50964

Критика А. Шопенгауэром концепции соотношения рассудка и разума в теории познания И. Канта

Дипломная

Логика и философия

Идеи Шопенгауэра невозможно адекватно постичь без знания философии Канта. Структура и проблематика кантовской системы – вот та основа, на которой в первую очередь формируются взгляды Шопенгауэра. Это относится как к прямым заимствованиям у Канта

Русский

2015-01-08

247.5 KB

13 чел.

Балтийский федеральный университет имени Иммануила Канта

Институт гуманитарных наук

Кафедра философии

Выпускная квалификационная работа

Критика А. Шопенгауэром концепции соотношения         рассудка и разума в теории познания И. Канта

Студента 5 курса

специальности «Философия»

В.С. Филков

Научный руководитель

к.ф.н., доцент

С.В. Луговой

Калининград

2014

Содержание

Введение……………………………………………………………………...........3

Глава 1. Характеристика учения Канта о рассудке и разуме

§1. Учение Канта о рассудке и дедукция категорий как его основа…………...7

§2. Учение Канта о разуме и идеях……………………………………………..14

Глава 2. Критика кантовского представления о рассудке и разуме

§1. Различия в теориях познавательных способностей Канта и Шопенгауэра……………………………………………………………………..18

§2. Интуитивные и рефлективные представления в учении Шопенгауэра……………………………..............................................................22

§3. Критика кантовской таблицы категорий……………………………...........28

§4. Критика кантовского представления о разуме…………………………......36

Заключение………………………………………………………………….........50

Список литературы………………………………………………………………54

Введение

  

  Философское наследие Канта неисчерпаемо, глубина и тонкость, демонстрируемые им при исследовании столь трудноуловимых для мысли и еще более сложно выразимых в языке философских проблем, приведших к постановке принципиально новых вопросов, по сей день, прямо или косвенно, присутствуют и оказывают свое влияние на все области философии. Положительное движение в философии — это, на наш взгляд, не столько пояснение и дополнение к той или иной готовой системе, сколько процесс борьбы и преодоления заблуждений предшественников, с переосмыслением и включением их лучших достижений в новую, возникающую после них философию. В этом смысле интересна философия Шопенгауэра: мыслитель, который, с одной стороны, является одним из непосредственных продолжателей Канта, глубоко проникшийся его философией, а, с другой стороны, имеет свою собственную, во многих отношениях противоречащую Канту точку зрения относительно метафизических проблем. Критическое рассмотрение философии Канта, осуществляемое Шопенгауэром, в первую очередь в «Критике кантовской философии» и в отделах трактата «О четверояком корне закона достаточного основания», специально посвященных данной теме, представляет собой попытку фундаментального пересмотра основных положений кантовской философии, исходя из своего собственного, оригинального мировоззрения, представляющего собой синтез учений Канта, Платона и индийцев.

  Хотя и Канту, и Шопенгауэру посвящено огромное количество исследований, например, К. Фишера1 или  П. Гардинера2, но тех работ, которые касаются непосредственно вопросов шопенгауэровской критики кантовской теории познания, не так уж много. Как правило, значительно больший интерес вызывают вопросы этики и, в меньшей степени, политики и эстетики. Среди исследователей особо выделим Пауля Гайера3 (Paul Guyer) и Кристофера Джанавей4 (Christopher Janaway), на которых мы во многом ориентировались при написании данной работы.

  В настоящее время Шопенгауэр, как и Кант, является одним из наиболее популярных философов, влияние его идей можно, в той или иной степени, проследить в важнейших философских направлениях, таких, как философия жизни, психоанализ, аналитическая философия и др. Таким образом, мы имеем две крупные линии в развитии философии, определяющих наш взгляд на себя и мир в настоящее время, и понимание которых, следовательно, является важной задачей для мыслителя. А, так как, наилучшее, с нашей точки зрения, понимание возникает в процессе полемики, то критика Шопенгауэром философии Канта позволяет реконструировать идеи, лежащие в основе двух систем.

  Следовательно, цель работы состоит в анализе полемики Канта и Шопенгауэра относительно фундаментальных гносеологических проблем. Мы ограничиваемся одной только областью теории познания, более того, мы оставляем критику учения Канта о чувственности, так как здесь Шопенгауэр проявляет почти полное согласие с Кантом, за исключением тех мест, где оно непосредственно касается учения о рассудке и типах знания. Это ограничение не исказит целостного видения картины, так как мы рассмотрим именно то, что является ядром критики, направленным на основные положения кантовской системы, из которых следует все остальное.

  Соответственно цели работы ставятся следующие задачи: 1) проанализировать кантовское учение о познавательных способностях, делая акцент на учении о категориях; 2) сопоставить гносеологическое учение Канта с учением Шопенгауэра и определить принципиальные различия между ними; 3) определить фундаментальные пункты критики Шопенгауэра по отношению к учению Канта, лежащие в области теории познания; 4) проанализировать критику кантовской таблицы категорий и выявить, какое значение, по Шопенгауэру, имеет таблица в системе Канта, а также с какими целями она создавалась; 5) проанализировать критику Шопенгауэра кантовского учения о разуме как продолжении учения о рассудке.

  Работа осуществляется методами анализа, синтеза, сравнения и обобщения.

  Структура данной работы следующая:

  Глава 1. Характеристика учения Канта о рассудке и разуме. Эта глава состоит из двух параграфов: а) Учение Канта о рассудке и дедукция категорий как его основа и б) Учение Канта о разуме и идеях.

  Идеи Шопенгауэра невозможно адекватно постичь без знания философии Канта. Структура и проблематика кантовской системы – вот та основа, на которой в первую очередь формируются взгляды Шопенгауэра. Это относится как к прямым заимствованиям у Канта (учение о действительности, из трансцендентальной эстетики), так и к резкому расхождению с Кантом (учение об абстрактных представлениях во многом формируется вследствие критики таблицы категорий). Поэтому представляется необходимым дать общую характеристику кантовского учения, при этом обращая внимание на наиболее существенных для данной проблематики моментах.

  Глава 2. Критика кантовского представления о рассудке и разуме. Состоит из четырех параграфов  а) Различия в теориях познавательных способностей Канта и Шопенгауэра,  б) Интуитивные и рефлективные представления в учении Шопенгауэра и в) Критика кантовской таблицы категорий, г) Критика кантовского представления о разуме.

  Основа разногласий между Кантом и Шопенгауэром коренится в различных исходных гносеологических установках, и это часто подчеркивает сам Шопенгауэр, указывая на ошибки Канта в этой области. Поэтому первое, что нам необходимо совершить для достижения нашей цели – это определить эти разногласия. Далее, мы более углубленно вникаем в аргументацию Шопенгауэра, направленную в первую очередь на проблему различения непосредственного и отвлеченного видов познания в философии Канта. Шопенгауэр считает, что именно тут основа заблуждений Канта. И уяснив это, мы переходим к критике центрального места кантовской системы – таблицы категорий. Критика Шопенгауэра носит всеобъемлющий характер, он стремится показать, что кантовская система имеет, если можно так выразиться, структурный дефект – симметрию по таблице категорий. Это наиболее очевидно в учении Канта о разуме, анализ критики которого мы оставили напоследок, в качестве иллюстрации этого дефекта.

Глава 1. Характеристика учения Канта о рассудке и разуме

§1. Учение Канта о рассудке и дедукция категорий как его основа

  Рассудок, будучи по сути отличной от чувственности самостоятельной познавательной способностью человека, представляет собой некое единство, которое, как говорит Кант5, может быть адекватно понято только посредством идеи априорного рассудочного знания как целого, то есть, представляющего собой систему. Это единство является конечным и обозримым, так как отображает всю совокупность функций мышления рассудка. Функция, в понимании Канта, – это  единство деятельности, подводящей различные представления под одно общее. Определение этих функций, хотя и является тонкой и запутанной работой, но по обнаружению их становится очевидным их необходимость, а также системные отношения между ними (отсюда понимание дедукции как обоснование правомерности). Эти функции мышления являются ни чем иным как видами суждений, которые, как считает Кант, являются элементарными, несводимыми ни к чему-либо иному, а также и друг к другу. Нахождение их, таким образом, схоже с открытием природных законов.

   Вообще, одно из определений рассудка, которое даёт Кант, это «способность составлять суждения»6. Каждому из видов суждений соответствует по понятию. Кант выделяет двенадцать таких видов суждения, и, соответственно, столько же соответствующих им понятий. Эти понятия должны обладать определёнными свойствами: 1) они должны быть чистыми, а не эмпирическими; 2) они должны принадлежать мышлению и рассудку; 3) они должны быть первоначальными понятиями, далее не сводимыми ни к каким иным, то есть быть категориями; 4) их таблица обязательно должна быть полной и охватывать полностью всю область чистого рассудка.

  Отвлекаясь от всякого содержания суждений и обратив внимание на одну только их форму, Кант выделяет четыре группы суждений, каждая из которых имеет по три момента:

Количество

Качество

Отношение

Модальность

Общие

Утвердительные

Категорические

Проблематические

Частные

Отрицательные

Гипотетические

Ассерторические

Единичные

Бесконечные

Разделительные

Аподиктические

 И соответственно, таблица категорий:

Количество

Качество

Отношение

Модальность

Единство

Реальность

Присущность и Самостоятельность

Возможность

Множественность

Отрицание

Причинность и Зависимость

Существование

Всеполнота

Ограничение

Взаимодействие

Необходимость

 При взаимодействии с опытом мы пользуемся различными эмпирическими понятиями и не ставим под сомнение объективную реальность вещей, к которым эти понятия относятся, так как всегда можем показать их объективную значимость в опыте. Но есть понятия, объект которых совершенно невозможно показать в опыте (их отличительная черта), а именно, чистые рассудочные понятия (например, как показать отрицание или возможность в опыте?). Отсюда возникает трудность: каким образом чистые рассудочные понятия, не содержащие в себе ничего эмпирического, тем не менее относятся к объектам опыта? Именно эту задачу и предназначена решить дедукция.

   Под дедукцией Кант понимает доказательство правомерности и справедливости притязаний. Исходя из этого, он по аналогии с юриспруденцией относит дедукцию категорий к вопросу о праве (обоснование правомерности), в противоположность эмпирическим понятиям, касающимся вопроса о факте (ибо предмет там дан). В связи с этим Кант пишет: «Поэтому объяснение того, каким образом понятия могут a priori относится к предметам, я называю трансцендентальной дедукцией понятий и отличаю её от эмпирической дедукции, указывающей, каким образом понятие приобретается благодаря опыту и размышлению о нём…»7. В этом и состоит принципиальное отличие между Кантом и оказавшими на него влияние философами-эмпириками Локком и Юмом, которые считали, что категории выводятся из самого опыта.

  В соответствии со своим делением опытного знания на чувственное и рассудочное Кант отмечает, что возможны только два случая, при которых представление и его предмет могут сообразовываться и относится друг к другу необходимым образом: 1) если предмет делает возможным представление – относится к явлениям, носит апостериорный характер; 2) если представление делает возможным предмет, и здесь Кант делает важное замечание8, что хотя представления сами по себе не создают предметов в смысле их существования, но они априорным образом определяют предметы, если только с их помощью можно познать нечто как предмет. Этот пункт особенно важен в контексте критики Шопенгауэра, так как, как будет показано в дальнейшем, в первую очередь в этом пункте коренится главная ошибка Канта, с точки зрения Шопенгауэра.

  Этот пункт, будучи на первый взгляд довольно неопределённым, нуждается в разъяснении.

  Основание возможности предметов опыта – это наличие априорных форм чувственности, все явления должны с ними сообразовываться. По аналогии с этим, возникает вопрос относительно априорных понятий – не являются ли они также условиями опыта, делающими его возможным? На первый взгляд вопрос кажется довольно странным, так как предметы, сообразуясь с априорными формами чувственности, уже даны, и рассудок к ним ничего не прибавляет и не отбавляет, он вообще никак не действует относительно данных созерцаний. И это правильно, но речь здесь идёт совсем о другом – рассудок делает возможным мыслить предметы вообще. Вследствие чувственности мы подвергаемся воздействию ощущений, однако сами по себе эти ощущения не образуют опыта, между ними отсутствует какая-либо связь, а связь в принципе не может быть воспринята через чувства. Всякая связь, даже не обязательно осознанная, есть результат деятельности рассудка. Таким образом, привнесение связи в ощущения, и, следовательно, упорядочение, определённость,  в общем, представление о некоем мыслимом единстве из разнородных ощущений – это результат деятельности рассудка. Таким образом, априорные понятия – это условия того, что нечто (хотя и не созерцается) мыслится как предмет вообще. Отсюда важное следствие: всякое эмпирическое знание необходимо должно сообразовываться с чистыми рассудочными понятиями, иначе оно не является объектом опыта,  следовательно, лишено объективного основания истинности. В связи с этим  Кант пишет: «в основе всякого опытного знания лежат понятия о предметах вообще как априорные условия; следовательно, объективная значимость категорий как априорных понятий должна основываться на том, что опыт возможен (это касается формы мышления) только посредством их»9. В этом и состоит их необходимое отношение к предметам опыта. И только теперь становится вполне понятным определение категории, данное Кантом: «Они – понятия о предмете вообще, благодаря которым созерцание его рассматривается как определённое с точки зрения одной из логических функций суждения»10.

  В целях уяснения специфики деятельности, осуществляемой рассудком, в кантовском понимании, представляется необходимым проанализировать характер связи, которую привносит рассудок, как она происходит и в чём её основа. Это является одним из центральных моментов, необходимых для сопоставления с позицией Шопенгауэра, поэтому мы несколько углубимся, чтобы в достаточной степени вскрыть проблему.

  Вообще, рассудок можно было бы определить и как способность к синтезу, так как любая связь, вне зависимости от вида объекта, принадлежит рассудку. В этом пункте кантовская система демонстрирует большую стройность и глубокое взаимодействие частей, например, как было сказано выше, одно из определений рассудка – это способность выносить суждения, а суждение – это ни что иное как связь между двумя понятиями, то есть частный случай связи вообще.

  Так как связь – это результат деятельности нашего собственного рассудка, то Кант называет связь актом самодеятельности субъекта, и это единственное в опыте, что не исходит от объекта (вещи-в-себе).

  Одно из важных следствий такого понимания деятельности рассудка состоит в том, что всё связанное, что мы воспринимаем, будь то в восприятии, или в понятиях, прежде должно было быть связано нами самими (точнее, нашим рассудком), осознаём мы это или нет (например, причинность: мы знаем, что за таким-то действием должно последовать такое-то, однако, мы можем и не знать того, что наш рассудок соединил эти два действия между собой). Разложение же этого связанного является одновременно анализом и синтезом, так как там, где ничего не связано, нечего разлагать.

  Связь представлений, как деятельность рассудка, имеет своё основание в том, что Кант называет первоначальным синтетическим единством апперцепции. Прежде всего, следует отметить, что в понятии связи, кроме многообразного и его синтеза, также заключается и понятие единства многообразного. Представление об этом единстве не возникает из связи, наоборот, оно само делает возможным понятие связи, вследствие того, что присоединяется к представлению о многообразном. Это единство даже выше категорий, так как в категориях уже предполагается понятие связи.

  Суть его состоит в том, что необходимо, чтобы представление «я мыслю» сопровождало все мои иные представления. Оно должно быть всегда одним и тем же, тождественным самому себе. Так как само оно не может сопровождаться никакими иным представлениями, то Кант называет его первоначальной апперцепцией (если бы оно само сопровождалось другими представлениями, то оно не было бы всеобщим условием связи представлений, тем более, что иные представления должны a priori уже подразумевать его в себе как необходимое условие). А также Кант называет его чистой апперцепцией, в противоположность эмпирической апперцепции (различение того, как мы воспринимаем себя эмпирически и осознаём себя a priori).

  Возникает вопрос: откуда Кант вообще достал это единство апперцепции, что вообще говорит о его наличии в нашем сознании? Ответ следующий: осознание апперцепции достигается вследствие присоединения одних представлений к другим и осознанию их синтеза. Так как связь многообразного происходит в одном только нашем сознании, то мы представляем себе тождество сознания в этих представлениях. Или как пишет Кант: «только в силу того, что я могу постичь многообразное [содержание] представлений в одном сознании, я называю все их моими представлениями; в противном случае я имел бы столь же пестрое разнообразное Я, сколько у меня есть сознаваемых мной представлений»11. То есть я осознаю своё тождественное Я относительно многообразного, данного в созерцании, потому что считаю все данные мне представления своими , то есть имею представление о синтезе их, имеющем априорный характер.

  Наше априорное осознание своего тождественного Я относительно многообразного, данного нам в созерцании, следует из того, что мы все эти представления считаем своими, образующими единое представление. А это то же самое, как и осознание a priori необходимого синтеза моих представлений, тогда всё многообразное в созерцании подчинено условиям изначально-синтетического единства апперцепции. Но то действие рассудка, вследствие которого многообразное в данном представлении подводится под апперцепцию – это логическая функция суждений. Отсюда вывод: любое многообразное, коль скоро оно дано в эмпирическом созерцании, является необходимо определённым относительно одной из логических функций суждения. Категории и есть эти функции суждения. А по сему, многообразное в любом данном созерцании является необходимо подчинённым категориям, что мы и называем опытом. По этому поводу В. В. Васильев пишет: «Получается, что для Канта возможность категорий как чистых понятий рассудка оказывается неразрывно связанной с их необходимым отношением к предметам опыта»12.Таково значение и место категорий в системе Канта.

  Под конец хотелось бы сделать два важных, на наш взгляд, замечания. Первое состоит в том, что, хотя относительно апперцепции у Канта и говорится всюду о связи многообразного, данного в созерцаниях, но, по всей видимости, имеется ввиду также и все, что мыслится обладающим связью в сознании вообще (в частности, категории, будучи априорными понятиями, которым ничто не соответствует в опыте, связаны самим рассудком между собой в систему). Второе замечание, и значительно более важное, состоит в том, что Кант, хотя и объясняет связь между апперцепцией и логическими функциями рассудка (то есть он действительно показывает, что сознание едино и посредством каких-то функций связывает наши представления), но он нигде не показывает, почему именно эти функции – двенадцать категорий. Каким именно образом они выводятся, почему их двенадцать, а не десять или двадцать, почему нельзя вывести иные, а надо непременно эти? В конце двадцать первого параграфа он констатирует, что мы не можем знать, почему у нас именно такие познавательные способности, и почему они действуют именно так, а не иначе, в том числе это касается и категорий рассудка13. Однако единственное указание на то, что система категорий является именно таковой – это выделенные Кантом моменты суждения в девятой главе. А это не является прочным основанием науки, так как можно выделить сколь угодно много различных систем моментов суждения, руководствуясь определёнными принципами.

§2. Учение Канта о разуме и идеях

  Разум — высшая познавательная способность человека. Все знание, начинаясь с ощущений, которые затем перерабатывает рассудок, в конечном итоге переходит в разум. Тут важно сделать акцент на том, что сам разум непосредственно с данными чувственности не соприкасается. Это происходит через посредство рассудка. Хотя Кант и дает множество различных определений разума, в этой связи представляется наиболее уместно выделить следующее: разум — это способность давать принципы14, в противоположность рассудку — способности давать правила. Кант усматривает существенную разницу между принципами и правилами: познание из принципов — это познание из априорных понятий самих по себе, познание же из правил — это познание из основоположений рассудка, которые сами нуждаются в каком-нибудь основании объективной значимости: будь то опыт, как результат их применения к ощущениям (как мы выяснили в §1, основание возможности категорий у Канта заключается в их функции необходимой формально-рассудочной связи явлений), или чистое созерцание. И, соответственно, логическая форма действия разума — это умозаключение, где мы познаем частное посредством общего, представляющего собой данный принцип в понятиях. Примером принципов могут послужить аксиомы математики, носящие априорный, а следовательно (что важно), общий характер, из которых посредством умозаключений выводятся конкретные знания. В свете всего вышесказанного определим роль разума в кантовской системе познания действительности: под действием вещи-в-себе мы получаем ощущения, которые упорядочивает посредством правил рассудок, создавая единство явлений. Разум же, посредством принципов, создает единство правил рассудка и таким образом единство всего сознания. Высший принцип разума, таким образом, состоит в том, чтобы охватить всю совокупность объектов, а значит, оснований и причин: будь то ряд причин, уходящий в бесконечность по времени, основание мира явлений и так далее. Однако, пытаясь постигнуть всю совокупность объектов, а это выходит за границы возможного опыта, разум становится диалектичным: то есть, не имея возможности на опыте подтвердить либо опровергнуть, становится возможным правдоподобное обоснование двух взаимоисключающих положений относительно предельных оснований (например, конечен или бесконечен ли мир во времени). Тем не менее, естественной склонностью разума является стремление найти некое предельное основание, то есть безусловное для всего обусловленного (ряд причин явлений, уходящий в бесконечность, и стремление уяснить некую первую причину есть лучшая тому иллюстрация), и на нем остановиться.

  Как и рассудок, разум также обладает некоторыми априорными понятиями, которые Кант называет «трансцендентальными идеями» (или просто «идеями»). Здесь представляется крайне важным сопоставить кантовское учение о категориях с его учением об идеях, чтобы выявить специфику каждого из двух видов понятий в отдельности, а также во взаимодействии, возникающими между рассудком и разумом как их оснований.

  И первый, и второй вид понятий носят априорный характер, то есть до всякого опыта. Но категории, как это формулирует Кант: « не содержат в себе ничего, кроме единства рефлексии о явлениях, поскольку они необходимо должны принадлежать к одному возможному эмпирическому сознанию»15. То есть они делают возможным опыт, являясь априрными функциями мышления о нем. Главное тут состоит в том, что, связывая разнообразное, данное нам в созерцании, они формируют в нашем сознании целостные образы — объекты (отсюда объективное единство апперцепции как представления многообразного в некоем единстве как объект). Объектом этим и являются различные конкретные понятия вещей. Они являются составляющими умозаключений, по сему Кант называет их материалом для умозаключений. Понятия же разума носят иной характер: они не ограничены сферой опыта, хотя и соотносятся с ним (косвенно, через категории); опытное знание — лишь одна, конечная, часть знания разума. Понятия разума содержат в себе безусловное, которое принципиально не может найти себе отражения в опыте (опыт всегда обусловлен). Возникает вопрос: зачем тогда нам вообще нужны идеи, коль скоро им ничто не соответствует в опыте (в котором и состоит критерий истинности знания) ? Это один из тех пунктов, что вызывают наибольшие вопросы и критику относительно кантовской философии, Шопенгауэр тут не исключение. Как нам представляется, проблемы тут возникают из недопонимания кантовского деления логических способностей суждения и умозаключения как принципиально отличных, принадлежащих разным познавательным способностям, а еще важнее — тех функций, которые они выполняют в сознании. Если попытаться кратко реконструировать это у Канта, то будет это звучать приблизительно так: рассудок создает объекты мышления, вследствие спонтанности понятий, соединяющей разнообразное, разум же объединяет в систему сами эти объекты мышления и познает их единство. Или, как говорит Кант, «понятия рассудка — для понимания, понятия разума — для концептуального постижения»16.

  Отсюда следует также и то, что даже осознание таблицы категорий как системы априорных функций мышления также является результатом деятельности разума. Сама структура рассудка может лежать в основе сознания, и мы можем ею пользоваться, не осознавая ее наличия. Само осознание такого объекта как категория — результат умозаключения. По всей видимости, эти умозаключения носят имплицитный для нашего сознания характер, будучи обусловленными структурой познавательных способностей, но мы не будем в это вдаваться. В начале, говоря о рассудке, мы привели слова Канта о том, что рассудок может быть адекватно понят лишь посредством идеи априорного знания как целого. Если осознание рассудочных понятий и отношение к этому разума является до некоторой степени проблемой, то необходимая связь категорий в строгую систему и восприятие ее в единстве — то это, бесспорно, действие разума, что и имел в виду Кант, говоря об идее чистого рассудочного знания как целого.

Глава 2. Критика кантовского представления о рассудке и разуме

§1. Различия в теориях познавательных способностей Канта и Шопенгауэра

  Шопенгауэр признаёт за Кантом огромнейшее значение в области развития мысли и считает себя его непосредственным продолжателем. Однако, в процессе развития своих воззрений, Шопенгауэр во многом расходится с Кантом. С целью оправдания своего учения и расхождений с Кантом, доходящих до противоречия, была написана «Критика кантовской философии».

  Прежде чем перейти к анализу кантовских заблуждений, Шопенгауэр отдаёт должное заслугам Канта, важнейшая из которых – это различение явления от вещи-в-себе17. Кант показал, что между нами и вещами находится ещё и интеллект, следствием чего является невозможность познания вещей такими, каковы они есть на самом деле. Хотя данную истину в мифологическом виде выражают Платон и Веды, только Канту удалось с ясным сознанием проблемы и со спокойным строгим доказательством вскрыть механизм нашего познания и показать иллюзорность мира.

  Указать это было важно, так как то, о чём говорит Шопенгауэр, касается, по сути, одной лишь трансцендентальной эстетики, которой одной было бы достаточно для увековечивания Канта. Остальная же часть кантовской философии, и в первую очередь это относится к её основе и образцу для построения, –  таблице категорий, происходит из ошибочных представлений Канта о познавательных способностях и их взаимодействии, что в конечном итоге приводит к неестественному и надуманному построению, которое осуществляет насилие над истиной, и, следовательно, заслуживает жёсткой критики.

Шопенгауэр находит множество моментов несогласия с Кантом, но основа заблуждения Канта заключается в его главной ошибке: у Канта совершенно отсутствует различение между абстрактно-дискурсивным (формальным) познанием и познанием непосредственным интуитивным (материальным)18. Именно это является причиной того, что кантовская теория познания является столь запутанной и тёмной, так как Канту пришлось придумывать множество нелепостей и уловок для обоснования своей системы (например, прямым следствием неправильного кантовского подхода является необходимость придумывать такие странные объекты как трансцендентальные схемы).

  В предыдущем параграфе мы много сказали о том, как Кант видит познавательные способности, здесь же мы обобщим и выразим это коротко, с целью сопоставления с теорией Шопенгауэра.

  Представим вкратце кантовскую теорию познавательных способностей. У нас имеется три познавательные способности: чувственность, рассудок и разум. Чувственность – способность подвергаться воздействию предметов, т.е. с помощью чувственности предметы нам даются, и только она доставляет нам созерцания. Мыслятся же предметы рассудком, посредством понятий. Рассудок осуществляет связь опыта, без рассудка невозможно никакое представление о каком-либо явлении, т.к. то, что доносит до нас чувственность, лишено связи, а, следовательно, какой-либо определённости и единства. Чувственность имеет две априорные (независящие от опыта) формы, которые сами также являются созерцаниями (но чистыми), делающими возможным созерцание предметов: пространство и время. Априорные формы имеет и рассудок, вся его мыслительная деятельность в конечном итоге сводится к осуществлению одного из двенадцати типов суждений, таблице которых соответствует  таблица категорий. Знание – продукт чувственности и рассудка. Более высокая познавательная способность – разум. Его деятельность направлена на рассудок, непосредственно не соприкасаясь с чувственностью. Разум приводит в единство знания рассудка при помощи небольшого числа принципов.

  Теперь вкратце представим теорию познания Шопенгауэра. Им выделяется в качестве основоположения то, что субъект представления всегда подразумевает также и объект, и наоборот. Вместе они представляют собой некое единство, один немыслим без другого. Это свойство является корнем закона достаточного основания. Из него он выводит, что всё то, что является объектом для нас как субъектов – суть представления. И между этими представлениями имеется определённая связь, форму которой можно определить a priori. Эти формы – четыре разновидности закона достаточного основания, соответствующие четырём видам представлений:

1) Основание действительности. Закон причинности, который относится к взаимодействию между причиной и следствием в мире явлений, это в соответствии с ним определяется, что из данного состояния физического мира с необходимостью должно следовать то, а не иное состояние. Данная разновидность закона является основанием естественных наук.

2) Основание познания. Человек – уникальное существо, ибо он наделён разумом – то есть способностью создавать абстрактные понятия (рефлективным познанием). В отличие от трёх остальных видов представлений, являющихся интуитивно очевидными, понятия – это опосредственное познание, имеющее основание своей действительности, то есть истинности, вне себя, то есть в интуитивно очевидных представлениях других видов. Разуму присущи определённые формы его деятельности – формальные логические законы.  Данная разновидность закона является основанием любой науки, ибо она основание абстрактного мышления вообще, а, следовательно, и языка.

3) Основание бытия – априорные формы чувственности: пространство и время, делают возможным и явления. Время – основание возможности арифметики, так как суть времени – последовательность. Пространство – основание геометрии, суть его – протяженность. Несмотря на то, что пространство и время – формы чувственности, они сами также являются представлениями. Данная разновидность закона – основание математики.

4) Основание воли. В представлении Шопенгауэра субъект познания может непосредственно познать свою сущность как «волю». Все наши действия имеют определённые побудительные причины, будь то внешние воздействия явлений или внутренние воздействия переживаний или идей, при наступлении которых с необходимостью последует соответствующий волевой акт. Данная разновидность закона – основание наук о человеке.

  Или, как выражает идею Шопенгауэра относительно закона основания Вайт: «Лежащее в основе утверждение о четверояком корне состоит в том, что повседневный мир состоит из объектов четырех классов, всех являющихся представлениями... Эти объекты равномерно взаимосвязаны множеством способов, следовательно вопросы, присущие нескольким классам, могут быть заданы и, в принципе, всегда иметь ответ»19 . То есть, сама структура являющегося нам мира a priori устроена во всех своих проявлениях определенным закономерным образом, общим выражением которого и служит закон достаточного основания.

  Сам закон достаточного основания применялся философами с древности, в частности, впервые четкую его форму можно обнаружить у Аристотеля. Однако не было проведено разграничение между различными видами объектов, к которым он применяется, а это является необходимым основанием для правильного понимания закона, которое естественным образом вытекает из последовательного и глубокого познания наших форм восприятия, соответствующих различным видам представлений. Первоначальный отчетливый и осознанный импульс к этому впервые был дан Кантом и Шопенгауэр полностью признает за ним эту заслугу. Однако в дальнейшем Кант запутался в неестественных софистических построениях своей системы, что отдалило его от полного познания этого закона. И, как бы самонадеянно это ни звучало, но только Шопенгауэр смог ясно и цельно познать суть закона достаточного основания, проявляющегося во всех четырех его формах.

  Наиболее существенная разница, в контексте данной работы, между философами состоит в следующем: у Канта рассудок является способностью, которая упорядочивает то, что привносит чувственность, и вместе с этим является способностью создавать понятия и мыслить при их помощи, что, по сути, разные формулировки одной функции — соединять разнообразное в одном объекте. У Шопенгауэра же рассудок (пока мы это упростим, но вернемся к этой проблеме подробнее далее) синонимичен с причинностью, составляющей сущность класса представлений действительности, то есть явлений. А мышление, как процесс оперирования в той или иной степени искаженными, но общими образами вещей,  то есть, понятиями – дело исключительно разума. Важное следствия из этих подходов: если у Канта рассудок и разум выполняют различные функции, то есть суждения и умозаключения, которые имеют различные сферы применения, то у Шопенгауэра всякая формальная деятельность с понятиями, будь то формирование понятий, суждения, умозаключения, - все это принадлежит только разуму и нет никакого принципиального различия, позволяющего выделять определенные логические действия как основания для выделения различных познавательных способностей, наподобие того, как это делает Кант.

 Учитывая вышеизложенное, рассмотрим в чём, по мнению Шопенгауэра, заблуждается Кант.

§2. Интуитивные и рефлективные представления в учении Шопенгауэра

  Относительно трансцендентальной эстетики Шопенгауэр высказывается с восхищением, «неопровержимые и наиболее плодотворные истины»20, и принимает её полностью. Переходя от чувственности к рассудку, Кант делает первый ложный шаг: он говорит, что наше познание имеет два источника: восприимчивость к впечатлениям и спонтанность понятий, что с помощью первой предмет нам даётся, а второй – мыслится. Это является неверным, так как в таком случае, впечатление, единственное являющееся объектом нашей чисто воспринимающей способности, которое, как говорит Кант, нам «дано», являлось бы уже представлением и даже предметом. В действительности, впечатление – это ощущение в чувственном органе. И только вследствие применения рассудка (суть которого состоит в законе причинности) и форм интуиции (пространства и времени) наш интеллект превращает это ощущение в представление, которое далее существует в пространстве и времени и ни чем не отличается от предмета. На этом оканчивается роль наглядного познания и рассудка, для этого не требуются никакие понятия, мышление как таковое тут отсутствует. Именно поэтому такими представлениями обладают и животные. Отличие же человеческого познания состоит в том, что человек обладает также и другим классом представлений – неинтуитивных отвлечённых понятий, имеющих свою основу в разуме. Но важно отметить, что  хотя понятия разума (в смысле Шопенгауэра) – принципиально отличный класс представлений, содержание своей деятельности, то есть мышления, они черпают только из предшествующего класса представлений, то есть наглядного познания, и только при соотнесении с ним обретают объективную значимость.

  Таким образом, главная ошибка21 Канта состоит в том, что он вносит мышление также и в воззрение, отсюда возникает огромная путаница наглядного и отвлечённого познания, оказавшая пагубное воздействие на всю систему Канта. Представляется необходимым остановиться на этом пункте отдельно и дать некоторое разъяснение, так как именно на этом Шопенгауэр делает важнейший акцент во многих местах своей критики. Если следовать Канту, то получается, что воззрение, взятое само по себе, не содержит в себе никакого  рассудочного действия, только чувственно, носит абсолютно пассивный характер, и предмет сознаётся лишь благодаря мышлению, имеющему свою основу в категориях рассудка. Из этого следует, что наглядный мир, сообщаемый нам посредством чувственности, существовал бы для нас даже в том случае, если мы были бы полностью лишены рассудка, так как рассудок лишь связывает то, что даёт чувственность, являющееся таким образом единственным источником ощущений, то есть того, как мы видим мир. Как говорит Кант, ощущения – это непосредственное аффицирование вещи в себе, не содержащее в себе ничего рассудочного («предметы могут, несомненно, являться нам без необходимого отношения к функциям рассудка и, следовательно, рассудок a priori не содержит условий [их]»22). Но как тогда мы вообще можем себе это мыслить, и говорить об этом? Суть проблемы можно выразить следующим образом: целостный опыт нашего восприятия Кант разделяет на два, по всей видимости независимых друг от друга, источника, соответствующих двум познавательным способностям. Из этого получается, что результат деятельности чувственности не зависит от рассудка, и внешний мир нам дан также не зависимо от него. У Шопенгауэра же то, что у Канта относится и к чувственности, и к рассудку, по сути, является единым основанием познания (основание действительности), или, как было сказано выше: априорные формы, делающие возможным опыт, сами принадлежат к интуитивному познанию. Таким образом Шопенгауэр решает данный вопрос.

 На первый взгляд может показаться странным то, что Шопенгауэр, с одной стороны, подвергая критике то, что воззрение со всем его содержанием начисто лишено рассудка, просто-напросто нам «дано», с другой стороны, считает ошибочным то, что чтобы что-либо являлось нам в качестве определённого объекта, оно должно быть необходимо подвергнуто деятельности рассудка (связи многообразного в одном представлении). Однако это мнимое противоречие, и с учётом специфики представления Шопенгауэра о познавательных способностях, легко разрешимое следующим образом: с одной стороны, исходя из его собственного представления о рассудке, воззрение имеет своим условием причинность, без которой в принципе невозможен опыт, как единственную функцию рассудка. Относительно второго пункта Шопенгауэр замечает, что у Канта предмет мышления является реальным отдельным объектом, отсюда мышление теряет свойственный ему характер всеобщности как необходимое условие рефлективного отвлечённого познания посредством отвлечённых понятий, вообще относящееся к разуму, а не рассудку. Вследствие такого подхода, по Канту, получается, что объектами предмета мышления являются отдельные вещи, – так Кант вводит воззрение в мышление. Смешение наглядного и абстрактного представлений возводится Кантом, благодаря рассудку и его категориям, в предмет познания, называемого им опытом.

  Отсюда и возникает путаница интуитивного и наглядного познания, суть которой, с учётом выше сказанного, можно выразить следующим образом: с одной стороны, Кант вносит мышление в воззрение, посредством приписывания ему рассудочных операций, с другой стороны, вносит воззрение в мышление, посредством использования такого заведомо ошибочного понятия, каким является представление о предмете.

 Теперь мы хотели бы подойти к вышесказанному в свете того, что было сказано о осуществляемой рассудком связью, а также чистом единстве апперцепции, как основании  ее, для целостности опыта, и сопоставить это с точкой зрения Шопенгауэра на эту проблему. Именно тут становятся понятны слова Шопенгауэра, когда он говорит, что Кант вносит мышление в воззрение, и наоборот. Если формальная деятельность рассудка по объединению разнообразного с помощью категорий, и, таким образом, восприятие целостного опыта как собственного, более-менее понятна (мы об этом сказали выше), то наличие воззрения в мышлении, как это видит Шопенгауэр у Канта, вызывает определенные трудности, и как нам представляется, здесь Шопенгауэр находит проблемный момент кантовской теории познания даже вне собственной концепции. Сам Кант выражает принцип основания целостности сознания, показывающий связь чувственности и рассудка: «Должна быть возможность того, чтобы выражение: я мыслю сопровождало все мои представления»23. И немного далее: «Все многообразное в созерцании имеет, следовательно, необходимое отношение к [представлению]: я мыслю в том самом субъекте, в котором это многообразное находится»24. И акцент необходимо сделать на следующем: «я мыслю» - это представление, а не функция мышления, то есть получается, что оно принадлежит не рассудку, но при этом является наивысшим основанием деятельности рассудка, даже выше категорий. Почему Кант сначала употребляет понятие «выражение», а следом за ним, - «представление», да еще и в скобках, как бы подразумевая, что это само собой разумеющиеся, и приводится лишь для ясности? Там же он говорит, что это представление есть стихийный акт, поэтому оно не может относится к чувственности. Но проблема заключается в кантовском понимании понятия «представление». В самом начале трансцендентальной эстетики, хотя Кант и не дает определения этому понятию (что странно, так как пользуется им он довольно часто), он так определяет  ощущение: «Действие предмета на способность представления, поскольку мы подвергаемся его воздействию, есть ощущение»25. Но там же он определяет способность подвергаться воздействию предмета как «чувственность». Нетрудно отсюда вывести, что представления принадлежат чувственности. Но при этом он говорит, что представление «я мыслю» не может относится к чувственности. Возможно, «представление» Кант понимал как некий неопределенный объект в сознании, будь то чувственный образ, либо мысль, но в таком случае он непосредственно привносит мышление даже в пассивное восприятие чувственности. Следовательно, к чему относится представление «я мыслю», и что оно вообще такое, не совсем понятно.

  Представляется необходимым сделать одно замечание: Шопенгауэр упрекает Канта в ошибочном смешении познавательных способностей, вызванном, по всей видимости, недостаточным вниманием Канта к данной проблеме. Однако дело тут обстоит совсем иначе, так как Кант вполне осознавал это отношение и достаточно глубоко его продумал. Приведём фрагмент из «Критики чистого разума»: «существуют два основных ствола человеческого познания, вырастающие, быть может, из одного общего, но неизвестного нам корня, а именно чувственность и рассудок»26. Кант видел, что чувственность и рассудок, как виды познания, направленные исключительно на явления, глубинно связаны между собой, возможно даже, что на каком-то недоступном нашему познанию уровне являют собой единство. Однако знать что-либо о корнях наших познавательных способностей мы не можем, по крайней мере, по Канту. Если же оценивать философскую теорию с точки зрения её системного единства и разработанности, то Кант со своим подходом в данном отношении выигрывает.

  Далее, переходим к анализу и критики таблице категорий. Однако, прежде чем перейти к ней, представляется интересным посвятить пару слов тому, откуда и на основании чего возникла таблица. На этот счёт Шопенгауэр высказывает интересное соображение относительно того, что послужило источником для создания трансцендентальной логики. Кант, совершив одно из величайших открытий в области мысли – открытие априорных форм чувственности: пространства и времени, которые являются необходимым условием для существования явлений, необоснованно решил, что и у рассудка должны иметься априорные формы, делающие возможным всякое мышление, по аналогии с формами чувственности. Таким образом и возникает учение о чистых рассудочных понятиях, или категориях. Именно с этого момента, как считает Шопенгауэр, Кант перестаёт действовать непредвзято, он руководствуется определённым предположением и стремиться к определённой цели – найти то, что он заранее предположил27.

§3. Критика кантовской таблицы категорий

  То, что довольно сильно раздражает Шопенгауэра, и, следовательно, вызывает множество нареканий в сторону Канта – это схематизм и симметрия таблицы категорий, а далее и всей системы. Таблица представляется искусственной и совершающей насилие над умом человека («прокрустово ложе»). По всей видимости, здесь, кроме собственно теоретических моментов, во многом говорит и эстетический вкус Шопенгауэра с его отвращением ко всему ровному и упорядоченному (разве что исключая математику). В пользу того взгляда, что таблица категорий не имеет объективного основания в сознании человека, и как следствие, является произвольным изобретением Канта, выступает множество исследователей. В частности, В.Н. Брюшинкин, в своей статье указывает на то, что основой таблице послужило учение о суждениях того времени, страдающее неточностями, а также, что Кант сделал множество необоснованных нововведений, важнейшее из которых — это введение модальных суждений, которые, строго говоря, не являются частью формальной логики28.

 С учетом всего вышеизложенного несложно догадаться, почему трансцендентальную аналитику Шопенгауэр считает наиболее тёмным и неопределённым местом всей кантовской системы. Причиной тому он видит намеренно запутанные, доходящие до софистики попытки Канта каким-то образом обосновать таблицу категорий.

  Та функция, что сообщает единство синтезу различных представлений в одном созерцании, выражающаяся в форме чистого рассудочного понятия, или категории, придаёт единство и различным представлениям в одном суждении. Таким образом, таблице категорий соответствует таблица моментов суждения, также имеющая априорный характер и ни к чему далее не сводящаяся. Шопенгауэр же раскрывает, что, по его мнению, собой в действительности представляют моменты суждения. Очевидно, показав несостоятельность таблицы моментов суждения, он тем самым доказывает, что «дедукция из них категорий невозможна и что допущение категорий настолько же нелепо, насколько смутным и противоречивым оказалось их изложение».29

  Надо понимать, что принципиальное несогласие относительно этого пункта предопределено уже самими исходными принципами системы Шопенгауэра: он старается придерживаться наибольшей ясности, это не только его личное предпочтение, но, как замечает Гайер30, это проблема методологическая: как было указано в первом параграфе второй главы, все наше априорное знание, по Шопенгауэру, выражаемое в форме закона достаточного основания, предстает перед нашим сознанием непосредственно, при этом мы разделяем различные виды представлений, подводимые под него, и в первую очередь в глаза бросается различие между интуитивным и рефлективным познанием. Функционирование познания таким образом понятно без всякого рода выводов. У Канта же объективное значение касательно структуры нашего знания мы получаем не непосредственно, а через рефлексию относительно условий возможности опыта, выявляя в нем априорные схемы деятельности мышления (в виде таблицы суждений). Такой «окольный» путь несовместим с системой Шопенгауэра, построенной на непосредственном усмотрении принципов, где различного рода выводы — это всего-навсего несовершенное отражение действительности, тем более не могущее привнести ничего нового.

  Рефлективное познание, или разум, имеет лишь одну форму – отвлечённого понятия, которая непосредственно не соприкасается с наглядным миром, который совершенно самостоятельно существует помимо неё. При соединении понятий в суждение возникает некоторое число определённых и закономерных форм, открытие которых принадлежит индукции. Эти формы и составляют кантовскую таблицу суждений. Таковых Шопенгауэр выделяет три вида:

1) Вытекающие непосредственно из рефлективного познания разума, из чистых законов мышления.

2) Имеющие своё основание в наглядном познании, следовательно, в рассудке. При этом из единственной свойственной рассудку функции – познание причин и действий.

3) Из соединения рефлективного познания с наглядным, или, точнее, из вступления последнего в первое.

  Далее следует непосредственный анализ каждого из моментов суждения:

1) Количество. На самом деле так называемое количество суждений вытекает из самой сущности понятий, а из этого следует, что основание его находится единственно лишь в разуме и не имеет никакой непосредственной связи с рассудком.

  Понятиям присущ определённый объём и определённая сфера, при этом понятия более широкие, но менее определённые содержат в себе менее широкие, но более определённые, которые вследствие этого могут быть выделены из первых. Такое выделение может совершаться двояким образом: или так, что более узкие понятия обозначают в качестве части более широких понятий, или так, что из более широких понятий изолируют более узкие и обозначают их определённым именем. Суждения, посредством которых совершается данная операция, в первом случае называются «общими», во втором – «частными». Как видно, по сути, это одна операция, но Кант в ней видит проявление двух принципиально различных видов действий рассудка. В связи с этим Шопенгауэр пишет: «Очевидно, что разница между обеими операциями весьма незначительна и сама возможность её зависит от богатства языка».31

  Единичные суждения не являются каким-либо особым видом суждения, их следует рассматривать как общие.

2) Качество. Также имеет своё основание только в разуме. С природой отвлечённых понятий связана возможность  соединения и разъединения их сфер. Эта возможность является основанием для общих логических законов тождества и запрета противоречия. Эти законы определяют, что соединённое должно оставаться соединённым,  разъединённое – разъединённым. То есть то, что утверждается, не может быть в том же отношении и отрицаемым. Таким образом, эти законы предполагают возможность соединения и разъединения сфер понятий, что является не чем иным, как процессом суждения.

  Также о том, что этот процесс целиком принадлежит разуму, говорит то, что интуиция, имеющая своё основание в рассудке, представляется нам в законченном виде и не подлежит никакому сомнению или ошибке, а поэтому не знает ни утверждения, ни отрицания. Или как говорит Шопенгауэр: «Она насквозь реальность, её существу чуждо какое бы то ни было отрицание (или суждение вообще); последнее может возникнуть только в силу рефлексии и потому всегда остаётся на почве абстрактного мышления».32

  Относительно бесконечных суждений Шопенгауэр говорит, что Кант утилизирует химеры старых схоластиков, и вообще бесконечные суждения – это «затычка, одно из фальшивых окон»33 для заполнения места в своей симметричной таблице.

3) Отношение. Под понятие «отношение» Кант подводит три совершенно различных по своей сути рода суждений. Отсюда необходимость их отдельного рассмотрения.

А) Гипотетическое суждение – это выражение наиболее общей формы всего нашего познания – закона достаточного основания, которому присущи четыре принципиально различных значения, в каждом из которых ему присуща особая познавательная сила. Таким образом, источник гипотетических суждений – не один лишь рассудок, даже в том случае, если исходить из понимания последнего Шопенгауэром как источника познания причинности. Так как причинность – лишь один из четырёх видов закона достаточного основания, охватывающих всю область наших представлений.

  Отсюда видно, что познания, совершенно различные по своему происхождению, представляются неразличимыми, так как мыслятся разумом абстрактно в одной форме соединения понятий и суждений, что является следствием выбранного Кантом пути.

Б) Категорическое суждение – не что иное, как общая форма суждения в подлинном смысле слова, так как судить – значит мыслить соединимость или несоединимость сфер понятий. Именно поэтому гипотетическая и разделительная формы не являются особыми формами суждения, они всего лишь присоединяются к уже готовым суждениям, в которых соединение понятий является всегда категорическим. При этом гипотетическая форма выражает зависимость понятий друг от друга, а разделительная – несоединимость их. Вообще, понятиям свойственен только один вид отношений между собой – тот, что имеет своё выражение в категорическом суждении.

  Ближайшим подвид данного отношения – совместимость или полная раздельность сфер понятий, то есть не что иное, как утверждение или отрицание. Из которых Кант делает особый класс категорий качества.

  Далее, совместимость или раздельность также  имеют свои подвиды, различаясь на основании того, входят ли сферы понятий всецело друг в друга или же только частично. Это является основанием определения суждения относительно количества. И опять Кант из этого делает особый класс категорий. Относительно этого Шопенгауэр заключает: «Так разлучил он (Кант) очень близкое и даже тождественное – легко обозримые модификации единственно возможных отношений между чистыми понятиями и, наоборот, объединил под этой рубрикой «отношения» весьма различные вещи» 34.

  Хотя категорические суждения и имеют своими принципами законы тождества и запрета противоречия, но  само основание для соединения сфер понятий, которое придаёт истинность суждениям, может иметь различный характер. А именно, истинность суждения может быть логической, эмпирической, метафизической или металогической. Это показывает, сколь различны могут быть непосредственные знания, которые выражаются в абстрактной форме посредством соединения сфер понятий. И, следовательно, насколько это безосновательно – признавать данное соединение производимым какой-нибудь одной функцией рассудка. Шопенгауэр приводит примеры: «вода кипит», «синус измеряет угол», «воля решает», «работа развлекает», «различение трудно», и указывает, что все эти суждения имеют одну и ту же логическую форму, однако, очевидно, знание одной лишь этой формы, будучи чисто абстрактным знанием, не способствует выявлению истинности или ложности наглядного непосредственного знания.

  Впрочем, следует отметить, что из собственно рассудочного познания, каким его понимает Шопенгауэр, категорическое суждение возникает тогда, когда оно выражает причинность, а следовательно и все суждения, выражающие какое-либо физическое качество, например, «это тело текуче».

В) Разделительные суждения имеют свое основание в законе исключённого третьего, который является металогической истинной, следовательно, они полностью принадлежат разуму. Выведение из них категории общности Кантом Шопенгауэр считает ярким примером тех насилий, которые Кант позволяет себе иногда совершать над истиной только ради своей излюбленной архитектонической симметрии. Совершенно непонятно, какая аналогия существует между мыслью о взаимодействии и допускаемым определением известного понятия взаимно исключающими друг друга предикатами. На самом деле они прямо противоположны друг другу. В случае разделительного суждения допущение одного из членов деления с необходимостью ведёт за собой исключение другого, в случае же того, когда мы мыслим две вещи, находящееся в состоянии взаимодействия, из допущения наличия одной с необходимостью следует и наличие другой, и наоборот.

4) Модальность. Данным категориям свойственно преимущество, состоящее в том, что выражаемое каждой категорией действительно отвечает формам суждения, из которых оно было выделено, в отличие от большинства остальных категорий. Шопенгауэр признаёт верным то, что понятия возможного, действительного и необходимого на самом деле вытекают из проблематической, ассерторической и аподиктической форм суждения. Однако что эти понятия – это первоначальные и ни к чему далее не сводимые формы рассудка, является ошибкой. На самом деле, они возникают из единственной первоначальной формы всякого познания – закона достаточного основания, при этом непосредственно из него возникает познание только необходимости. Когда же к нему применяется абстрактное мышление, то получаются понятия возможности, невозможности, действительности, случайности. Следовательно, эти понятия имеют своё основание не в какой-нибудь одной познавательной способности, а в соединении отвлечённого познания с наглядным.

   На основании вышеприведённого анализа Шопенгауэр делает ряд общих замечаний относительно таблицы категорий: категории имеют в своей основе совершенно разнообразные по своему происхождению формы суждения, хотя должны бы быть все даны в рассудке a priori и таким образом иметь один источник. Только любовь к симметрии и ни на чём не основанное доверие к её путеводной нити заставляют признавать, что категорические, ассерторические и утвердительные суждения являются столь различными вещами, что для них необходимо представить по особой функции рассудка и тому подобные поверхностные высказывания. И вообще, с помощью категорий не мыслится ничего определённого.

  Шопенгауэр неоднократно называет учение о категория «прокрустовым ложем», так как оно представляет собой единый шаблон, который Кант использует относительно всего («втискивает в него всё, что бы он не рассматривал»35) на предмет соответствия его архитектонической симметрии. Это насилие осуществляется следующим образом: Кант полностью забывает и оставляет в стороне смысл тех выражений, что служат рубриками в таблице категорий, и держится единственно за сами выражения. Взяты эти выражения как попало. Так, для обозначения объёма понятий можно было использовать и другое слово, нежели количество. Качество, очевидно, выбрано вследствие привычки противопоставлять качество количеству. Обозначение им утверждения и отрицания является довольно произвольным. Однако Кант, о чём бы он ни вёл речь, подводит все количества в пространстве и времени и все качества вещей, независимо от их природы, под рубрики категорий количества и качества, хотя единственное общее между этими рубриками и вещами – это случайное совпадение в названии.

  То же самое можно сказать и относительно чистой физиологической таблицы общих основоположений естествознания, которые непосредственно и симметрично выводятся из таблицы категорий. Например, непонятно, что является общим между количеством суждений и тем, что всякое воззрение имеет экстенсивную величину. Или же между качеством суждений и тем, что всякое ощущение имеет свою степень. Или простота души и качество. Модальность же «привлекается к делу прямо комическим образом»36: душа якобы находится в отношении к возможным предметам. Представляется, что «отношение» должно бы принадлежать к категории отношения, однако последняя уже занята субстанциональностью. Такого рода надуманные отношения пронизывают всю кантовскую систему.

  Подводя некий итог данного параграфа, нам представляется необходимым выделить то, что мы считает важнейшей заслугой Шопенгауэра, осуществлённой в его критике Канта. Сначала отметим то обстоятельство, что данный анализ суждений Шопенгауэр осуществляет не при помощи логики, как первоосновы, а исходя из своего представления о познавательных способностях. Логика тут, конечно, играет важную роль, будучи сущностью мышления, однако упор делается не на формальных основаниях выделения суждений, а только на принадлежности или непринадлежности к рефлективному мышлению, а также на выделении из определённых логических законов определённых моментов суждения (что является довольно произвольным, и, в принципе, сомнительным). Но это не главное, так как суть анализа состоит в том, чтобы продемонстрировать неоднородную природу моментов суждения, выделенных Кантом, чем подрывается кантовское учение об априорности категорий. Однако совершает это Шопенгауэр исходя из предпосылки истинности собственных гносеологических представлений. А, как известно, критерии истинности в данной области довольно неопределённы, если вообще имеются. Хотя это замечание можно приписать любому философскому спору, и таким образом кажется излишним, однако надо помнить, что Кант считал свою философию общезначимой научной системой, чему придавало вес хорошее знание современной ему науки, а также глубокое осмысление её оснований. Основанием метафизики Кант видел категории рассудка как объективно данные функции мышления. Главная заслуга Шопенгауэра, на наш взгляд, состоит в том, что, несмотря на то, что его собственная система с точки зрения объективности ничем не превосходит кантовскую, он показал произвольность таблицы категорий, и таким образом полностью лишил систему Канта всех претензий на научность, общезначимость, «аподиктическую достоверность».

§4. Критика кантовского представления о разуме

  Во-первых, Шопенгауэр указывает на то, что Кант совершенно изменил понимание разума в философии. Он пишет: «все то, что во все времена и у всех народов считалось проявлением и деятельностью разума, - λόγος, ratia, la regione... все это, очевидно, сводится к доступному лишь для отвлеченного, дискурсивного, рефлективного, привязанного к словам и косвенного познания»37. Во общем, разум — это (уникальное для человека) косвенное познание действительности через понятия. Данное изменение в словоупотреблении Шопенгауэр оценивает крайне негативно: «В этом смысле всегда и всюду говорили о разуме все философы до Канта. Он же, хотя и сам, впрочем, еще определяет разум как способность к принципам и умозаключениям, бесспорно дал повод к последующим извращениям»38. Здесь следует сделать акцент на слове «извращение». Шопенгауэр, по сути, утверждает, что в философии с древнейших времен сформировалось некое интуитивно ясное и четкое  представление о способности рефлексивного познания, получившее название «разум». Также имелось интуитивно ясное понятие рассудка, которое относится к непосредственному интуитивно ясному постижению действительности, связанному с ощущениями и опытом вместе с характером практического взаимодействия с действительностью. В этом ключе «рассудительное» понимается как умное, эффективное, ловкое и так далее, относящееся к совершенно другой сфере, нежели «разумное». Что же сделал Кант? Он заменил подлинное понятие разума понятием рассудка. Простое, на первый взгляд, переименование имеет далеко идущие последствия. Во-первых, это разобранная во втором параграфе первой главы основная ошибка Канта по смешению интуитивного конкретного познания и абстрактного рефлексивного. Из сопоставления «изначального» понимания рассудка и кантовского видно, что непосредственный интуитивный характер постижения наличной действительности, самих ощущений, связанных законом причинности, Кантом изменяется на сугубо рефлексивное познание посредством понятий. Во-вторых, ограничив этот рассудок только сферой возможного опыта и провозглашая принципиальную невозможность выхода за границы опыта посредством рассудка, Кант изобретает для этого особую способность, которая может это сделать — выйти за пределы опыта и познать метафизические сущности. При этом он всячески пытается обосновать особенность этой способности: различение между правилами и принципами как основание различения рассудка и разума является ярким примером попытки такого обоснования. По сути, «разум» в понимании Канта (а особенно у философов после него, крайний случай — Гегель) — это не что иное как выдумка, которая как бы дает основание для познания метафизической реальности, причем нет никакого согласия относительно того, каким образом осуществляется это чудо-познание. Поэтому Шопенгауэр пишет: «Разум, которому ложно и дерзко приписывают такую мудрость, провозглашается «способностью сверхчувственного, идей», короче говоря, заложенной в нас, непосредственно рассчитанной на Метафизику, оракулоподобной способностью»39.

  Итак, таких познавательных способностей у нас нет. Однако у нас все-таки есть априорное познание, но оно относится только к нашим собственным изначально заданным формам восприятия действительности. Акцент следует сделать на слове «форма», так как эти априорные знания не о каких-то вещах,  а о том, каким образом мы воспринимаем и познаем вещи. Отсюда берет свое начало правильное понимание логики как науки, объектом которой является формально-логическая деятельность разума. Но при этом необходимо иметь в виду, что раскрытие этих априорных формальных структур происходит лишь при демонстрации их применения к опыту, который сам подчинен закону достаточного основания. И главное следствие из этого: если какое-то знание не сообразуется с принципом достаточного основания, охватывающим собой все представления, тогда объект его невозможен. Кантовские идеи являются именно такого рода объектами, так как то, что содержит их понятие  — это произвольная умственная конструкция, реальность которой мы не только не можем доказать, но и, собственно говоря, даже представить, что тем не менее не мешает Канту утверждать что идеи изначально присущи человеческому разуму. Конечно, Кант по-разному ухищряется, говоря о регулятивном значении, или об интересе практического разума, но всё оно безосновательно.

  Шопенгауэр уделяет много внимания тому, что Кант называет принципом чистого разума. Относительно этого принципа Кант пишет: «ясно, что собственное основоположение разума вообще (в его логическом применении) состоит в подыскивании безусловного для обусловленного рассудочного знания, чтобы завершить единство этого знания»40. То есть, в разуме имеется естественное стремление к тому, чтобы найти некие первичные основания мира (хотя и косвенно, через рассудок), при том, что мы находимся в условиях опыта, где всё является обусловленным и подобные основания просто нельзя представить. Однако Кант постоянно замечает, что речь идёт не о самом мире явлений, а о нашем рассудочном знании об этом мире, и что главное тут — это придание единства нашему знанию о мире. Иначе ум не может успокоиться, видя перед собой принципиальную необозримость уходящего в бесконечность ряда явлений. При этом Кант отмечает, что подобный способ мышления (представлять нечто как безусловное основание) является более понятным и привычным уму даже очень грубому, в то время как представление о бесконечном ряде всего обусловленного вызывает непонимание и отторжение.

Принцип разума, который предписывает искать для всего обусловленного некое безусловное, как свое высшее основание, воспринимается Шопенгауэром как всего-навсего ловкий фокус, который он объясняет следующим образом (правда, делает это он в рамках своей гносеологии): абстрактное познание, подводя различные объекты наглядного познания под одну общую форму, искажает их таким образом, чтобы они «втиснулись» в общий для данного понятия контур, что является условием их общей мыслимости. Таким образом, понятие — это тень действительности. Так вот Кант выдает эту тень за саму действительность и использует это как основание для своего принципа разума. Во-первых, формулировка, которую восстанавливает для принципа разума Шопенгауэр, звучит примерно так: «если дано нечто обусловленное, то необходимо, что был дан весь ряд причин, его обусловливающий, а также и начало — безусловное». Здесь «причина», «следствие», «начало» - абстрактные понятия и их, конечно, можно выстроить в подобном отношении.  В связи с этим он пишет: «Лишь при посредстве совершенно произвольной абстракции можно рассматривать ряд причин и действий как ряд сплошных причин, существующих ради последнего действия и требуемых в качестве его достаточного основания»41. Однако познание действительности не ограничивается абстрактными схемами, или тенями, более того, если спуститься от неопределенной общности абстракции к определенным реальным частностям, как выражается Шопенгауэр, то становится понятным, что требование достаточного основания распространяется лишь на полноту ближайших причин, а не некоего абстрактного ряда. Всякий объект нашего познания необходимо соотносится с законом достаточного основания, одной из необходимых форм которого является причинность. Соприкасаясь с объектами в действительности, неотъемлемым свойством которых является причинность, вне которой они просто немыслимы, как можем мы серьезно предположить существование такого объекта, который, с одной стороны, не имеет причины, а, следовательно, не является частью опыта, но с другой стороны — является, так как он является причиной других объектов (явлений)? А так как все формы закона достаточного основания сообразуются друг с другом, и, в частности, разум только отражает то, что дано непосредственно, как может он иметь столь противоречащее закону достаточного основания требование, возведенное Кантом в качестве высшего принципа? Очевидно, если принять позицию Шопенгауэра, то это невозможно. Он обобщает: «сущность разума состоит вовсе не в требовании чего-то безусловного, - ибо пока он действует с полной обдуманностью, он сам найдет, что безусловное — это небылица»42.  Вообще, Шопенгауэр с сильной неприязнью относится к стремлению ко всякого рода абсолютам, считая, что это возвращение к более примитивной форме восприятия действительности, при которой люди свою психологическую слабость к остановке на всякого рода абсолютах выдают за некое истинное основание разума, а также — это наиболее удобный объект для возвышенного пустословия.

  Прежде чем перейти непосредственно к анализу кантовских идей разума, обратимся к тому, как Шопенгауэр относится к самому употреблению понятия «идея» в контексте кантовской философии. Для этого он производит сопоставление с тем, как оно понималось Платоном, и сторонником которого он является сам: у Платона идеи — это вечные и совершенные прообразы чувственных вещей, в которых идеи могут отражаться лишь с некоторой степенью приближения к идее. А главное — идеи Платона наглядны. У Канта же это настолько чуждые всякой наглядности объекты, что даже наше абстрактное мышление не в состоянии их полностью адекватно отразить. И как можно заключить из всего вышеизложенного, «идеи» Канта — это химеры, им ничто не соответствует.

Далее Кант расчленяет принцип разума: следуя своему архитектонико-симметрическому методу, он из трех категорий отношения выводит три вида умозаключения, каждому из которых соответствует по одному безусловному: душа, мир и Бог. И в представлении Канта, именно к этим трем объектам, после длительных, поисков приходит всякий разум, всерьез занимающийся метафизическими вопросами. На что Шопенгауэр указывает, что данная точка зрения свойственна лишь евреям и подвергшимся (к глубокому сожалению) их воздействию народам; что ни у китайцев, ни у индийцев, ни у греков, ни у каких-либо иных народов, достигших высокого развития в философии, представления о мире, душе и тем более о Боге совершенно отличны от понимания евреев (и Канта).

   Рассудок и разум, хотя и являются разными познавательными способностями, но принадлежат одному сознанию, и, в отличие от чувственности, имеют логический характер, где рассудку соответствуют суждения, а разуму — умозаключения, разум — это продолжение рассудка, посему он должен сохранять структуру функционирования рассудка, выражающуюся в мышлении посредством категорий. Очень удачно эту мысль сформулировал В.В. Васильев: «Пробужденное опытом мышление действует по определенным законам, и формальные компоненты этих законов, абстрагированные от самой деятельности, Кант называет элементарными понятиями чистого рассудка, или категориями. Все другие понятия чистого рассудка «вырастают» из категорий и, будучи вторичными по своей природе, играют менее важную роль в познании. К примеру, трансцендентальные идеи разума проявляются только как регулятивные принципы»43. Поэтому симметрическая структура таблицы категорий проводится также и относительно разума. Само по себе это демонстрирует последовательность в построении кантовской системы, и тут нечего противопоставить Канту. Проблема же, как несложно догадаться из всего ранее изложенного, состоит именно в самом кантовском учении о рассудке, надуманная и носящая явно искусственный характер симметрия относительно идей разума — это следствие ошибок Канта в его понимании познавательных способностей.

  По Канту, возможны ровно три вида умозаключений, в который разум восходит от обусловленного к безусловному по отношению к: 1) субъекту, 2) объекту, 3) всем вещам вообще. Соответственно, все трансцендентальные идеи можно разделить на три класса: 1) абсолютное единство мыслящего субъекта, 2) абсолютное единство ряда условий явлений, 3) абсолютное единство условий всех предметов вообще. Нетрудно видеть, что данное деление осуществляется строго по схеме категорий отношения. Проблема тут состоит в том, что данный вывод кажется довольно произвольным. Кант, говоря в этой связи о всеобъемлющем отношении, которое могут иметь наши представления, зацепился за понятие «отношение» и сопоставил его с категорией отношения. Но на основании чего? Таким образом ведь можно зацепить любые два слова, лишь бы между ними имелась кажущаяся связь. Выводы такого типа Шопенгауэр и называет софистическими уловками и недоумевает, как Кант, говоря столь ясно и проникновенно в трансцендентальной эстетике, мог упасть до столь низких приёмов.

  Три вида умозаключений, вытекающие из трех категорий отношения, выполняют ту же функцию «прокрустова ложа», только в данном случае для идей разума: категорические — идея души, гипотетические — космологические идеи, разделительные — идея Бога. Это демонстрирует, с одной стороны, органичность кантовской гносеологии, где рассудок и разум как познавательные способности в одном сознании, хотя и будучи разными, имеют определенную глубокую связь; но, с другой стороны, все та же столь неприятная Шопенгауэру симметрия. И, если мы согласимся со всем, что было сказано относительно рассудка с его категориями, то оно, непременно, будет непосредственно затрагивать также и разум с его идеями. Однако Шопенгауэр считает важным показать  несостоятельность идей разума в их отдельности.

  Хотя Шопенгауэр и признаёт за Кантом значительную заслугу в опровержении рациональной психологии, то есть псевдонауки, пытающейся только с помощью представления «я мыслю» вывести знание относительно природы души, в частности, её неразрушимости и бессмертия, но тот пункт, в котором Кант поместил в своей системе понятие души и связал с ним другие понятия, руководствуясь таблицей категорий, Шопенгауэр полностью отклоняет. Как он считает, Кант, не на чём не основываясь, выводит необходимость понятия души вследствие применения понятия безусловности по отношению к понятию субстанции. При этом Кант утверждает, что это и есть тот естественный путь, которым в сознании возникает то самое понятие души. Чтобы показать, что такой вывод является произвольным, Шопенгауэр приводит пример другого столь же правдоподобного вывода, исходя из этих понятий: «Но если бы оно (понятие субстанции) действительно имело своим источником предположение о предельном субъекте всех предикатов известной вещи, то с такой же необходимостью следовало бы признать душу не только в человеке, но и во всякой безжизненной вещи, так как и последняя требует предельного субъекта всех своих предикатов»44. Тут он хочет сказать, что, например, понятия «субъект» и «субстанция» подходят к понятию «материя» (как субстанция, полность определяющая свойства вещей, которые являются её акциденциями) не хуже, чем к понятию «душа». Этот момент довольно показателен: суть его в том, что сами понятия можно соединять как угодно, тем более столь неоднозначные, как субстанция. Далее, исходя из своей теории познавательных способностей, Шопенгауэр показывает, по его мнению, что на самом деле собой представляет собой понятие «субстанция» и почему оно никак не может соотноситься с идеей души. Ход его мысли следующий: в интуитивном наглядном познании нам дано представление материи, так как закон достаточного основания, проявляющийся в опыте как причинность, демонстрирует нам непрерывную смену различных состояний вещей, однако в основе нашего представления об этой изменчивости лежит представление о постоянном, испытывающем эти изменения. Это постоянное и есть материя. Тут, по сути, Шопенгауэр в несколько ином виде приводит идею Гераклита, которую можно сформулировать так: «всё течёт и изменяется, но сами формы этого изменения мыслятся постоянными». В рассудке, через причинность, происходит соединение пространства и времени, где пространству соответствует постоянность материи, а времени — смена состояний материи. Саму по себе материю можно мыслить лишь абстрактно, но в этой абстракции отражаются такие свойства пространства как протяженность, непроницаемость и так далее. Субстанция же — это дальнейшая абстракция от понятия материи, где остаётся только свойство постоянства. Однако это всего лишь бесполезное порождение разума: теоретически оно ни к чему не приводит (хотя и является родовым по отношению к материи), а в опыте мы имеем дело только с материей, представления о какой-либо иной субстанции у нас нет, по сему образование самого понятия не имеет смысла: оно лишь искажает понятие того единственного объекта, который мы называем материей.  Имея в виду вышесказанное, становится понятным почему Шопенгауэр категорически не согласен с тем, что понятия субстанции используется Кантом, когда он говорит о природе души (хотя сам Кант не делает никаких догматических утверждений, но он говорит, что понятие души и субстанции связаны необходимым образом через таблицу категорий). Почему же Кант так настойчиво применяет понятие субстанции к понятию души? По всей видимости, Кант таким образом пытается не то чтобы доказать, а скорее дать некоторые основания для представления о бессмертии души (субъективно, в идее), придавая ей те самые предикаты субстанции, и, конечно, осуществляет он это исходя первоначально из таблицы категорий.

  Далее, космологические идеи: всего их четыре, их должно быть ровно столько, так как каждый тип идеи соответствует одной из рубрик таблицы категорий. Также как и с самими категориями, Шопенгауэр разбирает эти идеи по отдельности и показывает их несостоятельность.

  Идея, относящаяся к пространству и времени, Кантом помещается под рубрику «количество». В принципе, тут ход мыслей Канта понятен: и пространство, и время поддаются количественному определению, и если уж взяться распределять идеи по рубрикам (хотя бы исключительно ради симметрии), то данное соотношение кажется вполне оправданным. Однако это лишь на первый взгляд. Как считает Шопенгауэр, Кант  прибегает к простому софизму и подменяет понятия: «количество», как оно рассматривается в качестве числовой характеристики пространства, и «количество», как обозначение в логике объёма подлежащего в суждении — разные вещи, которые, однако, обозначают одним словом. Если с количеством Канту, как считает Шопенгауэр, повезло со счастливым совпадением терминологии, то относительно качества даже этого не наблюдается: делимости материи значительно больше подошло бы «количество», а не «качество», но, к сожалению, оно уже занято. То же самое касается двух оставшихся идей: свободы — категории отношения и первопричины мира — категории модальности. Действительно, соединение данных идей с соответствующими им категориями представляется крайне искусственным.

  Относительно антиномий, в которые, по Канту, неизбежно попадает разум, соответствующих четырём космологическим идеям, Шопенгауэр считает, что только антитезисы имеют под собой основание, тогда как тезисы являются результатом умственной слабости и недобросовестности человека, который не желает воспринимать бесконечную последовательность причинности, и, как следствие, вынужден придумать себе некий предел, чтобы далее не утомлять свой ум и не задавать дальнейших вопросов. Именно в тезисах и отражается такой предел: начало мира, субстанциональность души и так далее. Антитезисы же, по Шопенгауэру, следуют из необходимых форм нашего познания. Например: временное определение явлений всегда подразумевает наличие предшествующего состояния во времени, представить отсутствие которого мы не можем, если хотим иметь объективное знание о действительных вещах. Следовательно, регресс в ряду явлений должен уходить в бесконечность, так как каждое явление должно обладать временным определением относительно предшествующего состояния, и становится непонятным, откуда Кант вообще взял представление о том, что эта последовательность может быть нарушена немыслимым без противоречия непонятно откуда взявшимся представлением о некоем «начале». Шопенгауэр обобщает: «доказательства тезисов во всех четырёх противоречиях являются чистейшей софистикой; наоборот, доказательства антитезисов — неизбежные выводы из a priori известных нам законов мира как представления»45. Существенный момент: Шопенгауэр признаёт за Кантом заслугу доказательства (хотя сам Кант их доказательствами не считает, скорее, правдоподобными выводами) важных положений, соответствующих антитезисам антиномий, но он не признаёт, что им противостоят столь же обоснованные противоположные утверждения, вследствие диалектической видимости, исходя из самой природы чистого разума, тем более, что сама структура учения об антиномиях соответствует отвергнутой им таблице категорий.

  И, наконец, соответствующая третьей форме умозаключения, теологическая идея, или трансцендентальный идеал. Отношение Шопенгауэра к данному разделу хорошо выражается следующей цитатой: «Дальше следует глава о трансцендентальном идеале, переносящая нас сразу в самую закостенелую схоластику средневековья. Можно подумать, что слышишь самого Ансельма Кентерберийского...»46. Это интересно, так как важным достижением Канта Шопенгауэр считает опровержение системы Вольфа в частности, и всех подобного рода догматических систем, берущихся рассуждать о природе трансцендентных сущностей, которые, как правило, сводятся в конечном счёте к основным трём объектам схоластической философии (душа, мир, Бог). С одной стороны, Кант разрушает различные догматические построения и открывает важные философские истины (в первую очередь, в трансцендентальной эстетике), а с другой — сам пытается каким-нибудь образом обосновать те самые представления. Единственная причина, как считает Шопенгауэр, побудившая Кант к написанию данной главы, является любовь к симметрии. Шопенгауэр задаётся вопросом: каким образом вообще можно соотнести понятие «всереальнейшей сущности» и разделительную форму умозаключения. Для этого Кант утверждает следующий принцип: всё наше познание — это результат всё большего ограничения используемых нами понятий, а, следовательно, в нашем сознании должно иметься высшее понятие, вмещающее в себя всю реальность, ограничение которого и есть познание. Это понятие всереальнейшей сущности, или Бога. На это Шопенгауэр даёт ясное, но в рамках своей системы, опровержение: понятия — это продукт мышления, возникающий вследствии отвлечения от конкретных вещей, то есть вещи предшествуют понятиям о вещах, формирование абстракций более высокго уровня происходит из сопоставления свойств понятий менее абстрактных, Кант же утверждает, что нам, будь то и имплицитно, но всё же дано наиболее абстрактное понятие, и, если следовать Шопенгауэру, то правомерен риторический вопрос «Откуда это понятие?».

  И на последок, мы считаем необходимым затронуть вопрос относительно мотивации Канта при построении своей теории познания. Во-первых, зачем разделять чувственность и рассудок? Чтобы отличать то, что находится в непрерывном изменении от того, что имеет постоянный, не зависящий от данных конкретных условий, характер. Во-вторых, зачем вводить таблицу категорий? Чтобы иметь основание говорить об объективном знании, обусловленном самой структурой рассудка. В-третьих, каково место разума? Применяя к категориям принцип разума (стремиться к безусловному), Кант пытается таким образом показать некоторую обоснованность трансцендентальных идей. Тем более, делая это в соответствии с таблицей категорий, он претендует на научность (следовательно объективность). Из всего этого следует безусловное практическое значение такой работы: если показать человеку, что такие вещи как бессмертие души, Бог и свобода не просто возможны, но что их идеи коренятся в нашем разуме, то это является, хотя и не прямым, но все же существенным основанием этики.

  В общем, взгляд Шопенгауэра относительно кантовского представления о разуме можно выразить следующим образом: разум, как его понимает Кант, - это выдумка, некая воображаемая способность, направленная на постижение метафизических объектов. Так как разум является способностью, направленной на рассудок (непосредственно с чувственностью не соприкасаясь) с целью придания наибольшего единства сознанию, то в своей структуре он повторяет структуру рассудка, выражаемую таблицей категорий.   Как мы выяснили в предшествующей главе, таблица категорий, по Шопенгауэру, - это надуманная и разнородная по происхождению своих компонентов схема. Следовательно, разум также имеет такой характер, с тем лишь различием, что тут несуразность такой схемы выступает еще ярче, как бы показывая, что чем дальше заходит эта путаница, тем хуже. В общем, принципиальных пунктов несогласия имеется по меньшей мере три: 1) сам принцип разума, в соответствии с которым разум стремится к безусловному; 2) наличие в глубине разума идей (результата суеверия и умственной слабости) и их антиномии (стремление поставить очевидные принципы и те самые суеверия на один уровень, что значительно оправдывает последние); и, конечно, 3) схематичность таблицы категорий, пронизывающая все учение о разуме. Таким образом, мы можем заключить, что Шопенгауэр полностью отвергает кантовское учение о разуме, наличие уже этих трех пунктов отрицает всякую возможность согласия с Кантом.

Заключение

  Итак, по завершению данной работы можно сделать следующие выводы.

  Во-первых, Кант выделяет три познавательные способности: чувственность, рассудок и разум. Чувственность нам дает материю опыта — ощущения, рассудок упорядочивает опыт посредством причинности, являющейся субъективной необходимостью мыслить ход вещей определенным образом. Рассудок, по Канту, имеет четко определенную структуру, которая выражается в таблице категорий. Причинность — лишь одна из двенадцати категорий, и подобно тому, как причинность определяет образ мышления об изменении в явлениях, так и остальные категории всегда лежат в основе нашего мышления. Таким образом, на основе категорий у нас появляются априорные знания, однако объективную значимость они получают вследствие дедукции категорий — обоснования их правомерности как условий возможности опыта. Разум — более высокая познавательная способность, он непосредственно не соприкасается с чувственностью, а только с рассудком, внося единство и упорядоченность в его деятельность посредством принципа разума, предписывающего искать безусловное для всякого обусловленного. Это регулятивный принцип, а не конститутивный. Если его воспринимают в качестве последнего, то впадают в естественное для разума заблуждение. Логическая функция рассудка заключается в суждениях, разума – в умозаключениях, построенных из суждений, поэтому разум повторяет симметрию рассудка.

  Во-вторых, Шопенгауэр стоит на гносеологической позиции, значительно отличной от той, на которой стоит Кант, из чего с необходимостью следуют разногласия. Шопенгауэр обвиняет Канта в искажении, как он считает, традиционных и правильных представлений, естественным образом сложившихся относительно природы познавательных способностей: рассудка и, особенно, разума: единственная функция рассудка – причинность, составляющая суть мира явлений, отвлеченное мышление  – это область разума, как способности, отражающей действительность во всеобъемлющем, но лишь отчасти адекватном данному классу явлений представлении – понятии. У Канта же, как считает Шопенгауэр, разум – это уловка, особая способность, как-бы дающая основание говорить о метафизической реальности.

  В-третьих, основание разногласий заключается в различии понимания взаимоотношений между непосредственными интуитивными и отвлеченными рефлективными представлениями, проявляющееся в понимании деятельности рассудка: у Шопенгауэра рассудок «встроен» в непосредственный опыт, его единственная функция — причинность, у Канта же рассудок, кроме того, что определяет причинность, еще является и способностью, лежащей в основе нашего мышления, посредством понятий. Учитывая, что, с точки зрения Шопенгауэра, это настолько различные функции, что, очевидно они, принадлежат различным способностям: опыт — чувственности, мышление — разуму. Соединять одно с другим, как считает Шопенгауэр, — привносить мышление в интуицию и интуицию в мышление, следствием чего является путаница, искажающая неслучайное традиционно сложившееся представление о рассудке и его взаимодействии с разумом. Надо помнить, что то, что Шопенгауэр считает отдельным классом наглядных представлений, состоит из материи и закона ее изменения, то есть причинности. Отделить причинность от материи можно лишь в абстракции, так как ни материя без причинности, ни причинность без материи, не могут быть представлены. Таким образом – рассудок принадлежит к наглядным представлениям. У Канта же, кроме того, что рассудок является основанием причинности (единственное, с чем согласен Шопенгауэр касательно рассудка), он еще и основание всего отвлеченного мышления. Но, исходя из учения Шопенгауэра, непосредственное восприятие опыта и отвлеченное мышление о нем – это принципиально разные виды познавательной деятельности, смешение которых в конечном итоге приводит только к путанице.

  В-четвертых, и это центральный вывод Шопенгауэра, таблица категорий Канта — это вовсе не априорная структура, имплицитно лежащая в основе всего нашего знания посредством функций мышления, а искусственное нагромождение различных по своей природе элементов, которое никоим образом не может выполнять тех функций, которые должен выполнять рассудок в кантовском понимании, то есть быть вместилищем априорных принципов, служащих основанием для построения метафизики. Всего Шопенгауэр выделяет три источника построения таблицы: рефлективное познание (разум), наглядное познание (рассудок) и соединение обоих. Однако, следует иметь ввиду, что это имеет значение лишь внутри системы Шопенгауэра, что в конечном итоге указывает на то, что в философии, по всей видимости, определяющим является точка зрения мыслителя, а такой вывод является ударом по кантовской философии, претендующей на статус объективной науки.

  В-пятых, если учитывать предшествующий вывод ввиду того, какое значение имеет структура рассудка, его симметрия в соответствии с таблицей категорий для структуры разума и следующего из этого учения о трансцендентальных идеях, то вывод таков: если таблица категорий безосновательна, то не имеет основания и учение Канта об идеях чистого разума. Даже если не обращать внимания на то, что таблица категорий безосновательна, то сам вывод идей по таблице категорий представляется неубедительным (например, идея делимости материи из категории качества).

  Ценность критики Шопенгауэра, на наш взгляд, состоит в следующем: Шопенгауэр очень точно определяет слабые места кантовской системы и заостряет внимание на наиболее существенных пунктах: разграничение чувственности и рассудка в объектах опыта, обоснование объективной значимости категорий, взаимодействие между рассудком и разумом, симметрия системы Канта в строгом соответствии с таблицей категорий и т. д. Это составляет негативную пользу. Положительная же польза состоит в том, что мы получаем возможность взглянуть на философскую проблематику иначе, что всегда полезно для формирования самостоятельного философского мышления.

Список литературы

1.  Андреева И. С.  Гулыга А. В. Шопенгауэр. М.: Молодая  гвардия, 2003. - 367 с.

2.  Брюшинкин В. Н. О логических ошибках в кантовской таблице суждений// Кантовский сборник, 2008, № 2.  С. 7-23.

3.  Васильев В. В. Подвалы кантовской метафизики (дедукция категорий).  М.: Наследие, 1998. - 160 с.

4.  Гардинер П. Артур Шопенгауэр. Философ германского эллинизма / Пер.

с англ. О.Б. Мазуриной. М.: ЗАО Центрполиграф, 2003. - 414 с.

5.  Гулыга А. В. Немецкая классическая философия. М.: Рольф, 2001. - 416 с.

6.  Кант И. Критика чистого разума // Кант И. Сочинения. В 8-ми т. Т. 3. М.: Чоро, 1994. - 741 с.

7.  Кант И. Пролегомены ко всякой будущей метафизике, которая может появиться как наука // Там же. Т. 4. С. 5-152.

8.  Катречко С. Л. Как возможна метафизика? // Вопросы философии. 2005. № 9. С. 83—95.

9.  Катречко С. Л. Трансцендентальная аргументация Канта как формальная онтология // Модели рассуждений — 4: Аргументация и риторика. Калининград, 2011. С. 147—161.

10. Коген Г. Теория опыта Канта. М.: Академический Проект, 2012. - 624 с.

11.  Нарский И. С. Западноевропейская философия XIX века. Учеб. Пособие.  М.: Высшая школа, 1976. - 584 с.

12.  Рассел Б. История западной философии. Книга II. М.: Миф, 1993. - 445 с.

13. Семенов В.Е. Функционализм как трансцендентальный принцип философии Канта // Вопросы философии. 2009. № 7. С. 171—181.

14. Фишер К. Артур Шопенгауэр. История новой философии. СПб: Лань, 1999. - 608 с.

15. Цертелев Д. Н. Философия Шопенгауэра: теория познания и метафизика. М.: Либроком, 2012. - 288 с.

16. Шопенгауэр А. О четверояком корне закона достаточного основания // Шопенгауэр А. Собрание сочинений в 6-и томах. Т. 3. М.: Республика, 2001. - 528 с.

17.  Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. / Пер. с нем. Ю. И. Айхенвальд. Минск: Харвест, 2007. - 848 с.

18. Юркевич П. Разум по учению Платона и опыт по учению Канта. М.: Либроком, 2011. - 184 С.

19. Atwell, John E. Schopenhauer on the Character of the World: The Metaphysics

of Will. Berkeley: University of California Press, 1995. - 240 p.

20. Magee, Bryan. The Philosophy of Schopenhauer. Oxford University Press; Revised edition, 1998. - 480 p.

21. Janaway, Christopher.  Introduction // The Cambridge Companion to Schopenhauer. Edited by Christopher Janaway, Cambridge University Press, 2006. p. 1-18

22. Hamlyn, David. Schopenhauer and Knowledge // The Cambridge Companion to Schopenhauer. Edited by Christopher Janaway, Cambridge University Press, 2006. p. 44-63.

23. Guyer, Paul. Schopenhauer, Kant, and the Methods of Philosophy // The Cambridge Companion to Schopenhauer. Edited by Christopher Janaway, Cambridge University Press, 2006. p. 93-138.

24. Palmquist, Stephen. Kant's System of Perspectives: an architectonic interpretation of the Critical philosophy. University Press of America, 1999. - 478 p.

25. White, F.C. The Fourfold Root  // The Cambridge Companion to Schopenhauer. Edited by Christopher Janaway, Cambridge University Press, 2006. p. 63-92.

1 Фишер К. Артур Шопенгауэр. История новой философии. СПб: Лань, 1999. 608 с.

2 Гардинер П. Артур Шопенгауэр. Философ германского эллинизма / Пер.


с англ. О.Б. Мазуриной. М.: ЗАО Центрполиграф, 2003. 414 с.

3 Guyer, Paul. Schopenhauer, Kant, and the Methods of Philosophy // The Cambridge Companion to Schopenhauer. Edited by Christopher Janaway, Cambridge University Press, 2006. 93-138 p.

4 Janaway, Christopher.  Introduction // The Cambridge Companion to Schopenhauer. Edited by Christopher Janaway, Cambridge University Press, 2006. Introduction. 1-18 p.

5 См. Кант И. Критика чистого разума // Кант И. Собр. Соч.: в 8 т. М.: Чоро, 1994. Т. 3. С 99.

6 Там же, С 102.

7 Кант И. Критика чистого разума // Кант И. Собр. Соч.: в 8 т. М.: Чоро, 1994. Т. 3. С 117.

8 См. Там же, С 122.

9 Кант И. Критика чистого разума // Кант И. Собр. Соч.: в 8 т. М.: Чоро, 1994. Т. 3. С 123.

10 Там же, С 124.

11 Кант И. Критика чистого разума // Кант И. Собр. Соч.: в 8 т. М.: Чоро, 1994. Т. 3. С 128.

12 Васильев В. В. Подвалы кантовской метафизики (дедукция категорий). – М.: Наследие, 1998, C. 52.

13 См. Кант И. Критика чистого разума // Кант И. Собр. Соч.: в 8 т. М.: Чоро, 1994. Т. 3. С 136.

14 См. Кант И. Критика чистого разума // Кант И. Собр. Соч.: в 8 т. М.: Чоро, 1994. Т. 3. С 274.

15 Кант И. Критика чистого разума // Кант И. Собр. Соч.: в 8 т. М.: Чоро, 1994. Т. 3. С 281.

16 Кант И. Критика чистого разума // Кант И. Собр. Соч.: в 8 т. М.: Чоро, 1994. Т. 3. С 282.

17 См. Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Мн.: Харвест, 2004,  С. 666.

18 См. Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Мн.: Харвест, 2004,  С. 753.

19 White, F.C. The Fourfold Root // The Cambridge Companion to Schopenhauer. Cambridge University Press, 2006. 64 p.

20 Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Мн.: Харвест, 2004,  С. 696.

21 См. Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Мн.: Харвест, 2004,  С. 696.

22 См. Кант И. Критика чистого разума // Кант И. Собр. Соч.: в 8 т. М.: Чоро, 1994. Т. 3. С 129.

23 Кант И. Критика чистого разума // Кант И. Собр. Соч.: в 8 т. М.: Чоро, 1994. Т. 3. С 126.

24 Там же, С 127.

25 Там же, С 62.

26 Там же, С 59.

27 См. Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Мн.: Харвест, 2004,  С. 714.

28 Брюшинкин В. Н. О логических ошибках в кантовской таблице суждений// Кантовский сборник, 2008, № 2.  С. 14-19.

29 Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Мн.: Харвест, 2004,  С. 723.

30 Guyer, Paul. Schopenhauer, Kant, and the Methods of Philosophy // The Cambridge Companion to Schopenhauer. Cambridge University Press, 2006. p. 94, 96

31 Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Мн.: Харвест, 2004,  С. 725.

32 Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Мн.: Харвест, 2004,  С. 725.

33 Там же, С. 710.

34 Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Мн.: Харвест, 2004,  С. 727.

35 Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Мн.: Харвест, 2004,  С. 747.

36 Там же, С. 749.

37 Шопенгауэр А. О четверояком корне закона достаточного основания // Шопенгауэр А. Собр. соч. в 6 т. М.: Республика, 2001, Т. 3. С. 83.

38 Там же, С. 84.

39 Шопенгауэр А. О четверояком корне закона достаточного основания // Шопенгауэр А. Собр. соч. в 6 т. М.: Республика, 2001, Т. 3. С. 86.

40 Кант И. Критика чистого разума // Кант И. Собр. Соч.: в 8 т. М.: Чоро, 1994. Т. 3. С. 280

41 Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Мн.: Харвест, 2004,  С. 767. Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Мн.: Харвест, 2004,  С. 767.

42 Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Мн.: Харвест, 2004,  С. 768.

43 Васильев В. В. Подвалы кантовской метафизики (дедукция категорий). – М.: Наследие, 1998, С. 151.

44 Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Мн.: Харвест, 2004,  С. 776.

45 Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Мн.: Харвест, 2004,  С. 784.

46 Там же,  С. 804.


 

А также другие работы, которые могут Вас заинтересовать

24850. Подходы к оценке интеллектуальной собственности 34.5 KB
  При рыночном подходе используется метод сравнения продаж когда рассматриваемый актив сравнивается с аналогичными объектами интеллектуальной собственности или интересами в этих объектах либо с ценными бумагами обеспеченными неосязаемыми активами которые были проданы на открытом рынке. Могут применяться несколько методов оценки затрат на создание ОИС: Метод стоимости замещения объекта оценки заключается в суммировании затрат на создание ОИС аналогичного объекту оценки в рыночных ценах существующих на дату проведения оценки с учетом износа...
24851. Понятие интеллектуального капитала и особенности его оценки 27.5 KB
  Интеллектуальный капитал – стоимость совокупности отчуждаемых и неотчуждаемых нематериальных активов участвующих в хоз. Интеллектуальный капитал складывается из освоенных профессионалами частей интеллектуального ресурса. Интеллектуальный капитал сосредотачивается в двух формах: 1. Интеллектуальный капитал предприятия существует в форме общественнопроизводственных и личностнопрофессиональных отношений.
24852. Преимущества и недостатки доходного подхода 30.5 KB
  В рамках данного подхода стоимость предприятия рассматривается как текущая стоимость будущих доходов которые предприятие способно принести своему владельцу. Суть данного подхода выражается в обязательном получении инвесторами определенного дохода от владения данным предприятием. В рамках доходного подхода существуют следующие методы определения стоимости: метод дисконтирования капитализации.
24853. Преимущества и недостатки затратного подхода к оценке бизнеса 26.5 KB
  Данный подход чаще всего применяется для предприятий обладающих большим объемом активов. Оценка стоимости в рамках данного подхода является достаточно объективной так как осуществляется на основе достоверных данных о составе и состоянии активов. Однако затратный подход не учитывает конкурентную доходность этих активов. В рамках затратного подхода выделяют методы: метод чистых активов и метод ликвидационной стоимости.
24854. Преимущества и недостатки сравнительного подхода к оценке бизнеса 27 KB
  В данном случае обеспечивается высокая обоснованность стоимости объекта по сравнению с другими подходами. Однако сложность применения данного подхода заключается в трудоемкости поиска объектааналога и необходимости внесения корректировок и поправок в процессе оценки между оцениваемым объектом и объектом аналогом. Методы используемые в рамках сравнительного подхода: метод предприятияаналога или объекта аналога; метод сделок; метод отраслевых коэффициентов.
24855. Причины изменения стоимости компании при разных типах слияний 29.5 KB
  вз дополняющие рессы одной компании не хватает опред ресовпроизводой мощности квал кадров уник продуктов нов патенты Поэтому дешевле объедся. В процессе слияния у новой компании открываются новые возможности и стть компании выше.
24856. Проблемы выбора рациональной структуры капитала 25 KB
  Оптимальная структура капитала подразумевает сочетание собственного и заемного капитала которое обеспечивает максимум рыночной оценки всего капитала Решая задачу формирования рациональной структуры средств предприятия помимо расчета количественных показателей необходимо учитывать качественные факторы в том числе: темпы наращивания оборота предприятия что требует дополнительного финансирования; стабильность развития: предприятие со стабильным оборотом может позволить себе больший удельный вес заемных средств в пассивах; структура...
24857. Рентабельность активов и собственного капитала: расчёт, анализ, оценка 28 KB
  Рента́бельность акти́вов относительный показатель эффективности деятельности частное от деления чистой прибыли полученной за период на общую величину активов организации за период. Показывает способность активов компании порождать прибыль. Рентабельность активов индикатор доходности и эффективности деятельности компании очищенный от влияния объема заемных средств.
24858. Реструктуризация как способ повышения рыночной стоимости компании 32 KB
  Концепция управления стоимостью предприятия ориентирует менеджмент на рост рыночной стоимости компании или рост стоимости имущественного комплекса создаваемого либо развиваемого в инновационных проектах. Различают четыре основных Стандарта оценки бизнеса: обоснованной рыночной стоимости; обоснованной стоимости; инвестиционной стоимости; внутренней фундаментальной стоимости. Стандарт обоснованной рыночной стоимости предполагает что оценка производится на основе информации об имуществе рыночной конъюнктуре и т.