникновение этого речевого слоя ее личности следует отнести к старшему подростковому возрасту и далее — к студенчеству. Эта грань ее языковой личности сформирована наиболее поздно. Поэтому она опирается на сознательное использование психолингвистического механизма порождения и понимания речи.

Сравнение черт речевых портретов разных языковых личностей, рассмотренных в ракурсе их речевых биографий, позволяет сделать выводы о некоторых особенностях формирования дискурсивного мышления человека: о становлении социолингвистической компетенции языковой личности. На процесс формирования индивидуального облика языковой личности оказывают воздействие разные факторы.

Прежде всего здесь можно говорить о психофизиологических генетических предпосылках становления дискурсивного мышления. Это, во-первых, характер функциональной асимметрии головного мозга, наследственная предрасположенность к доминирующей роли правого или левого полушария в руководстве речевой деятельностью, во-вторых, особенности темперамента, предопределяющие соотношение в коре головного мозга процессов возбуждения и торможения и т.п. Нужно сказать, что психофизиологические особенности личности влияют на формирование дискурсивного мышления в достаточной степени опосредованно. Они лишь создают предпосылки для тех или иных стратегических предпочтений речевого поведения носителя языка. Так, в описанных речевых портретах особенности темперамента косвенно повлияли на развитие определенных черт личности Х: сила и сбалансированность процессов возбуждения и торможения, свойственные сангвиническому темпераменту, создали хорошие предпосылки для формирования мобильности ее речевого поведения и его доминантного характера. Можно также говорить о косвенном воздействии темперамента на становление языковой личности Y: слабость процессов возбуждения и торможения создали хорошую базу для недоминантности, ригидности и, отчасти, — центрированности речевого поведения. Особенности функциональной асимметрии головного мозга неявно предопределили некоторые черты речевых портретов Y и X. Однако, повторяем, физиологические предпосылки оказали лишь косвенное воздействие на процесс речевого становления языковых личностей.

В значительно большей степени структуру личности в целом и языковой личности, в частности, предопределяет социогенез: отношения в семье, которые складываются в первые годы существования человека (дошкольное детство). Здесь на первый план выступает сценарий формирования коммуникативных черт характера, ролевая позиция, навязываемая ребенку взрослыми. Совершенно отчетливо прослеживается закономерность: если X воспитывалась в соответствии со смешанным сценарием, близким к стилю “Избавителя” (“надежда семьи”), то Y навязывался стиль “Преследователя” (“гадкий утенок”). В результате у первой — активная жизненная позиция (плюс в позиции “Я”), мобильность в речевом поведении. Давление родителей, к которому добавился общий комплекс неполноценности у Y, привел к стойкому минусу в позиции “Я”, следствием которого стал отчасти сильный ролевой слой Родителя в психологической структуре ее личности. Разница в соотношении ролевых начал, как равно и плюсов и минусов в разных позициях (“Я”, “Ты”, “Мы”, “Они”, “Труд”), довольно отчетливо проявляется в речевом поведении каждой из рассматриваемых личностей. Сюда можно отнести конфликтность и инвективные предпочтения Х, “речевую сублимацию” (ролевая игра под “простецкую женщину”) и многочисленные коммуникативные неудачи в ее РР; диглоссный принцип использования речевых средств Y, наличие в ее речевом поведении защитной маски (“грубоватый подросток”) и “ортологической неврастении”; и мн. др.

Если ролевые сценарии определяют формирование черт портрета языковой личности на уровне общих стратегий речевого поведения, то социально-коммуникативная среда, “языковой бульон”, в котором находилась языковая личность в детстве, отражается в ее речи в конкретных языковых проявлениях. Так, просторечные впечатления детства X сформировали довольно сильный слой ее языкового сознания, в котором отразился и круг чтения в младшем школьном и подростковом возрасте, и жанровые предпочтения окружающих ее с детства людей и т.п. То же можно сказать и о первых речевых впечатлениях Y: сленг Заводского района соседствует в ее сознании с представлением о правильном “нормальном” речевом поведении и т.п.

Наконец, в качестве важного (если не решающего) фактора становления дискурсивного мышления языковой личности необходимо указать на осознанное самоусовершенствование своей собственной коммуникативной компетенции. Обе рассмотренные нами языковые личности, при различии их речевого поведения, могут быть объединены общим гуманитарным образованием. Обучение на филологическом факультете стало предпосылкой достаточно высокой речевой культуры. Общность образования и в дальнейшем профессии обусловила причину сходства в общих показателях дискурсивного мышления, особенно, в информативных регистрах речи, отражающих психолингвистический уровень владения операциями планирования дискурса.

ЛИТЕРАТУРА

Берн Э. Игры, в которые играют люди. Психология человеческих взаимоотношений; Люди, которые играют в игры. Психология человеческой судьбы. — М.-СПб., 1997.

Гольдин В.Е., Сиротинина О.Б. Внутринациональные речевые культуры и их взаимодействие // Вопросы стилистики. Проблемы культуры речи. — Саратов, 1993, вып.25.

Горелов И.Н., Седов К.Ф. Основы психолингвистики [2-е доп. изд.]. — М., 1998.

Гридина Т.А. Языковая игра: стереотип и творчество. — Екатеринбург, 1996.

Дементьев В.В., Седов К.Ф. Социопрагматический аспект теории речевых жанров. — Саратов, 1998.

Добрович А.Б. Воспитателю о психологии и психогигиене общения. — М., 1987.

Жанры речи. — Саратов, 1997.

Жанры речи-2. Саратов, 1999.

Карасик В.И. Язык социального статуса. — М., 1992.

Крысин Л.П. Социолингвистические аспекты изучения современного русского языка. — М., 1989.

Литвак М.Е. Как узнать и изменить свою судьбу. — Ростов н/Д., 1997.

Норман Б.Ю. Язык: знакомый незнакомец. — Минск, 1987.

Норман Б.Ю. Грамматика говорящего. — СПб., 1994.

Русская разговорная речь. Фонетика. Морфология. Жест. — М., 1983.

Седов К.Ф. Структура устного дискурса и становление языковой личности: Грамматический и прагмалингвистический аспекты. — Саратов, 1998. (Седов 1998а).

Седов К.Ф. Анатомия жанров бытового общения // Вопросы стилистики. — Саратов, 1998, вып.27. (Седов 1998б).

Седов К.Ф. О жанровой природе дискурсивного мышления языковой личности // Жанры речи-2. — Саратов, 1999.

Сиротинина О.Б. Устная речь и типы речевых культур // Русистика сегодня, 1995. №4.

Сиротинина О.Б. и др. Зависимость текста от его автора // Вопросы стилистики. Человек и текст. — Саратов, 1998, вып.27.

Толстой Н.И. Язык и народная культура. Очерки по славянской мифологии и этнолингвистике. — М., 1995.

Федосюк М.Ю. Нерешенные вопросы теории речевых жанров // Вопросы языкознания, 1997. № 5.

Шмелева Т.В. Модель речевого жанра // Жанры речи. — Саратов, 1997.

Юнг К.-Г. Психологические типы. — М.-СПб., 1995.

А.П. Романенко

Типы советской культуры и язык

1. Антропологическое направление исследований в лингвистике и филологии имеет два аспекта — “индивидуальный” и “социальный”. Первый аспект — это изучение влияния на речь конкретного человека его профессии, пола, возраста и т.п. характеристик. Второй аспект — это изучение влияния представителей определенных типов культуры на риторические принципы, а через них — на язык. В этом аспекте и рассматривается “советский язык” в данной статье.

О советской культуре и языке в последние годы писалось много. Появились монографические исследования Н.А. Купиной [Купина 1995], группы исследователей под редакцией Е.Н. Ширяева [Русский язык 1997], вышел “Толковый словарь языка Совдепии” В.М. Мокиенко и Т.Г. Никитиной [1998]. Однако проблема “советская культура — риторика — язык” исследована явно недостаточно. Связь этих категорий — предмет данной статьи.

Советская культура принципиально гетерогенна: она формировалась и существовала в “единстве и борьбе” двух культурно-исторических нормативов, двух культурных моделей. Вслед за В. Паперным будем их называть культурой 1 и культурой 2 [Паперный 1996]. Эти термины мы применяем только к довоенному времени (В. Паперный же пытается их использовать для описания русской истории вообще). Культура 1 условно связывается с 20-ми годами, с ленинским периодом советской истории, культура 2 — с 30-ми годами, со сталинским периодом, иногда ее называют “тоталитарной”. В послевоенной советской истории из этих двух моделей формируется новое качество — его мы здесь не рассматриваем. Носители культуры 1 — это прежде всего “ленинская гвардия”, профессиональные революционеры (риторы 1). Носители культуры 2 — “сталинская гвардия”, номенклатура, пришедшая к власти в 20-е годы (риторы 2). Риторы 1 наследовали старую интеллигентскую культуру, стараясь, впрочем, ее изжить и выработать в себе коммунистическое классовое сознание. Риторы 1 — представители элитарной культуры, но стремящейся к статусу массовой. Риторы 2 — представители массы, наследовавшие опыт риторов 1, строившие свою массовую культуру (вместо элитарной) и заменившие риторов 1 путем политических репрессий. В речевом аспекте риторы 1 представляют элитарную речевую культуру, риторы 2 — среднелитературную [Гольдин, Сиротинина 1997].

Для своего описания используем понятия этоса, пафоса и логоса как аспектов речевой деятельности культур 1 и 2, имея в виду, что “этос создает условия для речи, пафос — источник создания смысла речи, а логос — словесное воплощение пафоса на условиях этоса” [Рожденственский 1997: 96]. Предмет нашего описания — именно советский логос.

2. Пафос речевой деятельности культуры 1 — разрушение старого, борьба с эксплуататорскими классами и с оппортунизмом. Цель и смысл жизни — революция, она же и нормативная форма жизнедеятельности (отсюда идея перманентной революции). Теоретический источник смысла речи — марксизм в ленинской интерпретации, которая была канонизирована. Подчеркнем, что пафос культуры 1 связывает ее со старой культурой, которая может отрицаться, но является источником революционной информации.

Этос культуры 1. Риторы 1 (партия) занимаются пропагандой марксизма в массах с целью выработки классового сознания, а также сплачивают и организуют массы для классовой борьбы. Эта риторическая деятельность партии осуществляется, в основном, в условиях устной ораторской коммуникации. Главное для риторов 1 — непосредственное воздействие на массы; у масс, по Ленину, надо учиться, слушать их, учитывать их интенции и — на этом основании — руководить ими. Печатная продукция партии (листовки, газеты) тоже строится в соответствии с нормами ораторского воздействия. Ораторская стилистика — норматив риторической деятельности в культуре 1, ораторика — ведущая форма речи. Внутри партии речевая деятельность организуется по принципу демократического централизма, который выстраивает систему коммуникации, согласовывающую совещательную речь (и ораторику в целом) и документ (письменно-деловую речь). Регламентирующим и нормирующим видом речи при этом выступает совещательная речь. Устная форма общения превалирует над письменной. Фигура ритора 1, его амплуа — оратор.

Пафос культуры 2 — созидание нового и борьба, в основном, с внутренним врагом, во вторую очередь — с внешним (с эксплуататорскими классами). Борьба не теряет ожесточения, но, по сравнению с культурой 1, приобретает менее открытые формы (отсюда образ скрывающегося, маскирующегося врага). Объективно, культурно-исторически главным врагом становятся риторы 1, не изжившие интеллигентские (а, значит, старые) формы речемысли. Теоретический источник смысла речи — марксизм-ленинизм (или ленинизм в сталинской интерпретации, приобретшей статус канона). Пафос культуры 2 — это пафос нового, элементы старой культуры оцениваются как враждебные.

Этос культуры 2. Риторы 2 управляют массами в целях социалистического хозяйственного строительства. Пропаганда марксизма-ленинизма ведется как обоснование существующего порядка. Риторическая деятельность по сплочению и организации масс осуществляется в условиях письменной (и печатной) коммуникации. Так, в постановлении ЦК ВКП(б) 1938 года о пропаганде “Краткого курса истории ВКП(б)” записано: “Необходимо разбить вредный предрассудок, будто учиться марксизму-ленинизму можно только в кружке, тогда как в действительности главным и основным способом изучения марксизма-ленинизма является самостоятельное чтение” [О постановке партийной пропаганды 1938: 10]. Воздействие на массы чаще всего сводится к администрированию. Регламентирующая и нормирующая речевую деятельность форма речи — документация, т.е. словесность, управляющая действиями людей. Внутри партии принцип демократического централизма переориентируется: центральным звеном вместо совещательной речи становится документ. Письменная форма общения и стилистика документа выступают в качестве образца: устная коммуникация, как правило, организуется по правилам письменной. Ритор 2 — это управленец, бюрократ.

3. Логос советской культуры (принципы нормирования языка). Языки культур 1 и 2 различаются как старый и новый. Строже и точнее говорить не о разных языках, а о двух культурных моделях советского языка, о двух нормализаторских тенденциях, противостояние и сочетание которых и создавало советский логос. В те или иные периоды истории советского общества одна из культурных моделей была ведущей, другая — объектом критики. При этом обе культуры охотно пользовались словом “новый” и так же охотно отрицали все, называемое словом “старый”. Дело в том, что категория нового являлась архетипом советской логосферы в целом.

3.1. Язык культуры 1 по необходимости оставался старым. Этого требовала задача пропаганды марксизма, учения, выросшего из старой культуры (пафос). Этого требовали и условия ораторики, в которых осуществлялась пропаганда (этос). С учетом данных требований формировалась ленинская концепция социалистической культуры, строившейся путем “переработки” культуры прошлого. А.М. Селищев отмечал языковую преемственность русских революционных деятелей, зависимость их языка от языка дореволюционной интеллигенции [Селищев 1928: 22]. Однако язык культуры 1 безоговорочно называть старым нельзя. Риторы 1 занимались его “переработкой”, и особую роль в этом играл Ленин как риторический идеал культуры. Об этом писал Л.П. Якубинский [Якубинский 1931: 33]. Е.Д. Поливанов констатировал невозможность отождествления “языка интеллигенции” и “языка красной интеллигенции” [Поливанов 1968: 233]. Язык культуры 1 можно назвать старым модернизированным языком. Укажем основные черты его модернизации (новизны).

3.1.1. Состав носителей этого языка — риторы 1. Е.Д. Поливанов, отграничивая их от старой русской интеллигенции, характеризует их так: “революционный актив (в том числе эмиграция предшествующего периода, вернувшаяся после революции), культурные верхи рабочего класса (как и выделенная им часть революционного актива) и прочие элементы, входящие в понятие “красной интеллигенции”, в том числе и значительные слои прежней интеллигенции, осуществляющие, следовательно, реальную связь со стандартом предшествующей эпохи” [Поливанов 1968: 213].

3.1.2. Речевые нормативы. Выше уже говорилось о нормативном значении ораторики в словесности культуры 1. Эту черту засвидетельствовал и А.М. Селищев [Селищев 1928: 23]. Вместе с этим изменяется система прецедентных текстов. Это прежде всего сочинения Маркса, Энгельса, Ленина. Тексты других риторов 1 могут стать прецедентными в зависимости от ленинской оценки и от его внимания к ним. Ленин — не только наиболее авторитетный ритор, но и воплощение риторического идеала культуры 1. Это отмечали А.М. Селищев [Селищев 1928: 27], Е.Д. Поливанов [Поливанов 1968: 214], Л.П. Якубинский [Якубинский 1931: 33]. Вместе с тем нужно оговориться: Ленин, как и Сталин, будучи вождями и творцами советской культуры, не могут быть безоговорочно отнесены либо к культуре 1, либо к культуре 2. Они как риторы часто совмещали в себе и то и другое, оставаясь функционально риторическими идеалами культуры 1 и культуры 2. Прецедентные тексты культуры 1 — это общественно-политическая и ученая словесность, сориентированная (в жанровом и стилистическом отношении) на нормативы ораторики.

3.1.3. Состав источников речевой нормы. Основной источник — старый язык интеллигенции, характерной чертой которого, по Е.Д. Поливанову, был двуязычный характер языкового мышления [Поливанов 1968: 217]. Эта черта обусловливала сложную сигнификативную структуру языка и обилие в нем иноязычных элементов. Новый источник — это элементы канцелярского языка, старому языку интеллигенции противостоявшему. А.М. Селищев обратил внимание на этот источник, охарактеризовав и “обстоятельства” (этос) появления этой составляющей нового стандартного языка [Селищев 1928: 59]. Настоящий расцвет канцелярской стилистики — в языке культуры 2, но она вошла в языковой стандарт еще в культуре 1. Более важный и значимый новый источник — партийная словесность. Это и партийная терминология, и партийный жаргон, и партийная публицистика, и партийные документы, и военная терминология. Этот источник также отмечен (с характеристикой этоса) А.М. Селищевым [Селищев 1928: 97].

3.1.4. Упрощение языка. Это нормирующая деятельность, ориентированная на уровень речевой культуры масс. Е.Д. Поливанов обосновывал этот процесс и теоретически, и социолингвистически [Поливанов 1968: 189, 214]. Упрощение коснулось всех сторон языка: фонетики, графики и орфографии, словаря, грамматики. Но начался этот процесс с упрощения стиля.

3.1.4.1. В культуре 1 актуализируются традиционные риторические требования к стилю, связанные с герменевтикой, с проблемой адекватного понимания речи: простота, ясность, доступность. Это было связано с задачей агитации и пропаганды марксизма в массах, с популяризаторским, упрощенческим характером советской риторики [Романенко 1998: 48-50]. Ленин уделял этой проблеме много внимания, с чем связан и пафос его борьбы с неправильным употреблением иностранных слов. “Приспособлением” литературного стиля к массовому потребителю занималась и власть, документно оформляя требование его упрощения [Сиротинина 1968: 108]. В русле этого движения проходил и процесс “опрощения личных взаимоотношений и языка” [Селищев 1928: 81], выражавшийся в ласкательно-фамильярных именованиях популярных и авторитетных деятелей революции, риторов 1 (Ильич, Калиныч, Бухарчик и т.п.), что должно было сближать их с массами.

3.1.4.2. Реформа азбуки, разработанная до революции, была осуществлена именно в 1917 году и стала восприниматься как “кусочек революции”, по выражению Е.Д. Поливанова. Она действительно была необходима культуре 1, т.к. отвечала целям агитации и пропаганды в массах, целям демократизации и упрощения не только письменности, но и книжной культуры в целом. Реформе был придан классовый смысл [Поливанов 1968: 257]. Любая реформа азбуки и орфографии чревата разрывом культурных традиций, но именно это и нужно было советской культуре. Нужно добавить, что реформа в определенном смысле стала толчком и прецедентом для дальнейшей нормализаторской деятельности по разработке и унификации письменностей народов СССР.

3.1.4.3. Упрощение словаря выразилось, главным образом, в его сокращении за счет религиозно-философской терминологии и всех слов, так или иначе связанных с “буржуазной” культурой (историзмов). В то же время словарь пополнился неологизмами, которые, в основном, представляли собой аббревиатуры (о них ниже). Динамика словаря была более заметна в сравнении с другими языковыми изменениями [Поливанов 1968: 229].

3.1.4.4. Из грамматических изменений коснемся только явления “советских сокращений”, которые, по словам Л.В. Щербы, “стали чуть ли не символами революционного языка” [Щерба 1925: 5]. Аббревиация стала органическим порождением культуры 1 и ее языка: инициаторами и авторами сокращенных слов были риторы 1, эти сокращения вводились в речь официально и часто через документы [Алексеев 1979: 155-156]. Е.Д. Поливанов указывал важнейшие черты явления аббревиации: 1) его причина — массовый социальный заказ на увеличение и усложнение сигнификативной системы (новых понятий); 2) оно носило массовый характер, т.е. было явлением культуры, нормой для языка; 3) способ аббревиации соответствовал принципу морфологической экономии [Поливанов 1968: 318]. Этот способ был подлинно революционным по времени и по культурному значению [Поливанов 1968: 192]. Учитывая сказанное, можно заключить, что “советские сокращения” допустимо квалифицировать как упрощение системы словообразования. Во-первых, аббревиация — наиболее простой из всех способов словообразования, им без труда мог пользоваться ритор 1. Этот способ без особого напряжения усваивался и новым поколением — активистов-комсомольцев, т.е. риторами 2. Хотя для массы он был не всегда доступен, но часто вызывал уважение как атрибут власти. Во-вторых, гипертрофия аббревиации за счет всех прочих способов — это тоже в определенной степени упрощение всей системы словообразования старого модернизированного языка.

3.2. Язык культуры 2 в связи со спецификой ее пафоса — собственно новый, старающийся разорвать связи с культурными традициями, не имеющий и не ищущий прецедентов. Пропаганда ленинизма — это пропаганда нового (в сталинской интерпретации) учения, популяризированного (по сравнению с марксизмом), приближенного к массам. Документные условия коммуникации (этос), вытеснявшие ораторику, также были новы, не имели прецедента в старой культуре. Идеологически это поддерживалось известным положением ленинизма о возможности построения нового строя — социализма в одной стране. Ощущение новизны языка и всей речевой деятельности подкреплялось культивировавшимся враждебным отношением к старому, в том числе к культуре 1. Интересны с этой точки зрения рассуждения М.А. Рыбниковой, показывающие филологические представления культуры 2. Говоря о советских неологизмах, М.А. Рыбникова приходит к заключению о существовании нового советского языка, новой речи. Главное свойство, определяющее новизну языка — идеологизированность лексики [Рыбникова 1937: 110]. Материалом для суждений М.А. Рыбниковой служил “Толковый словарь русского языка” под редакцией Д.Н. Ушакова. На этом же материале Н.А. Купина определила идеологизацию лексики как главное свойство “тоталитарного языка”[Купина 1995]. Новизна языка, продолжает М.А. Рыбникова, проявляется также во враждебном отношении к старому, к старой лексике [Рыбникова 1937: 111]. “Враждебность” советских неологизмов старому языку возникала еще в культуре 1. В этом же языке культуры 2 формируется критическое неприятие большинства сокращенных слов (без ясной внутренней формы), принадлежащих культуре 1. Это было вызвано не пуристическими, а культурными соображениями. В 1938 году в приказе Народного комиссара связи требовалось “сокращения, не употребляемые в разговорной речи (т.е. в речевом обиходе культуры 2 — А.Р.), к печати не принимать” [Логинова 1968: 216]. Новый язык ощущается культурой 2, культурой масс, как свой, старый же язык, в том числе старый модернизированный, как чужой.

3.2.1. Состав носителей этого нового языка — риторы 2, “пионерско-комсомольское поколение”, по Е.Д. Поливанову, т.е. люди — новые в социально-культурном отношении [Поливанов 1968: 206]. Показательно, что Е.Д. Поливанов характеризует состав носителей их принадлежностью к идеологической политической организации. Идеологизация — это новый признак нового поколения.

3.2.2. Изменение речевых нормативов — это прежде всего экспансия документа и канцеляризация языка. Это не просто влияние официально-делового стиля на другие, это перестройка всей функционально-стилистической системы языка в силу отмеченного выше изменения этоса в культуре 2. В результате в центре системы функциональных стилей оказывается стиль нейтральный, господствовавший в 30-е годы во всех областях речевой деятельности [Сиротинина 1968: 122]. Это время стабилизации норм и самого официально-делового стиля, и всего литературного языка (о чем, в частности, свидетельствует выход в эти годы первого нормативного толкового словаря советской эпохи). Тогда же сформировался канцелярит, впервые проанализированный К.И. Чуковским в 60-е годы [Романенко 1997]. Канцеляризация языка, кроме указанных причин, вызывалась и самим новым статусом языка культуры 2. Г.О. Винокур писал: “Канцелярский язык — это рудимент культуры языка, это первая попытка человека овладеть языковой стихией, подчинить себе все эти непослушные частицы, союзы, местоимения, которые никак не укладываются в стройный плавный период” [Винокур 1925: 70].

Изменения в системе прецедентных текстов связаны с ее переориентацией, во-первых, на документные жанры речи, а во-вторых, на новый риторический идеал — Сталина, чье амплуа ритора связано не столько с ораторством, сколько с документом [Романенко 1998: 50]. Описание прецедентных текстов нового языка выполнено Н.А. Купиной на материале толкового словаря под редакцией Д.Н. Ушакова [Купина 1995: 44-52]. Состав текстов выглядит так: 1) тексты Ленина; 2) тексты Сталина; 3) тексты видных деятелей партии, главным образом, В.М. Молотова; 4) Конституция СССР; 5)Устав ВКП(б); 6) партийно-правительственные документы; 7) программные документы; 8) История ВКП(б); 9) История гражданской войны; 10)тексты революционных песен; 11) революционные лозунги; 12)тексты литературы соцреализма; 13) фразеология и топика культуры без указания на источник. Четыре элемента этой системы (4, 5, 6, 7) — документы. Шесть элементов (2, 3, 8, 9, 11, 13) по функциям и стилю тяготеют к документам, либо документами и являются. И только три элемента (1, 10, 12) ближе к стилю ораторики. Таким образом, прецедентные тексты культуры 2 — это общественно-политическая словесность, преимущественно документная по жанровому и стилистическому характеру.

3.2.3. В составе источников нормы язык культуры 2 не был абсолютно нов. Основной его источник — старый модернизированный язык. Однако без всего того, что связывало его со старым языком русской интеллигенции. Так, языковое мышление вместо двуязычного стало моноязычным. Это вызвало упрощение и даже разрушение сигнификативной структуры (об этом ниже), а также утрату интенсивности и регулярности пополнения словаря иноязычной лексикой философского и вообще научного характера. То, к чему стремились риторы 1 — изгнать из советской логосферы интеллигентскую составляющую — воплотилось в языке культуры 2. Посредником между старой культурой и культурой 2 остался язык культуры 1. В то же время усиливает свои позиции в языке партийная словесность, тесно сливаясь с приобретающей статус образца словесностью канцелярской. Риторы 2, новые представители власти, относились к канцелярскому стилю с пиететом, видя в нем культурное средство для обладания властью, для приобщения к власти.

Другие источники указал Е.Д. Поливанов: 1) словарь фабрично-заводских рабочих, 2) матросский словарь, 3) “блатной” жаргон [Поливанов 1968: 194]. В этом перечне нет крестьянских диалектов, хотя в составе риторов 2 комсомольцы из крестьян занимали значительное место. Но Е.Д. Поливанов не ошибся: с 30-х годов начинает утверждаться взгляд на территориальные диалекты как на порчу литературного языка. Этот взгляд активно пропагандируется и ведет к борьбе с диалектами [Касаткин 1993]. Известная дискуссия 1934 г. о художественном языке была направлена на борьбу с диалектизмами. Причины такой деятельности сугубо политические и связаны с коллективизацией деревни.. В литературном языке нивелируются и нейтрализуются все стилистически своеобразные средства, подчиняясь мощной струе канцелярской стилистики, что сказалось даже на произношении [Панов 1990: 16]. Язык культуры 2 называют новоязом, нейтральным стилем, канцеляритом, новой речью. Но это не “квазиязык” [Земская 1996: 20], он реален и адекватно реализует культуру 2.

4. Логос советской культуры (принципы организации знака). Принципы организации знака — это принципы строения семантики знаковых систем. В основе различия культур 1 и 2 по этому признаку лежат разные представления о соотношении языка, мышления и действительности. А именно: разные понимания связи “знак — сигнификат — денотат”, развиваемые разными типами философии языка. Это тема отдельной работы. Здесь коснемся лишь нескольких вопросов.

Семантика языка культуры 1 организована в соответствии с принципом условности знака, семантика языка культуры 2 — мотивированности знака. Объяснение этого различия — в этосе. Для сложной и разветвленной сигнификативной системы культуры 1, функционирующей прежде всего в условиях устного ораторского общения, адекватным оказывается принцип условности знака. Устная коммуникация располагает возможностью говорящему вернуться к предмету речи, прокомментировать и растолковать его, если возникает опасность непонимания. То есть имеется возможность коррекции речи, коррекции ее семантики в целях адекватного понимания речи аудиторией.

Сигнификативная система культуры 2 упрощена, она функционирует в условиях письменной коммуникации, когда коррекция речи затруднена отсутствием непосредственной связи говорящего и слушающего. Для устранения возможной опасности непонимания (что по-прежнему актуально для советской пропаганды) используется механизм внутренней формы знака, адекватным речевой деятельности становится принцип мотивированности знака. Устанавливается не конвенциональная, а довольно жесткая мотивированная связь между знаком и денотатом. Роль сигнификата становится второстепенной.

Принципы организации знака проявляются в механизме обеспечения действенности речи, в именовании, в процессах десемантизации языка культуры 2, в тексте. Рассмотрим эти явления.

4.1. Действенность речи. Одно из свойств языка как знаковой системы заключается в том, что “каждый автор языкового знака должен создавать знак так, чтобы его аудитория могла возможно более точно восстановить способ и процесс создания знака” [Рождественский 1990: 143-144]. Этим свойством обеспечивается воспроизводимость, а следовательно, действенность речи. В речевой деятельности культуры 1 такое восстановление производится с помощью речевой коррекции и диалогичности ситуации. В речевой деятельности культуры 2 — с помощью установления мотивированной связи между знаками и денотатами: их структуры начинают восприниматься как изоморфные и таковыми же начинают пониматься действия со знаками и предметами. Возникает представление об органичной связи между словом и делом. Часто это представление называют “магией слова”.

4.1.1. “Магия слова” в культуре 2 — это проявление действенности знака, основанное на принципе его мотивированности. Знак воспринимается как мотивированная модель вещи, поэтому в речевой практике они отождествляются, что и определяет употребление знака. Правила обращения со знаками и вещами тоже отождествляются. Знак становится более суггестивным, чем информативным. За неверное употребление знака человек несет такую же ответственность, как и за неверные (вредные) действия с вещами. Высшую ответственность за слово несет, в соответствии с иерархической организацией речевого коллектива, вождь. Ответственность за “слишком действенное” слово выразилась в активной борьбе с любыми формами неправильного речевого поведения. Эта борьба принимала законодательный и репрессивный характер и направлена была, главным образом, против опасных и вредных (с позиции культуры 2) правил обращения со словом в культуре 1. Об этом свидетельствует широкое применение к риторам 1 статьи 5810 Уголовного кодекса РСФСР 1926 года, карающей за антисоветскую агитацию. Ответственность за точность и недвусмысленность в обращении со словом выражалась, в частности, и в том значении, которое придавалось культурой 2 работе корректора.

Если из общественной жизни изымались вредные вещи (предметы, действия, люди), то из речевого обихода, соответственно, изымались слова и имена. Наоборот, полезные вещи и их имена активизировались. Возможен (и более показателен) и обратный ход: внутренняя форма знака должна, моделируя вещь, инициировать действие. М.О. Чудакова, описывая уничтожение культурой 2 риторов 1, обращает внимание на “работу” внутренней формы слова “старый” [Чудакова 1998: 76]. У А.Д. Синявского находим пример созидательной “работы” внутренней формы слова “сталь” в культуре 2 [Синявский 1989: 113]. Он же говорит о буквальной реализации культурой 2 ленинской метафоры “продажные агенты буржуазии” [Синявский 1989: 116].

Таким образом, в “магии слова” культуры 2 нет ничего мистического. Некая таинственность возникает от сочетания деятельности вполне обыкновенных, с “бюрократической сумасшедшинкой” риторов и правил обращения со словом, присущих мифологическому сознанию, древней теории имен. Объяснение этой черты советского логоса — в своеобразии пафоса и этоса культуры 2. В условиях письменной документной коммуникации возникает документная же (буквальная) герменевтика, основанная на принципе мотивированности знака. Она интерпретирует знаковые произведения как незнаковые, имена как вещи.

4.1.2. В культуре 1 никакой “магии слова” нет, действенность речи обеспечивается иными средствами (в условиях ораторики). Знак — условная модель вещи, его структура не детерминирована структурой денотата. Правила обращения имен и вещей, правила действий с ними разные. Переход этот опосредован сигнификатом, сигнификативным анализом, характерным, например, для совещательной речи. Поэтому культивируется разнообразная сигнификативная деятельность: обсуждение возможных вариантов действий, уточнение понятий и терминов, выбор по семантическим и стилистическим критериям наиболее уместных знаков и т.п. Такая деятельность была характерна для риторов 1. Ленин в своей известной борьбе с фразой (левой, правой — любой) постоянно занимался соотнесением сигнификата с денотатом, разграничивая их. Действенность речи при этом обеспечивалась в значительной мере сигнификативной правильностью и ее соотнесением (условным) с денотативной логикой. Для нас сейчас важно не столько соотнесение сигнификата с денотатом (слова с делом), сколько их принципиальное разграничение в культуре 1. Слово в первую очередь выполняло убеждающую и информативную функцию, а не суггестивную. Само же по себе, вне связи с денотатом, оно малозначимо для практической деятельности, условно. Ленин говорил: “Я за время своего советского опыта привык относиться к разным названиям, как к ребячьим шуткам, ведь каждое название — своего рода шутка” [Ленин 1956: 303].

Принцип условности знака приводил в речевой практике культуры 1 к игнорированию внутренней формы слова. Это делает понятным широкое распространение аббревиатур или таких заимствований как “мандат”. Принцип условности знака в языке культуры 1 объясняет и ту легкость, с которой шло массовое переименование (в ономастике, топонимике и вообще в узусе). В партийной среде отречение от имени становится закономерностью. Такое отношение к имени поддерживалось и самими условиями, этосом нелегальной революционной деятельности. В дальнейшем, в 1918 и 1924 гг. право граждан свободно менять имена и фамилии закрепляется законодательно [Паперный 1996: 187].

Таким образом, действенность слова в культуре 1 обеспечивалась не жесткой связью слова и вещи, не с помощью внутренней формы знака, а возможностью интеллектуальной проработки речи, сигнификативного анализа, находящего правильный относительно соответствующего денотата сигнификат (при различении того и другого). В условиях ораторики возможна была многократная коррекция речи, и ошибки в речевой деятельности были не столь опасны, как в культуре 2.

4.2. Именование — это деятельность, с которой начинается создание языка. Поэтому принципы именования (связи имени и вещи) имеют лингвофилософский характер. Это было актуально для советской культуры. Принципы условности (культура 1) и мотивированности (культура 2) знака реализовывались как в именах собственных (ономастике и топонимике), так и в нарицательных (неологизмах).

Ономастика. Рассматриваемое различие было реализовано прежде всего в именах вождей, риторических идеалов культур. Имя “Ленин” появилось “по случаю”: документы Николая Егоровича Ленина были переданы товарищами В.И. Ульянову, вернувшемуся из ссылки и нуждавшемуся в запасном паспорте для выезда за границу. Это акт условного, “случайного” именования. Имя “Сталин” появилось в результате мотивированного именования. С 1903 года большевиков стали называть “твердыми”, “твердокаменными” (Г.В. Плеханов). Эти эпитеты дали начало метафоре, во многом определившей большевистский (и советский) образ ритора. И.В. Джугашвили сам образовал свой псевдоним с учетом внутренней формы слова “сталь” (так же появились имена “Каменев”, “Молотов”). Можно думать, что в соответствии с характером действенности слова в культуре 2 (“магией слова”) имело место и влияние внутренней формы имени “Сталин” на его носителя, его образ действий и мысли, кроме того, на характер и облик советского руководителя, ритора 2. Имя “Сталин” мотивировано и структурой, созданной по аналогии с именем “Ленин”. Этот аспект мотивированности имени способствовал выработке известных топосов культуры 2: “Сталин — это кавказский Ленин”, “Сталин — это Ленин сегодня”.

Для ономастики культуры 1 характерно стремление заменить традиционные собственные имена новыми именами с внутренней формой “революционного” характера. Эти имена основывались либо на революционных символах (Баррикада, Искра, Декрет, Террор, Ким, Смычка и т.п.), либо на символически осмысленных именах революционных деятелей (Вилен, Владлен, Виль, Нинель, Бухарна, Стална, Будёна и т.п.). Здесь можно видеть определенную мотивированность имени. Но эта мотивированность — сигнификативная. Она возникала на фоне отрыва имени от носителя (имя можно было свободно менять — см. об этом п.4.1.2.) и не являлось денотативной. Внутренняя форма имени не должна была определять характер носителя. Это символическое условное именование, своеобразная сигнификативная игра. В культуре 2 этот процесс именования приостанавливается и начинает затухать, ономастикон постепенно становится традиционным. Смена имен перестает быть простой и легкой. Медленность этого процесса объяснима относительной (сигнификативной) мотивированностью этих символических имен. Исчезают из партийного обихода и клички — этос культуры 2 делает их ненужными.

Принципы условности и мотивированности проявились и в функционировании собственных имен в официальной сфере. В культуре 1 был принят алфавитный порядок перечисления членов Политбюро, чем подчеркивалась эгалитарность организации и условность имен. В культуре 2 с 1929 года ко дню рождения Сталина алфавитный порядок был частично заменен ценностным (имя Сталина открывало список). Это означало иерархичность организации и неслучайность, мотивированность имени Сталина [Паперный 1996: 186].

Топонимика. Здесь действовали те же тенденции. Топонимы культуры 1 имели сигнификативную символическую мотивированность (например, Люксембургская волость, Ленинакан, пл.Борьбы, ул. Марксистская, ул. Революционная, к/т Октябрь, шоссе Энтузиастов и т.п.). Топонимы культуры 2 приобретали мотивированность денотативную (города Ленинград, Сталинград, Орджоникидзе, Калинин, Горький, Ульяновск и т.п.) Кроме того, переименовывались абсолютно немотивированные объекты (сигнификативная мотивированность “спасала” топонимы культуры 1) и заменялись имена “плохие” (скомпроментированные денотатом) на “хорошие” (Троцк — Чапаевск, Бухаринский район — Дзержинский и т.п.).

Именование в нарицательной сфере — это создание неологизмов и критерии выбора наименования для конкретного денотата. О неологизмах-аббревиатурах уже говорилось (п. 3.1.4.4.), они строились сугубо условно. Культура 2 требует от неологизма: ”быть ясным по корню, по смысловому своему ядру, быть легким и звучным в произношении, иметь крепкую языковую форму” [Рыбникова 1937: 116]. Эти неологизмы немногочисленны и обладают ясной внутренней формой (колхоз, пятилетка, единоличник и т.п.).

Критерии выбора названия в культурах1 и 2 разные. В культуре 1 он вообще не существенен, условен. Ленин говорил о работнике Главполитпросвета: “Будет ли он назван при этом каким-либо соответствующим именем, может быть, даже щекотливым, например, заведующим народных училищ, — это не так важно, но важно, чтобы он умел руководить учительской массой” [Ленин 1956: 308]. В культуре 2 критерий — денотативная мотивированность. Сталин в докладе о проекте Конституции СССР возражал против замены слова “крестьянин” новыми наименованиями “колхозник”, “трудящийся социалистического земледелия”, мотивируя это составом сельских работников, т.е. денотативно [Сталин 1939: 527].

4.3. Десемантизация. Это явление присуще языку культуры 2. Оно было замечено сразу. В.В. Виноградов говорил о разрушении семантики слов, попадающих “в не свойственный им контекст” [Виноградов 1928: 66]. Н.Я. Марр говорил о всезначащем слове в первобытном языке. Имея в виду эту мысль Н.Я. Марра, а также, по-видимому, современную им речь, В.Н. Волошинов и М.М. Бахтин в 1929 году отметили: “Первобытный человек употреблял какое-нибудь слово для обозначения многообразнейших явлений, с нашей точки зрения ничем между собой не связанных. Более того, одно и то же слово могло обозначать прямо противоположные понятия… Относительно всезначащего слова, о котором говорил Н.Я. Марр, мы можем сказать следующее: такое слово, в сущности, почти не имеет значения; оно все — тема. Его значение неотделимо от конкретной ситуации его осуществления. Это значение так же каждый раз иное, как каждый раз иной является ситуация” [Волошинов 1993: 111-112]. Это же свойство слова заметил в языке культуры 2. В. Паперный, говоря о “мифологическом поле”, замещающем значение и допускающем разные (часто противоположные) толкования в зависимости от конкретной ситуации [Паперный 1996: 232]. М.А. Кронгауз связывает десемантизацию с ритуализацией речи: “…слова ритуального языка часто теряют не весь смысл, но часть его, как правило, сохраняя или даже приобретая оценочное значение (со знаком плюс или минус). Отсюда — длинные ряды синонимов или квазисинонимов, не являющихся таковыми в обыденном языке… Десемантизация приводит к тому, что на ритуальном языке можно говорить лишь о самых общих и простых вещах” [Кронгауз 1994: 240]. Учитывая все сказанное о языке культуры 2, можно обобщить приведенные характеристики десемантизации следующим образом. 1. Происходит расширение денотативного репертуара знака до такой степени, что сигнификат, упрощаясь, по существу, становится в коммуникативном акте нерелевантным. 2. Сигнификат как часть знака остается только в качестве оценочного значения (плюс или минус). 3. Из-за нерелевантности сигнификата устанавливается непосредственная связь знака с денотатом. 4. Указанные процессы имеют не языковую, а речевую природу. 5. В результате почти полной утраты сигнификата знак становится ситуативным и его функционирование ритуализируется.

Обратимся к примерам. В 1929 году Е.Д. Поливанов в заключительном слове по своему антимарристскому докладу после дискуссии удивлялся: “…мне очень странно было слышать, что меня называют индоевропеистом. Как странно меняется значение слов!” [Поливанов 1991: 548]. Он как ритор 1 (и востоковед) был удивлен утратой смысла лингвистического термина. Для марристов же (риторов 2) это словоупотребление было ясным: “индоевропеист” — это противник “нового учения о языке”, сторонник старого языкознания, т.е. враг. Кроме оценки, сигнификат этого знака уже не содержал ничего, его употребление было ритуальным. Подобную же десемантизацию со знаком минус можно наблюдать в культуре 2 у слов “бюрократизм”, “формализм”, “эклектизм”, “оппортунизм”, “пошлость”, “путать (путаник)” и т.п. Эти слова применялись к разнообразнейшим денотатам, не соответствовавшим нормативам культуры 2. Логика объединения словом ряда реалий была не сигнификативнаяя, а ритуализованная денотативная (“не наши”).

То же можно сказать о десемантизации слов со знаком плюс. М.А. Рыбникова так объясняла законность этого явления: “Пусть кому-то кажется, что словом сигнализировать заменили ряд отличных, живых глаголов показывать, обрисовывать, сообщать, предупредить, свидетельствовать, дать знать, — советская газета все-таки будет стоять за сигнализировать, включиться и держать связь, потому что дело не в сохранении “превосходных русских слов”, а в выборе того слова, которое политически более актуально, которое имеет свой особый привкус, которое борется с языком досоветским “ [Рыбникова 1937: 113]. Заметим, что критерий выбора слова не в логосе, а в пафосе. Так же десемантизировались со знаком плюс слова “партийный”, “рабочий (по-рабочему)” и под.

В результате десемантизации и идеологизации оценочной лексики возникали новые (ситуативные и ритуализованные) синонимические ряды. Это явление на материале “Толкового словаря русского языка” под редакцией Д.Н. Ушакова подробно описано Н.А. Купиной, отмечающей, например, такие ряды: “идеологический, политический, партийный”, “большевизм, марксизм, ленинизм”, “буржуазный, капиталистический, дворянский, аристократический”, “соглашатель, примиренец”, “формалистический, буржуазный”, “успех, победа, достижение” [Купина 1995: 17, 26, 33, 36, 40, 63]. Вот подобный пример из советской словесности 1939 года: “Сама цель является целью общественной, политической, классовой, партийной” [Кольцов 1959: 451]. Такого рода синонимизация свидетельствует о семантическом “выветривании” слов, о выстраивании их семантики по признаку плюс-минус (хороший — плохой, свой — чужой и под.).

Реализация десемантизированной лексики отражает эту денотативную ритуализированную логику, а с точки зрения иной культуры представляется бессмысленной и алогичной. Вот пример критики десемантизированного слова с позиций культуры 1: “Довольно оппортунистического затишья!” — таков заголовок в одном из номеров газеты “Ударник” Чудовского района за 1930 год. Газетный работник, написавший этот заголовок, должно быть, имел в виду борьбу с затиштьем и спячкой, которые объективно способствуют оппортунизму. Но неудачный подбор слов приводит к тому, что заголовок, да еще в форме лозунга, призывает оппортунистов к активности” [Хавин 1932: 38]. Не вполне ясно с точки зрения сигнификативной логики и такое название параграфа в Кратком курсе истории ВКП (б): “Перерождение бухаринцев в политических двурушников. Перерождение троцкистских двурушников в белогвардейскую банду убийц и шпионов” [История 1938: 309]. Или, например, в сборнике “Против буржуазной пропаганды в языкознании” [1932] группа “Языкфронт” квалифицируется одновременно и как право-“левацкий” блок, и как меньшевиствующий идеализм, и как механицизм. Здесь десемантизация и в каждом наименовании, и в самом их соединении.

Суть явления десемантизации — в проявлении принципа мотивированности знака, причем ритуализированной мотивированности. Однако это не непосредственное проявление: мотивированность из-за ритуализации употребления перестает быть эксплицитно выраженной и, по существу, утрачивается. В основе десемантизации — анализ денотатов при отсутствии анализа сигнификатов. Происходит нахождение общего, обобщение денотатов по альтернативной (дизъюнктивной) модели “плюс-минус”. При этом сигнификативная (формальная) логика оказывается нерелевантной. Отсюда — непонимание этого явления другой культурой, впечатление бессмысленности, утраты здравого смысла, иррациональности речи. Однако риторы 2 прекрасно понимали смысл этой речи, руководствуясь элементарной денотативной “логикой” и правилами ритуала. Небессмысленность этого явления подтверждается действенностью десемантизированного слова: примененное к объекту, оно воздействовало на него вполне эффективно, т.к. денотату в этом коммуникативном ритуализированном процессе приписывались свойства знака.

Кроме этого, десемантизация — это упрощение семантики, сведение сложной сигнификативной структуры к бинарной. Культура 1, формируя словесность с помощью старого языка, языка итнтеллигенции, приспособленного под риторические нужды большевизма, но чужого для масс, была одержима гипертрофированным требованием простоты, доступности, понятности речи. Результатом этого явилось упрощение семантики, но на сигнификативном уровне. Культура 2 создает свой язык, противопоставленный старому, основанный на принципе мотивированности знака. Упрощение семантики идет путем культивирования ритуальной мотивированной связи денотата и знака при игнорировании сигнификативной структуры. Система коммуникации становится проще и действеннее.

И, наконец, нужно заметить, что десемантизация связана с тем, что риторика культуры 1 сигнификативную недостаточность логоса восполняет пафосом [Романенко, Санджи-Гаряева 1993: 68]. Это проявляется в бинарном выстраивании семантики, репертуар эмоций становится беднее, но сила их возрастает, что и наследуется культурой 2. В.Г. Короленко отмечал подобную деятельность риторов 1 в письме к А.В. Луначарскому:” Иностранное слово “буржуа” — целое огромное сложное понятие — с вашей легкой руки превратилось в глазах нашего темного народа, до тех пор его не знавшего, в упрощенное представление о буржуе, исключительно тунеядце, грабителе, ничем не занятом, кроме стрижки купонов…” [Короленко 1988: 205].

4.4. В тексте принципы устройства знака проявлялись в тема-рематической его структуре. Текст культуры 1 обладал по преимуществу информационно-убеждающим характером. Тематические средства передавали старую информацию, рематические — новую. Ритор 1 в большей степени импровизатор, при создании текста конечный результат гипотетичен. Примером могут служить рационалистические ленинские тексты. Принцип условности знака проявлялся в тексте в использовании перифразы наряду с повтором в качестве средств создания тематической основы.

Текст культуры 2 носил не столько информационный, сколько суггестивный характер. И тематические и рематические средства передавали уже известную, апробированную, старую информацию, которая, впрочем, воспринималась (в рематической части) как новая. Ритор 2 точно знал результат своей речи и действовал по сценарию. Примером могут служить сталинские тексты. Их с этой точки зрения охарактеризовал Л. Баткин: “…у Сталина-диктатора вывод предшествует “рассуждению”; т.е. не “вывод”, конечно, а умысел и решение. Поэтому текст — это способ дать понять, догадаться о решении и в такой же мере способ помешать догадаться. Это вдалбливание в головы тех лозунгов и формулировок, которые заключают в себе генеральную линию и скрывают эту линию. Текст Сталина, так сказать, магичен. Он неравен самому себе, больше самого себя. Он не подлежит обсуждению, но дает сигнал к очередному всесоюзному ритуальному “изучению”, пропаганде, “разъяснению”, зачитыванию вслух, к массовым — в миллионы голов, в миллионы языков и ушей — идейным танцам в сети партпросвещения” [Баткин 1989: 36-37]. “Если бы он сообщил, что Волга впадает в Каспийское море — это поразило бы всех точностью и простотой правды. Если бы он сообщил, что Волга больше не будет впадать в Каспийское море — никто не отнесся бы к этому с недоверчивостью” [Баткин 1989: 38]. Принцип мотивированности знака проявлялся в явном предпочтении перифразе повтора. Примеры повторов в сталинских текстах [Романенко 1998: 43-44] производят впечатление действительно ритуальных магических действий со словом. В применении к культуре 2 и к Сталину как ее риторическому идеалу можно говорить и о “магии семиозиса”: денотативно мотивированы и ритуальны были и действия вождя, и костюм и вообще вся атрибутика семиотической деятельности.

Такова в общих чертах картина соотношения советской культуры, риторики и языка. Советский язык, как и советская культура, гетерогенен, существовал в виде двух, по крайней мере, культурных взаимодействующих моделей или типов. Различия между ними определялись всей системой речи — пафосом, этосом и логосом.

ЛИТЕРАТУРА

Алексеев Д.И. Сокращенные слова в русском языке. — Саратов, 1979.

Баткин Л. Сон разума. О социо-культурных масштабах личности Сталина // Осмыслить культ Сталина. — М., 1989.

Виноградов В.В. Язык Зощенки (заметки о лексике) // Михаил Зощенко. Статьи и материалы. — Л., 1928.

Винокур Г.О. Культура языка. — М., 1925.

Волошинов В.Н. (М.М.Бахтин) Марксизм и философия языка. — М., 1993.

Гольдин В.Е. Сиротинина О.Б.Речевая культура // Русский язык. Энциклопедия. — М., 1997.

Земская Е.А. Введение // Русский язык конца ХХ столетия (1985-1995). — М., 1996.

История всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. — М., 1938.

Касаткин Л.Л. Русские диалекты и языковая политика // Русская речь, 1993, № 4.

Кольцов М. Публицистика и фельетон в местной печати // Советский фельетон. — М., 1959.

Короленко В. Письма Луначарскому. Письмо третье // Новый мир, 1988, № 10.

Кронгауз М.А. Бессилие языка в эпоху зрелого социализма // Знак. Сборник статей по лингвистике, семиотике и поэтике памяти А.Н.Журинского. — М., 1994.

Купина Н.А. Тоталитарный язык: Словарь и речевые реакции. — Екатеринбург — Пермь, 1995.

Ленин о культуре и искусстве. — М., 1956.

Логинова К.А. Деловая речь и ее стилистические изменения в советскую эпоху // Развитие функциональных стилей современного русского языка. — М., 1968.

О постановке партийной пропаганды в связи с выпуском “Краткого курса истории ВКП(б). Постановление ЦК ВКП(б). — М., 1938.

Панов М.В. История русского литературного произношения XVIII-XX вв. — М., 1990.

Паперный В. Культура “Два”. — М., 1996.

Поливанов Е.Д. Статьи по общему языкознанию. — М., 1968.

Поливанов Е.Д. Труды по восточному и общему языкознанию. — М., 1991.

Рождественский Ю.В. Лекции по общему языкознанию. — М., 1990.

Рождественский Ю.В. Теория риторики. — М., 1997.

Романенко А.П. Канцелярит: риторический аспект (О книге К.И. Чуковского “Живой как жизнь”) // Риторика, 1997, № 1(4).

Романенко А.П. Образ советского ритора // Вопросы стилистики: Человек и текст. — Саратов, 1998, вып. 27.

Романенко А.П., Санджи-Гаряева З.С. Образ оратора как категория советской риторики // Вопросы стилистики: Проблемы культуры речи. — Саратов, 1993, вып. 25.

Русский язык. — Opole. 1997.

Рыбникова М.А. Введение в стилистику. — М., 1937.

Селищев А.М. Язык революционной эпохи. Из наблюдений над русским языком последних лет (1917 — 1926). — М., 1928.

Синявский А. Сталин — герой и художник сталинской эпохи // Осмыслить культ Сталина. — М., 1989.

Сиротинина О.Б. Некоторые жанрово-стилистические изменения советской публицистики // Развитие функциональных стилей современного русского языка. — М., 1968.

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. — М., 1939.

Хавин П. За большевистский язык в районной газете // Литературная учеба, 1932, № 5.

Чудакова М. Заметки о поколениях в советской России // Новое литературное обозрение, № 30 (2/1998).

Щерба Л.В. Культура языка // Журналист, 1925, № 2.

Якубинский Л.П. Классовый состав современного русского языка // Литературная учеба, 1931, № 7.

В.В. Дементьев

Антропоцентризм непрямой коммуникации

Термином “непрямая коммуникация” (далее — НК) мы называем большое количество разновидностей содержательно осложненной коммуникации, в которых высказывания имеют иной смысл, чем они должны были бы иметь согласно принятым в данной культуре нормам. Правильное прочтение высказывания определяется некоторыми условиями ситуации общения.

Приведем несколько примеров.

Реплика Вы не можете открыть окно? воспринимается как косвенный директивный иллокутивный акт, когда из ситуации общения явствует, что адресат может выполнить пожелание адресанта, а у того нет причин действительно интересоваться (запрашивать информацию), “может ли” адресат. В других условиях точно такая же реплика может восприниматься как прямой вопросительный иллокутивный акт (например, если она адресована больному, еще не полностью восстановившему мышцы рук после операции). Реакция на такой вопрос как на просьбу была бы коммуникативной ошибкой.

Разновидностью НК является так называемая “языковая игра”, в которой отступление от языкового стандарта обусловлено креативной (речетворческой) функцией:

труд в поте морды (В. Маяковский);

главные недействующие лица;

мал, да удав (примеры из: [Гридина 1996: 30]).

Похожие примеры, в которых конвенциональная связь означаемого и означающего также нарушена, но приписывание существующему означающему “чужого” значения не предусматривалось, не являются НК и фиксируются О.В. Кукушкиной как “речевые неудачи”:

*Печорин горяч и бесстрашен. Он мчится на быстрой лошади по склонам Казбича (Казбич = Казбек?);

*Таковым показался ей Онегин — советский молодой человек (советский = светский) [Кукушкина 1998: 229].

В.З. Санников, автор монографии “Русский язык в зеркале языковой игры”, приводит анекдот, основанный на языковой игре:

Девушка на улице спрашивает встретившуюся ей женщину:

— Вы не скажете, где живет Анатоль?

— А кто Вы ему?

— Я его сестра.

— Очень приятно. А я — его мать.

По мнению В.З. Санникова, последняя реплика может не быть языковой игрой в ситуации сводных брата и сестры [Санников 1999: 427].

Грамматические, орфоэпические, ортологические, а также коммуникативные нормы могут быть нарушены как с целью осуществления НК, так и без такой цели. Вот пример нарушения одной из коммуникативных норм, не относящийся к НК:

Ситуация праздничного застолья (празднование 8-го Марта):

А.М. Максим / расскажи нам про праздник // Чо мы празднуем?

М. Этот праздник / хоть он и называется международным / празднуется только между народами СССР / блин / бывшего // Да это чо за праздники? Морока одна // 

Т.В. Ты хочешь сказать / что это уже не праздник для нас?

М. Почему? Праздник // Я просто уже говорю / что // (ПАУЗА) Ну как // 

Ж. Праздник весны // 

М. Да // 

Т.В. Не угнетай наше настроение // Давай чо-то другое/ праздничное // (СМЕЕТСЯ) Чо-то праздничное давай // 

М. Чо праздничное?

О. Ляпнул / не подумавши // [Шалина 1998: 168].

Реакция Ляпнул / не подумавши указывает на то, что реплика Да это чо за праздники? Морока одна не воспринимается адресатами как шутка и приводит к коммуникативной неудаче. Шутка могла бы снять напряжение. Но говорящий, по-видимому, и не намеревался шутить — во всяком случае, он не сделал попытки оправдаться (Да я пошутил) или как-то перевести дальнейшее общение в режим шутливой тональности. В следующем примере приводит к коммуникативной неудаче реплика, которая задумывалась говорящим как шутка:

Телефонный звонок.

Балясников (ВЗЯВ ТРУБКУ). Говорит Сирано де Бержерак.

Мужской голос. Будьте добренькие, товарищ Бержерак, позовите приемщицу Катю.

Балясников. (ОПЕШИЛ). Это не прачечная.

Христофор (НАЗИДАТЕЛЬНО). Видишь, как глупо и не смешно всё получилось. (А. Арбузов, “Сказки старого Арбата”).

Таким образом, отличие НК от коммуникативной ошибки состоит в том, что в случае НК отступление от конвенции осуществляется сознательно и более или менее одинаково воспринимается адресантом и адресатом.

Понимание скрытых интенций коммуникантов происходит в случае общности апперцепционной базы. Вспомним загадочное соглашение между Иваном Карамазовым и Смердяковым (Ф. Достоевский, “Братья Карамазовы”), осуществляющееся на уровне тайных, глубоко скрытых (даже подсознательных) мотивов. Ср. также такой известнейший пример, как сцена из “Мастера и Маргариты” М. Булгакова: прокуратор Понтий Пилат косвенным образом приказывает начальнику тайной стражи Афранию убить Иуду из Кириафа, формально отдавая совсем другой приказ — охранять его, а ночью доложить (!). Выполнив приказ, начальник тайной стражи ночью приходит к прокуратору, докладывает, что Иуда убит, требует себя судить, но получает, разумеется, не выговор, а щедрую награду.

Непрямая коммуникация осуществляется в особых ситуациях социального взаимодействия людей. Ее использование обусловлено специальными целями говорящих, а также отношениями между ними. Всё это позволяет говорить об антропоцентризме НК.

Коммуникация многомерна, и интересующая нас тема должна быть рассмотрена в нескольких аспектах. Так, выделяется семиотический аспект НК (диада означающего и означаемого); семантический аспект (смысловая структура НК, прямая и косвенные импликатуры); когнитивный аспект (интерпретативная деятельность адресата в случае непрямой коммуникации осложнена некоторым дополнительным, как бы заполняющим разрыв между формальной и содержательной сторонами непрямого высказывания, содержательным компонентом, основывающимся на ряде пресуппозиций, постулатов и презумпций); социальный аспект (его составляют особые условия ситуации общения и контекст, не позволяющие коммуникантам понимать высказывания обычным образом; отношения между говорящим, слушающим и наблюдателем, их интенции и установки, побуждающие их что-то скрывать, недоговаривать, не говорить прямо, не быть до конца определенными). Систематическое рассмотрение последнего аспекта должно включать параметризацию коммуникативной ситуации (отношений адресант ~ адресат ~ наблюдатель), типологизацию коммуникативных ситуаций, обусловливающих использование НК, а также типологизацию языковых личностей на основе прямых / косвенных коммуникативных предпочтений.

Настоящая статья не претендует на то, чтобы охватить все многообразие аспектов НК. Рассмотрим только семиотический и социальный аспекты.

1. Семиотический аспект непрямой коммуникации.

В связи между означающим и означаемым НК участниками коммуникации отчетливо ощущается отступление от конвенции. Чаще всего отступление от конвенции (количественные и качественные показатели которого могут значительно варьироваться) проявляется в связи означающего одного знака и означаемого другого знака. Характер этой связи определяет характер непрямой коммуникации и является причиной неоднородности пространства непрямой коммуникации.

В зависимости от того, какие коммуникативные сущности выступают в качестве членов диады означающего и означаемого, выделяются следующие диады (типы НК): вопрос ~ просьба (Не могли бы вы открыть окно?); вопрос1 ~ вопрос2 (Не могли бы вы сказать, который час?); вопрос ~ комплимент (Тебе никто не говорил, что у тебя красивая улыбка?); вопрос ~ оскорбление (Зачем ты купила это безвкусное платье?); сообщение ~ просьба (Мне не дотянуться до форточки, а ее стит закрыть); сообщение ~ вопрос (Извините, но я забыл, как Вас зовут); сообщение ~ упрек (Ты как всегда забыл, что у твоего сына день рождения — пример К.Ф. Седова); сообщение ~ угроза; сообщение ~ комплимент (Удивительно, но зеленоглазость является отличительным признаком только у женщин — пример О.С. Иссерс); сообщение ~ оскорбление (Телесериалы смотрят одни идиоты); просьба ~ вопрос и др.; комплимент ~ оскорбление (ирония) и оскорбление ~ комплимент (флирт); вербальные средства коммуникации ~ невербальные средства коммуникации (рассогласование между вербальным и невербальным каналами передачи информации вызвано не столько возможностью передачи одной и той же информации по разным каналам связи, сколько функциональной специализацией вербальных и невербальных средств: речь используется в большей мере для передачи информации, а за невербальным каналом закреплена функция регулирования межличностных отношений участников общения); косвенный адресат ~ прямой адресат (в автобусе реплика Мама, иди сюда, здесь место освободилось! адресуется не только матери, но и стоящим рядом пассажирам, которые иначе могли бы занять свободное место); реальное воздействие ~ демонстрируемое воздействие или (чаще) демонстрация отсутствия стремления воздействовать (манипулирование); высокий стиль ~ низкий стиль (торжественно или официально муж говорит с женой об обеде); прямое значение слова ~ переносное значение слова (наиболее очевидное и широко изученное проявление непрямой коммуникации — прежде всего как метафора, образ, троп); первичные речевые жанры ~ вторичные речевые жанры; “прагматичность” ~ “информативность” и т.д.

Коммуникативные значения, выступающие членами диад, могут реализоваться как в виде речевых актов1, так и в виде речевых жанров, различных синтаксических типов и т.д. Отметим, что НК не рядоположена таким явлениям, как знак, слово, модель предложения, непрямая номинация. В качестве единиц НК они могут выступать только под воздействием специальной ситуации общения.

Наибольший интерес исследователей вызывают разновидности НК, членами диад которых выступают сообщение, вопрос и просьба. Среди них наиболее изучены косвенные директивы (см. обзор литературы в: [Поспелова 1988]), особенно побуждения в вопросительной форме [Серль 1986; Конрад 1985]. Например, вместо прямого высказывания-просьбы Закройте, пожалуйста, форточку могут быть употреблены с той же целью высказывания-вопросы типа Могу ли я попросить Вас закрыть форточку?; высказывания-сообщения типа Я не решаюсь попросить Вас закрыть форточку, но...; Я буду Вам благодарен, если Вы закроете форточку; Мне не дотянуться до форточки, а ее стоит закрыть; высказывания-восклицания типа Ой, как дует! и подобные.

Кроме косвенных директив, многими исследователями выделяются различные типы косвенных фатических высказываний. Так, С.В. Андреева, рассматривая трансформации вопросительных синтаксических конструкций в русской разговорной речи, выделяет “контактоустанавливающие” вопросы:

(В очереди) А — Вы последний? Хочу немного отойти / скажите что занимали // 

Б — Скажу //;

вопросы — “активизаторы внимания”:

(В магазине.) А Можно девушка / вас спросить? Хорошая фотобумага есть? и т.д. [Андреева 1998].

В книге Казимежа Ожога “Формулы вежливости современного польского разговорного языка” [Og 1990] противопоставляются прямые формулы (а это, по мнению К. Ожога, только выражения, содержащие перформативы witam, egnam) и косвенные. Среди последних выделяется на различных основаниях ряд разновидностей: простой эллипсис формул с witam, egnam; вопросы; “формулы комментирования жеста”; “окончатели тем”; религиозные формулы; “возгласы изумления” и т.д. Например, “в ситуации неожиданной встречи собеседников нормы вежливости требуют удивления и проявления радости при виде партнера”, для чего используются: стереотипные экспрессивные обороты типа: ruski rok! (ci nie widziaem), ale cyrk!; вежливые риторические вопросы, выражающие “приятное удивление”: a kto to do nas idzie?, a kog to widz moje pikne oczy?; парадоксальным образом это могут быть даже проклятия, которые в некоторых товарищеских группах, прежде всего молодежных мужских, могут играть роль оригинальных и очень “сильных” приветствий, например: cholera!, o kogo tu niesie!, kurwa! jak si tu znalaze! [Og 1990: 30].

Центральное место в прагмалингвистическом понимании косвенного речевого акта отводится синтаксическим особенностям высказываний (просьба, утверждение, вопрос и др.)2. Чаще всего значение косвенного РА выражается и декодируется на основе ассоциативной связи и нейтрализации нескольких синтаксических моделей (просьба посредством вопроса, утверждения и т.д.) (См. о явлении синтаксической синонимии: [Золотова и др. 1998: 189-197]).

При рассмотрении диадного характера непрямой коммуникации наиболее актуальными являются следующие вопросы: чем определяется существование диад? “Что с чем” объединяется отношениями оппозиции? Сколько всего диад? Произволен ли выбор (например, возможно ли сочетание “комплимент ~ приказ”, “фатика ~ совет”)? Cогласно В.И. Карасику, рассогласование между интенционалом и буквальным значением “может варьировать в определенных пределах: приказ может быть выражен в виде просьбы, совета, вопроса или констатации, но мало вероятен в виде комплимента” [Карасик 1992: 122]. Данное утверждение нуждается в основательном обсуждении. Представим ситуацию, когда офицер видит спящего дневального и говорит что-то вроде: Вы замечательный дневальный, Петров! Такая реплика скорее всего произведет эффект приказа ‘немедленно встаньте и несите службу как полагается’: бедный солдат вытянется по струнке и скажет Виноват! (а то и Есть!). Впрочем, для достижения точно такого же эффекта офицер мог бы и молча встать перед дневальным. Либо, допустим, прочитать стишок — отдельные реплики НК вторичны и определяются целым ситуации. (“Прямой” коммуникацию сделала бы только одна реплика офицера — Несите службу как полагается).

Рассмотренные свойства НК обусловлены языковой асимметрией. На понятие асимметрии языкового знака (на уровне функционирования языка) опирается распространенное понимание косвенных речевых актов. Косвенность (подобно синонимам и омонимам на лексическом уровне) проявляется в том, что, во-первых, один РА может иметь несколько значений и, во-вторых, значение данного РА может быть выражено другими РА (ср.: Который час? — прямой вопрос о времени; Не могли бы Вы сказать, который час? — вопрос о способности адресата к ответу (сообщению) с тем же иллокутивным значением, что и первый РА; Который час? в качестве флирта, примирения или “прагматической шпильки”. Второй и третий РА косвенные [Карцевский 1965; Гак 1998]).

Однако сводить всё разнообразие НК к асимметрии было бы неверно. “Асимметрия”, усматриваемая в системе языка, исходит из того, что языковые значения и знаки обычно полностью изоморфны и соответствуют друг другу практически так же идеально, как в искусственных системах. Асимметрия появляется тогда, когда это однозначное соответствие нарушается и знак перестает соответствовать “своему” значению. Естественно, что понимать подобным образом коммуникацию нельзя. Семантике коммуникации присущи, в отличие от системы языковых значений, неизоморфность, гетерогенность и отсутствие строгих соответствий “знак ~ значение”.

Собственно говоря, сами коммуникативные значения, в значительной степени обусловленные ситуацией общения и интенциями коммуникантов, не являются “значениями” в терминологическом смысле. Термин “значение”, как известно, применяется прежде всего к собственно языковым, нормативным значениям. Здесь, на наш взгляд, более подошел бы термин “употребление”, противопоставляемый термину “значение” (в работах по лексикологии) с очень похожими целями.

Так, эвфемизм женщина определенного рода занятий в качестве непрямой номинации соотносим с существующей в языке прямой номинацией данного явления. Но не существует специального, “прямого” означающего для выражения следующего коммуникативного содержания:

(ЖЕНА ПАВЛА ИВАНОВИЧА ГОВОРИТ ПО ТЕЛЕФОНУ).

Жена. — Вот здесь присутствует Тетерин... Нет, Геннадий Яковлевич, обязательно. Вот здесь присутствует Тетерин. Теперь он нам заменит вас. Но первым скажет он: потеря, что покидаете вы нас... Невосполнимая потеря? Но это же не в рифму...

Павел Иванович. (БЕРЕТ ТРУБКУ) — Дай, пожалуйста. (В ТРУБКУ) Здравствуйте. Это муж. Есть вариант, послушайте:

Теперь назначен к нам Тетеря,

И каждый здесь, конечно, рад.

Давайте дружно мы теперя

Тетерю поцелуем в зад.

(КЛАДЕТ ТРУБКУ; ЖЕНЕ) По-моему, хорошо, и в рифму. И товарищу Тетерину наверняка понравится.

Жена. — Ты что наделал?! Это же он, сам Тетерин.

Павел Иванович. — Тем лучше! (Г. Данелия, “Слезы капали”)

При противопоставлении “употребления” и “значения” как крайних точек на шкале место посередине занимают конвенционализированные непрямые высказывания (например, вежливые просьбы в форме вопросов), которые, впрочем, также предполагают множественную интерпретацию. Подобные превращения “употреблений” в своеобразную норму, как известно, в целом весьма обычное для языка явление (ср. явление переходности, широко рассмотренное в работах по грамматике и лексике). Противопоставление контекстно независимых, т.е. конвенционализированных, косвенных речевых актов (типа Can you open the door?) и контекстно обусловленных, не имеющих узуально закрепленного за ними значения (типа It is late в качестве побуждения к действию) представляет собой важнейшую типологическую характеристику косвенных речевых актов [Поспелова 1988: 143-145].

Конвенционализация НК определяется национальной культурой. В разных культурах подвергаются конвенционализации разные разновидности НК.

Так, в английском языке использование синтаксических вопросов в качестве вежливых форм просьб получило гораздо большее распространение, чем в русском и польском языках. В статье “Двойная жизнь билингва” А. Вежбицка рассказывает о тех трудностях, с которыми столкнулась при общении со своими двумя “австралийскими” дочерьми-билингвами. В связи с этим анализируется ряд различий между польским и английским языками, в частности на уровне речевых актов. “У меня по-прежнему вызывает неприятие та норма, согласно которой мои дочери, говоря по-польски, употребляют вопросительные предложения, чтобы выразить просьбы. Иногда лингвисты утверждают, что такие просьбы, выражаемые непрямо, — универсальны... Однако “спрашивающая” просьба в польском — просьба условная. Когда очевидно, что адресат может выполнить наше пожелание и что нет повода, чтобы он делал это неохотно, просьба посредством вопроса звучит необыкновенно вежливо — слишком вежливо... и потому не используется... Я естественно сказала бы дочерям:

Marysieko, podaj mi, kochanie, t ksik!

и не сказала бы:

Czy moesz mi (prosz) poda t ksik?

Дочери естественно спросили бы меня:

Mamo, czy moesz mi, prosz, da soku?

а я поправила бы их, предлагая формулу:

Mamo, daj mi, prosz, soku, произнесенную при этом мягким и не слишком уверенным тоном. Младшая дочь, которой четыре года, часто адресует мне такие просьбы по-польски несколько саркастическим тоном, преувеличивая мягкость и несмелость. Совершенно очевидно, что для ее чувствительного австралийского уха выражение посредством просодии чего-то, для чего в английском языке было бы достаточно конвенциональной грамматической формы (выделено мною — В.Д.), звучит несколько смешно и неумно” [Wierzbicka 1990: 88-90].

Если бы НК равнялась асимметрии, непрямая коммуникация определялась бы не только как содержательная, но и как формальная осложненность речи. Иногда НК действительно присуща формальная сложность — когда, например, о чем-то говорится “издалека”, при помощи длинных “предисловий”. Ср. ситуацию, отображенную в анекдоте:

Жена звонит мужу из другого города.

— Как там моя кошечка?

— Сдохла.

— Какой ужас! Ты должен был сначала подготовить меня: вот, сидит на крыше. А потом упала и разбилась. А как моя мама?

— Сидит на крыше.

Но чаще всего никакой формальной осложненности в НК нет — ср. фразы Часов нет? в качестве вопроса о времени или За хлебом бы сходить в качестве косвенной просьбы. Суть НК заключается в содержательной осложненности.

Осложненность интерпретативной деятельности в случае НК заставляет вспомнить “семантические” и “семиотические” коммуникативные системы, выделяемые Э. Бенвенистом. Как известно, в семиотических системах нет интерпретации: изначально известный знак идентифицируется адресатом. Присущее языку явление НК, как видим, сближает язык с системами семантического типа (такими, как музыка).

Отметим, что, хотя отступление от конвенции в идеале должно одинаково пониматься обоими участниками коммуникации, реально интерпретация непрямого высказывания адресатом может отличаться от той, которую подразумевал, “программировал” адресант. Это вызвано тем, что у адресата всегда остается по крайней мере теоретическая возможность прореагировать на прямое значение (на этой возможности основана вежливость непрямой коммуникации, а также ее различные эстетические свойства). Особая косвенная ситуация, контекст, отношения говорящий ~ слушающий могут сделать осмысленной по сути любую реплику, обеспечить любую интерпретацию любой единицы. Ср.: “в дискурсе всё возможно, так как отношения синтагматической обусловленности в структуре обменов речевыми актами никогда не бывают решающим фактором — последнее слово остается за говорящим субъектом” [Макаров 1998: 128]. Нам представляется необходимым добавить, что в понимании, интерпретации высказывания адресат (всегда выступающий как творческая языковая личность) обязательно привносит некоторые собственные смыслы, которых не было в высказывании.

Итак, для семиотического аспекта НК характерны употребление знака (в противоположность языковому значению) и понимание знака (в противоположность идентификации языкового знака). Непрямая коммуникация, являющаяся глобальным измерением языка, обусловливает особенности последнего как коммуникативной системы “семантического” типа.

2. Социальный аспект непрямой коммуникации.

Коммуникативные ситуации, обусловливающие использование НК, делятся на ряд групп.

Наиболее очевидная цель обращения к косвенным средствам связана с потребностью сокрытия какой-то информации от наблюдателя. Для этого собеседники часто используют код, заведомо неизвестный третьему (ср. “тайные языки”, использование которых диктовалось целью сокрытия секретов ремесла, а также подтекст в подцензурных текстах советского времени). Собеседники могут и просто перейти на другой язык:

— Неужели... — начал Борменталь и остановился, покосившись на Шарикова.

Тот подозрительно нахмурился.

— Spter... (нем. ‘позже’) — негромко сказал Филипп Филиппович.

— Gut (‘хорошо’), — отозвался ассистент. (М. Булгаков, “Собачье сердце”).

Говорящий может не выражать свои мысли прямо, потому что не хочет быть уличенным в сказанном (например, он не смог бы аргументированно доказать свою правоту). Ср. пример и комментарий А.К. Михальской:

Папа, можно я пойду сегодня к Ленке? — спрашивает почти взрослая дочь.

Как хочешь, Наталья, — отвечает отец. Ответ родителя содержит “метасообщения”, которые можно расшифровать приблизительно так: “Я понимаю, почему ты меня об этом спрашиваешь. Ты знаешь, что ни Ленку, ни ее компанию я не одобряю и не хочу, чтобы ты проводила там время. Я волнуюсь за тебя. Я хочу тебя уберечь. И все-таки я не хочу тебе ничего запрещать. Выбирай сама, что тебе дороже — мое мнение и мой покой или сомнительное удовольствие”. (Кстати, полная форма имени — Наталья, употребленная здесь отцом, призвана передать еще одно метасообщение: “ответ нужно рассматривать серьезно, это важно”; и еще: “ты уже взрослая”) [Михальская 1996: 62-63].

Подобные ситуации можно охарактеризовать как ситуации информативного общения.

К ним примыкает языковая демагогия, по меткому выражению В.З. Санникова, находящаяся в сложных отношениях с истиной. Например, чтобы добиться от собеседника согласия на нечто, ему предлагается выбор из двух заведомо неравноценных вариантов:

— Девочка, ты хочешь на дачу или чтобы тебе оторвали голову? (к/ф “Подкидыш”).

Значительно разнообразнее и сложнее группа ситуаций, в которых обращение к НК продиктовано ритуалом и игрой. Здесь отчетливо проявляется фатическое начало. Ярким примером собственно игрового общения являются разговоры Вернера с Печориным в “Герое нашего времени” М. Лермонтова.

Относим сюда также разнообразные ситуации, в которых обращение к НК вызвано социальной дистанцией между коммуникантами, требованием вежливости (ситуации общения малознакомых людей; так называемые светские беседы, в которых участники не должны задеть партнера каким-нибудь неосторожным словом или темой). Интересно, что раскрытие тем, да и сами темы выполняют роль формы светской беседы. Маркером истинной их интерпретации, того, что они должны быть восприняты как реплики светской беседы, а не, скажем, научной дискуссии, является форма коммуникативной ситуации в целом, а не отдельных реплик, как правило, совпадающая и даже иногда эстетически превосходящая форму соответствующих аргументов, тезисов и прочих риторических фигур зоны информативной речи (подробнее см.: [Дементьев 1999б]).

Сюда же относится такое явление, как вежливые обращения, связанные с противопоставлением местоимений по признаку субъективной оценки и общественных отношений. Грамматикализация содержательного противоречия диады здесь состоит в том, что, например, “местоимения вежливости”, употребляемые вместо местоимения 2-го лица и вместо местоимения единственного числа, сохраняют свои прежние синтаксические связи: сказуемое согласуется с ними в тех лице / числе, которые определяются исходным значением местоимений. Уважение к собеседнику проявляется в выборе непрямого обращения к нему. Так, в русском языке обращение к собеседнику во множественном числе является более опосредованным и рассчитанным на множественную интерпретацию, чем обращение в единственном числе (“ты-обращение”). Еще более опосредованным является редко используемое обращение в 3-м лице типа адресованной “пану” фразы Янкеля (Н. Гоголь, “Тарас Бульба”): А разве пан не знает, что Бог на то создал горилку, чтобы ее всякий пробовал?

В некоторых языках система “местоименной вежливости” гораздо более сложно организована, чем в русском языке — ср. данные, приводимые К.Е. Майтинской [Майтинская 1969: 153-162].

Названные разновидности НК — это “фатическая косвенность”, или “косвенность small talk”.

Кроме ситуаций типа small talk, косвенность присуща еще двум разновидностям фатической коммуникации, соответствующим выделяемым нами [Дементьев 1999а] типам фатических речевых жанров:

1) ФРЖ, ухудшающие межличностные отношения в косвенной форме: насмешка, издевка, розыгрыш, колкость.

Вот пример “женской колкости”, записанный К.Ф. Седовым:

— Я тебе сочувствую!

— В чем?

— Ну, ты понимаешь, о чем я говорю?

— Нет, не понимаю!

— А ты подумай на досуге [Седов 1998: 15];

Владимир Шинкарёв и Александр Флоренский описывают особый жанр — “доставание”, распространенный среди художников-митьков. Цель этого жанра, по определению самих митьков, дать “поучительный и запоминающийся урок выдержки, терпения и христианского смирения”:

Телефонный разговор Дмитрия Шагина с Александром Флоренским.

Флоренский (СНИМАЯ ТРУБКУ): Слушаю.

Шагин (ПОСЛЕ ДОЛГОЙ ПАУЗЫ И НЕЧЛЕНОРАЗДЕЛЬНОГО ХРИПА, ГОРЕСТНО И НЕУВЕРЕННО): ...Шурка? Шурочек...

Флоренский: Здравствуй, Митя.

Шагин (ЛАСКОВО): Шурёночек... Шурка... А-а-а... (ПОСЛЕ ПАУЗЫ, С ТРЕВОГОЙ). Как ты? Ну, как ты там?!!

Флоренский: Ничего, вот Кузя ко мне зашел.

Шагин (С НЕИЗЪЯСНИМОЙ НЕЖНОСТЬЮ К МАЛОЗНАКОМОМУ ЕМУ КУЗЕ): Кузя! Кузюнчик... Кузярушка у тебя там сидит... (ПАУЗА). С Кузенькой сидите?

Флоренский (С РАЗДРАЖЕНИЕМ): Да.

Шагин: А-а-а... Оттягиваетесь, значит, с Кузенькой, да? (ПАУЗА. НЕОЖИДАННО С НАДРЫВОМ): А сестренка-то где моя?

Флоренский (С НЕКОТОРОЙ НЕПРИЯЗНЬЮ, ДОГАДЫВАЯСЬ, ЧТО ИМЕЕТСЯ В ВИДУ ЕГО ЖЕНА, ОЛЬГА ФЛОРЕНСКАЯ): Какая сестренка?

Шагин: Одна сестренка у меня — Оленька...

Флоренский: Оля на работе.

Шагин: Оленька... (ГЛУБОКО СЕРЬЕЗНО, КАК БЫ ОТКРЫВАЯ ВАЖНУЮ ТАЙНУ): Ведь она сестренка мне...

Флоренский: Митя, ты чего звонишь-то?

Шагин: Дык! Ёлы-палы!... Дык! Ёлы-палы... Дык... Ёлы-палы!

Флоренский (С РАЗДРАЖЕНИЕМ): Митя, ну, хватит тебе.

Шагин (ЛАСКОВО, УКОРИЗНЕННО): Шурёнок, ёлки-палки... Дурилка ты...

Флоренский (С НЕСКРЫВАЕМЫМ РАЗДРАЖЕНИЕМ): Хватит!

Шагин (С НАДРЫВОМ): Шурка! Браток! Ведь ты браток мне, братушка! Как же так!.. С братком своим?!

Флоренский в сердцах бросает трубку. Дмитрий Шагин глубоко удовлетворен разговором [Митьки, описанные Владимиром Шинкаревым и нарисованные Александром Флоренским 1990: 12].

2) ФРЖ, улучшающие отношения в косвенной форме: флирт, шутка. Во флирте фамильярность и даже грубость на поверхностном уровне соотносится с выражением симпатии на глубинном уровне: 

(1) — Ваша серость меня удивляет, — сказал Пашка, вонзая многозначительный ласковый взгляд в колодезную глубину темных загадочных глаз Насти.

Настя тихонько засмеялась. (В. Шукшин, “Классный водитель”).

(2) ЖЕНЩИНА-КОНДУКТОР. — (МУЖЧИНЕ, КОТОРЫЙ, РАСПЛАЧИВАЯСЬ ЗА БИЛЕТ, СТАВИТ НА ГРЯЗНЫЙ ПОЛ СУМКУ) Давайте/ подержу // 

мужЧина. — <Не надо>

Ж. — Давайте // Вы думаете/ я тяжести не поднимала/ если я кондуктор/ ничего тяжелее билета? // И бачк поднимала // всё (ПАУЗА)

М. — 8 часов работаете?

Ж. — Больше // 

М. — Столько машин/ на Ленинской // Как на велосипеде // С такой работой не разжиреешь

Ж. (ПРОДОЛЖАЕТ) 12 часов // с обедом 13 // 

М. — Я говорю/ с такой работой не разжиреешь // 

Ж. — А я никогда не была жирная // 16 лет работала поваром // не была // 

В ответ на общую сентенцию с такой работой не разжиреешь (содержащую косвенную импликатуру выражения сочувствия) женщина переводит разговор на характеристику своей внешности я никогда не была жирная, тем самым “переключая” общение на межличностную, интимную и несколько несерьезную тональность. Косвенность этого хода заключается в том, что, будучи по форме связан с предыдущей репликой (анафора жирный), входящей в зону преимущественно информативной речи, по смыслу это наивная похвальба, относящаяся к зоне фатической речи. В реплике мужчины с такой работой не разжиреешь довольно-таки трудно усмотреть косвенный комплимент внешности. Женщина же, отталкиваясь от коннотативной многозначности: “разжиреть” — 1. ‘мало работать, бездельничать’; 2. ‘стать некрасивой’, — реагирует на ситуацию как на косвенный комплимент (флирт), который она принимает.

В таких ФРЖ, как small talk, светская беседа, межличностные отношения не улучшаются и не ухудшаются, а сохраняются, степень косвенности — приблизительно 1/2.

Отметим, что использование прямых / косвенных средств в фатическом общении национально обусловлено. Ср. рассуждения американской писательницы Эвы Хоффман, которая была подростком, когда эмигрировала вместе с семьей из Польши и стала жить в Северной Америке, о своих первых впечатлениях эмигрантской жизни:

Я учусь тому, что есть правда, которая является невежливой. Нельзя критиковать человека, с которым вы общаетесь, по крайней мере, прямо. Вы не должны говорить: “В этом вы не правы”, хотя вы можете сказать: “С другой стороны, здесь есть что-то, над чем можно подумать”. Вы не должны говорить: “Это вам не идет”, хотя вы можете сказать: “Вы мне нравитесь больше в другом наряде”. Я учусь смягчать свою резкость, выполнять тщательнее все “па” во время разговора.

А. Вежбицкая, которая приводит эту цитату, добавляет, что данное различие соответствует разным культурно-обусловленным сценариям:

  англоязычные

плохо говорить кому-то что-то вроде:

“вы не правы”

(или: “вы не можете так думать”,

или: “ вы думаете что-то плохое”,

или: “плохо думать так”)

я не могу сказать кому-то что-то вроде:

“я хочу сказать о вас что-то плохое”

если я хочу сказать это, я должен сказать что-то еще [Вежбицкая 1999б: 127-128].

В книге В.И. Жельвиса “Поле брани” на материале приблизительно пятидесяти языков раскрывается национальная специфика представлений о “пристойном” и “непристойном”, запретном, оскорбительном. Например, в японском языке, в котором нет инвективной лексики в собственном смысле слова, тем не менее возможны очень грубые выражения за счет обращения к особым “невежливым” грамматическим формам. Чаще всего эффект вульгарных инвектив достигается путем сокращения грамматической конструкции, превращения ее в недопустимо краткий вызывающий приказ.

Кроме национально-культурной обусловленности НК, существует групповая обусловленность, зафиксированная в “кодексах” и правилах различных социальных коллективов. Это могут быть как запреты, накладываемые на определенные темы или лексику, так и “положительные предписания”. Примером первых могут послужить гималайские шерпы, описанные В.И. Жельвисом. Этические воззрения шерпов (своеобразная разновидность буддизма махаяны) запрещают убийство, драку, судебное преследования, а также “гневные слова”. Следствием этого является крайняя обидчивость шерпов и болезненная реакция на малейший косой взгляд соседа. Единственный способ катартической разрядки у шерпов — шутливое задирание друг друга на пирушках, когда отменяются запреты [Жельвис 1997: 179].

Существуют также коллективы, объединение членов которых основано на использовании какого-то особого кода, “языка своих”. Сюда можно отнести два таких своеобразных явления, как “галиматья” кружка “Арзамас” (Россия начала XIX века) и сленг упоминавшейся группировки художников-митьков (Россия конца ХХ века).

В сюжетах “Арзамаса” обыгрывался конфликт с идейными противниками — “Беседой любителей русского слова”, поэтому фантазия арзамасцев ограничивалась рамками “надгробного слова” члену Беседы. Важнейшую роль, по словам О.А. Ронинсон, в “речах” арзамасцев играл нонсенс (например, принцип немотивированности выбора условного балладного имени арзамасцев и членов Беседы или нонсенсная “невязка” вспомогательных и основного субъекта метафоры / имени). Поступки литературного персонажа переосмыслялись при соотношении сюжета баллады с конфликтом Беседы и Арзамаса. Так, в протоколе XVI Арзамаса отмечено: “Варвик не исполнил обета и еще не усыпил ни одного беседного Эдвина” (подробнее см.: [Ронинсон 1988]).

Митьков объединяет не только принадлежность к определенной живописной манере, но и общность поведенческих стереотипов, в частности прецедентные тексты из фильмов застойных лет (прежде всего сериала “Адъютант его превосходительства”). Так, если митьку нужно погасить свет, он использует цитату: “Ты лампу-то прикрути: коптит”. Если он стремится передать гипотетическую модальность, он опять-таки выдаст фрагмент из диалога действующих лиц фильма: “Сам я Павла не видал. Но ты не надейся. Казак один шашкой зарубил Павла. Напополам” (подробнее см.: [Митьки, описанные Владимиром Шинкаревым и нарисованные Александром Флоренским 1990; Седов 1995]).

Представление о целесообразности обращения к косвенным средствам в значительной степени детерминировано индивидуальными психологическими особенностями. Данное утверждение кажется очевидным, однако в лингвистике личностная обусловленность даже таких базовых факторов коммуникации, как качество межличностных отношений, степень близости, изучена гораздо меньше, чем их национально-культурная обусловленность. Так, А. Вежбицка считает, что, хотя установление добрых отношений — это несомненная культурная ценность и даже коммуникативный идеал в любой культуре, само понимание этой близости, как и пути к ней, могут несколько отличаться, например, в американской культуре, японской, русской и израильской [Вежбицка 1990: 74] и осуществляет многочисленные исследования национальных различий культурных концептов (например концепта “дружба” [Вежбицкая 1999а: 306-433]), но почти ничего не говорит о индивидуально-личностной обусловленности понимания близости и добрых отношений. Представление о близости, например, может основываться на частичном совмещении шкал “близкие — неблизкие отношения” с такими шкалами, как шкала “силы / власти”, шкала ритуализации, вежливости (для некоторых людей вежливость обязательно должна “подтверждать” близость, для других же это гораздо менее важно), чувство юмора, эвристичность, наличие определенного совместного опыта, досуга, взаимопомощи (или односторонней помощи), интеллектуальных занятий, страданий, болезней и т.д. (подробнее см.: [Дементьев, Седов 1998: 13-15]).

Ср. запись “телефонного разговора двух подруг 30 лет”, в котором добрые отношения получают высоко эксплицитное выражение посредством вербализованных комплиментов, жалоб и утешений, деминутивов, что придает речи оттенок слащавости:

Б. Слушай/ ну мы тебя ждем/ ты приходи/ торт куплен...

А. Нет Катечка/ я наверное не приду // Ты не сердись // 

Б. Да ну-у тебя Наташк! Перестань ей богу // 

А. Ну что ты! У меня тяжело заболела мама/ вызвали неотложку/ и вообще... сижу вся расстроенная/

Б. Ну ничего // Ну вырвись на два часа/ ну/

А. Ну Катьк/ ну... Ты можешь себе представить?

Б. Я знаю // 

А. (ПРОДОЛЖАЕТ) Как я живу/ чтобы это было возможно // 

Б. Я могу // Конечно // 

А. Ну конечно // Отец только что ходил в поликлинику // 

Б. (ОДНОВРЕМЕННО С КОНЦОМ РЕПЛИКИ А.) Ну понятно // Понятно // 

А. ему плохо тоже/ и давление и всё // 

Б. Ну может хоть в аптеку пойдешь/ и заедешь // 

А. Ну где уж там в аптеку // 

Б. (ПЕРЕБИВАЯ) Да/ я тебе купила чистой аскорбинки // Такой пакет // 

А. (ОДНОВРЕМЕННО С ПОСЛЕДНИМИ СЛОВАМИ Б.) Ой/ какая ты ангел // А я вот... тогда не было! Я ходила/ тебя поносила // 

Б. А я купила там/ в академической аптеке/ причем почему-то дура один пакет/ но по-моему там много // 

А. А там сколько?

Б. Я не знаю // 

А. Сто штук?

Б. Наверное так // 

Складывается впечатление, что здесь вообще вряд ли возможны косвенные средства. Однако далее в разговоре всё же появляются некоторые элементы НК:

А. Ну хорошо/ спасибо Катьк // Это очень здорово // И те... себе-то купила? А?

Б. Себе нет/ не купила // (СМЕЕТСЯ)

А. Ну.. (СМЕЕТСЯ)

Б. Ну я там бываю ча... каждый день почти // Я могу зайти/ купить/

А. А мы поделимся // 

Б. (ПРОДОЛЖАЕТ ОДНОВРЕМЕННО С А.) если тебе понравится/ еще // 

А. Ла-а-дно // 

Б. Ешь на здоровье // 

А. Да ну тебя // 

Б. Я попробовала просто // Она... кислая-кислая // [РРР 1978: 149-150].

Нам думается (хотя данный вопрос нуждается в самостоятельном рассмотрении), что тяготение к прямым или косвенным речевым средствам не определяется полом говорящего. Вспомним склонность к “искренним излияниям” Адуева-младшего (И. Гончаров, “Обыкновенная история”) и презрительное отношение к такому времяпрепровождению его дяди.

С другой стороны, “женские” и “мужские” нормы имплицитности могут различаться. Например, “стыдливость” не позволяет женщинам говорить о том, о чем мужчины говорят прямо.

— А дети у вас есть?

— Нет.

— А почему?

—У жены в студенчестве была операция аппендицита. Неудачная. Образовались спайки. Непроходимость, — доверчиво поделился Адам.

— Но ведь это у нее непроходимость.

— Не понял, — Адам обернулся.

— Я говорю: непроходимость у нее, а детей нет у вас, — растолковала Инна.

— Да. Но что же я могу поделать? — снова не понял Адам.

Бросить ее, жениться на мне и завести троих детей, пока еще не выстарился окончательно, — подумала Инна. Но вслух ничего не сказала. Подняла с земли кофту и положила на голову, дабы не перегреться под солнцем. Адам продолжал смотреть на нее, ожидая ответа на свой вопрос, и вдруг увидел ее всю — большую, молодую и сильную, лежащую на ярком матрасе, и подумал о том же, что и она, и тут же смутился своих мыслей. (В. Токарева, “Старая собака”).

В.З. Санников также отмечает склонность женщин к уклончивости и к эвфемистическим заменам [Санников 1999: 378]. В целом нормы эксплицитности / имплицитности зависят от положения женщины в обществе. Всё это обусловливает национальную специфику ритуала ухаживания, стратегий флирта и т.д.

*

Исследование антропологического фактора непрямой коммуникации еще только начинается3. Тем не менее изучение НК уже стало приоритетным направлением антропологической лингвистики. Данный факт представляется вполне закономерным в свете нового — “коммуникативного” развития языкознания, в частности таких “традиционных” дисциплин, как синтаксис, семантика, стилистика, а также прагмалингвистика, теория речевых актов и жанроведение, имеющих давний интерес к НК.

ЛИТЕРАТУРА

Андреева С.В. Трансформация вопросительных высказываний в речевом общении // Вопросы стилистики. — Саратов, 1998, вып. 27.

Бахтин М.М. Собрание сочинений в пяти томах. Т.5. Работы 1940-х начала 1960-х годов. — М., 1996.

Вежбицка А. Культурно-обусловленные сценарии и их когнитивный статус // Язык и структура знания. — М., 1990.

Вежбицкая А. Семантические универсалии и описание языков. — М., 1999. (Вежбицкая 1999а).

Вежбицкая А. Культурно-обусловленные сценарии: новый подход к изучению межкультурной коммуникации // Жанры речи-2. — Саратов, 1999. (Вежбицкая 1999б).

Гак В.Г. Языковые преобразования. — М., 1998.

Гридина Т.А. Языковая игра: стереотип и творчество. — Екатеринбург, 1996.

Дементьев В.В. Фатические речевые жанры // Вопросы языкознания. 1999. № 1. (Дементьев 1999а).

Дементьев В.В. Светская беседа: жанровые доминанты и современность // Жанры речи-2. — Саратов, 1999. (Дементьев 1999б).

Дементьев В.В., Седов К.Ф. Социопрагматический аспект теории речевых жанров. — Саратов, 1998.

Жельвис В.И. Поле брани. Сквернословие как социальная проблема. — М., 1997.

Золотова Г.А., Онипенко Н.К., Сидорова М.Ю. Коммуникативная грамматика русского языка. — М., 1998.

Карасик В.И. Язык социального статуса. — М., 1992.

Карцевский С. Об асимметричном дуализме лингвистического знака // Звегинцев В.А. История языкознания XIX-XX веков в очерках и извлечениях. Часть II. — М., 1965.

Конрад Р. Вопросительные предложения как косвенные речевые акты // Новое в зарубежной лингвистике. — М., 1985, вып. XVI.

Кочеткова Т.В. Эвфемизмы в речи носителя элитарной речевой культуры // Вопросы стилистики. — Саратов, 1998, вып. 27.

Кукушкина О.В. Основные типы речевых неудач в русских письменных текстах. — М., 1998.

Майтинская К.Е. Местоимения в языках разных систем. — М., 1969.

Макаров М.Л. Интерпретативный анализ дискурса в малой группе. — Тверь, 1998.

Митьки, описанные Владимиром Шинкаревым и нарисованные Александром Флоренским. — Л., 1990.

Михальская А.К. Основы риторики. Мысль и слово. — М., 1996.

Поспелова А.Г. Косвенные высказывания // Спорные вопросы английской грамматики. — Л., 1988.

Ронинсон О.А. О “грамматике” арзамасской “галиматьи” // Ученые записки Тартуского госуниверситета. Труды по русской и славянской филологии. 1988, вып. 822.

РРР 1978 — Русская разговорная речь. Tексты. — М., 1978.

Санников В.З. Русский язык в зеркале языковой игры. — М., 1999.

Седов К.Ф. Языковая личность и речевая субкультура (к философии бытового языка) // Дом бытия. Альманах по антропологической лингвистике. — Саратов, 1995, вып. 2.

Седов К.Ф. Анатомия жанров бытового общения // Вопросы стилистики. — Саратов, 1998, вып.27.

Серль Дж.Р. Косвенные речевые акты // Новое в зарубежной лингвистике. — М., 1986, вып. XVII.

Сиротинина О.Б. Некоторые размышления по поводу терминов “речевой жанр” и “риторический жанр” // Жанры речи-2. — Саратов, 1999.

Шалина И.В. Взаимодействие речевых культур в диалогическом общении: аксиологический взгляд. Дисс.... канд. филол. наук. — Екатеринбург, 1998.

Шишкина Т.А. Косвенное высказывание в теории речевой деятельности // Сб. науч. трудов МГПИИЯ им. М. Тореза. 1983, вып.209.

Og K. Zwroty grzecznociowe wspczesnej polszczyzny mwionej (na materiale jzyka mwionego mieszkacw Krakowa). Warszawa Krakw, 1990.

Wierzbicka A. Podwjne ycie czowieka dwujzycznego // Jzyk polski w wiecie. — Warszawa, 1990.

С.Ю. Данилов

Тактика молчания в речевом жанре проработки

Речевой жанр (РЖ) — это устойчивое вербальное оформление особого сочетания коммуникативной цели автора, направленной на адресата, с факторами речевого и событийного прошлого и будущего при типовом диктумном содержании (в основу предлагаемого определения положено представление о модели РЖ Т.В. Шмелевой [1995; 1997]).

РЖ может быть представлен как сумма реализаций субжанров (вслед за В.В. Дементьевым и К.Ф. Седовым под субжанрами понимаем “одноактные высказывания, которые состоят из одного сверхфразового единства и которые способны входить в жанры на правах тактик” [1998: 62]). В таком описании выявляются специфические черты жанра.

Молчание — как субжанр — может толковаться двояко: либо как собственно тактика, реализованная в изучаемом нами жанре проработки, либо как текстовая лакуна, которая может быть заполнена тем или иным субжанром (ср.: молчаливая угроза). В данной статье мы останавливаемся на исследовании молчания как тактики вне прямой связи с заменяемым молчанием сверхфразовым единством.

Анализ молчания интересен в теоретическом и практическом отношении.

Суть теоретической проблемы, стоящей перед нами, в проверке схемы описания РЖ по предложенным конституирующим признакам в связи с ролевыми позициями коммуникантов на фоне зримых различий объемнейшего (по количественному признаку употребляемых языковых единиц) жанра проработки и отсутствия языковых единиц в жанре молчания.

Практически нас интересует та функция, которую субжанр молчание выполняет в РЖ проработки.

В современной научной литературе молчание описано достаточно разносторонне [Арутюнова 1994; Богданов 1990; Богданов 1997; Крестинский 1989; Формановская 1998 и др.]. Исследователи сходятся в различении коммуникативно значимого и коммуникативно незначимого молчания (термины вводятся по [Богданов 1990: 7]). Н.Д. Арутюнова, например, выбирает для анализа только те “ситуации, в которых отказ от речевых действий может быть подведен под понятие молчания и в описании которых участвует глагол молчать” [Арутюнова 1994: 106].

Исследователи указывают на культурную закрепленность функционирования и оценки молчания, что подтверждает принадлежность знака языку / речи.4 Так, А.К. Михальская приводит следующий пример фукционирования молчания в ситуации общения между представителями разных культур: “Жене-немке, совершившей нечто, с точки зрения ее мужа-японца, предосудительное, муж задал вопрос: “Зачем ты это сделала?” Женщина с присущей немцам обстоятельностью честно и подробно описала причины своего поступка. Если до этого муж был просто недоволен, то после ответа жены он впал в настоящую ярость. В японской культуре такой ответ означает прямой агрессивный вызов мужу: жена должна была промолчать и не говорить до тех пор, пока не получит прощения”5 [Михальская 1996: 49-50].

Наиболее подробно взгляды лингвистов на молчание описаны С.В. Крестинским, который обобщил существующие подходы к молчанию и выделил следующие коммуникативные функции молчания:

1. Контактная функция. Она проявляется при условии полной взаимной идентификации коммуникантов; такое молчание является маркером близости людей, их взаимопонимания, когда слова оказываются излишними.

2. Дисконтактная функция. Она проявляется при условии отсутствия взаимной идентификации коммуникантов; такое молчание изолирует людей, свидетельствует об их отчужденности, негативном отношении друг к другу, отсутствии общих интересов, в ситуации, когда людям не о чем говорить друг с другом.

3. Эмотивная функция. Молчание может передавать различные эмоциональные состояния человека: страх, удивление, восхищение, радость и пр.

4. Информативная функция. Молчание может сигнализировать о согласии и несогласии, одобрении и неодобрении, о желании или нежелании что-либо выполнить, осуществить какое-либо действие.

5. Стратегическая функция. Такой тип молчания выражает нежелание говорить; когда преследуется определенная цель: чтоб не показать свою некомпетентность, нежелание признаться в чем-либо, не выдать кого-либо и т.д.

6. Риторическая функция. Молчание может способствовать тому, чтобы привлечь внимание слушателя, заинтересовать его, произвести какое-либо впечатление, придать особую весомость последующему высказыванию.

7. Оценочная функция. Молчание может выражать оценку действиям, словам собеседника, отношение к нему, например презрение, неодобрение и пр.

8. Акциональная функция. Она проявляется при молчаливом выполнении какого-либо действия: извинения, прощания, примирения и т.д. Такое молчание часто сопровождается параязыковыми средствами общения — жестами и мимикой” [Крестинский 1989: 96-97].

Можно согласиться с исследователем, что все названные функции молчания имеют место в русской речи. Но само выделение и называние функций дискуссионно.

Так, дисконтактная функция реализуется на уровне речевого поведения, а не на уровне реального диалога, ибо диалога-то и нет, участники воображаемой сцены не могут считаться даже потенциальными участниками общения. Либо один из них должен заговорить, а второй реализовать дисконтактную функцию, либо должен состояться минимальный коммуникативный акт, пусть даже невербализованный, который и обозначит нежелание вступить в общение (ср. повисло тягостное молчание). Если принять сделанные уточнения, предложенные условия, то следует и нам выделить эту функцию.

Далее хотелось бы сравнить информативную и оценочную функции. Разграничение их неочевидно, ибо сигнал неодобрения вряд ли не есть выражение оценки неодобрения. С нашей точки зрения, о реализации информативной функции молчания следует говорить при условии проведения операций с информацией [ср. Шмелева 1997]. В ситуации, связанной с молчанием, это сокрытие информации, информация же эта может быть самого разного свойства, в том числе и информация о собственной некомпетентности. Таким образом, снимается вопрос о стратегической функции.

Вернемся к функции оценочной. Мы придерживаемся точки зрения, что оценка связана с рациональной идеей характеристики некоего объекта с полюсами, обозначаемыми вербализованными элементарными смыслами (термин А. Вежбицкой) плохой / хороший. Молчание, несомненно, способно выражать оценку, но при этом выявляется сам факт создания прецедента оценки, а оценка не эксплицируется. Молчание создает оценочную напряженность, которая должна найти отражение в контексте. Сигналы согласия / несогласия, желания или нежелания выполнить какое-либо действие неразрывно связаны с этой оценочностью и также определяются по контексту, а если говорить о прямом общении — ситуативно.

Кроме того, отметим, что риторическая функция связана не столько с молчанием как отказом от речевого действия, сколько с паузой, поэтому сомнительно соотношение этой функции с тем типом молчания, который В.В. Богданов называет “молчанием вместо говорения” [Богданов 1990: 8]. А функция, названная акциональной, по нашему мнению, описывает, с одной стороны, особую ситуацию, которую можно маркировать девизом да что тут говорить — и так все ясно, с другой, либо выходит из круга речевых событий (как молчание при распиливании бревна), либо рассматривается вместе с теми речевыми действиями, которые им заменены, как конвенциональный или неконвенциональный способ выражения этих речевых действий. Так, молчаливо протянутая рука в ответ на Прощайте есть проявление закрепленной этикетной формы по преимуществу мужского прощания.

Таким образом, мы выделяем контактную и дисконтактную функции (последнюю с высказанными оговорками); оценочную — как функцию создания ситуации оценочной напряженности; эмотивную — как функцию нерефлектированного сигнала о своем эмоциональном состоянии; информативную функцию — как функцию сокрытия информации. При этом контактная и дисконтактная функция являются организующими для характеристики проявления остальных функций. Косвенно реализации функций молчания типично связаны с манипулятивными тактиками и стратегиями при условии осознанности молчания, что накладывает отпечаток на восприятие и описание молчания.

Можно согласиться с мнением Н.И. Формановской о том, что молчание не является речевым актом [Формановская 1998: 158], но мы не считаем, что несоотнесенность молчания с устойчивой коммуникативной целью заставляет выделять молчание как особое невербальное средство.

Предложенное выше определение РЖ позволяет говорить о жанровой природе молчания, потому что для жанра существенна не одна только характеристика по признаку, который является определяющим для большинства РЖ. Несмотря на вариативность коммуникативной цели молчания, другие конститутивные признаки являются устойчивыми. Доминирует среди них образ адресата. Адресат представляется субъектом речи, который (а) не окончательно точно понимает, о чем идет речь; (б) либо готов интерпретировать акт молчания, либо настроен на уточнение информации. Достаточно устойчив и образ будущего, потому что за молчанием обычно следует запрос на уточнение информации в форме прямого вопроса, повтора предыдущей реплики или императива, нацеленного на получение ответной реплики, и пр. При невнимании к молчанию адресата говорящий начинает движение (или продолжает его) к коммуникативной неудаче так же, как при невнимании к вербализованному речевому действию. Образ прошлого более вариативен, хотя имеет и устойчивый признак: молчание — жанр по преимуществу реактивный (я молчу, когда должен говорить — проверь: не сказал ли ты того, из-за чего я молчу). Событийное содержание сформулировано в работе В.В. Богданова: “молчит тот, кому надлежит говорить по правилу смены ролей” [Богданов 1990: 8]. Языковое воплощение — нулевая вербализация (справедливое мнение К.А. Богданова — “молчанием в культуре является не то, что лишено звукового выражения, а то, что лишено непосредственного и легко узнаваемого смысла” [1997: 100] — в данной статье не рассматривается)

Молчание, как простой первичный РЖ, получает свое окончательное оформление, реализовавшись в качестве субжанра в РЖ большей степени сложности.

Какие же функции и через проявление каких свойств реализует молчание в РЖ проработки?

В проработке мы выделяем три основных ролевых позиции: прорабатываемый, прорабатывающий, аудитория.

Молчание прорабатываемого. Наиболее типично молчание для речи прорабатываемого, что вполне естественно, если учесть, что эта ролевая позиция относительно пассивна.

Рассмотрим случай, когда прорабатываемый полностью отказывается от вступления в общение с прорабатывающими:

На следующий день у меня отобрали галстук6. За то, что ничего не объяснял, не отвечал, верил ли в бога. Молчал, как каменный. И украденную вещь не принес, и прощения не стал просить — ни у Блескунова, ни у коллектива. Что с таким делать? В. Крапивин.

Перед нами пример реализации дисконтактной функции молчания. Реализация этой функции весьма специфична. Несмотря на обозначенное в отрывке невступление прорабатываемого в востребованное сценарием РЖ общение, прорабатываемый невольно отражает те формулировки, которые, конечно, не должны быть сказаны прорабатываемым подростком. Обращает на себя внимание предложение Молчал, как каменный, ведь каменный это не только твердый, надежный, плотный, но и бесчувственный, холодный. Достаточно странная самооценка. Далее номинируется причина разбирательства, где фигурирует украденная вещь, которую прорабатываемый нашел (речь идет о сборе лома цветных металлов и о медном окладе с иконки), но не сдал. Голос прорабатывающего становится отчетливым в концовке текстового фрагмента, где появляется идеологизированное коллектив и отстраненное от объекта проработки Что с таким делать?

Из этого можно сделать вывод, что реализация дисконтактной функции молчания не спасает от мощного воздействия проработки.

Дисконтактная функция сопровождается информативной, которая связана с целью молчащего — скрыть информацию интимного характера от “коллектива”, первичность или вторичность соотношения этих функций в данном фрагменте не раскрывается.

Этот тип молчания можно охарактеризовать как невступление прорабатываемого в вербализованный контакт с прорабатывающими на фоне принятия позиции прорабатывающих.

Более широко в собранном нами материале представлены случаи, когда прорабатываемый прерывает свою речь, отказывается или пытается отказаться от заключительного слова.

— Я понимаю, товарищи, что все факты, умело подтасованные моими врагами, говорят против меня и благодаря нелепому стечению обстоятельств я лишен возможности противопоставить им хоть одно так называемое вещественное доказательство, хоть одного свидетеля, который бы говорил в мою пользу. Я понимаю, что вы не можете верить мне на слово, если я скажу вам: я не виновен...

Голос Уртабаева дрогнул, и вдруг, словно опасаясь, что его слова, слишком тихие, не дойдут до собрания, он крикнул на весь зал:

— Я не виновен, товарищи!

Произошло небольшое замешательство. В комнате стало тихо.

Ну и актер! В театре ему выступать, а не на бюро парткома, — злобно подумал Морозов.

Уртабаев вытер рукавом лоб и закончил сухим бесцветным голосом:

— Я не буду ссылаться на те незначительные заслуги, которые я имею перед партией. Партия дала мне все, я дал ей только то, что обязан отдать каждый партиец. Партия послала меня на учебу. Партия сделала из меня человека. Всем, что во мне есть нужного и хорошего, я обязан партии. Партия вправе отнять у меня все, что она мне дала. Изгнать меня из партии — это значит отнять у меня жизнь. Партия дала мне жизнь, партия вправе ее взять.

Он скомкал в руке бумажки, — видимо, конспект заключительной речи, которую не произнес, — и сунул их в портфель.

Минуту длилось молчание.

— Ну, это все лирика, не меняющая существа дела, — сказал Морозов. — Все ясно, и поздним раскаянием тут не поможешь.

— Да, дело ясное. Б. Ясенский. 

В данном текстовом фрагменте опять, еще более отчетливо видим “понимание” прорабатываемым позиции прорабатывающего, и прорабатывающие не менее чутки к некоторым знакам в речи прорабатываемого.

Логику первого абзаца приведенной речи можно описать следующей фразой: все выглядит так, будто я виновен (будто я враг), и нет доказательств обратного, но я не виновен. 

Речь прорабатываемого характеризуется повышенным эмоциональным фоном, который передается и аудитории.

Во-первых, эмоциональный фон создается общей атмосферой борьбы с врагом и решения главного вопроса.

Во-вторых, говорящий переходит со слов, которые “слишком тихие”, на крик Я не виновен! 

В-третьих, на лексическом уровне: противопоставляет антонимы дать и взять, использует лексические повторы центральной для данного отрывка идеологемы партия в связи с такими ключевыми культуремами, как жизнь, сделать человека, нужный и хороший.7

Молчание в данном случае выполняет эмотивную функцию. В основе субжанра лежат эмоции, связанные с понятиями горе, растерянность, подавленность, которые подчеркиваются таким знаком, как скомкал в руке бумажки.

Можно говорить об особой эмоции идеологического переживания, которая объединяет людей, находящихся на разных полюсах оценки происходящего. Именно этим объясняется тот факт, что на молчание прорабатываемого реакция аудитории адекватна: стало тихо, Минуту длилось молчание.

В этой ситуации огромное значение имеет реплика, которая подводит итог молчаливому единению (Ну, это все лирика). Эта реплика напоминает о существовании полюса оценки, где плохое и хорошее соответствует исключительно идеологическому ненаше и наше без примеси очищенных эмоций.

В рассматриваемом эпизоде образ адресата молчания эксплицирован в реплике Морозова Все ясно, и поздним раскаянием тут не поможешь. Но где же было обозначено раскаяние Уртабаева? Ни одной фразы, никакого намека на признание вины найти не удается на более чем шести страницах текста, воспроизводящего проработку.

Морозов расшифровал молчание и нашел в нем раскаяние, то есть тот самый субжанр, который предусмотрен каноном жанра проработки, и это вполне устраивает адресата.

Реплики, подобные морозовской, надолго остаются в памяти участников проработочных собраний. Бенедикт Сарнов в книге “Перестаньте удивляться!” (миниатюра “Голос из хора”) вспоминает разбор персонального дела “Иоганна Альтмана, двурушника и лицемера, буржуазного националиста”, который “развел семейственность даже на фронте”. Когда прорабатываемому все-таки дали слово, он рассказал, как рядом с ним работала на фронте его жена, как, выполняя задание, в возрасте пятнадцати лет погиб сын. А далее:

— Мой сослуживец, который сейчас говорил о семейственности...<...> -Этот человек... Он вместе со мной стоял на могиле моего мальчика... вместе со мной... — сказал Альтман. И замолчал.

Зал, битком набитый озверевшими, жаждущими свежей крови линчевателями, тоже молчал. И в этой наступившей вдруг на мгновение растерянной тишине как-то особенно жутко прозвучало одно короткое слово — не выкрикнутое, а просто произнесенное вслух. Не слишком громко, но отчетливо, словно бы даже по слогам:

— Не-у-бе-дительно...

И оно, как говорится, разбило лед молчания.

Суд Линча продолжался. Б. Сарнов.

Приведем и другую фразу, правда, опустив контекст, ее Б.Сарнов предложил “занести в книгу рекордов человеческой подлости”:

— Това’ищ Зощенко бьет на жа’ость...

Характерно, что все приведенные фразы точно оценивают повышенную эмотивность предшествующего ей молчания, что подтверждает функциональную определенность молчания в речи. Реплика Не-у-бе-дительно... указывает на якобы имеющую место нерациональность, хотя предшествующий контекст был весьма рационален и убедителен. Следовательно, не точность восприятия происходящего играет решающую роль в проработке, что мы уже отмечали.

Еще раз подчеркнем, эмотивное молчание прорабатываемого не приводит к нарушению канона жанра проработки.

Не всегда в проработке за молчанием прорабатываемого следует реплика, наносящая последний смертельный удар. Г. Николаева приводит и другой эпизод в романе “Битва в пути”8:

Тину спросили:

— Что еще вы можете сказать?

Она молчала. Она чувствовала, что молчание губит ее, и не могла раскрыть рта. Что говорить? Оправдываться? В чем?

— Ну что вы, ребята?! — услышала она удививший всех досадливый и нетерпеливый голос своего однокурсника Володи Бугрова. <...>

Тина подумала: Сейчас скажет: Что там долго возиться? Голоснем за исключение — и вся недолга.

Он вышел вперед и повторил:

— Ну что же вы, ребята? Ведь сказано: дети за отцов не отвечают! <...>Большинство выступавших поддержали Бугрова. Г. Николаева.

Третий тип молчания прорабатываемого связан с уклонением от ответов, востребованных прорабатывающими. Такое молчание может по функции быть информативным или дисконтактным, одно, как уже было показано выше, не противоречит другому.

Приведенный выше текстовый фрагмент иллюстрирует ситуацию, когда возникшая лакуна в речи заполняется, молчание прорабатываемого фактически не оценивается, хотя можно предполагать и трактовку молчания как “запирательства” (Не хочешь разоружиться перед партией). В этом случае жанр проработки переносится на накатанную дорогу тоталитарного допроса с известными последствиями.

Итак, молчание прорабатываемого никак не назовешь выгодным, с точки зрения коммуникативного будущего. Объясняется оно либо неосознанностью речевого поведения, либо осознанным уходом от такого коммуникативного будущего, как донос, признание и пр. Преобладает молчание в дисконтактной, информативной и эмотивной функциях. Эмотивная функция тяготеет композиционно к последнему слову прорабатываемого, а дисконтактная и информативная функции могут проявить себя в различных элементах проработки.

Специфика субжанра молчания в жанре проработки проявляется в той особенности субжанра, которая позволяет молчащему прорабатываемому завладеть вниманием аудитории (реализовать контактную функцию), но лишь на мгновение.

Молчание прорабатываемого может быть востребовано в тех случаях, когда прорабатываемый своими репликами нарушает заданный сценарий:

— Засорили партийные ряды еврейской нечистью, — вздохнули мундиры за столом.

— Причем тут нация? — удивился Коля. — Мы коммунисты-интернационалисты. Между прочим, Карл Маркс, под портретом которого вы сидите, тоже был из евреев.

— Молчать! Не вступать в пререкания. Не видать тебе нашей партии, как своих ушей. Вычистим, чтоб духу не осталось. Э. Севела.

Молчание аудитории. Молчание аудитории — понятие по большей части метафорическое, ибо в собранном нами материале аудитория громче или тише выкрикивает свои Да здравствует! и Долой! И только в личном рассказе очевидца удалось зафиксировать случай, когда председатель собрания объявил, что коллектив должен выразить свое осуждение коллеге, которая крестила дитя. Осуждаемая вышла и сказала, что если б у вас так ребенок кричал, то и вы бы крестили, а коллектив не только не стал высказываться, но и голосовать не стал. Пришлось перейти к следующему вопросу.

Анализируя этот прецедент, мы можем предположить, что в условиях неподготовленности и отсутствия эмоционального напряжения проработка пробуксовывает. Молчание аудитории приводит к разрушению канона жанра.

Значительно чаще отдельные представители аудитории пытаются отмолчаться, что проявляется не столько в речах, сколько в процедуре голосования (поэтому мы и говорили о метафоричности). Никому не отдать своего голоса — промолчать. Выступить на собрании субъектом проработки (при голосовании воздержаться): и нашим, и вашим:

Да, я уже тогда знал ходы! То, что я воздержался, дало мне возможность потом спокойно побеседовать с деканом, с Бум отчислять, он к тому времени поостыл немножко, и, когда вопрос разбирался вторично, я мог говорить. А если б я на собрании пошел против него — все, дальше бы вопрос решали без меня. Теперь понимаешь? В. Славкин.

Перед нами молчание представителя аудитории в контактной функции, судя по развитию ситуации (участие в повторном обсуждении) это молчание привело к положительным результатам, что указывает на наличие правил “игры в проработку”.

Адресат этого молчания — декан — оказался в стороне, не воспринял жанр как адресованный ему, но адресованность субжанра ощутил тот, кто был отчислен решением собрания из института.

Нравственная оценка такой линии поведения лежит за пределами нашего исследования.9

Подобное молчание можно назвать и стратегическим, но данная номинация исключена нами из перечня функций.

Молчание аудитории может быть основой для своеобразной диагностики:

Если коллектив не открывал руководству нарушителей закона из своей среды, если коллектив отмалчивался на собраниях — такой коллектив Степанов с полным основанием считал нездоровым. Если же коллектив всем скопом набрасывался на одного своего члена и именно на того, на кого указывал партком, — такой коллектив по понятиям людей и выше Степанова был здоровый. А. Солженицын. 

Своеобразно молчание наблюдателя (который всегда присутствует в аудитории), ибо оно известно лишь некоторым и проявляет себя лишь в исключительных случаях, да и то, когда наблюдатель обозначает свое присутствие речью, то есть нарушает молчание. Материалов об этой роли на данный момент собрано недостаточно, поэтому ограничимся лишь указанием на то, что наблюдатель не реализует названные выше функции молчания, цель его присутствия — слушание, а следовательно, он оказывается за пределами молчания — отказа от говорения.

Эмотивное молчание аудитории в ответ на действия прорабатываемого описано выше.

Молчание прорабатывающего. Прорабатывающий не может позволить себе замолчать. Но в его речи почти всегда есть паузы:

Некоторое время с опущенными долу глазами и в мертвой тишине Александр Яковлевич предавался усиленному молчанию, то ли сбираясь с силами, то ли давая рассеяться нахлынувшим воспоминаниям.

— Здравствуй, Иван... где ты там, откликнись! — произнес он наконец сдавленным голосом <...> — Здравствуй, бывший брат, бывший друг... Как видишь, я очень болен, но виноватое сознание нашей долголетней общности подняло меня с моей одинокой койки, э... не только затем, чтобы публично покаяться в моих давних связях с тобою, а, прежде всего, чтобы проститься с тобой навсегда... — а также красноречивые умолчания:

Из уважения к этим стенам мы умолчим о политической подоплеке вихровских побуждений, тем не менее они-то и вызывают необходимость срочных в отношении него мероприятий...  Л. Леонов.

Ни тот, ни другой случай нельзя отнести к молчанию, первый — по причине принципиально иной коммуникативной функции, второй — по причине отсутствия факта молчания.

Промолчавший прорабатывающий не может считаться субъектом проработки.

Обобщая результаты проведенного анализа функционирования жанра молчания в жанре проработки, мы можем отметить следующее:

 молчание реализует в проработке свои конститутивные признаки;

функция субжанра достаточно четко устанавливается, но строгого разграничения функций не происходит; преобладают информативная и эмотивная функции, контактная и дисконтактная распределяются в зависимости от ролевой позиции молчащего: прорабатываемый уходит от общения таким образом (реализуется дисконтактная функция), представитель аудитории входит при необходимости через молчание в контакт с представителями разных полюсов оценочности (реализуется контактная функция);

субжанр молчание достаточно часто можно определить как сигнал напряженности в РЖ проработки; обозначенные очаги напряженности можно считать ключевыми моментами в действе проработки.

ЛИТЕРАТУРА

Арутюнова Н.Д. Молчание: контексты употребления // Логический анализ языка: Язык речевых действий. М., 1994.

Богданов В.В. Речевое общение: Прагматические и семантические аспекты. Л., 1990.

Богданов К.А. Очерки по антропологии молчания. Homo Tacens. СПб., 1997.

Богин Г.И. Речевой жанр как средство индивидуации // Жанры речи. Саратов, 1997.

Дементьев В.В. Седов К.Ф. Социопрагматический аспект теории речевых жанров: учебное пособие. Саратов, 1998.

Крестинский С.В. Коммуникативная нагрузка молчания в диалоге // Личностные аспекты языкового общения. Калинин, 1989.

Михальская А.К. Русский Сократ: Лекции по сравнительно-исторической риторике. М., 1996.

Шмелева Т.В. Модель речевого жанра // Жанры речи. Саратов, 1997.

Шмелева Т.В. Речевой жанр: опыт общефилологического осмысления // Collegium: междунар. науч.-худ. журнал. Киев, 1995. №1-2.

Формановская Н.И. Коммуникативно-прагматические аспекты единиц общения. М., 1998.

Э.М. Ножкина.

О грамматическом аспекте фразеологизации

значений (к соотношению системности и

авторского употребления)

Активное изучение фнкционально-коммуникативных свойств слов позволило выявить широкое проникновение фразеологической сочетаемости слов в разные функциональные сферы языка. “Вездесущность” этого явления объясняется тем, что “фразеологическая сочетаемость слов служит как основной способ косвенной номинации” [Телия 1976: 1996]. В результате действия семантических механизмов фразеологической сочетаемости (по наблюдениям В.Н. Телия) образуются языковые метафоры (типа гвоздь программы), оценочные имена (паралич власти), экспрессивные варианты нейтральных наименований (убегать и улепетывать), возмещаются пустые клетки словообразовательной системы (ср. карьера — *карьерить и делать, сделать карьеру), создаются словосочетания вместо однословных наименований для обозначения новых реалий действительности (телефон доверия, служба доверия).

Проблема связанных и несвязанных значений ставится и решается не только в лексике, но и в словообразовании, в синтаксисе. В специальных работах отмечается плодотворность и перспективность семантико-синтаксического рассмотрения феномена фразеологичности значения слова, подчеркиваются грамматические основы этого явления [Телия 1980: 278].

Процесс синтаксической транспозиции слов сопровождается изменением их морфологической формы, что, безусловно, влечет и изменение грамматических значений, а также номинативного “веса” (информативности) слов. Например, в результате транспозиции прилагательных опредмеченное имя приобретает способность, характерную для класса имен существительных, сочетаться с согласуемым с ним определением, что сразу же повышает номинативную нагрузку слова: появляется возможность создавать такие расчлененные наименования признака, которые содержат и его дифференцирующую характеристику. Ср. очень, ужасно, необыкновенно злой — *бешено злой, *злой, как бешеный и бешеная злость.

В работах, посвященных фразеологической сочетаемости слов, транспозиция рассматривается как процесс, который протекает на уровне словообразования, объектом этого процесса является слово. Однако в сферу действия этого процесса могут попадать и отдельные словоформы, а не слово целиком. Представляется возможным говорить о связанности и несвязанности грамматических значений, поэтому важно выяснить типы связанных грамматических значений и средства их выражения.

Связанность грамматических значений проявляется в развитии переносных грамматических значений, во взаимосвязи грамматического содержания словоформы и контекста. Функциональный аспект рассмотрения грамматических значений словоформ представлен в работах А.В. Бондарко уже в 70-е годы [1971; 1978].

Изучение данной темы актуально не только для общей теории грамматики, но и для методики преподавания русского языка. Развитие переносного (вторичного) значения единичной словоформой слова свидетельствует о нарушении системных отношений внутри парадигмы данной лексемы, меняет синтаксическое поведение словоформы, предполагает иное контекстное окружение для реализации этого значения и функционально сближает эту словоформу с иной частью речи. Возникает вопрос, должна ли современная методика грамматического разбора учитывать такие сдвиги в значении словоформы. Если да, то как оценивать частеречную принадлежность анализируемой словоформы? Переносные грамматические значения могут обладать широкой воспроизводимостью, носить регулярный характер и быть фактами языковой системы, а не окказионального употребления.

На протяжении всей истории русского языка наблюдается постепенное, но неуклонное расширение сферы функционирования значения адвербиального признака, выражающего качественную характеристику действия, а также развитие средств его выражения [Коневецкий 1977].

В отечественном языкознании существует давняя традиция определять позицию качественных глагольных определителей как обстоятельство образа действия.

Вслед за А.А. Потебней большинство русских грамматистов (А.С. Будилович, Ф.Ф. Фортунатов, Д.Н. Овсяннико-Куликовский, В.А. Богородицкий, А.А. Шахматов), придерживаясь в основном формально-грамматического направления в учении о предложении и его членах, считали, что обстоятельством может быть главным образом наречие, затем деепричастие. Наиболее четко формальная позиция отражена в статье проф. Д.Н. Кудрявского “Школьная и научная грамматика” [1910]: определением надо считать прилагательное, дополнением — косвенный падеж имени существительного с предлогом или без предлога, обстоятельством — наречие и деепричастие. Но уже в этот период русские грамматисты высказывают мнение, что порой трудно провести грань между дополнением и обстоятельством, так как значение адвербиального признака может выражаться падежными и предложно-падежными формами имен существительных. Проф. Д.Н. Овсянико-Куликовский выделял поэтому две группы обстоятельств: “1) обстоятельства в собственном смысле и 2) обстоятельственные слова и сочетания слов, колеблющиеся между дополнением и обстоятельством [1912: 25]. Вторую группу обстоятельств проф. Д.Н. Овсянико-Куликовский называет “фиктивными” и относит к ним предложные и беспредложные падежные формы имен существительных, которые, по его мнению, “впрочем, смотря по контексту, могут быть использованы в одном случае как дополнение, в другом — как обстоятельство [1912: 262]. Для нас принципиально важно положение проф. Д.Н. Овсянико-Куликовского о том, что реализация адвербиального значения падежных форм имен существительных обусловлена контекстом, то есть можно говорить о связанности этого значения.

Следовательно, проблема связанности — свободности грамматических значений намечалась уже в дореволюционной грамматической теории. Причем решение этой проблемы имело методическую актуальность и для преподавания русского языка в дореволюционной школе. Проблема остается актуальной и в наши дни.

Качественная характеристика действия выражается в современном русском языке двумя способами — морфологизованным и неморфологизованным, развитие которых обусловлено системой языка, ее возможностями:

1) наличием особой части речи — наречия, категориальным значением которого является обозначение “признака признака”. Этот прямой способ наименования качественной характеристики действия получает название морфологизованного способа выражения обстоятельственного значения. Ср.: слушала вполуха; сказала по-немецки; выглядел элегантно; добродушно смеялся; подошел вплотную; одет по-дорожному.

2) Способностью падежных и предложно-падежных форм имен существительных, относящихся к определенным подклассам, в приглагольной позиции семантически и функционально сближаться с наречием, то есть выражать вторичное значение — адвербиализованного признака.

Наиболее активно в приглагольной позиции в форме “с + тв. пад.” выступают деадъективы, словообразовательная природа которых обусловливает возможность их синонимических отношений с однокоренными наречиями [Апресян 1995].

Савва Ильич не собирался соперничать с природой в преподавании, лишь изредка с важностью (ср. важно) добавлял для назидания: “Я сам всю жизнь учусь у природы” (В. Тендряков. Встреча с Нефертити); Бабака изредка вынимала брусок, похожий на мыло, и с гордостью (ср. гордо) давала нам нюхать. Брусок издавал тончайший запах роз (К. Паустовский. Далекие годы).

Но не всегда замена формы с гордостью на гордо будет адекватной, так как именная форма с гордостью может передавать чувство удовлетворения не собой, а действиями другого лица.

Ученики отвечали уверенно, спокойно, и Корнеев (член экзаменационной комиссии), ставя у себя в блокноте почти рядом с каждой фамилией пятерку, с гордостью (нельзя: гордо) смотрел на своего друга (учителя) (Н. Почивалин. После зимы).

Синонимия отадъективного имени и наречия может быть мотивирована не одним, а несколькими значениями. Например, наречие жадно и форма с жадностью выражают и значение “проявление ненасытностью желания быстро удовлетворить чувство голода”, и значение “проявление нетерпения и напряженного внимания”.

1. Глеб купил четыре моченых яблока и съел их тут же, жадно, почти не разжевывая (Саянов. Небо и земля) и: Девочка с жадностью ела кусок хлеба — очевидно своего у них не было (В. Богомолов. В августе сорок четвертого). 2. А Глеб жадно ловил слова Моти (Ф. Гладков. Цемент) и: Леонидов очень много читал. Он с жадностью поглощал все, что касалось актеров прошлого (Н. Волков. Театральные вечера).

Деадъективы как особый подкласс имен существительных представляют способ косвенного наименования признака [Золотова 1976]. Транспозиция — переход признака в иную частеречную систему — определяет грамматические и синтаксические свойства деадъективных имен, функционально-семантические возможности падежных и предложно-падежных форм. “Коммуникативная грамматика русского языка” также отмечает, что синтаксические возможности конкретных и отвлеченных имен существительных разделяет очевидная грань [Золотова и др. 1998] в современном русском языке форма “с + тв. пад.” специализируется главным образом в функции глагольного определителя. Закрепленность этой функции за определенной формой выражения — “с + тв. пад., за определенным значением — адвербиализованным признаком, также за определенной синтаксической позицией позволяет усмотреть в этом элементы фразеологизации. Форма “с + тв. пад.” а адвербиализованным значением отходит от парадигмы деадъектива. “Специализация падежа, осложнение его обстоятельственными значениями ведут к адвербиализации соответствующих форм” [Виноградов 1972: 286]. Некоторые формы “с + т. пад.” деадъективов в МАС (1981 — 1984) получают пометку, которой выделяются фразеологические единицы. Например, с жадностью — нетерпеливо, с напряженным вниманием, интересом; с радостью — с полной готовностью, с охотой, с удовольствием. Справедливо замечание Ю.Д. Апресяна, сделанное им еще в 70-е годы: “в существующих толковых словарях синтаксические свойства слова описываются недостаточно полно, последовательно и единообразно” [Апресян 1967: 190]. В новых словарях формы типа с гордостью не получают специальной интерпретации [Апресян 1995; 1997; Лопатин 1998], хотя в иллюстрированном материале, особенно в “Новом объяснительном словаре синонимов русского языка” [1997], они отражены. Примечательно, что в “Толковом словаре русского языка” С.И. Ожегова и Н.Ю. Шведовой [1993] пример, содержащий форму с радостью, приводит на первое значение сущ. радость — веселое чувство, ощущение большого душевного удовлетворения, но иллюстрация сопровождается особым толкованием: С радостью помогу (очень охотно, с готовностью).

На протяжении XIX XX вв. наблюдается рост активности неморфологизованного способа выражения качественной характеристики действия прежде всего в художественной речи. По нашим наблюдениям эта тенденция четко прослеживается в художественных текстах, авторы которых стремятся дать не только качественную дифференциацию оттенков действия, но и охарактеризовать субъект действия, его состояние. Наиболее полно эту потребность удовлетворяет деадъектив, морфологическая форма которого позволяет сочетаться с определениями.

В отличие от наречия, тяготеющего к глаголу, деадъектив обладает двойственной семантико-грамматической природой и сохраняет двойную отнесенность: к субъекту действия как имя его качества, его признака и к глаголу как обозначение образа и способа действия. [Золотова 1976: 158].

И Аглая Петровна с нежностью и болью почувствовала, что спорить и возражать ему бессмысленно…(Ю. Герман. Дорогой мой человек); “Да, треугольники писем, конечно, лезут в глаза, когда сам их не получаешь”, — с душевной неловкостью вспомнил Синцов (К. Симонов. Солдатами не рождаются); Я вошел в институт с копной густых волос и с растерянностью в душе (В. Тендряков. За днем бегущим).

Не всегда контекст позволяет в приглагольной позиции абсолютивно употребить форму “с + тв. пад.” деадъектива. Это наблюдается в тех случаях, когда в контексте невозможна семантическая реализация двойной отнесенности деадъектива — именной и глагольной. В таких контекстах актуализируется глагольная связь определитель действия и возможно употребление только наречия.

Я требовательно (*с требовательностью) потянул дверь на себя; И я только тут понял, что она жестко (*с жесткостью) ревнует меня (В. Тендряков. За днем бегущим).

Это ограничение преодолевается, когда в состав формы “с + тв. пад.” включается имя прилагательное, восстанавливающее двойную соотнесенность определителя действия — субъектом действия и с глаголом.

Он старается утешить с нарочитой бодростью (*утешить с бодростью); Попутчик немного расшевелился, спросил с придирчивой строгостью (*спросил со строгостью) (В. Тендряков. За днем бегущим).

Чаще всего именной определитель действия представлен не однословной номинацией, а словосочетанием. Реализация валентности деадъектива расширяет коммуникативную сферу его применения и позволяет обозначить многообразие проявления признака.

1. Качество, выражаемое деадъективом, свойственно самому производителю. В таких случаях форма “с + тв. пад.” включает в свой состав прилагательные присущий, свойственный, привычный, обычный, прежний, достойный.

С присущей ему одаренностью Савинков описывает, каким трагическим ударом для него явилось разоблачение Азефа…(В. Ардаматский. Возмездие); — Я не знаю, — с присущей ей серьезностью ответила Елена (Ю. Герман. Дорогой мой человек); И со свойственной ему жесткостью сообщил, в каком тяжелом состоянии сейчас находится подполковник…(Ю. Герман. Дорогой мой человек); Официантка с привычной пытливостью оглядела посетителя (В. Лидин. Главы утра); И как ко всем прочим обязанностям, командующий относился к этому со своей обычной пунктуальностью (К. Симонов. Вместо эпилога); И вот теперь с высоты своих семидесяти шести лет он глядел на них с прежним интересом и жадностью (П. Проскурин. Шестая ночь); — Простите наше непрошеное вторжение, месье, — сказал я со всей доступной мне вежливостью (В. Финк. Литературные воспоминания).

Возможна ситуация, когда субъект, совершая действие, открыто не проявляет своего состояния.

Мягко улыбаясь, майор рассказывал о своих детях, со скрытой нежностью говорил о жене — преподавателе пединститута (Н. Почивалин. Юность).

Включение в состав формы “с + тв. пад.” прилагательного несвойственный позволяет подчеркнуть, что названный признак не является характерным свойством субъекта.

— Федя, кто этот человек? — Не твое дело! — ответил Валицкий. — Нет мое! — с несвойственной ей настойчивостью возразили Мария Антоновна (А. Чаковский. Блокада).

В рассмотренных контекстах усиливается именная связь формы “с + тв. пад.” и ослабляется глагольная.

2. Различная степень проявления качества достигается включением в состав формы “с + тв. пад.” прилагательных большой, полный, особый, исключительный, огромный, великий, достаточный, а также местоимений весь, некоторый, такой.

Со все большей и большей горячностью выкрикивал Анатолий обидные слова, стремясь как можно больше уязвить лежащего у его ног человека (А. Чаковский. Блокада); Как сейчас вижу на рояле у Хачатуряна партитурный лист, на котором я с полной уверенностью в успехе балета написал слова Сим победиши (Н. Волков. Театральные вечера); Оба они с особой теплотой и восторженностью относились к Серго (В. Емельянов. О времени, о товарищах, о себе); К своим трудам Эфрос относился с исключительной скромностью (Н. Волков. Театральные вечера); В этой книге Юрий Михайлович с огромной скромностью говорит о самом себе (Н. Волков. Театральные вечера); Регент с великою ловкостью на ходу ввинтился в автобус… (М. Булгаков. Мастер и Маргарита); Женщины с достаточной благосклонностью относились к защитникам великой и неделимой (А. Безуглов, Ю. Кларов. В полном отчуждении); Федор шагнул к нему со своей любезностью, на какую только был способен (В. Тендряков. Встреча с Нефертити); Екатерина Ивановна с некоторой ехидностью скользнула взглядом по столу, отмечая, несмотря на дорогую посуду и хрусталь, неприхотливый мужской порядок (П. Проскурин. Шестая ночь); К Валицкому относились холодно, хотя и с некоторой почтительностью (А. Чаковкий. Блокада); Леля…долго смотрела мне в лицо с такой нежностью, с такой печалью и заботой, что я не выдержал, у меня сжалось горло, и я заплакал (К. Паустовский. Беспокойная юность); Маленький человечек ест с такой жадностью, что мне становится не по себе (Н. Почивалин. Юность).

3. Если степень проявления качества не определена, нечетко выражена, в состав формы “с + тв. пад.”, кроме прилагательных, вводится неопределенное местоимение какой-то.

Евгения Петровна обследовала Люду быстро, ловко, с какой-то механической привычной решительностью (В. Кожевников. Особое подразделение); Гастон многозначительно и загадочно осклабился и сказал с какой-то торжественностью (В. Финк. Литературные воспоминания) Верно, ни к чему тебе теперь (рубашка морская)”, — сказала она, оживляясь с какой-то мрачной радостью (Б. Казанов. Афоня).

Неопределенное местоимение какой-то указывает “на особую, необычную разновидность признака, трудно уловимую и трудно определимую” [Арутюнова 1998: 849].

4. Проявление качества может быть непредвиденным. В таких случаях в состав формы “с + тв. пад.” включаются прилагательные неожиданный, внезапный.

Прекрати лишнюю болтовню, майор Звягинцев! — гаркнул он с неожиданной злостью (А. Чаковский. Блокада); Анатолий…с внезапной отчетливостью понял, что перед ним раненый и что он прибыл оттуда, с войны (А. Чаковский. Блокада); “Нет, Николай Кузьмич”, — с неожиданной горячностью возразила Наташа, едва дождавшись, пока он кончит (П. Проскурин. Шестая ночь).

5. Наиболее частотным является включение в состав формы “с + тв. пад.” имен прилагательных, выражающих оценку качества.

Темные глаза Федора смотрели на Шешенко с пугающей неподвижностью (В. Ардаматский. Возмездие); Штабс-капитан поклонился, не забывая при этом со служебной цепкостью оглядывать вестибюль (Б. Васильев. Были и небыли); Потом вдруг в полусне вспомнил про своих раненых, испугался и беспокойно, с сердитой настойчивостью стал выспрашивать Цветкова подробно про каждого (Ю. Герман. Дорогой мой человек); — Нет, Федя, нет, — все с той же безнадежной настойчивостью повторила Мария Антоновна (А. Чаковский. Блокада); Власти относились к нему (академику) с бережной почтительностью (В. Кожевников. Особое подразделение); Казалось, что война, события этой ночи в еще большей мере отдалили Валицкого от людей, и если прежде они обращались к нему с холодной почтительностью, то сейчас просто не замечали (А. Чаковский. Блокада); С угрюмой радостью Устименко выполнил свой план (Ю. Герман. Дорогой мой человек); Мать с театральной нежностью потрепала своего мальчика по щеке (Н. Погодин. Янтарное ожерелье); — Да, Москва, Москва, — прихлебывая чай, с торжественностью сказал Василий Васильевич (К. Симонов. Случай с Полыниным); Федор подошел, ступая с почтительной робостью, и вежливо поздоровался (В. Тендряков. Встреча с Нефертити).

Таким образом, включение в состав формы “с + тв. пад.” имени прилагательного модифицирует семантику деадъектива.

Субъектом действия может выступать и неодушевленный предмет.

В сборочном цехе творилось невообразимое: все бежали, станки выли со злобной веселостью, краны суматошно плыли над головой (В. Липатов. Лида Вараксина).

6. Сопоставление качества выражается формой “с + тв. пад.” в сочетании с род. падежом конкретного имени, которое в свою очередь может иметь определение.

“Какая трагедия?” — вдруг с уверенностью взрослого, много пережившего человека подумал он (14-детний мальчик) (К. Симонов. Случай с Полыниным); Небольшой, плотный, он нес свое полнеющее тело с легкостью сильного, уверенного в себе человека (Н. Чуковский. В осаде); На допросе он держался свободно, я бы даже сказал с непринужденностью светского человека, получившего возможность час-другой провести в приятном для него обществе (А. Безуглов, Ю. Кларов. В полосе отчуждения); Зарядкой Лида занималась сосредоточенно,…старательно дышала широким носом, с легкостью крестьянки, привыкшей работать в наклонку, снижала голову к коленям и до предела изгибалась назад (В. Липатов. Лида Вараксина).

Широкая лексическая сочетаемость форм “с + тв. пад.” деадъективов (с одной стороны — с глаголом, а с другой — с именами прилагательными, падежными формами имен существительных) позволяет тонко, дифференцировано, более углубленно выразить качественную характеристику не только действия, но и его производителя. Безусловно, такой способ номинации глагольного признака обладает коммуникативной перспективой прежде всего в художественной речи и является авторским приемом изображения действительности.

Таким образом, коммуникативно-функциональная ориентация форм “с + тв. пад.” имен существительных со значением качества приводит к их адвербиальной изоляции, что является “результатом действия сложных и многообразных синтаксико-фразеологических факторов” [Виноградов 1972: 306]. Причем степень фразеологизированности формы “с + тв. пад.” может быть различной. Так, определенная часть форм может выражать адвербиализованное значение только включая в свой состав имя прилагательное.

Выбор формы выражения качественной характеристики действия, организация ее состава определяется коммуникативной компетенцией автора, его желанием “оживить” текст, сделать его эмоциональным, зримым и осязаемым.

ЛИТЕРАТУРА

Апресян Ю.Д. Экспериментальное исследование семантики русского глагола. М., 1967.

Апресян Ю.Д. Образ человека по данным языка: попытка системного описания // Избранные труды. Т. II. М., 1995.

Апресян Ю.Д., Богуславская О.Ю., Левонтина И.Б., Урысон Е.В. Новый объяснительный словарь синонимов русского языка. Проспект. М., 1995.

Апресян Ю. Д., Богуславская О. Ю., Левонтина И. Б., Урысон Е. В., Гловинская М. Я., Крылова Т. В. Новый объяснительный словарь синонимов русского языка. Первый выпуск. М., 1997.

Арутюнова Н.Д. Язык и мир человека. М., 1998.

Бондарко А.В. Грамматическая категория и контекст. Л., 1971.

Бондарко А.В. Грамматическое значение и смысл. Л., 1978.

Виноградов В.В. Русский язык. М.,1972.

Гак В.Г. Языковые преобразования. М., 1998.

Золотова Г.А. О синтаксических свойствах имен качества // Синтаксис и стилистика. М., 1976.

Золотова Г.А., Онипенко Н.К., Сидорова М.Ю. Коммуникативная грамматика русского языка. М., 1998.

Коневецкий А.К. История наречий в русском языке. Доктор. диссертация. Вильнюс. 1997.

Кудрявский Д.Н. Школьная и научная грамматика // Добавление к “Руководству к книге “Русский язык”. СПб., 1910.

Лопатин В.В., Лопатина Л.Е. Русский толковый словарь. М., 1998.

Овсянико-Куликовский Д.Н. Синтаксис русского языка. СПб., 1912.

Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка. М., 1993.

Словарь русского языка в четырех томах. М., 1981 – 1984.

Телия В.Н. Семантический аспект сочетаемости слов и фразеологическая сочетаемость // Принципы и методы семантических исследований. М., 1976.

Телия В.Н. Семантика связанных значений слов и их сочетаемости // Аспекты семантических исследований. М., 1980.

Телия В.Н. Русская фразеология. Семантический, прагматический и лингвокультурологический аспекты. М., 1996.

З.Л. Новоженова

Антропоцентрический принцип в организации поля глагольных предложений русского языка

Характерной особенностью организации поля глагольных предложений (далее — ПГП) является достаточно четко прослеживаемый в нем антропоцентрический принцип.

Можно сказать, что в современном языкознании точка зрения, помещающая человека как субъекта речевой деятельности в центр языка, становится общепринятой (Л.В. Щерба, Э. Бенвинист, В.В. Виноградов, Дж. Лайонз, Е.Курилович, Ю.С. Степанов и др).

Коммуникативно-функциональные и лингвопрагматические концепции стремятся прежде всего выявить “позицию говорящего в отборе речевых ресурсов и организации текста” [Золотова и др. 1998]. Антропоцентрическое начало как основное в языке проявляется и в системно-структурном плане на уровне категориально-семантических и грамматических абстракций.

Человек организует языковое пространство, исходя прежде всего из необходимости осмыслить себя и свою деятельность, окружающий мир через язык и в языке. Говорящий человек осознает себя “как активное, действующее в мире и преобразующее мир существо” [Степанов 1975: 130]. Анализируя первичный аппарат номинации, Ю.С. Степанов указывает, что основной семантический признак номинативной функции — это ближайшая степень отождествления с человеком. “Как основа номинативной функции понятие ‘человек’ выступает не в виде ‘я’ говорящего субъекта, а в виде представителя рода” [Степанов 1975: 250].

Принцип “ближайшей степени отождествления с человеком” проявляется в организации ПГП. Соотношение центра и периферии ПГП (ядерная зона, приядерная, ближайшая периферия, отдаленная периферия) проявляется  на разных уровнях ПГП: семантическом, структурном и функциональном. Ядерная и периферийная зона ПГП обнаруживают разную степень и разный ракурс ориентированности на говорящего человека — ‘представителя рода’.

Уже в организации моделей предложения в поле, в расположении их по типовому значению от ядерной зоны к периферии наблюдается проявление антропоцентрического принципа. В ядерной зоне находятся модели предложения, описывающие активно действующего человека, преобразующего объективную реальность. Причем на синтаксическом уровне в организации ПГП при общей антропоцентрической установке признак активности / неактивности субъекта-лица (человека) играет важную системообразующую роль, так как потеря этого признака влечет перемещение модели предложения из ядерной зоны на периферию.

Модель действия и движения с агентивным одушевленным субъектом-лицом — наиболее представительный класс глагольных предложений с точки зрения их удельного веса в языке, частотности употребления в речи (тексте и дискурсе). Модели действия и движения дают наиболее развитую систему внутримодельных разновидностей, что обусловлено необходимостью выразить в языке разнообразие деятельностного проявления человека.

Внутримодельные разновидности дифференцируются на уровне обязательных и факультативных именных компонентов, конкретизирующих значение глагольного предиката: значение объекта и орудия конкретного действия, ориентиров движения, делиберата и адресата речи-мысли и т.п., что обусловливает наличие в ПГП таких моделей глагольных предложений, как безобъектное действие (Ребенок зажмурился), конкретное физическое действие, направленное на объект с возможным факультативным указанием на орудие (Народ полузгал семечек; Великий князь сорвал с Бестужева шапку. К. Паустовский; Девочка-босоножка лет девяти трясла на коленях грудного ребенка. К. Федин) и т.д., а так же моделей, описывающих социальные (В камчатский полк ссылали провинившихся офицеров. К. Паустовский; Аникеева переводят в Москву. Д. Гранин), мыслительно-речевые и эмоциональные действия субъекта-лица (Не говорите мне о нем; Все обрадовались).

Модели действия в качестве предикатов функционируют неинтенсиональные глаголы и некоторая часть глаголов, которые обозначают чувство-действие, не замкнутое психикой субъекта, сочетающихся с предметными дополнениями.

Приядерную зону и ближайшую периферию ПГП составляют модели предложения, описывающие либо состояния и процессы, происходящие с неактивными субъектами, либо явления и процессы, происходящие с предметами живой и неживой природы (модели процессов с функтивными и статуальными глаголами; модели состояния со статуальными глаголами): Деревья гнулись от сильного ветра; Голова болит; Мне нездоровится; В боку колет; Земля вращается; Он курит с малых лет; Машина работает; Он вырос в деревне и т.д. Для моделей предложения этих зон, а так же для отдаленной периферии, которую составляют модели предложения процессов и бытия с экзистенциальными глаголами (И там есть муки и печали, И там есть пища для страстей. Н. Заболоцкий; Вдали синело море; Занятия не прекращаются; Ребята оказались дружными; Она у нас ходит в красавицах; Дорога считается надежной; Будущее виделось безоблачным и т.д.) характерны процессы метафоризации, каузации и авторизации. Анализ механизмов этих процессов вскрывает позицию говорящего субъекта, часто скрытую от непосредственного наблюдения.

В первую очередь это относится к метафоре. Метафора в синтаксисе является проявлением языкового метафоризма. Антропоцентрическая формула организации языка делает метафору основным механизмом языковых преобразований: “главное направление метафорических переносов в общем языке — от самого человека и от ближайшей к человеку действительности на весь остальной мир” [Степанов 1975: 23].

Процесс выражения заданного номинативной интенции смысла может актуализироваться в предложении с помощью антропоморфного, зооморфного и предметного подобия [Телия 1995]. Для периферийной зоны ПГП характерны достаточно стертые антропоморфные метафоры: Дорога шла (лежала, пробегала) через лес и под.

Семантические параметры поля, как об этом говорилось выше, взаимодействуют с грамматическими, которые как своим набором, так и особенностями парадигматических изменений поддерживают общую антропоцентрическую идею ПГП.

Так, глагольные предикаты ядерной и приядерной зон проявляются в следующих категориально-семантических категориях: акциональность, активность, волюнтативность, контролируемость, наблюдаемость, переходность, в аспектуальном плане — локализованность во времени, фазовая дискретность и др., что позволяет глагольным предикатам ядерной зоны иметь полную парадигму по лицу, времени, возможность модальных модификаций и активных форм. Предикаты периферийных зон, не обладающие этими категориально-семантическими признаками, теряют способность полноты грамматических изменений.

Антропоцентрический принцип организации ПГП наглядно проявляется в сфере субъектов.

Надо отметить, что в синтаксической перспективе обнаруживается релевантность основной логико-лингвистической (онтологической) классификации существительных: неживые (вещи) — живые; неодушевленные (“растения”) — одушевленные (не-лицо, “животные”) — лица “люди” [Степанов 1997: 503]. Как отмечает Ю.С. Степанов, имена, отражающие данные категории, совместно с различными типами предикатов (прежде всего глагольных) в древности определяли и во многом продолжают определять структуру индоевропейских языков [Степанов 1989].

Для моделей предложений ядерной зоны характерно совпадение субъекта речи и субъекта высказывания.

Сфера субъекта ядерной зоны проявляется в тех же антропоцентрически ориентированных категориях, что и предикатная сфера: личность, одушевленность, конкретность и др.

В предложениях ядерной зоны функционирует прямой одушевленный личный субъект, дающий полную парадигму по лицу, числу, как правило по родам, не препятствующий образованию залоговых оппозиций, дающий возможность образования активных синтаксических структур (Люди подбежали к машине; Ребенок плакал целую ночь; Все разговаривали громко и под.) Только для глагольных моделей ядерной зоны с одушевленным личным субъектом характерна невыраженность субъекта, отражающая его разный референтный статус (определенный, неопределенный, обобщенный): Идите домой; В соседней комнате тихо пели; Цыплят по осени считают. Таким образом, определенно-личные, обобщенно-личные, неопределенно-личные предложения, которым так много уделяется внимания в типологии простого предложения, являются частными модификациями определенных структурно-семантических типов глагольных предложений.

Для неодушевленного субъекта, характеризующегося иными семантическими показателями, типична одночленная парадигма (3-е лицо) и невозможность образования императивных и страдательных форм, что является свидетельством периферийности моделей с данными субъектами (Земля вращается; Сирень цветет; В углу что-то светилось).

Антропоцентризм как свойство языка и речи и как принцип анализа позволяет выявить системные явления в организации ПГП русского языка.

ЛИТЕРАТУРА

Золотова Г.А., Онипенко Н.К., Сидорова М.Ю. Коммуникативная грамматика русского языка. М., 1998.

Степанов Ю.С. Основы общего языкознания. М., 1975.

Степанов Ю.С. Индоевропейское предложение. М., 1989.

Степанов Ю.С. Язык и метод современной философии языка. М., 1997.

Телия В.Н. К проблеме связанного значения слова: гипотезы, факты, перспективы. // Язык-система. Язык-текст. Язык-способность. М., 1995.


ОБИХОДНО-БЫТОВОЕ ОБЩЕНИЕ

М.А. Кормилицына, О.Б. Сиротинина

О структуре разговорного текста

Одной из первых работ о специфике разговорного повествования является статья Е.Н. Ширяева “Структура разговорного повествования”, выявившая характерные черты этой специфики: огромная роль неязыковых компонентов, тематическая разноплановость, возможность слабой связи между фрагментами, расчет говорящего на творческое восприятие (достраивание) текста, частота не заданных определенно текстовых связей [Ширяев 1982]. До этого нередко отрицалась сама возможность применения понятия “текст” к разговорной речи (см., например, [Сиротинина 1974]). Специальное изучение текстового феномена в разговорной речи привело к выделению в ней “истинных текстов”, текстоидов, текстов-разговоров и дискурсов [Сиротинина 1994; Голян 1994; 1995] в Саратовской школе изучения разговорной речи и попыткам обнаружить текстовую организацию любого разговора путем выделения в нем гипертемы — в Уральской школе [Матвеева 1990; 1994; 1996; Сибирякова 1995; 1996]. Несомненно, несмотря на обязательно присутствующую в любом разговоре политематичность [Земская 1988; Сибирякова 1995; 1996; Сиротинина 1994; 1996 и др.] во многих записях разговорной речи выявляются и черты текстовой организации. Спор о текстовости или нетекстовости разговорной речи во многом сводится к разным пониманиям понятия “текст”. Но большую роль играет и характер записи. Если запись специально организована (Давайте поговорим о...), представленный в ней разговор оказывается ближе к обычному пониманию текста как какому-то целостному речевому произведению, имеющему начало, развитие темы и ее завершение. Если же запись производится скрытым магнитофоном, фиксируется естественный разговор, от обычного представления о тексте он чаще всего очень далек.

В этом отношении характерно само понятие “открытой семейной беседы”, являющейся предметом анализа в работах Уральской школы [см., например, Рытникова 1996], предполагающее, видимо, присутствие при беседе постороннего человека (тогда это уже не семейная беседа) или предупреждение о магнитофонной записи, что также меняет характер беседы.

Может быть, потому, что подавляющее большинство саратовских записей разговорной речи производилось не посторонними и скрытым магнитофоном (о записи или узнавали в самом конце разговора или только по его окончании с последующим прослушиванием записи для получения разрешения на использование), в них очень мало “истинных текстов”, не так уж много текстоидов, почти нет текстов-разговоров и очень много таких бесед, основу которых составляет дискурс (см. его характеристику в [Сиротинина 1994]). Отдельными вкраплениями могут быть минитексты (сравнительно редко), фрагменты текстоида (не часто), текста-разговора (тоже не часто). Выявление единой гипертемы всей беседы невозможно, даже если это беседа двоих, тем более в полилогах.

Для более детального анализа в настоящей статье взяты три записи, произведенные тремя разными людьми в разных семьях. Общее в них то, что о записи знает лишь один член семьи, не принимающий активного участия в разговоре: в первой записи длительное время отсутствует, во второй знают двое из пяти, но вскоре настолько забывают о включенном магнитофоне, что уходят, не выключив его, так что в течение примерно 40 минут разговора ни один из его участников о записи не подозревает, а потом в течение получаса записана тишина (разговаривающие тоже ушли), а затем стук каблуков и реплика “Забыли выключить”, после которой магнитофон выключается. В первой записи о магнитофоне семья узнает только в самом конце беседы, во второй и третьей, кроме неактивных участников беседы, о магнитофоне до самого конца разговора не знают.

В первой и второй записи разговор теоретически подчинен одному замыслу:

1) Разговор 7 человек связан с приездом близкого родственника (брата 4 сестер, живущих вместе с дочерью и внучкой одной из них), длится около четырех часов с момента прихода приехавшего в комнату (приветствия и поцелуи были в коридоре) за завтраком, после него, за обедом — все сидят за столом и разговаривают (записывающая разговор внучка вскоре уходит и возвращается только через два часа, активного участия в разговоре не принимает). Общий замысел — обменяться самой главной информацией, которой является состояние здоровья старшей сестры приехавшего. Однако гипертемой это является лишь в середине беседы (из восьми развернутых тем это четвертая, а всего затронуто, не считая отдельных реплик и ситуативных фрагментов беседы, более 40 тем).

2) Разговор пяти человек: муж и жена с ребенком уезжают в отпуск, мать мужа живет с ними, мать жены пришла проводить. Теоретически замысел беседы — проводы (сборы в дорогу). Беседа тоже идет за столом во время прощального обеда и после него, когда остаются две матери (мужа и жены), изливающие друг другу свои обиды на детей. О записи знают только муж и жена, которые в конце уходят из дома, забыв выключить магнитофон. Гипертема — сборы в дорогу — объединяет лишь часть беседы, являясь одной из шести наиболее развернутых тем. Начинается беседа с ситуативных реплик, затем следует попытка (явно под магнитофонную запись) разговорить ребенка, и только потом начинается естественная беседа с калейдоскопом тем, переходящих одна в другую (всего 20).

3) Записана как бы жизнь семьи, состоящая из отдельных не связанных между собой бесед — запись не непрерывная (магнитофон включается и выключается несколько раз). Гипертемы, естественно, нет, записано шесть бесед разной протяженности. В семье четыре человека, о записи знает только дочь, во многих фрагментах вообще не участвующая в разговоре. Почти каждый фрагмент включает в себя несколько тем.

Первые две семьи имеют много общего: в первой записи в составе семьи академик, два профессора разных специальностей, пенсионерки с высшим образованием (учительница, микробиолог, санитарный химик), студентка; во второй — три медика (профессор, доцент, врач-практик), главный бухгалтер большого проектного института и ребенок.

Самая главная общность всех трех записанных бесед с точки зрения их структуры — резкие переходы от одной темы к другой (даже в третьей записи внутри каждого более или менее длительного фрагмента), иногда при явно ощущаемой ассоциативной связи (угощение В. только что снятой с огня лепешкой  переход на сопоставление того, как жили раньше и как теперь воспоминание о случае из далекого детства старших членов семьи), часто эта связь ясна только разговаривающим (обсуждение состояния здоровья  японский магнитный браслет  японские открытки  японцев обокрали, применив их способ стереоскопичности изображения криминальный случай с братьями-азербайджанцами  взятки при поступлении в вуз  о бывшем ректоре мединститута), иногда вообще не может быть восстановлена, но целиком опирается на общность апперцепционной базы (понятно даже не для всех участников разговора, зафиксированного в первой записи). Так, разговор о кислородном коктейле, его цене и автоматах, их устройстве прерывается молчавшей до этого старшей сестрой приехавшего: Е. Коля/ а как ты относишься к этому человеку? который... — В. А... Ну так нету все еще этой разгадки // Я “Природу тоже не успел прочитать // — А. К какому человеку? — В. Да вот Оля прислала вырезку // Тут больше // Я ведь в Неделе ведь читал // В Неделе гораздо меньше // Реплика-вопрос Е. породила дальнейшую тему разговора о возможности существования снежного человека и компетентности ученых, допускающих его существование. Не закончившись, тема снежного человека сменяется ситуативной репликой А. Ты ешь лепешку-то / пока она горячая //, в свою очередь порождающую новую тему (см. выше).

Возникновение темы снежного человека (как и многие другие темы) никак не связано ни с основным замыслом разговора, ни с другими его темами, внезапно появляется и также внезапно, не завершившись, исчезает.

В ряде случаев новые темы возникают ситуативно. Так, в первой записи заметили, что приехавший мучается в неудобной новой обуви — возникает тема способов растяжки обуви, возможность снять боль в ногах; заметили магнитофон  возникла тема записи речи (зачем записывается разговор)  особенностей разговорной речи, возможности связи этих особенностей с конституцией и темпераментом человека, о том, кто это изучал, о конференции по разговорной речи.

Далеко не всегда апперцепционная база оказывается достаточной для понимания сдвига темы. Особенно часто такие внезапные вопросы в первой записи задает самая старшая сестра приехавшего. Так, аналогичен вопросу об отношении к снежному человеку ее внезапный, ничем не вызванный вопрос Коля / а с этой собакой кто-нибудь делает какие-нибудь опыты? — В. Да / снимали ее опять // (речь идет о собаке, оживленной через час после смерти, о чем семья знает из писем В.), что порождает новую тему об особом методе оживления, его признании и т.д. Поскольку из писем В. Е. знала, что собаку возили на Эльбрус в экспедицию, где была и девочка Наташа, которая очень к ней привязалась, возник вопрос Е., узнает ли собака теперь Наташу — В. Да // Но не всех все-таки / так вот / там была Таня / сестра Миры (матери Наташи) / На Эльбрусе / она ее не узнала // И она обиделась — Е. Ну она же ее мало видела — В. Я-то передал (собаку) ей / Тане // Она взяла из машины... Но правда / Потом она... переехала в общежитие устроилась студенческое // Уже у них не жила в Томилине // — Е. А она кончает? — В. М-м? — Е. А Таня эта кончает? (общности апперцепционной базы не хватило, и вопрос Е. не был понят), затем по ассоциации разговор переходит на других родственников-студентов.

Далеко не все неожиданные реплики и вопросы приводят к смене тем, многие остаются единичными, а одна из более или менее протяженных тем продолжается. Особенно это характерно для ситуативных реплик, хотя и они могут вызвать смену темы.

Резкая (неожиданная) смена темы чаще всего оформляется в первой записи обращением-призывом к активизации в памяти адресата какого-то известного ему факта: Cлушай / Коля...; Коля/ а как ты...; Коля/ а как у тебя...; Коля/ Коля/ а ты можешь не мучаться...; Коля / а с этой собакой...; Коля / вот на / и тогда нальешь на ночь и т.д., но бывает и без такого обращения-призыва, особенно если говорящий и конкретный адресат нового сообщения остаются теми же, что в предшествующих репликах: (после разговора о цене коктейля и реплик А. о “новой бандуре” — мешке для смешивания кислорода с воздухом) А. неожиданно, продолжая говорить, резко меняет тему: Татаринова все болеет // Вот весь год! — начало ее же текстоида о болезни знакомой приехавшего, который ничего об этом не знал и даже уточняет, которая из Татариновых (мать или дочь) болеет. Этот текстоид прерывается ситуативной репликой рассказывающей: Таня/ а может быть знаешь какое / яблочный с вином открыть / а? После короткого обмена репликами о том, какой компот открыть, текстоид продолжается, но с ассоциативным сдвигом: тема болезни Татариновой переходит на тему отношений ее и приехавшего: А. И слива с вином у нас есть такой же компот // И вот она обижалась как-то/ что ты вот всегда заходил или звонил/ а в этот раз и не звонил и не приходил а... — В. Когда в Микроб/ да? — А. Да /осенью/ а она из газеты узнала что приезжал — Б. Вот не скроешься — В. Но я ведь на один день только — А. Ну я так и сказала что мы тебя сами-то не видели.

Дальше опять резкий сдвиг темы разговора по инициативе В. Где у вас самый большой магазин соков? (начало разговора о возможностях Киева и Саратова в отношении торговли концентрированным квасом, ситуативные реплики угощения и по инициативе В. резкий переход к основной теме замысла — болезни Е., начинающийся с вопроса В. С какого времени ты стала замечать что вот так вот... живот пучит?) К теме Татариновой не возвращаются, то есть текстоид остается незавершенным.

Вторая запись хорошо демонстрирует бльшие возможности оформления перехода к новой теме при помощи призыва-обращения. Так, реплика Б. Так /товарищи-мамы/ что вы нам из еды в дорогу предлагаете начинает основную тему замысла проводов (аналогично в других случаях), тогда как переход без такого призыва-обращения осуществляется только в тех случаях, когда он поддержан общностью апперцепционной базы или ситуацией: Б. Ешь пудель — А. Жарко сегодня ужасно — переход к теме жары. Если же такой общности нет, попытка перехода на новую тему без обращения-призыва к вниманию оказывается неудачной. Так, А. только с нескольких попыток удается начать новую тему о кукурузе сначала во время разговора о строящемся кооперативном доме (А я только ехал... потом: Сейчас иду...; Да/ я сейчас на автобусе еду... (во время ситуативных реплик о еде, такси) и только с четвертой попытки репликой Я сейчас в автобусе еду/ около базара сели/ соседи / и кукурузу кушают ему удается переключить внимание слушателей и начать обсуждение кукурузы: ее аппетитного запаха, степени готовности, возможности или недопустимости покупать готовую и т.д.).

В третьей записи разговаривают как правило двое, поэтому обращения для перехода на новую тему не используются, используются союзы и частицы, семантически пустые: так, разговор о сохранности груш прерывается репликой Но Лена — невозможная! Она... они где-то взяли участок..., начинающей тему о месте, размере огорода соседки (видимо, происходит ассоциативный сдвиг: груши  сад  огород  соседка и ее огород); разговор о том, куда повесить ковер, совершенно неожиданно прерывается репликой А. Цветок-то цветет // Смотри-ка!, начинающей новую микротему о домашних растениях (переход, очевидно, ситуативен: вероятно, говорящий, рассматривая стены, обратил внимание на распустившийся цветок), в свою очередь неожиданно прерывающуюся репликой А Мухтарушка был сегодня?, начавшей новую, уже абсолютно не связанную с предыдущими и довольно-таки развернутую тему о собаке.

Таким образом, можно сказать, что в записанных скрытым магнитофоном естественных семейных беседах нет единой гипертемы, для них характерны резкие смены тем, возникающие по инициативе разных их участников, в полилогах чаще всего по инициативе какого-то из до этого молчавших членов семьи, но нередко и на протяжении речи одного и того же говорящего. Далеко не всегда резкая смена темы получает какое-то оформление, но, видимо, наиболее эффективно такая смена вызывается обращением-призывом к вниманию или хотя бы каким-то союзом. Чаще всего сдвиги тем происходят по ассоциации, которая далеко не всегда осознаваема даже участниками разговора, по крайней мере — не всеми его участниками. Как правило, резкие смены тем опираются на общность апперцепционной базы хотя бы части участников разговора, если это полилог, но даже в этих случаях встречаются коммуникативные неудачи — непонимание, вызывающее уточняющий вопрос.

Все три семейные беседы политематичны и, если можно так выразиться, полиструктурны. Разные по характеру (текст, текстоид, дискурс) и по теме фрагменты семейной беседы редко связываются специальными эксплицитно выраженными внутритекстовыми связями. Чаще всего происходит ассоциативное соскальзывание с одной темы на другую, вообще никак внешне не оформляемое. Поэтому особенно в полилогах нередки непонимания даже при, казалось бы, наличествующей общей апперцепционной базе: например, в первой записи разговор идет о лечении и лекарствах и вдруг: А. А это конечно неизвестно / потому что... он... должен помогать через три месяца // А прошел только месяц/ и то не прошло // — В. Браслет-то? — А. Да // (см. также выше пример с репликой Е. А Таня эта кончает?). Аналогичные случаи есть и в других записях.

Средства, обеспечивающие когерентность, единство всего текста, фактически отсутствуют. Можно говорить лишь о средствах когезии внутри отдельных фрагментов семейной беседы, особенно в “истинных текстах”, минитекстах, текстоидах и текстах-разговорах, в большей или меньшей степени близких к подготовленному письменному тексту. Но и в них единство и связность их фрагментов обеспечивается в основном не специальными текстовыми скрепами, а семантическими средствами, прежде всего топикальными (тематическими) цепочками. Именно они создают единую референциальную соотнесенность, являясь номинациями, относящимися к одному и тому же денотату. При этом в связи со спонтанностью семейных бесед, в которых даже с замыслом связаны далеко не все фрагменты, эти цепочки, с одной стороны, никогда не пронизывают всю беседу, а, с другой стороны, в каждом отдельном более или менее организованном фрагменте тематические цепочки очень однообразны. Преобладает наиболее простой вид внутритекстовой связи — полная рекурренция, когда повторяется одна и та же номинация или (чаще) ее местоименный заместитель. Варьирование топикальной цепочки — очень редкое явление. Например, во фрагменте о браслете из первой семейной беседы: он — — он — — его —  — этот самый браслет — этот самый браслет — в него —   — вот этот — он —  — какой-то такой браслет (знак  обозначает вербальную невыраженность элемента тематической цепочки).

Особенностью текстообразующих средств семейной беседы является их имплицитность. Это связанно со стремлением к экономии речевых средств, возможном при наличии общей апперцепционной базы участников разговора. В таких случаях мы нередко наблюдаем пропуски основной номинации в топикальных цепочках, и тем не менее фрагмент воспринимается участниками беседы как связный текст, поскольку имплицитные связи благодаря соответствующему запасу знаний ими легко восстанавливаются. Разговорная речь — это область речевого общения, позволяющая не представлять вербально всю ту информацию, которая должна присутствовать в сознании адресата для адекватного понимания связного текста. Поэтому здесь имплицитность текста (связей между фрагментами и внутри них) скорее норма, чем исключение.

Особенностью именно разговорного текста (его фрагмента) является и то, что базовая номинация топикальной цепочки может появляться только в середине и даже конце фрагмента (минитекста или текста-разговора). Так, кроме примера выше из первой беседы о браслете, в третьей записи фрагмент, замысел которого — узнать, когда привезут заказанные полки и какие они будут, начинается совсем не с них (полки не называются, хотя речь идет именно о возможности их доставки): О. После двенадцати я не могу — М. После двенадцати? А ты ведь... — О. А вообще нет // Нет / не знаю // Если диспетчерская завтра будет... М. Да — О. То значит после двенадцати // Если же диспетчерской не будет/ значит/ Тогда я смогу раньше/ то есть в первой половине дня // Полки привезу. Только в разговорной речи текст или текст-разговор, как в данном случае, может начинаться с нулевого представления базовой номинации топикальной цепочки и быть понятым участниками разговора.

Фрагменты “истинных текстов”, как уже говорилось, встречаются в беседах редко, но ни один из них, даже самый близкий к подготовленным, не отвечает всем признакам текстуальности. В некоторых их них, максимально приближенных к письменным, есть зачин, развитие темы, концовка, топикальные цепочки лексически разнообразны, максимально эксплицитны. Таким, например, является в первой семейной беседе минитекст о конференции по разговорной речи. С основным замыслом этой беседы и основной его темой он никак не связан, но плавно продолжает предыдущий разговор об особенностях разговорной речи. Стимулом появления этого минитекста (рассказа о конференции) явилась реплика Ж. Коля/ ее хвалят, побудившая А. рассказать о конференции. Этот минитекст-рассказ имеет зачин: В Москве была большая конференция // Понимаешь/ всесоюзная конференция. Топикальные цепочки, дающие номинации события и его участников, довольно разнообразны и достаточно эксплицитны: большая конференция — всесоюзная конференция —  — на конференции —   — конференция насыщенная — конференция — конференция; Нашло народу — 100 человек — москвичи — студенты — москвичи — студенты —   — ваши студенты — эти из семинара — разговорники — они — они — им — они — самые все специалисты — все специалисты по РР в Советском Союзе — все. Но, несмотря на эту эксплицитность, даже адресату текста не вполне понятно соотношение некоторых номинаций (фактически речь идет о двух разных конференциях и о разных студентах: присутствовавших на московской конференции и делавших доклады на саратовской). Естественно, что в письменном тексте такое было бы невозможно.

Основным видом связи между высказываниями внутри СФЕ, как и в письменных текстах, являются союзы, передающие сочинительные, противительные, реже причинно-следственные отношения (этот вид отношений чаще всего эксплицитно не выражается): А вот ты знаешь/ вообще конференция конечно очень хорошо прошла в каком отношении? На конференции были все специалисты по разговорной речи в Советском Союзе // Никого не миновали // Отовсюду // и не было ни одного специалиста/ который бы не приехал/ понимаешь... И вот один москвич там... он сказал...

Но большая часть текстов и текстоидов, встречающихся в семейных беседах, очень отличается от подготовленных. Характерной их особенностью является полисубъектность: текст строят все или почти все участники беседы. Своими репликами, связанными с основной темой текста, они поддерживают рассказ говорящего, помогая развивать тему. Таков, например, рассказ о собаке из третьей записи. В качестве зачина текста-разговора используется прямой вопрос Д., резко и неожиданно меняющий тему разговора о комнатных цветах на рассказ М. (при активном участии О. и Д.) о собаке: А Мухтарушка был сегодня?. Концовки этот текст-разговор не имеет: тема собаки органично и плавно соскальзывает на разговор о соседях, которые закрывают дверь в подъезде, так что собака не может войти в дом. В тексте-разговоре о собаке реплики всех трех участников активно дополняют друг друга: М. Пришел он рано утром/ около десяти часов — Д. А не ночевал вчера? — М. Нет — О. Он вечером вышел // — М. Он вчера поужинал и ушел восвояси // и т.д.

Этот текст-разговор состоит из семи СФЕ, в основном оценочного характера: не столько рассказ о жизни собаки, сколько выражение отношения участников беседы к ней. Все СФЕ очень короткие, микротемы, не успев развиться, сменяются новыми. Основное средство связи — топикальная цепочка, в которой прямая базовая номинация (собака) встречается только три раза в репликах обобщенно-оценочного характера: О. Нельзя собаке создавать человеческие условия // Она уже перестает быть собакой — М. Да ведь конечно/ это так/ безусловно // Но собаке тоже знаешь хочется тепла. А имя собственное (Мухтарушка) — только в вопросе-зачине и в ответной реплике М. Был утром // Но я пошла за молоком // Говорю: Мухтарушка/ ты останешься или пойдешь? Он ни слова не говоря встал и вышел //. А потом на протяжении всего текста-разговора используются местоименные субституты — онего..., причем это местоимение повторяется буквально в каждом предложении, неполных же предложений всего три.

Связность текста создают многочисленные лексические повторы (ходил — приходил — ложился — лежит — вытянется) и частицы-связки, из которых самая частотная да со значением добавления, распространения: Да ведь конечно... Да вот позавчера что ль пришел... Да он там не открывает дверь, реже вот, иногда в сочетании с да: Ведь вот когда мы приехали сюда... Да вот позавчера... — это связи между СФЕ, а внутри СФЕ между предложениями, как и в письменных текстах, используются союзы и, а, но (Я пошла че-то/ и он пошел / и сел около кровати // Я говорю: Нет/ уж ты пожалуйста к кровати хвост не прижимай // А он так сел близко к дивану // Я говорю: Нет/ пойди сюда // И он сейчас же в эту комнату //. 

Как уже говорилось, текст-разговор о собаке соскальзывает на разговор о соседях, в котором главное — негативная оценка их поведения. Здесь есть концовка: М. Он слишком себя любит/ чтоб из ведер лить/ ведра носить — О. Тогда другое дело (читает программу телепередач). Вероятнее всего, концовка связана с желанием прекратить этот разговор.

Эти два следующих друг за другом текста-разговора отличаются друг от друга своей эмоциональностью: второй более оценочен и более рыхл — нет зачина и перехода к основной части.

Текст-разговор с ребенком из первой записи демонстрирует активную роль взрослого в старании разговорить ребенка (Ну расскажи нам стишок... Еще что-нибудь расскажи... Ну расскажи как...), задающего тему общения (На море расскажи как поедешь... А что на море делать будешь? А кого ты еще боишься?) Основным текстообразующим средством здесь являются частицы (прежде всего ну) и союзы (особенно а), переход к новой микротеме начинается часто со специальной контактоустанавливающей конструкции типа А знаешь... А помнишь?. Весь этот текст-разговор типичен для ситуации “демонстрации” ребенка (в данном случае явно для магнитофонной фиксации на будущее, о чем ни ребенок, ни другие взрослые не знают и в последующем разговоре — жалобы на детей — осуждают такое поведение молодых родителей).

Все сказанное свидетельствует не только о принципиальной политематичности естественных семейных бесед, но и их структурной разнородности, неорганизованности в них отдельных фрагментов. Не подтверждается ни мнение о наличии глобальной гипертемы всей беседы, ни о намеренной смене темы из-за тематической усталости (это бывает, но не является основным стимулом смены тем), ни о явственно и последовательно обозначаемых сдвигах и сменах тем, доказываемых в работах Уральской школы. Видимо, есть принципиальная разница естественных семейных бесед, записанных скрытым магнитофоном, и так называемых “открытых семейных бесед”.

ЛИТЕРАТУРА

Голян Е.Г. Политематичность текста в разговорной речи // Семантические процессы на разных уровнях языковой системы. — Саратов, 1994.

Голян Е.Г. Особенности построения разговорного текста у мужчин и женщин // Единицы разных языковых систем и особенности их функционирования. — Саратов, 1995.

Земская Е.А. Политематичность как характерное свойство непринужденного диалога // Разновидности городской устной речи. — М., 1988.

Матвеева Т.В. Функциональные стили в аспекте текстовых категорий. — Свердловск, 1990 (глава “Разговорный стиль”)

Матвеева Т.В. Непринужденный диалог как текст // Человек — Текст — Культура. — Екатеринбург, 1994.

Матвеева Т.В. Предметно-логическая тема как субъективно-модальное средство разговорного текста // Русская разговорная речь как явление городской культуры. — Екатеринбург, 1996.

Рытникова Я.Т. Гармония и дисгармония в открытой семейной беседе // Русская разговорная речь как явление городской культуры. — Екатеринбург, 1996.

Сибирякова И.Г. В какой мере политематичен разговорный текст? // Теоретические и прикладные аспекты риторики, стилистики и культуры речи. — Екатеринбург, 1995.

Сибирякова И.Г. Стандарты тематического развертывания в разговорном диалоге // Русская разговорная речь как явление городской культуры. — Екатеринбург, 1996.

Сиротинина О.Б. Современная разговорная речь и ее особенности. — М., 1974.

Сиротинина О.Б. Тексты, текстоиды, дискурсы в зоне разговорной речи // Человек – Текст – Культура. — Екатеринбург, 1995.

Сиротинина О.Б. Что и зачем нужно знать учителю о русской разговорной речи. — М., 1996.

Ширяев Е.Н. Структура разговорного повествования // Русский язык: текст как целое и компоненты текста. — М., 1982.

Э.А. Столярова

О структуре лексико-семантического поля ЧЕЛОВЕК в разговорной речи

Известно, что “язык создан по мерке человека, и этот масштаб запечатлен в самой организации языка” [Степанов 1974: 15]. Это еще в большей степени относится к разговорной речи (РР): центральное место в системе ее лексико-семантических полей (ЛСП) занимает ЛСП ЧЕЛОВЕК, представляя самый актуальный смысл всех текстов РР независимо от их содержания и ситуации, в которой они производятся. ЛСП ЧЕЛОВЕК является самым весомым в системе РР, если под весом понимать число связей элементов системы (в данном случае элементом является ЛСП) друг с другом [Скороходько 1974: 85]. ЛСП ЧЕЛОВЕК уникально в этом отношении, так как оно связано со всеми ЛСП в РР, но связано по-разному.

Чтобы показать эту разную связь, целесообразно разделить все ЛСП в РР (всего их более двухсот) на две группы. Первая группа (137 ЛСП) представлена ЛСП, которые условно можно назвать “человеческими”, или антропоцентричными полями. К ним относятся ЛСП, большинство единиц которых обозначают либо человека по какому-либо существенному признаку, например, половому или возрастному (ЖЕНСКИЙ, МУЖСКОЙ, ДЕТИ), ролевому (СЕМЬЯ) или ситуативному (ГОСТЬ). Подобные ЛСП соотносятся с ЛСП ЧЕЛОВЕК как гипонимы с гиперонимами. Другая группа ЛСП, в основном предикатных (о делении ЛСП на денотативные и предикатные см. в [Столярова 1998]), называет разнообразные действия человека: физические (БИТЬ, ВОДИТЬ, ДАТЬ, ЕХАТЬ, МЕНЯТЬ, НЕСТИ), интеллектуальные (ДУМАТЬ) и речевые ГОВОРИТЬ, СООБЩАТЬ, ПРОСИТЬ, СОВЕТОВАТЬ). Следует отметить, что ЛСП ГОВОРИТЬ является очень актуальным, независимым от контекста и ситуации и хорошо разработанным в РР, а его единицы говорить и сказать — самыми частотными обозначениями действия. Многие ЛСП представляют разнообразную трудовую (РАБОТАТЬ, СТРОИТЬ, ИСПОЛЬЗОВАТЬ, ПРОФЕССИЯ, ВОСПИТЫВАТЬ, ОРГАНИЗОВАТЬ, КОНТРОЛИРОВАТЬ и др.), интеллектуальную (ИССЛЕДОВАТЬ, НАУЧНЫЙ, УЧИТЬСЯ), творческую деятельность человека (ИСКУССТВО, ЛИТЕРАТУРА, МУЗЫКА), а также его деятельность по отношению к другим людям (ПОМОЩЬ, РУКОВОДСТВО, ДОЛЖНОСТНОЙ). ЛСП ЛЮБОВЬ, НАДЕЖДА, ОБИДА, СТРАДАТЬ, ТРЕВОЖИТЬСЯ, УДИВЛЯТЬСЯ обозначают эмоции или эмоциональные состояния человека, а ЛСП ЗНАТЬ, ВЕРИТЬ, ПАМЯТЬ — его ментальные состояния. Некоторые ЛСП (ВЫДАЮЩИЙСЯ, ГЛУПОСТЬ, РЕШИТЕЛЬНОСТЬ, УМНЫЙ) обозначают человека по свойствам.

Все эти предикатные ЛСП сопрягаются с ЛСП ЧЕЛОВЕК, так как человек является субъектом соответствующих действий, состояний или отношений. Если речь идет о речевых действиях, то человек является адресатом (ему что-то говорят, доказывают, рассказывают и т. д.) или объектом (это касается не только речевых действий): человека можно куда-нибудь пригласить, обмануть, уломать, обхамить и т. д. Достаточно регулярна лексическая функция Caus [Апресян 1974]: Caus (бояться) = испугать, Caus (делать что-либо быстрее) = торопить, Caus (увидеть) = показать и т.д. Естественно, что во многих предикатных ЛСП присутствуют номинации лиц, вступающих в видо-родовые отношения с именем ЧЕЛОВЕК: воспитатель, учитель, исследователь, работник, музыкант и мн.др.

Менее распространены в РР ЛСП, называющие разного рода артефакты (простые и сложные), необходимые для жизни человеку: ДОМ, МЕБЕЛЬ, ПОСУДА, КНИГА, МАШИНА (имеются в виду разные механизмы и бытовые приборы: радиатор, мясорубка, холодильник и т.д.), ДЕНЬГИ, ДОКУМЕНТ. Для них очень характерно отношение “целое — часть”: дом — этаж, кресло — спинка, бутылка — горлышко, а в ЛСП ДОКУМЕНТ представлены родо-видовые и в то же время функциональные отношения: документ — пропуск, диплом, справка и разговорно-пренебрежительное бумажка. Еще менее распространены ЛСП, отражающие социальные институты и общественные учреждения (ГОСУДАРСТВО, ЗАКОННОСТЬ).

ЛСП, входящие в другую группу (их 80), нельзя назвать антропоцентричными, но человек в них присутствует. Эта группа разделяется на три подгруппы.

Первая подгруппа образует переходный “мостик” между антропоцентричными и неантропоцетричными ЛСП — это многочисленные предикатные ЛСП, в которых теоретически субъектом состояния, действия, восприятия или носителем свойства может быть и животное (БЫТЬ, ВИДЕТЬ, ДВИЖЕНИЕ, ЕДА, ЖЕЛАНИЕ, ЗАПАХ, ЗЛОСТЬ, ЖИТЬ, СМЕРТЬ и др.), хотя тексты РР сориентированы на человека. В этих ЛСП часто реализуется семантическое отношение “действие — место действия” (есть — столовая, спать — спальня, лечить — больница и т.д.) или наличествуют те или иные человеческие атрибуты: видеть — очки, смерть — гроб. Иногда в РР попадаются глаголы, метафорически сближающие состояние человека и животного, что делает их ярко экспрессивными и отрицательно оценочными:

Что это ты взбрыкнула? Я тебе ничего такого не сказал.

Борщ приготовила ему вкуснейший, так он вызверился — сметаны нет. И побежал за сметаной. 

Вторая подгруппа неантропоцентричных ЛСП противопоставляет человека другим живым существам (ЖИВОТНОЕ, РАСТИТЕЛЬНОСТЬ) и неживой природе (ВЕЩЬ, ВЕЩЕСТВО, ВОЗДУХ, ЖИДКИЙ). В них человек обнаруживает себя либо характерными для него действиями по отношению к эти объектам (проветрить из ЛСП ВОЗДУХ, капнуть, налить, разбавить из ЛСП ЖИДКИЙ, дрессировать из ЛСП ЖИВОТНОЕ), либо артефактами (эссенция, порошок из ЛСП ВЕЩЕСТВО, намордник, поводок из ЛСП ЖИВОТНОЕ), либо метафорически оценочными или отрицательно оценочными наименованиями: ковер изумрудный (о шелковистой траве на лужайке), овчарочка, капелька и др. Вообще оценивая что-либо или градуируя свойства и действия (реализуются весьма актуальные для РР лексические функции Bon и AntiBon, а также Magn), человек беспрепятственно заглядывает в любое ЛСП РР.

Третья подгруппа — ЛСП, имена которых представляют собой метапонятия: ВРЕМЯ, МЕСТО, НАПРАВЛЕНИЕ, ПРИЧИНА, СОБЫТИЕ, СИТУАЦИЯ, СПОСОБ. Сами имена ЛСП в текстах РР либо вообще не употребляются, либо употребляются крайне редко в устойчивых и местоименных выражениях (одно время, всё время, в наше время, во время (предлог), сколько времени) или фразеологизмах (места себе не находить, не сойти мне с этого места). Основное пространство этих ЛСП заполнено дейктической лексикой, которая, будучи очень частотной, во много раз превосходит употребление знаменательной: сейчас, потом, теперь, когда, там, здесь, где, туда, сюда, куда, почему, потому что, если, так, таким образом. На ситуацию и событие часто указывает дейктическое это:

В конце концов умирал, умирал, умирал Ральф Богот, скажем, в таком положении там был. Он этого и не знал, наверно, мсье Альбер наш. Но вот такое положение было.

Это было, значит, перед самой войной.

Да и знаменательные слова (сегодня, завтра, вчера, давно, рано, поздно, одновременно, немного погодя, справа, сзади) по существу являются дейктичными, так как предполагают точку отсчета, относительно которой обозначаются временные моменты [Булыгина, Шмелев 1997: 379] и пространственные области. “Дейктическая лексика эгоцентрична” [Апресян, 1995], поэтому перечисленные в данной подгруппе ЛСП, безусловно, относятся к антропоцентричным, и более того — к эгоцентричным.

Таким образом, ЛСП в РР в абсолютном большинстве являются антропоцентричными. Человек господствует в семантическом пространстве РР, а ЛСП ЧЕЛОВЕК становится необозримым. Ввиду такой всеохватности и безграничности структуру ЛСП ЧЕЛОВЕК очень трудно обозначить, но можно выделить в нем малое и семантически бедное ядро, в котором царит я и очень обширную и семантически обогащенную периферию.

В центре ЛСП располагаются человек1, человек2 [цифры указывают на номера значений в соответствии с СРЯ], крайне редко употребляющиеся в РР:

Я человек, а ты машина.

Самое главное, чтобы человек был, а сколько ей лет, неважно. 

Несколько чаще человек употребляется в значении счетной единицы (Там было человек двадцать, не больше), еще чаще как формальный предикат (местоименное существительное), который вполне можно опустить, что часто и делается в РР:

Вообще он плохой человек.

Смоктуновский, конечно, изумительный.

Иногда человек прономинализируется полностью:

Похоронили ее без всякого почтения, и вообще как будто человека и не было.

Вокруг ЛСВ “человек” в ядре располагаются личные местоимения я, ты, мы, вы, среди которых “первичный эгоцентрик” [Падучева 1996] я во много раз превышает частоту употребления других местоимений во всех текстах РР, о ком или о чем бы в них ни шла речь. Распределение по частоте других личных местоимений зависит от того, как обращается говорящий к собеседнику (на “ты” или на “вы”), рассказывает ли он о себе, действует ли он сам (тогда я еще более частотно) или о себе в составе семьи, группы, трудового коллектива (тогда повышается частота мы). Лично-указательные местоимения он и она находятся в ЛСП МУЖСКОЙ и ЖЕНСКИЙ. Исходная смысловая категория “кто”, которая в РР по существу ограничена человеком (о животных и тем более о мифически одушевленных существах говорят очень редко), представлена в РР преимущественно подгруппой определенности [Шведова, Белоусова 1995], подгруппа неопределенности (некоторые (в знач. сущ), кто-то, кто-нибудь) употребляются намного реже.

В ядре ЛСП ЧЕЛОВЕК располагаются и разнообразные собственные имена, также дейктичные по своей природе (особенно ласкательные вокативы), и кванторные субстантивированные слова, при помощи которых говорящий выделяет какую-то группу людей (все это поняли) или конкретного индивида (так это каждому понятно). В результате противопоставления говорящего другим людям возникает антонимия я — другие:

Здрово ты варганишь! (о быстром приготовлении вкусного пирога)

— Варганишь, вот именно. Другие готовят, а я варганю.

В этом значении другие синонимично люди2:

Люди давно уж об этом позаботились, а ты всё думаешь.

В другом значении люди синонимично метонимически употребленному лица:

Одни и те же лица на базаре!

Следует отметить, что семантические отношения между единицами в ядре ЛСП ЧЕЛОВЕК крайне скудны, в отличие от периферии, где они намного разнообразнее.

Далее ЛСП ЧЕЛОВЕК вступает в область взаимодействия с (точнее, господства над) другими ЛСП. Прежде всего оно поглощает очень слабо разработанное в РР ЛСП ЛИЧНОСТЬ, представленное такими ЛСВ, как личность1, характер1, характер2, темперамент, обозначающими совокупность наиболее существенных качеств человека, его внутреннюю суть:

Характер у нее невозможный. Я бы никода не ужилась.

А вообще вот такая… Причем сколько выдержки! Она была всегда очень тихая,

очень спокойная, но характер у нее оказался.

— Могла б и уступить. — Ну это надо менять *кровообращение. (Знак * отмечает слова и ЛСВ, не зафиксированные в словарях). В этом же ЛСП находятся и отрицательно оценочные разговорные тип 6, *типчик, и грубо-просторечное фря. Далее поглощаются ЛСП ЖЕНСКИЙ, МУЖСКОЙ, ДЕТИ, наиболее антропоцентричные ЛСП ГОВОРИТЬ, ДУМАТЬ, ПОНИМАТЬ, ВНИМАНИЕ, ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ, НАДЕЯТЬСЯ и многие другие. Такая многогранность, расплывчатость и объемность сферы действия человека в РР дискредитирует саму идею ЛСП, которое должно быть компактным и обозримым, может легко разворачиваться в текст [Караулов 1976]. Очевидно, что ЛСП ЧЕЛОВЕК не отвечает этим свойствам.

ЛИТЕРАТУРА

Апресян Ю.Д. Лексическая семантика. — М., 1974.

Апресян Ю.Д. Дейксис в лексике и грамматике и наивная модель мира // Апресян Ю.Д. Избранные труды. — М., 1995, т.2.

Булыгина Т.В., Шмелев А.Д. Языковая концептуализация мира. — М., 1997.

Караулов Ю.Н. Общая и русская идеография. — М., 1976.

Падучева Е.В. Семантические исследования. — М., 1996.

Скороходько Э.Ф. Семантические связи в лексике и текстах // Вопросы информационной теории и практики. Сб. №23. — М., 1974.

СРЯ — Словарь русского языка в 4-х томах. — М., 1981-1984.

Степанов Ю.С. Эмиль Бенвенист и лингвистика на пути преобразований. Вступительная статья // Эмиль Бенвенист. Общая лингвистика. — М., 1974.

Столярова Э.А. Человек в разговорной речи. // Вопросы стилистики. — Саратов, 1998, вып. 27.

Шведова Н.Ю., Белоусова А.С. Система местоимений как исход смыслового строения языка и его смысловых категорий. — М., 1995.

О.Ю. Пентегова

Влияние темперамента человека на его речь

Личность, вступая в общение, принимает на себя те или иные коммуникативные роли, выбирает определенные речевые приемы, задает тему или тон. В дискурсе воплощаются присущие его субъектам темпераменты, доминирующие чувства и мотивы деятельности.

Исследованию влияния темперамента на речь человека посвящена работа Т.И. Ерофеевой “Биопсихологические характеристики говорящего” [1991]. Она рассматривает, как влияет темперамент на интонацию, которая является одним из элементов экспрессии. Экспрессия во многом индивидуальна, т.е. использование экспрессивных средств зависит от личностных характеристик человека.

“С экспрессивной точки зрения речь сангвиника интонационно более выразительна, чем речь флегматика. С помощью голосовых модуляций сангвиник выражает разнообразные свои чувства и мысли. Именно интонация делает его речь более выразительной и эмоциональной”.

Для сангвиника характерно большое число восклицательных и побудительных предложений (из 85 записанных 50 оказались побудительными и восклицательными). Речь его ритмична, интенсивна, темп речи обычно быстрый, паузы между речевыми отрезками невелики.

Речь флегматика более плавна, медлительна, амплитуда колебаний интонационных параметров невелика. Речь часто прерывается паузами. Он старается подыскать соответствующие слова, точно передать свою мысль, свое состояние. Интонация его всегда менее экспрессивна. Логическое ударение — единственное интонационное средство, которое создает экспрессивность речи. Восклицательных предложений мало — 30 из 80. Но нельзя говорить о монотонности речи.

С.А. Сухих [1993] считает, что интенциональный уровень дискурса включает аспект отношения, который состоит из экзистенциональной (отношение к теме), интеракциональной (отношение к партнеру) и эгоцентрической (отношение к себе) разновидностей модальности диалога. Измерение речевого поведения личности через отношение к теме диалога позволяет выделить две черты: “юмористичность” как склонность и способность интерпретировать тему. Данная черта может свидетельствовать о языковой креативности, тогда как противоположная ей черта “буквальность” указывает на ограниченность коммуниканта в способности интерпретировать.

В статье Н.В. Витт, А.В. Чупиной “Индивидуальный стиль речи и эмоциональные особенности человека” [1989] приводятся данные, свидетельствующие о том, что в устных речевых высказываниях средний объем текстов, как и среднее число незаполненных пауз, больше у эмоционально устойчивых испытуемых, чем у эмоционально неустойчивых. Но в их речи меньше среднее число эмоциональных слов и повторов.

Степень эмоциональной устойчивости — одна из основных характеристик свойства личности — эмоциональности. Она обнаруживает себя в характере реагирования человека на значимые ситуации и в его большей или меньшей подверженности эмоциональным переживаниям. Обусловленная индивидуальным сочетанием основных свойств нервной системы, типом темперамента, реактивностью, эмоциональная устойчивость непосредственно связана с потребностями, целями и мотивами личности. Это определяет важную роль эмоциональной особенности в формировании индивидуального стиля речи.

Рассмотрим, как влияет темперамент, направленность эмоциональность человека на его речь на лексическом, морфологическом и синтаксическом уровнях.

Доминирующий темперамент и экстра-интровертированность я определяла, используя концепцию Генри Айзенка [1993] и по его тесту. Этот тест выявляет людей 4 типов темперамента: уравновешенный, созерцательный интроверт-флегматик, уравновешенный, активный тип, экстраверт — сангвиник, неуравновешенный, эмоциональный интроверт — меланхолик, неуравновешенный, быстрый тип, экстраверт — холерик.

Исследование проведено на материале магнитофонной записи спонтанной устной разговорной речи (далее РР) и монологической речи (пересказ фабулы романа). Для того, чтобы максимально исключить действие других факторов, я записывала речь всех информантов в обстановке неофициального общения, все информанты-студенты, в основном филологи, примерно одного возраста. Объем записей примерно 10000 словоупотреблений, записанных от 11 информантов (6 сангвиников, 2 флегматика, 1 меланхолик, 2 холерика), объем записей монологов 8300 словоупотреблений.

Каковы же основные различия в речи информантов разных типов темперамента?

На лексическом уровне различия прослеживаются в общем количестве и качестве оценок, способах оценивания, в объеме употребления сниженной и некодифицированной лексики.

В РР информантов-сангвиников в диалоге количество оценок в среднем меньше (36 на 900 слов), чем в речи флегматика (46) и меланхолика (50).

Уравновешенные сангвиники чаще оценивают свое состояние и ситуацию как “все нормально”, “хорошо”. Положительные и отрицательные оценки преобладают над сильноположительными и сильноотрицательными. Способы оценивания отличаются разнообразием: это стилистически окрашенные слова, эмоциональные релятивы, интонация. Меньшая степень экстравертированности информантов вызывает появление в речи большего количества оценок собственного состояния, чем оценок окружающего мира. Так, в речи информантов-флегматиков с большей степенью интровертированности, отличающихся замкнутостью, закрытостью, на 4 оценки внешнего мира приходится 1оценка себя, в речи информантов с меньшей направленностью на себя это соотношение одинаково (7:7).

Информанты-сангвиники и меланхолик могут употреблять сниженную и некодифицированную лексику в небольшом объеме, но ее использование во многом зависит от общего уровня их культуры общения.

Флегматики в устной речи отдают предпочтение описательным оценкам (с ее голосом только сказки на ночь детям читать), но много и стилистически окрашенных слов. Свое состояние и окружающий мир они обычно оценивают как “нормально”, “бодро себя чувствую”. В речи флегматика в монологе много речевых клише, количество оценок не отличается от их количества у сангвиника, но флегматики в значительно меньшей степени склонны к употреблению сниженной и некодифицированной лексики, чем информанты других типов. Большая степень интровертированности вызывает большее количество оценок внешнего мира, чем своего состояния, так как закрытый тип не склонен говорить о себе.

В речи информанта-меланхолика, как типа неуравновешенного, присутствует наибольшее количество оценок, с преобладанием сильноотрицательных (подлая-подлая) над отрицательными (ворона, талия метра полтора). Собственное состояние и ситуация чаще оценивается как “мрачно”, “плохо”. Среди способов оценивания меланхолик предпочитает стилистически окрашенные слова. Информант этого типа в большем объеме, чем другие, употребляет сниженную лексику, может употреблять некодифицированную лексику, но это зависит от общей культуры общения.

Различия на морфологическом уровне тоже заметны. Различно соотношение частей речи:

Психол. тип

части речи в процентах:

СУЩ.

ПРИЛ.

ГЛАГ.

МЕСТ.

ЧАСТ.

Сангв.

11%

1,6%

24%

28.2%

5,6%

Флегм.

16%

4,3%

16%

24,6%

4,8%

Меланх.

12%

1,9%

16%

17,5%

5,6%

Сангвиник в диалогической, монологической и в стилизованной речи употребляет наибольшее количество глаголов, предпочитая глаголы со значением конкретного действия (на 100 слов глаголов со значением конкретного действия13, глаголов со значением мышления, чувств, говорения — 1). Количество существительных и прилагательных в его речи меньше, чем в речи информантов других типов. Исключение составляет монологическая речь сангвиника, которая не уступает речи информантов других типов по количеству существительных и прилагательных. В этом типе речи заметнее всего проявляется влияние образования и стремление к выразительности.

Еще одной характерной чертой речи наших сангвиников является употребление в большем количестве модально-волевой частицы “ну”: ну /это мы знаем/ это мы знаем //; я-то впишу /ну вот понимаешь.

Флегматики употребляют наибольшее из всех типов информантов количество прилагательных и существительных. В речи наших флегматиков больше, чем в речи сангвиников, глаголов со значением мышления, чувств, говорения (23 на 100 слов). Флегматики-женщины склонны к употреблению в речи актуализаторов (8 на 900 слов; у меланхолика — 4, у сангвиника — 2): Ты принесла, да?; Завтра одна пара, да?.

Информант-меланхолик по количеству употреблений слов разных частей речи стоит ближе к флегматику, здесь фактор экстра /интроверсии важнее, чем эмоциональность / уравновешенность.

Сангвиники предпочитают простые и составные глагольные сказуемые, а в речи флегматиков и меланхоликов больше именных сказуемых, пассивных конструкций и страдательных причастий, как в диалогической речи, так и в монологической и стилизованной речи. Значительное влияние на речь оказывают такие черты характера человека, как активность, деятельность или пассивность, созерцательность.

По причине быстрого темпа речи сангвиников у них чаще возникают уточнения: мы с ним занимались математикой со слезами на глазах /на его!, неправильность в сочетаемости слов (всякие рода истории) и автокоррекция: Вы должны знать /познакомить нас с портретом/ интерьером и одеждой (то же можно наблюдать и в речи холерика). У сангвиников наиболее разнообразен состав вводных элементов, среди них чаще всего появляются такие элементы метаязыка, как короче, в общем. Мало заботясь в устной диалогической речи о средствах выражения, сангвиники употребляют наибольшее количество сорных слов (Ну вот /вообще короче //я не знаю /что с этой библиографией делать). При ровном, спокойном настроении сангвиников в их речи часто возникают повторы для усиления, подчеркивания значения: В графе родители — пусто! Год рождения — пусто! Место работы — пусто! В речи флегматиков повторы чаще передают протяженность действия во времени или возникают при паузе размышления: Буду спать, спать, спать…; Он пошел… пошел он. В речи меланхолика количество повторов возрастает из-за свойственного им большого количества эмоционально-окрашенных ситуаций.

В речи флегматика могут возникать паузы размышления и поиска слов. Это является причиной появления в диалогической и монологической речи заполнителей пауз: Флегматик: Ты видела, нам трамвай новый пустили? — Какой? — Он идет… ну …от конечной до Радищева. Заполнители пауз присутствуют в речи информантов всех типов темперамента, но наиболее часто они встречаются у флегматиков и меланхолика (Сегодня у моего мужа вечерние занятия // А вы видите вот это? — 3: А что это? — 2: Это то / что это…Люди сейчас отрабатывают // Сельхозработы какие-то).

Флегматики и меланхолики чаще, чем сангвиники, выражают в речи свою неуверенность, в основном, вербально: может быть, не знаю, по-моему. Сангвиники чаще употребляют глаголы повелительного наклонения, что свидетельствует о их уверенности в себе, в своем праве повелевать.

Характерной чертой речи флегматиков является возможность отступления от темы для дополнения своего высказывания: я у него специально спросила… я к нему с другой темой ходила, но я у него спросила….

Таким образом, среди всех факторов, оказывающих влияние на речь человека, заметное место занимают темперамент, фактор экстра /интроверсии, эмоциональности. Эти факторы воздействуют на речь на всех ее уровнях.

ЛИТЕРАТУРА

Айзенк Г. Количество измерений личности: 16, 5 или 3 // Иностранная психология, 1993. Т.1, №2.

Берн Э. Игры, в которые играют люди. Психология человеческих взаимоотношений; Люди, которые играют в игры. Психология человеческой судьбы. — СПб., 1992.

Витт Н.В., Чупинина А.В. Индивидуальный стиль речи и эмоциональные особенности человека // Психология студента как субъекта учебной деятельности./ Сборник научных трудов. МГИИЯ им. Мориса Тореза, 1989, вып.327.

Витт Н.В. Эмоциональная регуляция речевого поведения // Вопросы психологии.1981, №4.

Вольф Е.М. Функциональная семантика оценки. — Москва,1985.

Ерофеева Т.И. Опыт исследования речи горожан. — Свердловск, 1991.

Ермакова О.П. Вербализованная ирония в естественном диалоге // Русская разговорная речь как явление городской культуры. — Екатеринбург, 1996.

Залевская А.А. Психолингвистические проблемы семантики слова: Учебное пособие. — Калинин, 1982.

Залевская А.А. Слово в лексиконе человека: Психолингвистическое исследование. — Воронеж, 1990.

Зачесова И.А., Павлова Н.Д. Подход к оценке содержательности текста // Психологические и психофизиологические исследования речи. — М., 1985.

Земская Е.А., Китайгородская М.В., Розанова И.И. Особенности мужской и женской речи // Русский язык в его функционировании. Коммуникативно-прагматический аспект. — М., 1993.

Земская Е.А., Китайгородская М.В., Ширяев Е.Н. Русская разговорная речь: Общие вопросы. Словообразование. Синтаксис. — М., 1981.

Караулов Ю.Н. Русский язык и языковая личность. — Москва,1987.

Кожевникова Кв. Спонтанная устная речь в эпической прозе. — Praha, 1970.

Лаптева О.А. Русский разговорный синтаксис. — Москва, 1976.

Личностные аспекты языкового общения. — Калинин, 1989.

Ляпон М.В. Картина мира: языковое видение интроверта // Русский язык в его функционировании./ Тезисы докладов международной конференции. — М., 1998.

Мерлин В.Ф. Очерк интегрального исследования индивидуальности. — М.,1986.

Основы теории речевой деятельности. — М., 1974.

Полищук Г.Г., Сиротинина О.Б. Разговорная речь и художественный диалог // Лингвистика и поэтика. — М., 1979.

Психолингвистические проблемы семантики. — М., 1983.

Речь, эмоции и личность. Всесоюзный симпозиум / Тезисы и аннотации докладов и сообщений всесоюзного симпозиума “Речь, эмоции и личность”. — Л., 1978.

Седов К.Ф. Типы языковых личностей и стратегия речевого поведения // Вопросы стилистики. — Саратов, 1996, вып. 26.

Сиротинина О.Б. Разговорная речь в системе литературного языка и разговорность в истории русской художественной речи // Stylistyka IV. Opole, 1995.

Сиротинина О.Б. Современная разговорная речь и ее особенности. М., 1977.

Сиротинина О.Б. Человек и его язык // Вопросы стилистики, 1996, вып.26.

Слово и текст: актуальные проблемы психолингвистики: Сборник научных трудов. Тверь, 1994.

Сухих С.А. Черты языковой личности // Коммуникативно-функциональный аспект языковых единиц. Тверь,1993.

Ушакова Т.Н. Психология речи и психолингвистика // Психологический журнал, 1991, т. 12, №6.

Ушакова Т.Н., Павлова Н.Д., Зачесова И.А. Речь человека в общении. М., 1989.

Ушакова Т.Н., Павлова Н.Д., Зачесова И.А. Психологические исследования семантики речи // Психологические и психофизиологические исследования речи. М., 1985.

Функционирование языка в разных видах речи. — Саратов, 1986.

Человеческий фактор в языке. Язык и порождение речи. — М., 1991.

Язык и личность. — М., 1989.

Т.Н. Колокольцева

Антропоцентризм диалога

(коммуникативы в диалоге)

Современная лингвистика при всем многообразии присущих ей подходов к изучению и описанию языка отличается отчетливо выраженным антропоцентризмом. Человек как мыслящая и говорящая личность становится центром притяжения и точкой отсчета во многих языковедческих исследованиях. Антропоцентризм — важнейшая черта современной научной парадигмы, именуемой лингвистами коммуникативно-функциональной, или коммуникативно-прагматической.

Вне отношения к человеку невозможно представление языковой картины мира [Булыгина, Шмелев 1997: 7; Шведова 1999: 14-15]. Как подчеркивает Н.Ю. Шведова, “в центре всего изображаемого словом стоит человек — он сам и все то, что воспринимается им как его окружение, сфера его бытия...” [Шведова 1999: 14].

Личностные особенности человека накладывают незримый или явственный отпечаток на любое речевое произведение, им созданное. Говорящий или пишущий, и только он, с учетом поставленной коммуникативной задачи и требований ситуации выбирает стиль и речевой жанр своего сообщения, а также уместные с точки зрения данного субъекта языковые средства.

Различные воплощения языка неодинаковы по степени выраженности личностного начала. Что можно сказать в этом плане о функциональных стилях? С одной стороны шкалы находится официально-деловой стиль с его обезличенностью, конвенциональным запретом на выражение личностных и любых субъективных смыслов. С другой — функциональные разновидности, в которых выражение личностного начала не только узаконено, но и всячески приветствуется и поощряется — публицистический, художественный и разговорный стили. У научного стиля в этом плане особое место: здесь одобряются личностные моменты, связанные с планом содержания, и сдерживаются субъективные особенности плана выражения.

В рамках существующих видов речи наиболее яркой антропоцентричностью характеризуется диалог. Диалогическая речь — это, как правило, общение личное и личностное. Это всегда экспликация, сопоставление, а иногда и противопоставление, столкновение нескольких смысловых позиций, связанных с каждым из коммуникантов. Насколько эффективно и безболезненно будет проходить согласование этих позиций, целиком зависит от участников диалога, их личностных установок, общей и речевой культуры, темперамента и других факторов. Например:

(Разговор по телефону)

А. Здравствуйте!

Б. Здравствуйте!

А. Я по объявлению //

Б. Но мы не давали объявления!

А. Начинается! Продаются диван и два кресла/ это что/ не ваше?

Б. Нет/ не наше //

А. Как же так? А ваш телефон №...?

Б. Нет/ вы ошиблись номером //

А. Ну ладно/ извините //

Б. Пожалуйста //. [РРВ]

Личностный характер интеракции, характерный для разговорного диалога, не отменяется и в диалоге публицистическом, хотя здесь не может не происходить трансформаций, обусловленных специфичностью сферы массовой коммуникации. Приведем фрагмент из интервью Г. Явлинского корреспонденту газеты “Неделя”.

— Григорий Алексеевич, как-то в последнее время вас не очень слышно было.

— В каком смысле?

— Ну, например, вас, по-моему, нет даже в сотне политических деятелей по рейтингу “Независимой газеты”.

— Почему же? Где-то есть. А вы всех знаете из этой сотни?

— Нет. Больше половины не знаю.

— Ну вот. Дразнитесь, значит?

— Нет. Просто хочется, чтобы вы были слышны.

— Это зависит не только от меня.

— Хорошо. Скажите, наступило у вас похмелье или нет?

— Нет. Пока еще нет.

— Все еще в эйфории?

— Нет еще явного впечатления, чтобы мы поняли: не надо злоупотреблять (Неделя, № 9, март 1993. С.2).

Несмотря на очевидный антропоцентризм диалога, создалась почти парадоксальная ситуация: диалогическая речь исследовалась во многих ракурсах [см. об этом подробнее: Колокольцева 1998], однако ее личностные аспекты изучены пока в недостаточной мере. Между тем именно диалог (особенно непринужденный) прямо или опосредованно отражает важнейшие социальные, психологические и языковые установки собеседников. Диалогические дискурсы являются непосредственным воплощением речевых стратегий и тактик участников языкового общения, т.е. конкретных языковых личностей.

Речевые произведения диалогического характера подвергались классификации по целому ряду оснований. В свете задач данного исследования наиболее актуальным является дифференциация диалогических дискурсов с учетом особенностей коммуникативного взаимодействия партнеров. В интерпретации разных исследователей такое деление выглядит по-разному [Соловьева 1965; Юдина 1985, Макаров 1998; Седов 1997; 1998]. Но в существующих концепциях обнаруживается и нечто общее. Это противопоставление диалогов гармоничных, построенных с соблюдением важнейших правил эффективного речевого взаимодействия (иначе диалогов-унисонов) и диалогов дисгармоничных, конфликтных, нарушающих правила эффективного речевого взаимодействия (иначе диалогов-диссонансов). Эти два типа диалогических дискурсов и будут рассмотрены нами в разных функциональных сферах. При этом не ставится задача описать различия, детерминированные особенностями каждой из функциональных сфер. Напротив, сделана попытка выявить то общее, что обусловлено диалогическим видом речи.

Мы исходим из того, что инвариантом речевого поведения является “поиск общего языка” [Винокур 1993: 60-61], а идеалом диалогического взаимодействия — гармоничное общение, направленное на достижение коммуникативного согласия. Поэтому отнюдь не случайным считаем появление у лексемы “диалог” нового значения, которое в “Толковом словаре русского языка конца ХХ века” под ред. Г.Н. Скляревской формулируется следующим образом: ДИАЛОГ 1. Взаимопонимание и взаимодействие [1998: 210].

Процесс достижения взаимопонимания, безусловно, не является легким. Он требует от участников коммуникации известных интеллектуальных, психологических и речевых усилий. В процессе согласования личностных позиций и коммуникативных намерений общающихся трудно переоценить роль второго участника диалога, к которому направлена конкретная реплика. На значимость позиции адресата неоднократно обращалось внимание [Бахтин 1979: 245-247, 275; Арутюнова 1981: 356-367; Арутюнова 1998: 660-668]. Как отмечает Н.Д. Арутюнова, “адресат волен принять или отвергнуть предложенную ему программу, сдаться или оказать сопротивление, пойти на уступку или перейти в наступление, выполнить просьбу или отказаться. Эти и другие типы высказываний соответствуют вторым репликам диалога” [Арутюнова 1998: 661].

Именно в позиции второй реплики диалога (реплики-реакции) формируется класс коммуникативных единиц, ориентированных прежде всего на выражение модуса, являющихся его концентрированным воплощением. Такие высказывания обозначаются лингвистами по-разному: релятивы, коммуникативы, сентенсоиды, фразоиды, слова-предложения и др. Они представляют собой непредикативные коммуникативные единицы, состоящие из неполнозначных (дискурсивных) компонентов или десемантизированных полнозначных (Да, Конечно, Разумеется, Не говори (-те), Нет, Да нет, Неужели? Ну и что? То есть (как)? и под.). В самом общем виде значение релятивов обычно формулируется как “реакция на слова собеседника или ситуацию” [Валимова 1967; Сиротинина 1974].

Релятивы — необходимый и важный инструмент интерперсонального взаимодействия. Являясь выражением обратной связи в диалоге, передавая разнообразные модусные значения субъективной сферы адресата, релятивы тем самым выполняют регулятивные функции, направленные на согласование коммуникативных стратегий и тактик собеседников. Например:

А. Надо завтра с утра телефон отвезти в ремонт //

Б. Давай //

А. А/ нет... Завтра среда?

Б. Да //

А. Завтра не получится // У них выходной //

Б. Ну давай в четверг я его завезу/ на работу поеду //

А. Хорошо //. [РРВ]

Релятивы — постоянно пополняемый класс речевых единиц, у которого открытые границы со свободными членимыми высказываниями предикативного характера. В частности, расширение круга релятивов происходит в речи за счет высказываний с аксиологической семантикой (Прелесть!; Чудесно! Замечательно!; Славно!; Кошмар!; Безобразие!; Ужасно! и под.), значение которых целиком прагматично и предопределяет не только возможность выражения оценочной реакции на ситуацию или высказывание, но и потенциальное предписание по поводу дальнейших действий [Арутюнова, Падучева 1985: 13-14].

В настоящее время не вызывает сомнений, что релятивы являются языковой универсалией [Теньер 1988; Прибыток 1992; Викторова 1999]. В любом из языков насчитываются сотни подобных единиц с богатейшей нюансировкой по модальным значениям. Таким образом, и в распоряжении каждого носителя русского языка имеется богатый арсенал специализированных показателей диалогической модальности. Но, вступая в диалог, конкретная языковая личность пользуется такими средствами по-разному. Покажем роль релятивов в ситуациях гармоничного и негармоничного речевого взаимодействия.

Гармоничный диалог предполагает следующее: 1) согласованность стратегий и тактик собеседников; 2) взаимоприемлемую для коммуникантов тональность общения; 3) искреннюю (а не показную) заинтересованность в предмете обсуждения, а также в содержании сказанного собеседником; 4) адекватное вербальное и невербальное воплощение коммуникативных установок участников диалога; 5) достижение в процессе речевого акта хотя бы частичного взаимопонимания и согласия сторон.

Следует отметить, что большинство релятивов ориентировано именно на гармоничное коммуникативное взаимодействие. Наиболее явно с ним связаны показатели согласия (Да, Конечно, Не говори (-те), Разумеется, Безусловно и под.) и вторичные релятивы, возникшие на базе аксиологических высказываний с позитивно-оценочной семантикой (Хорошо!; Чудесно!; Замечательно!; Славно! и пр.). Например:

(Разговор о детях)

А. К ним очень привязываешься // И наша тетя Ксеня/ она ведь тоже к нему привязана/ к Димке //

Б. Конечно/ уж привыкла //

А. Привыкла/ ну она же его с пеленок (=нянчит) /что же с месяца //

Б. Конечно //

А. С двух // Конечно/ она привыкла // Сегодня как-то я...

Б. И он к ней привык //

А. И он привык // Он ее ждет... Гулять // Потому что знает/ что больше всего гуляет он с ней/ конечно //

Б. Ну конечно // [ЕФЗРР].

Наш материал подтверждает мнение О.П. Ермаковой, Е.А. Земской относительно того, что в живой речи коммуниканты не склонны следовать постулатам (максимам) общения, выдвинутым Грайсом: “Говорящие часто не бывают краткими и достаточно информативными, при этом они могут говорить лишнее, не всегда говорят правду, не всегда говорят ясно, избегая двусмысленностей...” [Ермакова, Земская 1993: 35]. Так, в приведенном фрагменте диалогического дискурса имеются очевидные длинноты и повторы, отмечается и некоторая непоследовательность изложения (в речи А.), т.е. не соблюдена сформулированная Грайсом максима манеры речи (Говори ясно, коротко и последовательно). Тем не менее это не создает коммуникативного дискомфорта для собеседников — напротив, они беседуют с явным удовольствием, выражают искреннюю заинтересованность речью, приходят к взаимному согласию. В качестве языкового показателя оптимального речевого взаимодействия здесь выступает релятив Конечно, выражающий полную солидарность адресата со смысловой позицией адресанта.

Гармоничное диалогическое взаимодействие вовсе не предполагает обязательного тождества смысловых позиций коммуникантов. Собеседники могут в чем-то не соглашаться друг с другом и даже акцентировать различия точек зрения на что-либо. Но если при этом полемика носит корректный характер, а в ходе общения достигается хотя частичное взаимопонимание, дискурс несомненно можно считать гармоничным. Например:

А. Но Н. скажем/ пишет не для нас // Его читатель/ это не мы/ не наш круг //

Б. Я согласен //

А. Но тем не менее он потрясающий писатель //

Б. Не могу назвать его потрясающим //

А. Вас он не потрясает?

Б. Нет // Это любопытно/ это... достойно чтения...

А. Но не более?

Б. Но назвать его Шекспиром нашего времени...

А. (с иронией) Ну-у...

Б. Потрясающее предполагает примерно это // Так что это очень категорично сказано //

А. Ну это/ конечно... Вообще все оценки/ они субъективны //

Б. Конечно/ здесь естественно // [РРВ]

Разумеется, в современных условиях каждый человек выступает ежедневно в целом ряде коммуникативных ролей [Винокур 1993: 62]. Мы вступаем в диалог со знакомыми (дружеское, семейное и профессиональное общение), малознакомыми и незнакомыми людьми (общение в магазинах, на транспорте и в других стереотипных городских ситуациях). Наши собеседники существенно различаются уровнем образования, культуры, индивидуально-психологическими особенностями. Это существенным образом влияет на характер нашего речевого поведения, которое может заметно варьироваться в зависимости от многих параметров конкретных коммуникативных ситуаций. Однако в речевом поведении каждой личности можно выделить некоторые константные признаки, которые обнаруживают себя в большинстве ситуаций общения, вне зависимости от того, с кем, о чем, в каких условиях идет диалог.

Выскажем следующее предположение, основанное на наблюдениях над конкретным эмпирическим материалом и оценках коммуникативной деятельности ряда лиц. По отношению к каждой языковой личности можно говорить о доминирующем типе речевого поведения. В силу индивидуально-психологических особенностей, личностных установок, уровня образования и ряда других факторов выделяются субъекты, тяготеющие к гармоничному или негармоничному речевому поведению. Одни говорящие склонны к ведению диалога на паритетных началах, другие — к коммуникативному доминированию (лидерству) любой ценой.

Блестящие подтверждения этому можно найти в художественной литературе. У многих персонажей есть свои излюбленные релятивы, к которым герои прибегают особенно часто и которые позволяют наиболее рельефно очертить специфику речевого поведения говорящих, выявить присущие им личностные речевые стратегии. Ярким примером использования релятивов в качестве характеристики языковой личности могут служить высказывания, которые М. Булгаков вложил в уста психиатра доктора Стравинского (“Мастер и Маргарита”). Излюбленным релятивом знаменитого доктора является высказывание Славно! и его модификации. На эту речевую особенность персонажа первоначально обращается внимание в несобственно авторской речи: “Главный, по-видимому, поставил себе за правило соглашаться со всем и радоваться всему, что бы ни говорили его окружающие, и выражать это словами “славно, славно...”. И далее в тексте романа следует целая серия реплик Стравинского, включающих данных релятив. Например:

а) (Из беседы с привезенным в психиатрическую клинику поэтом Бездомным) — [...] Я требую, чтобы меня немедленно выпустили. — Ну что же, славно, славно! — отозвался Стравинский. Вот все и выяснилось. Действительно, какой же смысл задерживать в лечебнице человека здорового? Хорошо-с. Я вас сейчас же выпишу отсюда, если вы мне скажете, что вы нормальны. Не докажете, а только скажете. Итак, вы нормальны?;

б) Тут что-то странное случилось с Иваном Николаевичем. Его воля как будто раскололась, и он почувствовал, что слаб и нуждается в совете.

— Так что же делать? — спросил он на этот раз уже робко. — Ну вот и славно! — отозвался Стравинский. — Это резоннейший вопрос. Теперь я скажу вам, что, собственно, с вами произошло. [...]

Релятив Славно!, постоянно употребляемый доктором Стравинским, отражает его личностную речевую стратегию — стратегию гармонизации отношений с окружающими. В данном высказывании, сохранившем, несмотря на специфическое употребление, позитивно-оценочную семантику, получают опосредованное отражение важнейшие социальные, психологические и лингвистические установки данной языковой личности: оптимистический настрой, желание быть приятным собеседнику (независимо от того, коллега это или больной), доставить удовольствие уже самим фактом общения, вселить надежду на благоприятное течение событий, для пациентов — на выздоровление.

Негармоничное речевое взаимодействие характеризуется реализацией одной или нескольких коммуникативно негативных характеристик: 1) несогласованностью или даже конфронтативностью речевых стратегий и тактик собеседников; 2) возможностью неприемлемой хотя бы для одного из участников тональности речи; 3) отсутствием подлинной заинтересованности предметом обсуждения или содержанием высказанного; 4) вербальным или паралингвистическим выражением негативных установок по отношению к содержанию речи или к личностным особенностям собеседника; 5) отсутствием эффективного результата речевого акта.

В диалогических дискурсах, отражающих негармоничное коммуникативное взаимодействие, состав релятивов существенно изменяется. Здесь обязательно присутствуют, а нередко и доминируют показатели несогласия, негативных речевых реакций, маркеры коммуникативных неудач. Релятив Да в подобных диалогических дискурсах обычно употребляется не в качестве выразителя согласия, а как односложный утвердительный ответ на общий вопрос. Обратимся к материалам художественных диалогов.

Дверь отворила бабушка. За ее спиной блеклым фоном просматривался Володя.

— Это вы и есть Рита? — строго спросила бабушка, загораживая Володю, оберегая его от сквозняка.

— А что? — смутилась Рита.

— Спрашивать буду я, — строго сказала бабушка тоном экзаменатора.. — А вы только отвечайте на вопросы: “да” или “нет”. Вы Рита?

Да, — послушно сказала Рита.

— Вы работаете в парикмахерской?

Да.

— Вы старше Вовика на три года?

Да.

— Ну так что же вы от него хотите?

— Ничего... — растерялась Рита.

— А зачем вы тогда к нему пришли?

— Просто свободный вечер.

Этот ответ в какой-то мере удовлетворил бабушку, и она пропустила Риту за дверь. (В. Токарева. Просто свободный вечер)

Перед нами яркий пример негармоничного диалога. В данном случае наблюдается очевидное рассогласование коммуникативных стратегий собеседников. Один из персонажей (бабушка друга) навязывает другому (Рите) весьма неприятный тип интерперсонального взаимодействия. Инициатор диалога сразу же в ультимативной форме заявляет о своих притязаниях на коммуникативное доминирование (Спрашивать буду я. А вы только отвечайте...). И далее беспрепятственно осуществляет данную интенцию (второй коммуникант не решается возражать, поскольку собеседница старше по возрасту и является родственницей друга). И релятивы, используемые в качестве односложных ответов на вопросы, и авторские ремарки (смутилась Рита, растерялась Рита), говорят о ситуации коммуникативной неудачи. Смысловая позиция второго участника диалога, по сути дела, не смогла воплотиться из-за агрессивного речевого поведения инициатора общения.

Негармоничные диалоги широко представлены в произведениях С. Довлатова. Дело в том, что многие его герои — люди, находящиеся в глубоком разладе с окружающим обществом. Их психологическое и социальное одиночество отражается и в речевом поведении. Дисгармония мироощущения приводит к дисгармонии общения. Не случайно преобладающим оказывается некооперативный тип диалога. Речевые партии персонажей нередко плохо согласованы между собой. Говорящие зачастую даже и не пытаются понять друг друга или им это не вполне удается.

К телефону подошел мой сын. Он поднял трубку и сосредоточенно, упорно замолчал. Потом, уподобляясь моей знакомой официантке из ресторана “Днепр”, сказал без любопытства:

— Ну чего?

Говорю ему:

— Здравствуй, это папа.

— Я знаю, — ответил мой сынок....

Я спросил:

— Как поживаешь?

Это не я, — был ответ.

— То есть?

— Мама говорит, что это я. А это не я. Эта банка сама опрокинулась.

— Не сомневаюсь.

— Землю я собрал. И рыбки живы...

— Я на секунду задумался:

— Что же в результате опрокинул? Бочку с пальмой или аквариум?

Я услышал тяжелый вздох. Затем:

Да, и аквариум тоже... (С. Довлатов. Филиал.)

2) (Редактор дает корреспонденту задание написать о рождении юного таллиннца в канун дня освобождения города) [...]

— Короче. Общий смысл таков. Родился счастливый человек. Я бы даже так выразился — человек, обреченный на счастье.

Эта глупая фраза так понравилась редактору, что он выкрикнул ее дважды.

— Человек, обреченный на счастье! По-моему, неплохо. Может, попробовать в качестве заголовка? “Человек, обреченный на счастье...”

— Там видно будет, — говорю. И запомните, — Туронок встал, — кончая разговор, — младенец должен быть публикабельным.

— То есть?

— То есть полноценным. Ничего ущербного, мрачного. Никаких кесаревых сечений. Никаких матерей-одиночек. Полный комплект родителей. Здоровый, социально полноценный мальчик.

— Обязательно — мальчик?

— Да, мальчик как-то символичнее... (С. Довлатов. Компромисс). [курсив наш. — Т.К.]

Релятив То есть? в обоих приведенных диалогах является маркером коммуникативных неудач. Интенцию персонажа при использовании подобных высказываний можно сформулировать приблизительно следующим образом: “Желая сделать так, чтобы ты знал, что твое высказывание мне кажется непонятным (необоснованным), говорю тебе об этом и прошу объяснить, что именно ты имел в виду”. Внешней причиной использования релятива служит характер предшествующей реплики собеседника, которая оценивается адресатом как странная и недостаточно информативная. В первом диалоге реакция ребенка на вопрос “Как поживаешь? (Это не я) воспринимается отцом как явно не адекватная. Во втором диалоге непосредственным стимулом к использованию релятива явилась фраза редактора (И запомните, младенец должен быть публикабельным). Внутренняя, глубинная причина использования релятива То есть? — дисгармоничность данных диалогов в целом.

Таким образом, диалогическая речь характеризуется отчетливо выраженным антропоцентризмом. В диалоге всегда эксплицируется несколько смысловых позиций, связанных с каждым из коммуникантов. В процессе согласования этих позиций важную роль играют такие речевые единицы речи, как релятивы.

Данные высказывания, ориентированные в основном на выражение модусных значений, представляют собой необходимый и важный инструмент диалогического взаимодействия, направленный на согласование коммуникативных стратегий и тактик собеседников, а в конечном счете — на осуществление важнейшей цели диалога — достижение взаимопонимания и согласия.

СОКРАЩЕНИЯ

ЕФЗРР — Материалы из Единого фонда записей разговорной речи, хранящиеся в компьютерной версии в Саратовском госуниверситете.

РРВ — материалы разговорной речи жителей Волгограда, записанные автором данной статьи.

ЛИТЕРАТУРА

Арутюнова Н.Д. Фактор адресата // ИАН СЛЯ. 1981. Т.40. №4.

Арутюнова Н.Д. Язык и мир человека. М., 1998.

Арутюнова Н.Д., Падучева Е.В. Истоки, проблемы и категории прагматики // Новое в зарубежной лингвистике. — М., 1985, вып. XVI.

Бахтин М.М. Проблема речевых жанров // Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М., 1979.

Булыгина Т.В., Шмелев А.Д. Языковая концептуализация мира (на материале русской грамматики). М., 1997.

Валимова Г.В. Функциональные типы предложений в современном русском языке. Ростов-на-Дону, 1967.

Викторова Е.Ю. Коммуникативы в разговорной речи (на материале русского и английского языков). Автореф. дисс.... канд. филол. наук. Саратов, 1999.

Винокур Т.Г. Говорящий и слушающий. Варианты речевого поведения. М., 1993.

Ермакова О.П., Земская Е.А. К построению типологии коммуникативных неудач // Русский язык в его функционировании. Коммуникативно-прагматический аспект. М., 1993.

Колокольцева Т.Н. Лингвистические и философские аспекты изучения диалогической речи // Человек в современных философских концепциях. Материалы Международной научной конференции (Волгоград, 17-19 сентября 1998 г.). Волгоград, 1998.

Макаров М.Л. Языковое общение в малой группе: Опыт интерпретативного анализа дискурса. Автореф. дисс.... доктора филол. наук. Саратов, 1998.

Прибыток И.И. Английские сентенсоиды. Структура. Семантика. Прагматика. Сферы функционирования. Саратов, 1992.

Седов К.Ф. Внутрижанровые стратегии речевого поведения: “ссора”, “комплимент”, “колкость” // Жанры речи. — Саратов, 1997.

Седов К.Ф. Анатомия жанров бытового общения // Вопросы стилистики. — Саратов, 1998, вып. 27.

Сиротинина О.Б. Современная разговорная речь и ее особенности. М., 1974.

Соловьева А.К. О некоторых общих вопросах диалога // Вопросы языкознания. 1965. № 6.

Теньер Л. Основы структурного синтаксиса. М., 1988.

Толковый словарь русского языка конца ХХ в. Языковые изменения. Под ред. Г.Н. Скляревской. ИЛИ РАН. СПб, 1998.

Шведова Н.Ю. Теоретические результаты, полученные в работе над “Русским семантическим словарем” // Вопросы языкознания. 1999. № 1. Юдина Г.С. К вопросу о лексико-синтаксической координации диалога в художественном тексте (по роману И.А. Гончарова “Обломов”) // Проблемы лексико-синтаксической координации. Л., 1985.

Е.Ю. Викторова

Коммуникативы в русской разговорной речи

Коммуникатив как особая синтаксическая единица, основное содержание которой состоит в выражении реакции на различные элементы ситуации общения, был выделен из числа других непредикативных структур всего несколько десятилетий назад. Используя термин “релятив”, Г.В. Валимова противопоставляет релятивы предложениям и выделяет главный отличительный признак релятива — особый тип значения. Значение релятива относительно, оно не складывается из номинативных значений слов, его составляющих, и является конситуативно обусловленным, то есть может меняться в зависимости от ситуации общения. Коммуникатив существует в форме релятива.

Релятивы неоднократно подвергались разного рода классификациям — по происхождению, составу, функциям и т.д. И.И. Прибыток предлагает классифицировать релятивы на первичные (релятивы в собственном смысле термина — первичные междометия, слова Да, Нет, частица Ну) и вторичные. Среди последних выделяются релятивы со свободной внутренней формой (повторы, слова Так, Вот) и с фразеологизированной внутренней формой (формулы этикета, модализованные варианты согласия/несогласия, устойчивые разговорные обороты, вторичные междометия) [Прибыток 1992]. Данная классификация, отражающая формальное своеобразие релятивов, была использована в настоящем исследовании.

Всего проанализировано около 51000 словоупотреблений из фонда разговорной речи кафедры русского языка Саратовского университета и расшифровок из сборника “Русская разговорная речь. Тексты” и зарегистрировано 3183 коммуникатива.

В целом первичные релятивы, являясь наиболее элементарными сигналами-реакциями, используются в качестве коммуникативов почти в три раза чаще вторичных. Из вторичных говорящие часто употребляют модализованные фразы и устойчивые речевые обороты. Формулы вежливости и вторичные междометия с упоминанием Бога в нашем материале зарегистрированы в редких случаях.

Абсолютное большинство коммуникативов представлены сентенсоидами, то есть являются минимальными коммуникативно-синтаксическими единицами, характеризующимися, в отличие от предложения, отсутствием автономной эксплицитной предикативности [Прибыток 1992]. Коммуникативы-предложения зафиксированы в нашем материале в единичных случаях; это, в основном, формулы этикета (Извините, Здравствуйте) и речевые штампы (Это верно, Что ты говоришь). Подобные этикетные клише, употребленные в качестве коммуникатива, не являются членом модальной парадигмы предложения. Их императивность есть лишь старая форма. Кроме того, четкая закрепленность за определенными социальными ситуациями лишила эти единицы какого-либо другого значения, кроме ритуального, чисто этикетного смысла. Поэтому в современной разговорной речи данные коммуникативы (также как и некоторые разговорные штампы, не имеющие, например, временной парадигмы) воспринимаются не как глагольные конструкции, а как стереотипные речевые обороты, обслуживающие определенную ситуацию общения. Подобные коммуникативы, скорее всего, можно рассматривать как фактически непредикативные построения.

Придерживаясь широкого понятия реакции, представляется возможным относить к коммуникативам не только реакцию слушающего, то есть реакцию на чужую реплику, но и реакцию говорящего на свое собственное высказывание, а также реакцию на всю ситуацию в целом. При таком понимании к коммуникативам говорящего принадлежат хезитативы, актуализаторы, контактные стимулы, обращения. Повторы, переспросы, этикетные формулы относятся нами к коммуникативам в тех случаях, когда они выполняют функцию реакции на речь/ситуацию и выражены релятивами. Таким образом, традиционное понятие коммуникатива нами значительно расширяется.

Коммуникативы употребляются во всех функциональных стилях. Однако именно в разговорной речи они наиболее частотны и многообразны.

Спектр выполняемых коммуникативом речевых заданий необычайно широк. Коммуникативы принимают активное участие в поддержании разговора, выражении согласия, активизации собеседника, реализации этикетных задач общения. С помощью коммуникативов можно также выразить свое отношение к чему-либо, продемонстрировать свое внимание и одобрение по поводу высказывания собеседника, вступить в разговор самому, смягчить собственное высказывание, выиграть время для формулирования своей реплики и т.д. Все перечисленные функции можно свести к двум основным — фатической и информативной.

Коммуникативы-фативы регулируют организационную сторону речевого общения: с их помощью контакт между собеседниками начинается, поддерживается на необходимом уровне и завершается. Что не менее важно, с помощью фативов создается комфортная коммуникативная ситуация, благоприятный психологический климат, достигается необходимое для успеха коммуникации единение собеседников, чувство общности взглядов и интересов.

Вслед за И.И. Прибыток, в зависимости от стадии речевого контакта разграничиваем фативы-комменсивы (начинающие контакт), фативы-процессивы (поддерживающие контакт) и фативы-эндивы (завершающие контакт). Процессивы являются наиболее частотными фативами и характеризуются, в отличие от комменсивов и эндивов, значительным формальным и функциональным разнообразием.

Процессивы подвергаются дальнейшей классификации на процессивы говорящего и процессивы слушающего. Процессивы говорящего бывают центростремительными и центробежными. Центростремительные процессивы ориентированы главным образом на самого говорящего; это, в основном, хезитативы — заполнители пауз хезитации внутри реплики одного говорящего:

—... ввиду того, что он очень такой... ну мнительный, он не успевает все сделать.

В редких случаях центростремительные процессивы говорящего несут яркий эмоциональный заряд и относятся, в таком случае, к эмотивам:

— Теперь начальником стал, да. О-ой, творится не знай че на белом свете.

Центробежные процессивы говорящего ориентируются на слушающего; это контактные стимулы, актуализаторы, обращения, используемые говорящим для активизации речи собеседника:

(1) — Как зовут Брянцева / а?

— О / Боже мой // Дай Бог памяти // 

(2) — Лекции, которые... записывали когда-то, вообще лекции для проверки так сказать на магнитофон... Это, Лена, совершенно не то. И никогда магнитофон не заменит. Нужно видеть человека.

Центробежные процессивы в среднем употребляются в пять раз реже центростремительных процессивов. С одной стороны, в условиях непосредственного спонтанного общения контакт между коммуникантами лишь в редких случаях требует вербальной активизации. С другой стороны, хезитативы, которыми в своем большинстве и представлены процессивы говорящего, являются достаточно естественным речевым явлением, поскольку процессы мышления и говорения в разговорной речи происходят одновременно, и редкий говорящий может избежать хезитативов в своем высказывании.

Процессивов говорящего в русской разговорной речи несколько меньше, чем процессивов слушающего (соответственно 42% и 58%). Треть всех процессивов слушающего (то есть ресептивов) — простые ресептивы, представленные элементарными сигналами внимания, понимания, согласия, реже одобрения со стороны слушающего по поводу сказанного говорящим. Простые ресептивы не ведут к смене речевого хода; они типичны в ситуации диалогизированного монолога, когда один из коммуникантов длительное время остается говорящим, а другой время от времени подает сигналы приема информации. Например:

— Я посмотрела разные переводы.

Угу.

— И получилось, что, значит, Шевченко, например, даже в письмах не употребляет генитивы.

Если ресептив помимо выражения реакции используется слушающим в качестве вступления к собственному высказыванию, то есть характеризуется правосторонней монологической дистрибуцией, его называют ресептивом-комменсивом. Таких осложненных ресептивов очень много в разговорной речи (62% от всех ресептивов); с их помощью происходит мена коммуникативных ролей — говорящий становится слушающим, и наоборот. Ресептивы-комменсивы характерны для обычного диалога, в котором коммуниканты принимают более или менее равное участие. Например:

Такое хорошее высказывание.

Да, да, да, это оставить, я считаю оставить.

Наименее распространенными из всех ресептивов являются ресептивы-стимулятивы (их всего 5%). Они, также как и простые ресептивы, являются единственным компонентом реплики слушающего, однако отличаются от простых ресептивов наличием вопросительной интонации. Одновременное выполнение ими функции реакции и побуждения позволяет отнести ресептивы-стимулятивы наряду с ресептивами-комменсивами к группе осложненных ресептивов:

Как он опять вставать не хотел.

Да?

— Че ж, поздно ложится, и вот пожалуйста.

В целом фативы являются самыми часто используемыми коммуникативами; они составляют 83% от всех коммуникативов. Коммуникативы-информативы — это чаще всего положительные или отрицательные ответы на неместоименные вопросы, выраженные релятивами Да, Нет и их различными вариантами. Cреди вариантов Да и Нет встречаются как первичные релятивы (Угу, Ага, Мм, Не, Неа), так и вторичные — модализованные варианты согласия-несогласия (Конечно, Разумеется, Ни за что, Ни в коем случае).

В рамках информативной функции Да монофункционально, то есть функция ответа на вопрос для него является единственной:

Катя вела себя ничего? (...) Слушалась?

Да // Да // С ней вообще никаких проблем / абсолютно // 

Что касается Нет, то этот релятив выполняет как минимум три функции: ответа на вопрос, реакции несогласия или возражения и вступления к высказыванию, содержащему твердое убеждение или вывод. Причем Нет-несогласия (49%) в русском разговорном диалоге больше, чем Нет-ответов (32%), что в определенной степени подтверждает справедливость высказываний некоторых исследователей о значительной доле конфликтного в общении русских [Формановская 1998]. Ср.:

(1) — Она в больнице работает?

Нет. в санатории.

(2) — Да ты что, Лена, там в лесу все мокро сейчас.

Нет. Но ведь в лесу-то грязи нет. Ну, сыро.

Нет третьего типа в нашем материале меньше, чем первых двух. Такое Нет используется “в качестве заместителя всего того, что нужно сказать, чтобы осуществить переход к наиболее существенному для говорящего, к тому, что он хочет добавить, подчеркнуть, уточнить” [Инфантова 1973: 101]. Оно встречается достаточно редко; его употребление, по личным наблюдениям автора, определяется индивидуальными пристрастиями коммуникантов — для некоторых говорящих оно является излюбленным способом начала практически любого высказывания:

— Она вся из себя / романтическая девочка у нас была / влюбленная в Конкина / 

Не // Одноклассников-то я еще помню // 

Среди факторов, обусловливающих частоту употребления коммуникативов вообще и их отдельных прагматических и формальных типов, можно выделить следующие: степень знакомства коммуникантов, активности их участия в диалоге, официальности обстановки общения, тема и цель беседы, количество говорящих, их пол и возраст и т.д.

Однако в употреблении коммуникативов очень много субъективно-личного, индивидуального. Употребление многих из них основано на тех или иных привычках, пристрастиях конкретных говорящих, особенностях их характера и темперамента. Немаловажным оказываются и эмоционально-психологическое состояние коммуникантов во время общения, их настроение, их отношение друг к другу, желание достичь поставленной цели. Таким образом, результаты данного исследования во многом определяются особенностями проанализированного материала и личностных характеристик участников исследованных диалогов.

Наиболее типичными коммуникативами, коммуникативами в традиционном понимании этого явления, являются фативы-ресептивы. Простые ресептивы, хотя и не являются наиболее частотным подтипом ресептивов в нашем материале, представляют собой реакцию в чистом виде, не осложненную никакими другими прагматическими интенциями. Чаще всего в функции простого ресептива используются первичные релятивы (69%), а именно: Да (166 употреблений), Угу (Ым-хм) (73 употребления), А (32 употребления), Мм (Хм) (19 употреблений), Ой (11 употреблений). Например:

(1) Он мне еще тут фокусы будет устраивать, убежит и будем с ума сходить.

Да-а.

— Черт его знает, куда убежит и все.

(2) — Он приехал с рыбалки. У него такой грипп.

А-а.

— Льет из глаз и из носа.

В разговорной речи проявляется доминанта Да именно как фатического сигнала слушающего, а не информативного ответа на вопрос. В качестве информатива нами зарегистрировано 78 случаев использования Да, в качестве фатива-простого ресептива — 166. Таким образом, число Да-простых ресептивов превышает число Да-информативов более чем в два раза.

На нашем материале было проверено предположение Е.В. Красильниковой о том, что Да-реакция поддержки и понимания тяготеет к диалогу (в нашем понимании — к обычному диалогу с постоянным чередованием реплик говорящего и слушающего), то есть к функции ресептива-комменсива, в отличие от Угу, характерного для монолога (диалогизированного монолога), то есть используемого в функции простого ресептива [Красильникова 1998]. На нашем материале эта гипотеза не подтвердилась, но и не была полностью опровергнута, поскольку число Да-простых ресептивов (166) и Да-ресептивов-комменсивов (165) в изученных нами расшифровках практически одинаково. Таким образом, Да в равной степени свойственно функционирование и в качестве простого ресептива, и в качестве ресептива-комменсива.

Релятив Угу в “Русско-английском словаре междометий и релятивов” определяется как средство выражения утверждения, согласия, подтверждения чего-либо [Квеселевич, Сасина 1990]. Для Угу функция простого ресептива является основной в диалоге. В данном случае наши данные не противоречат результатам других исследований (Ср.: Угу-ресептивов-комменсивов — 20 употреблений).

Следующий после Да и Угу по частоте использования — первичный релятив А. Как простой ресептив А приобретает в речи множество значений. В нашем материале он используется для выражения удивления, догадки, припоминания, понимания, как показатель того, что полученный от собеседника ответ вполне удовлетворяет спрашивающего. Например:

(1) Она говорит, к бабке приехали там родственники какие-то на годовщину деда что ли.

А-а.

— Я говорю, ну иди...

(2) — Че эт?

— Да свет погас.

А-а.

— У вас гас свет?

Отличие одного значения А от другого помогают понять интонация и контекст. Во всех указанных случаях А произносится протяжно и при расшифровке обозначается А-а. Ряд других значений А, зарегистрированных словарями [Квеселевич, Сасина 1990; Словарь структурных слов 1997] (выражение досады, негодования, злорадства, решимости, недовольства, отчаяния, ужаса, испуга и т.д.) в нашем материале не отмечен.

Релятив Мм как простой ресептив в словарях, напротив, не обнаружен. Представляется, что Мм по своему значению несколько отличается от Угу (Ым-хм) — сигнала внимания и выражает некоторый интерес, удивление, понимание. В некоторых случаях содержание Мм может совпадать с содержанием А:

— Я знаю, что аспирин действует очень быстро и очень хорошо.

Ым-мм.

— Мама сейчас кроме аспирина ничего.

Релятив Ой используется слушающим для выражения удивления:

— Так говорит вот такой патиссон вырос огромный, он не знает куда его девать.

Ой.

— У забора посадили, они, говорят, растут как трава...

Вторичные релятивы в функции простого ресептива используются в 31% случаев. Преобладают релятивы со свободной внутренней формой, большую часть которых составляют повторы (61%). Слушающий, как правило, буквально повторяет то слово или те слова говорящего, которые кажутся ему наиболее значимыми в данной ситуации. Он как бы вдумывается в их смысл, размышляя над ними. Например:

 (1) Значит, в двести десятой.

— Нет, в двести пятой.

В двести пятой.

(2) — Маленькие такие грибочки. Хорошие.

Хорошие.

— Мгу.

Чаще всего повторы в функции простого ресептива представляют собой элементарное выражение понимания и в большинстве случаев не являются эмоционально-окрашенными. В связи с этим представляется интересным последний из приведенных выше примеров. В нем вторая и третья реплики принадлежат разным слушающим. Они оба продемонстрировали свое понимание и принятие сообщения говорящего, но сделали это разными способами: один — с помощью повтора (Хорошие), другой — с помощью первичного релятива Мгу, что доказывает идентичность функций, выполняемых релятивами различной формы в этом примере.

Свободные релятивы — не-повторы представлены различными формами, среди которых сложно выделить какие-либо доминирующие. Их использование определяется главным образом личным выбором говорящих, а также обстановкой общения, конкретной ситуацией, в которой эти   релятивы могут встречаться. К этой группе относятся, во-первых, оценочные позитивно окрашенные релятивы (Очень) хорошо, Прекрасно, Интересно, Прелесть и т.п. Например:

 Я думаю что это не стиль / я думаю что это система мышления // 

Очень хорошо // 

— Все-таки система мышления потому что // рассматривание предмета свойственно всем // 

Очень часто релятив (Очень) хорошо, как это видно из данного примера, выступает не в качестве оценки, а как обыкновенный сигнал слушания; в некоторых случаях с помощью Хорошо слушающий подводит итог предыдущим высказываниям, чтобы перейти к новой теме (эта функция в большей степени характерна для Хорошо-ресептива-комменсива):

Во-вторых, к вторичным релятивам со свободной формой в функции простого ресептива относим релятивы, имеющие в своем составе различные частицы, которые нельзя назвать устойчивыми речевыми оборотами и которые не привязаны к какой-либо конкретной ситуации. Релятив Ну вот, например, может иметь несколько значений в функции простого ресептива: он может подводить итог сказанному, а может выражать недовольство, досаду, раздражение слушающего (именно это значение более типично) [Квеселевич, Сасина 1990; Рогожникова 1991], а также одобрение по поводу сделанного или сказанного говорящим или самим слушающим:

—... сегодня наука предлагает человечеству... законченную концепцию тех явлений / (...) физических / которые существуют на земном шаре // 

— Чепуха это // 

Ну вот // 

— Конечно / это заведомая чепуха / [РРРТ: 178].

Значение релятива Так можно определить как утверждение в значении “да, действительно” или вывод из предшествующего, часто с оттенком удивления или осуждения [Квеселевич, Сасина 1990]:

—... информант это тот... который дает...

(перебивая) Это тот / который дает информацию // Респондент / это тот / которого... который дает информацию // 

Та-а-ак // 

— Никакой разницы / просто разные науки // [РРРТ: 73].

Вот так может указывать на то, что обсуждаемый вопрос исчерпан, что сделанное или сказанное удовлетворяет представлениям слушающего о чем-либо, что слушающий подтверждает какую-то мысль:

—... он берет на дому даже десятку.

— Ну кто же знал?

Вот так!

— На дому мы тоже давали восемь-десять рублей всегда.

Ну так используется как ироничное согласие, как правило, с ударением на первое слово:

— А потом выступал он сам. И вот если б он выступал до того, как голосовали, то всё. Но все торопились в распределитель.

Ну так.

— Это были военные годы.

Спектр используемых в качестве простых ресептивов фразеологизированных конструкций довольно широк. Модализованные варианты согласия/несогласия, на которые приходится наибольший процент фразеологизированных релятивов (61%), представлены такими релятивами, как Конечно, Безусловно, Разумеется, Верно, Вот именно, Правильно, Наверно, Может быть, Возможно.

О слове Конечно авторы монографии “Дискурсивные слова русского языка” пишут как о наиболее частотном из перечисленного ряда единиц. Является оно самым частотным и в нашем материале (36 употреблений по сравнению с 1-3 всех других модализованных релятивов). Исследователи отмечают, что Конечно, будучи стилистически нейтральным, может употребляться в любом типе текста и практически не накладывает ограничений на контекст. По мнению авторов монографии, наиболее типичными случаями употребления Конечно являются а) в качестве вводного слова в монологе; б) в качестве ответа на вопрос [Дискурсивные слова... 1998]. Конечно — простой ресептив: 19 употреблений по сравнению с 8 случаями Конечно-ответов на вопрос, то есть информативов, совсем не отмечено, хотя в нашем материале оно наиболее типичное:

— Теперь / (кисели, компоты) всюду подают холодные! (...) Потому что это влияние юга // Повсюду // 

Ну конечно / да // 

— Я в детстве и не помню чтоб... подали холодный кисель // [РРРТ: 140],

Слова Наверно, Возможно, Может быть мы тоже относим к коммуникативам-фативам, поскольку, хотя они и выражают не полное согласие или уверенность, а сомнение слушающего, но это сомнение скорее со знаком “плюс”, чем “минус”, то есть слушающий имеет в виду скорее “да”, чем “нет”. Тем более, что эти слова часто сочетаются в цепочке простых ресептивов с первичным релятивом Да:

— Он говорил, что когда читает Качалов, например, ему всегда хочется взять там Даля, в общем, что-то потяжелее.

— Мне хочется выключить.

— И углом его по голове.

Да, может быть.

— Он очень плохо читает.

Следующий по частоте употребления подтип фразеологизированных вторичных релятивов — различные разговорные штампы (17%). Они довольно разнообразны, свойственны разным говорящим в различной степени, то есть их выбор определяется индивидуальным вкусом и привычкой. Поэтому преобладающие в нашем материале из их списка выделить невозможно. Перечислим некоторые из них: Вот так дела, Еще бы, (Да / Ну) что ты, Что ты говоришь, Да уж, Ну и ну, Ничего себе и т.п. Часть из этих релятивов (Что ты говоришь, Ну и ну, Ничего себе) эмоционально экспрессивны, в них проявляется различная степень изумления, удивления, восхищения, испуга по поводу услышанного:

— Но я знаю, что когда протромбин у меня чуть-чуть выше, то всегда болит сердце.

Что ты говоришь!

— А он скачет очень.

Еще бы и Да уж представляют собой подтверждение слов говорящего: Еще бы — категорично-экспрессивное, Да уж — ироничное:

(1) —... поэтому я предпочитаю читать про себя, чем слушать Портнова. А ты не портишь стихи.

Еще бы!

— И даже наоборот.

(2) — Он сказал да я считаю что ответил // Ну и тут у меня камень с души свалился /

Да уж // Да // 

— Я заулыбался // [РРРТ: 166],

(Да / Ну) что ты может означать возражение слушающего:

— У меня всегда так было.

Что ты!

— Я поэтому его и не знаю, Мандельштама.

Вторичные релятивы, содержащие прямое или косвенное упоминание Бога (иногда черта), употребляются в нашем материале нечасто. Это такие фразы, как Бог ты мой, Боже мой, Слава Богу, Господи, О Боже, Черт побери и т.п. Их значение ничем не отличается от значения многих других описанных выше фразеологизированных конструкций. С их помощью слушающие выражают свое удивление, негодование, радость, восторг, одобрение, досаду — то есть всевозможные эмоциональные состояния. Ср.:

(1) — Они там что-нибудь по секрету говорят, я через три комнаты слышу, о чем говорят.

— А-а, Бог ты мой!

(2) — Ну они немножко съели / сосиски съели с удовольствием / конечно // 

— Ну ладно / слава Богу /

— Почему они так любят (сосиски)? Непонятно // [РРРТ: 182].

Этикетных реплик, используемых в функции простого ресептива, в нашем материале встретилось всего несколько примеров:

(1) — Вы можете подарить?

— Эт могу.

С удовольствием. Я буду очень рад (ФРР),

(2)— Ну значит поток волн // (покажите) какие это волны // 

Пожалуйста // Пожалуйста // 

— Вот и займись // [РРРТ : 175]. 

Итак, в функционировании простых ресептивов в русской разговорной речи можно отметить такие тенденции, как преобладание первичных релятивов, а среди вторичных — превалирование релятивов со свободной внутренней формой (причем повторов больше, чем не-повторов) над релятивами с фразеологизированной внутренней формой. В подгруппе последних чаще других употребляются модализованные формы, далее по убывающей следуют устойчивые разговорные фразы, вторичные междометия и реплики этикета (последние представлены единичными примерами).

Свойство реагировать на какое-либо внешнее или внутреннее проявление, которое и отражает в речи коммуникатив, изначально присуще человеческой психике, является ее естественным качеством. Коммуникативы в своем большинстве можно приравнять к первосигнальным репликам, которые часто используются говорящими рефлекторно. Говорящие не всегда отдают себе отчет в том, что они действительно употребляют такие единицы в речи. Коммуникативы настолько органично вписываются в ход диалога, что их присутствие в речи не замечают. Однако их отсутствие в речи может привести к невосполнимым потерям, связанным главным образом с проблемами человеческих взаимоотношений, речевой этики, вежливости, коммуникативной компетенции и т.п. В целом правильное использование коммуникативов (то есть необходимая единица появляется в речи в необходимый момент времени и в необходимом месте) в значительной степени способствует решению как тактических, так и стратегических задач речевого общения: во-первых, обусловливает достижение говорящими поставленных коммуникативных целей, успех каждого конкретного диалога, во-вторых, и это самое главное, сохраняет, укрепляет и улучшает те отношения, которые существовали у коммуникантов до вступления в этот диалог. Таким образом, общение благодаря правильному использованию коммуникативов становится полноценным, приятным, непринужденным, предсказуемым и, в конечном итоге, успешным.

ЛИТЕРАТУРА

Валимова Г.В. Функциональные типы предложений в современном русском языке. Ростов-на-Дону, 1967.

Дискурсивные слова русского языка / под ред. К. Киселевой, Д. Пайара. М., 1998.

Инфантова Г.Г. Очерки по синтаксису современной русской разговорной речи. Ростов-на-Дону, 1973.

Квеселевич Д.И., Сасина В.П. Русско-английский словарь междометий и релятивов. М., 1990.

Красильникова Е.В. О монологической и диалогической формах реализации русской разговорной речи // Семантика языковых единиц. Доклады VI Международной конференции. Т.2. М., 1998.

Прибыток И.И. Английские сентенсоиды. Саратов, 1992.

Рогожникова Р.П. Словарь эквивалентов слова. М., 1991.

РРРТ — Русская разговорная речь. Тексты. М., 1978.

Словарь структурных слов русского языка / Под ред. В.В. Морковкина. М., 1997.

Формановская Н.И. Коммуникативно-прагматические аспекты единиц общения. М., 1998.

А.Н. Байкулова

Общее и специфическое в речевом общении

разных семей

В последнее время многие исследователи активно изучают речевое поведение людей больших и малых социальных групп. Семью принято относить к малым первичным социальным группам, между членами которых осуществляются неформальные отношения. [Крысин 1989]. Изучение семейной речи (СР) представляет, на наш взгляд, особый интерес в плане антропоцентрических исследований, так как именно в ней особенно ярко проявляется личность говорящего, и в плане культуры речи в целом.

Под СР мы будем понимать домашнюю разговорную речь совместно проживающих людей, связанных кровно родственными связями или вступивших в родственные отношения.

Анализ записей СР позволяет выявить то общее, что свойственно речи любой семьи, и частное, семейно-специфическое, что отличает речь одной семьи от речи другой.

Говоря об общих особенностях речи любой семьи, прежде всего следует назвать ситуативную обусловленность СР.

Сопоставляя специально организованные записи домашней речи (с заданными темами разговора и осведомленностью участников о наличии записывающего устройства) и записи, осуществленные скрытым магнитофоном, можно сделать вывод о том, что в первом случае мы имеем дело с речью, только приближенной к повседневной бытовой речи. Образно ее можно уподобить хозяйке дома, которая, открывая на ходу дверь гостю, спешит поправить прическу, снять фартук, что-то привести в порядок. Если же, ко всему прочему, вспомнить русскую пословицу “Не выноси сор из избы”, то станет понятным, что зафиксировать речь “неприукрашенную”, “неприпудренную” можно лишь в том случае, если участники общения — совместно проживающие родственники, а запись осуществляется скрытым записывающим устройством. (Речь с участием постороннего человека, думается, вообще не должна называться семейной речью).

В связи с этим можно говорить о двух разновидностях семейной речи: открытой и закрытой. Открытая разновидность характеризуется большей ритуальностью, стремлением участников коммуникации произвести своей речью то или иное впечатление на окружающих.

Закрытая разновидность — речь интимная, не предназначенная для всех. В этом случае участники коммуникации в меньшей степени озабочены качеством своей речи. “Это — домашняя небрежная речь, и она связана с заповедной областью семейных отношений, с семейными тайнами” [Капанадзе 1989].

Ситуативно обусловленное переключение членов семьи с одной разновидности речи на другую свидетельствует о своеобразной диглоссии. К тому же следует отметить, что внутри семьи выделяются речевые группы, например, по социальному признаку: дети, родители, представители старшего поколения (дедушки, бабушки); по половому признаку — мужчины, женщины и т.д. Известно, что дети в своей группе иногда говорят иначе, чем в присутствии родителей, а родители, в свою очередь, говорят иначе в присутствии детей.

Речь женщин и мужчин в своем кругу также будет отличаться своеобразием тематики и способами выражения мысли. Кроме того, ка