53939

Человек и ситуация. Уроки социальной психологии

Книга

Психология и эзотерика

Уроки и вызовы социальной психологии Слабость индивидуальных различий Власть ситуаций Тонкости ситуаций Предсказуемость человеческого поведения Противоречие между уроками социальной психологии и опытом повседневной жизни Три кита социальной психологии...

Русский

2014-04-01

2.54 MB

3 чел.

"The

Person

and the

Situation

PERSPECTIVES OF SOCIAL PSYCHOLOGY

Lee Ross

Stanford University

Richard E. Nisbett

University of Michigan

McGraw-Hill, Inc.

New York   St. Louis   San Francisco   Auckland   Bogota

Caracas   Lisbon   London   Madrid   Mexico City   Milan

Montreal   New Delhi   San Juan   Singapore

Sydney   Tokyo   Toronto


Л. Росс, Р. Нисбетт

ЧЕЛОВЕК

И СИТУАЦИЯ

Уроки социальной психологии

Перевод с английского В.В. Румынского

Научные редакторы перевода

канд. психол. наук Е.Н. Емельянов, канд. психол. наук B.C. Магун

Рекомендовано Министерством общего

и профессионального образования Российской Федерации

для использования в учебном процессе в вузах

АСПЕКТ   ПРЕСС

Москва 2000


УДК 316.6 ББК 88.5 Р 75

Рецензент

вед. науч. сотр. Института педагогических инноваций РАО Е.Г. Юдина

Росс Л., Нисбетт Р.

Р 75          Человек и ситуация. Уроки социальной психологии/Пер.

с англ. В.В. Румынского под ред. Е.Н. Емельянова, B.C. Магу-на — М.: Аспект Пресс, 2000.— 429 с. ISBN 5-7567-0234-2.

Одна из важнейших психологических работ последнего десятилетия. В ней рассматриваются основные теоретические идеи социальной психологии, анализируется драматический опыт практического решения социальных проблем. В центре внимания авторов — знаменитых социальных психологов — власть ситуации над поведением человека, ее психологические механизмы и прикладные следствия.

Для студентов и преподавателей высших учебных заведений, для всех, кто интересуется социально-психологической теорией и ее применением на практике.

83830 1

ISBN 5-7567-0234-2

УДК 316.6 ББК 88.5

© 1991 by McGraw-Hill, Inc. All rights reserved

© Издание на русском языке «Аспект Пресс», 1999, 2000


Оглавление

Предисловие научных редакторов русского издания                                 9

Предисловие авторов к русскому изданию                                              19

Вступительная статья                                                                              24

Предисловие авторов к английскому изданию                                        26

ГЛАВА 1. ВВЕДЕНИЕ                                                                           31

Уроки и вызовы социальной психологии                                                   32

Слабость индивидуальных различий 32 /Власть ситуаций 34 / Тонкости ситуаций 36 / Предсказуемость человеческого поведения 39 / Противоречие между уроками социальной психологии и опытом повседневной жизни 40

Три кита социальной психологии                                                             42

Принцип ситуационизма 42 / Принцип субъективной интерпретации (construal) 46 / Представление о напряженных системах 50

Предсказуемость и недетерминированность                                           56

Прогнозирование поведения специалистами в области социальных наук 56 / Прогнозирование поведения обычными людьми 58

Проблема масштабности эффекта                                                        61

Статистический критерий масштабности 62 / Прагматический критерий масштабности 63 / Критерий масштабности, основанный на ожиданиях 64

Обзор и общий план книги                                                                       67

ГЛАВА 2. ВЛАСТЬ СИТУАЦИИ                                                           70

Социальное влияние и групповые процессы                                               72

Давление в направлении единообразия в лабораторных

экспериментах: «аутокинетические» исследования Шерифа

и парадигма Эша 72 /Беннингтонские исследования 82 /Исследование

Шерифом межгрупповой конкуренции и межгруппового

конфликта 87 /Факторы, препятствующие вмешательству свидетеля 92/

Почему социальное влияние столь сильно? 96

Канальные факторы                                                                              100

О продаже облигаций военного займа 101 / Время быть «добрым самаритянином» 103 / Последствия незначительной уступки 106 / Сведение воедино: Стенли Милгрэм и обыденность зла 109


6                                               Оглавление

ГЛАВА 3. СУБЪЕКТИВНАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ

СОЦИАЛЬНОЙ РЕАЛЬНОСТИ                                         119

Субъективистские подходы в объективном бихевиоризме                      120

Относительность в феноменах суждения и мотивации 124 /

Некоторые неочевидные последствия влияния вознаграждения на мотивацию 129

Проблема субъективной интерпретации в социальной психологии         131

Соломон Эш и «объект суждения» 134 /

Горячая приверженность (partisanship) и восприятие 138 /

Инструменты субъективной интерпретации 143

Процесс атрибуции                                                                               146

Нормативные и описательные принципы причинной атрибуции 147 /

Атрибуции собственных действий и переживаний 149

Неспособность сделать поправку на неопределенности

субъективной интерпретации                                                                153

Эффект ложного социального согласия 154 /

Избыточная уверенность предсказаний в отношении себя и других людей 158 /

Ситуационная субъективная интерпретация и фундаментальная ошибка, атрибуции 160

ГЛАВА 4. ПОИСК ЛИЧНОСТНОЙ СОГЛАСОВАННОСТИ              163

Обзор традиционных теорий личности                                                 165

Научные открытия и дискуссии                                                            169

Вызов 1968 года 170 / Эмпирические исследования кросс-ситуативной согласованности поведения 172 / Последствия эмпирического вызова 178

Реакция профессиональных психологов на вызов 1968 года                     181

Возврат Д. Бема к разграничению номотетического и идиографического подходов 181 /

Методологические возражения и альтернативные эмпирические подходы 186 /

Возражение Эпштейна, основанное на эффективности метода агрегирования 188

Что же такое корреляции, отражающие согласованность

поведения?                                                                                            191

Предсказания, основанные на единичных наблюдениях 194 /

Предсказания, основанные на множественных наблюдениях 198 /

Относительная вероятность случаев экстремального поведения 200

ГЛАВА 5. ОБЫДЕННАЯ ПСИХОЛОГИЯ ЛИЧНОСТИ

И ОБЫДЕННАЯ СОЦИАЛЬНАЯ ПСИХОЛОГИЯ                             205

Качественные аспекты обыденной теории личности                            206

Количественные аспекты обыденной теории личности                         209


Оглавление                                              7

Обыденный диспозиционизм и фундаментальная ошибка атрибуции      214

Выведение диспозиций из поведения, порождаемого ситуацией 215 /

Умаление значения ситуации и контекста в пользу личностных диспозиций 219 /

Чрезмерная уверенность предсказаний, основанных на диспозициях 226 /

Диспозиционизм и «иллюзия интервью» 230 /

Когда информация о диспозициях бывает полезна? 234

Истоки обыденного диспозиционизма                                                    235

Восприятие и диспозиционистская тенденциозность 236 / Различие между причинными атрибуциями действующих лиц и наблюдателей 237 / Субъективная интерпретация и диспозиционистская тенденциозность 239 / Статистика и диспозиционистская тенденциозность 240 / И все-таки, как же мы можем так заблуждаться? 241

ГЛАВА 6. СВЯЗНОСТЬ ПОВСЕДНЕВНОГО

СОЦИАЛЬНОГО ОПЫТА                                                  243

Разграничение в науке — смешение в реальности                                   246

Научное разграничение «личностного» и «ситуативного» 247 / Смешение «личностного» и «ситуативного» в реальном мире 249 / Согласованность и предсказуемость, стимулируемые аудиторией 251

Когда люди сами формируют свою среду                                               256

Выбор и изменение ситуаций 256 / Отзывчивость к потребности других в предсказуемости 260

Преемственность поведения в течение жизни                                       262

Ситуации, субъективные интерпретации и личность                            266

Пересмотр практической ценности обыденной теории личности 266 / В поисках более продуктивных представлений о личности 269

ГЛАВА 7. СОЦИАЛЬНАЯ ПСИХОЛОГИЯ КУЛЬТУРЫ                    278

Ситуационные детерминанты культуры                                              280

Влияния экологии, экономики и технологии 280 / Ситуация «посреднического» меньшинства 285

Культура, идеология и субъективная интерпретация                            288

Протестантское видение мира и развитие капитализма 289 / Образование социальных объединений (ассоцианизм) и экономическое развитие 293 / Коллективизм в сравнении с индивидуализмом 294 / Социальный контекст и процесс атрибуции на Востоке и Западе 299 / Социальный класс и локус контроля 303 / Различия между регионами Соединенных Штатов Америки как культурные различия 305 / Внедрение культурных норм 311


8                                               Оглавление

Культуры как напряженные системы                                                   312

Культурный сдвиг в Америке 313 / Чернокожие и белые

на американском юге 316 / Традиционная японская культура

и капитализм 320

Личностные черты, этнические особенности и координаты индивидуальных различий                                                                      322

Способны ли этнические особенности занять место личностных черт? 323 / Почему этнические особенности играют все возрастающую роль в современной жизни? 325

ГЛАВА 8. ПРИМЕНЕНИЕ СОЦИАЛЬНОЙ ПСИХОЛОГИИ

НА ПРАКТИКЕ                                                                    327

Некоторые методологические уроки для исследователей-практиков и их клиентов                                                                      329

О пользе «чистых экспериментов» 330 / Хоуторнская сага 336

Когда «крупные» социальные проекты терпят крах                              340

Ситуационизм, либерализм и политика социальных воздействий 340 / История одного эксперимента: Кэмбриджско-Сомервилльское исследование мальчиков 342

Когда «мелкие» социальные проекты удаются                                      350

Дискуссионные группы Левина и демократические процедуры 350 / Влияние «социальных моделей» на просоциальное поведение 355 / Программы, направленные на стимулирование успеваемости студентов, принадлежащих к социальным меньшинствам 357 / Воздействия в раннем возрасте в сравнении с воздействиями в более позднем возрасте 360

Влияния атрибуций и навешивания ярлычков в школьном классе           362

Социальные ярлычки и самореализующиеся ожидания 363 / Навешивание ярлычков в сравнении с призывами к изменению поведения 364 / Мотивационные последствия избыточных побуждений 366 / Атрибуция учебных успехов и неудач в школе 370

Субъективные восприятия и их объективные последствия для здоровья 373

Прямой и обратный эффект плацебо 374 / Благотворный эффект заблаговременного предупреждения и информации о том, как справляться с трудностями 378 / Как влияет на здоровье восприятие собственной эффективности в достижении цели 382 Применение социальной психологии в повседневной жизни                     385

Литература                                                                                            390

Именной указатель                                                                              413

Предметный указатель                                                                          418

 

Предисловие научных редакторов русского издания

Мы испытываем огромную радость, представляя читателям книгу «Человек и ситуация» и ее авторов.

Ли Росс — профессор психологии Стэнфордского университета США, один из основателей Стэнфордского центра по изучению конфликтов и переговоров, действительный член Американской академии наук и искусств. Он родился в 1942 г. в Канаде, его предки по материнской линии — выходцы из России. Росс учился в Торонтском университете (Канада), а затем поступил в аспирантуру Колумбийского университета, где его наставником стал известный американский психолог, ученик Л. Фестинге-ра (который в свою очередь был учеником Курта Левина) Стэнли Шехтер. В 1969 г. Росс окончил аспирантуру и с тех пор преподает и ведет исследования в Стэнфордском университете, в Калифорнии.

Перу Л. Росса принадлежат десятки статей и несколько книг, но особенно широкую известность принесла ему статья «Интуитивный психолог и его несовершенства: искажения в процессе атрибуции» The intuitive psychologist and his shortcomings: distortions in the attribution process»), опубликованная в 1977 г. и ставшая в 80-е годы самой цитируемой статьей в социальной психологии. Именно в этой публикации Россом впервые было сформулировано понятие фундаментальной ошибки атрибуции.'

В 70—80-е годы Росс был более всего известен своими исследованиями социального познания, которые выдвинули его в число лидеров свершившейся в это время когнитивной революции в социальной психологии. В 90-е годы еще одним предметом его научных интересов становится психология социальных конфликтов. Продолжая свои исследования психологических несовершенств человека, он обращается к сфере, где эти несовершенства выражены, пожалуй, особенно ярко и имеют наиболее пагубные последствия, — к социальным конфликтам. Психологические барьеры на пути разрешения подобных конфликтов и стратегии их преодоления — одна из приоритетных тем нынешних исследований Л.Росса.

 

10 Предисловие

Росс участвовал в организации переговоров по разрешению или смягчению наиболее острых противостояний в современном мире. Летом 1991 г. он был организатором встречи видных представителей Израиля и Фронта освобождения Палестины, на которой произошел важный прорыв в отношениях между этими двумя народами. Позже Л. Росс организовывал переговоры между участниками армяно-азербайджанского конфликта, а сейчас помогает религиозным деятелям противостоящих общин в Северной Ирландии наладить диалог между католиками и протестантами.

В 1981 г. Росс посетил Советский Союз и был первым (или одним из первых) американским ученым, прочитавшим курс лекций по социальной психологии.

Ричард Нисбетг профессор психологии Мичиганского университета (Энн Арбор, США). Он родился в 1941 г. в Эль Пасо, штат Техас. В 1962 г. окончил Тафтский университет, а затем поступил в аспирантуру Колумбийского университета, где его научным руководителем стал Стэнли Шех-тер. После окончания аспирантуры Нисбетт преподавал в Йельском университете, а с 1971 г. и по сей день работает в Мичиганском университете.

Р. Нисбетт принадлежит к числу самых известных современных социальных психологов. Он удостоен двух наиболее престижных профессиональных наград премии Американской психологической ассоциации за выдающийся вклад в науку (1991) и премии Общества экспериментальной социальной психологии выдающемуся ученому старшего поколения (1995). Нисбетт внес значительный вклад во многие области социальной психологии в изучение проблем избыточного веса и психологии питания, процессов причинной атрибуции (он вместе с Э. Джонсом открыл знаменитый феномен различий в атрибуциях деятеля и наблюдателя), обыденных статистических рассуждении, индуктивного мышления.

В 1980 г. вместе с Россом Нисбетт выпустил одну из лучших книг, ознаменовавших когнитивную революцию в социальной психологии — «Человеческое умозаключение: стратегии и недостатки социальных суждений» («Human inference: strategies and shortcomings of social judgment», 1980).

В 90-х годах Нисбетт также активно включается в изучение культурных факторов и их влияния на социально-психологические процессы. Частично эти его интересы отражены в книге «Культура чести: психология насилия на юге США» («Culture of honor: the psychology of violence in the south», 1996), написанной вместе с Д. Козном. Итак, «Человек и ситуация» результат плодотворного сотрудничества двух лидеров мировой социальной психологии, двух учеников Стэнли Шехтера (и последователей Курта Левина), двух активных участников когнитивной революции в социальной психологии, счастливому соавторству которых не мешает территориальная удаленность друг от друга (они живут в разных концах Соединенных Штатов Америки на расстоянии нескольких тысяч километров).

Книга « Человек и ситуация* посвящена ключевому для поведенческих наук вопросу о связности человеческого поведения, о наличии в нем закономерностей и о возможности на основе этих закономерностей пред-

 

Предисловие                        11

сказывать поведение. Основной пафос авторов заключается в демонстрации всей сложности этого вопроса и ошибочности распространенных ответов на него. Авторы убеждены, что трудно, а чаще всего невозможно, предсказать поведение человека в конкретной новой ситуации на основании наблюдений за его действиями в других ситуациях или на основании знаний о его чертах личности. И эта их позиция бросает вызов здравому смыслу, привычным убеждениям, присущим всем нам как интуитивным психологам. Таким образом, читателю сразу становится интересно, и авторам (и научным редакторам!) не нужно, как это часто приходится делать, оправдываться, объяснять, почему наука не сообщает нам о человеке ничего неожиданного. Социально-психологическое знание, как пишут авторы, для начала не столько помогает нам предсказывать поведение конкретных людей или групп, сколько лишает нас уверенности в принципиальной возможности делать такое предсказание на основе той информации, которую обычно используют для этих целей*.

Чтобы обосновать свою позицию и показать, на основе каких закономерностей и какой информации все же можно осуществлять успешные предсказания (или хотя бы объяснения) поведения, авторы проводят своеобразную инвентаризацию идейных, теоретических достижений социально-психологической науки. Они формулируют три основные идеи, на которых, по их мнению, покоится здание современной социальной психологии.

Первая идея это положение о сильном детерминирующем влиянии непосредственной социальной ситуации, в которой находится человек, причем влиянии, которое часто идет со стороны неочевидных или незначительных, на первый взгляд, особенностей ситуации (таких, например, как наличие в ней определенных «каналов», способствующих проявлению активности индивида).

Представляя эту идею, авторы воздают должное научному подвигу би-хевиористов, решившихся наложить условный запрет на апелляции к внутреннему миру человека и сосредоточивших внимание на «власти стимулов» в детерминации поведения. Однако отцом ситуационистского подхода в социальной психологии они считают, конечно, Курта Левина, чьи экспери-

' Памятуя о том, что перевод книги Росса и Нисбетта в России стал возможен благодаря поддержке Фонда Сороса, мы рады отметить одно в высшей степени примечательное совпадение во взглядах Дж. Сороса и авторов этой книги. Росс и Нисбетт, работая в рамках когнитивной социальной психологии, внесли важный вклад в открытие и систематизацию многих важных несовершенств человеческого познания, в том числе и тех, что связаны с предсказанием поведения. Не случайно одной из тем настоящей книги авторы считают наше «с трудом осознанное невежество». Но и для последних работ Дж. Сороса, посвященных открытому обществу, эта тема принципиально важна. Он полагает, что на смену «страстной вере в разум», характерной для идеологии Просвещения, должна прийти идея о том, что «у разума есть свои ограничения». Необходимо, по мнению Сороса, принять своеобразный обет погреишмости (Сорос Дж. Новый взгляд на открытое общество. М., 1997.С. 30).

 

12 Предисловие

ментальные работы ~ начиная со знаменитого эксперимента с демократическим и авторитарным групповым климатом неизменно привлекали внимание к могуществу влияния непосредственной социальной ситуации.

Вторая идея касается субъективной интерпретации (construct) и ее влияния на поведение человека. В этом пункте социально-психологический си-туационизм отличается от бихевиористского и даже противостоит ему. По мысли авторов, субъективная интерпретация не является ни зеркальным отражением внешней ситуации, ни продуктом абсолютно произвольного «конструирования реальности» познающим субъектом, а представляет собой результат именно взаимодействия между человеком и ситуацией.

И здесь снова речь идет не просто о том, что субъективное восприятие и понимание важны, а о том, что люди не осознают наличие этого влияния («наивный реализм»), недооценивают изменчивость и разнообразие субъективных интерпретаций одной и той же объективной ситуации и, когда объясняют чужое поведение, бывают не в состоянии сделать поправки на межиндивидуальные различия интерпретаций.

Третья идея касается конфигурации сил, которые действуют внутри психологических систем субъекта, а также в тех социальных системах, частью которых он является. Конкретно речь идет о том, что спокойствие этих систем лишь кажущееся. На самом деле эти системы являются внутренне напряженными и их стабильность поддерживается сложным балансом множества противоположно направленных сил, которые находятся в равновесии. Это равновесие достаточно устойчиво и может до поры до времени противостоять напору внешних воздействий. Но если все же его удается нарушить, то изменения приобретают лавинообразный характер, поскольку высвобождаются мощные силы, уже до этого существовавшие внутри системы. Для внешних наблюдателей эти изменения выглядят неожиданными, поскольку они часто не замечают динамического («квазистационарного») характера стабильности напряженных систем. Примечательно, что в качестве примеров такого впечатляющего изменения квазистационарной системы авторы рассматривают разрушения социалистических режимов в СССР и странах бывшего Восточного блока, последовавшие друг за другом как цепная реакция в конце 80-х начале 90-х годов.

Уже самого по себе описания этих «трех китов» социальной психологии хватило бы для новаторской и поучительной книги (и мы уверены, что многие преподаватели будут считать достаточным, если студенты или аспиранты ознакомятся с тремя первыми ее главами), но авторы пошли дальше и рассмотрели то, каким образом эти идейные достижения социальной психологии связаны с задачами предсказания (или, как минимум, объяснения) человеческого поведения.

Четвертая, пятая и шестая главы книги посвящены скрупулезному анализу того, что могут (и главное, чего не могут) дать для предсказания поведения опирающиеся на информацию только о свойствах личности подходы, которые принято называть диспозиционными. Вызывает восхищение та тщательность и глубина, с которой авторы пытаются докопать-

 

Предисловие                        13

ся до психологического смысла столь хорошо всем известных коэффициентов корреляции и других привычных статистических показателей (по этой причине, кстати, четвертая глава самая трудная, и ее при первом чтении книги можно пропустить).

Росс и Нисбетт убедительно показывают,, что, судя по корреляциям, полученным в строго контролируемых научных исследованиях, диспози-ционные, т.е. базирующиеся на свойствах человека, прогнозы поведения конкретного человека в конкретной новой ситуации малоэффективны. Данный вывод покушается не только на наши интуитивные убеждения, но и на огромное количество процедур и традиций, принятых в современном обществе. Речь идет о практике отбора и подбора людей на различные профессиональные позиции практике, которая существует как в обычных службах по подбору кадров, так и у специалистов по разработке утонченных программ отбора космонавтов, сотрудников спецслужб и т.п. Этот вывод покушается также на предвыборные программы, акцентирующие сложившиеся черты личности кандидата, на литературную и журналистскую традиции, задающие образ героя набором его устойчивых черт и «пожизненных» особенностей поведения, и, наконец, на наши собственные повседневные обсуждения друг друга и самих себя, сплошь построенные на объяснениях поведения на основе личностных особенностей. И вдруг оказывается, что все эти процедуры и традиции лишены смысла, поскольку, судя по результатам эмпирических исследований, согласованность поведения человека в разных ситуациях очень низка.

К счастью, дело обстоит не столь трагично, поскольку в повседневной жизни человек обычно действует в ограниченном круге повторяющихся ситуаций. И потому, наблюдая и прогнозируя его поведение, мы неявно исходим из того, что даже другая ситуация будет не так уж сильно отличаться от нынешней. Это обстоятельство помогает нам успешно прогнозировать поведение и эффективно взаимодействовать с людьми, иными словами, черты личности в определенном диапазоне «работают», поскольку на самом деле они, если так можно выразиться, являются «чертами личности-и-ситуаций» данного человека.

Чтобы пояснить этот сложный ход своих рассуждении, авторы прибегают к аналогии с физикой. Почти во всех физических взаимодействиях, с которыми нам приходится сталкиваться в повседневной жизни, мы вполне обходимся, ньютоновской и даже еще более некорректной аристотелевской физикой, и только в особых условиях (при скоростях, близких к скорости света) ученым приходится использовать более общую физическую теорию Эйнштейна. Точно так же дело обстоит и с человеческим поведением: обыденный диспозиционизм вполне срабатывает, пока не возникает некая нетипичная, нестандартная, «остра-ненная» ситуация, например, та, что смоделировал в своем знаменитом исследовании Стэнли Милгрэм. И в этих случаях часто пропадают индивидуальные различия, а большинство людей начинают действовать так, как диктуют внешние давления и ограничения и стоящие за ними люди-манипуляторы разного масштаба.

 

14 Предисловие

Для того чтобы представить действие иных «эйнштейновских»законов в социальной жизни, нам нет нужды воображать скорости, близкие к скорости света. Достаточно лишь вспомнить описанный А.И. Солженицыным и В.Т.Шаламовым архипелаг ГУЛАГ или упоминаемые авторами книги нравы фашистской Германии и трагедию Холокоста.

Седьмая глава книги посвящена тому, что может дать знание культуры, к которой принадлежит человек, и культурных различий для предсказания и понимания его поведения. Воздействие культуры авторы продолжают рассматривать сквозь тот же трехгранный «магический кристалл» социальной психологии. Они показывают, что разные культуры ставят человека в разные ситуации, помещают его в различные напряженные системы и вооружают его разными средствами субъективной интерпретации реальности. Что произвело на нас в этом разделе книги наиболее сильное впечатление, так это показ изменчивости культурно детерминированных характеристик людей.

В сегодняшних российских условиях культура является объяснительной палочкой-выручалочкой для всех наших неприятностей и трудностей. Например, именно культурной спецификой россиян, их «менталитетом» чаще всего объясняют трудности на пути либеральных реформ. И подобная специфика действительно существует, но нет ничего ошибочнее считать сложившуюся конфигурацию этих отличий вечной, раз навсегда данной. Росс и Нисбетт убедительно демонстрируют изменчивость культурно детерминированных психологических образований и поведенческих привычек. Достаточно упомянуть хотя бы колоритное описание ими того, как за несколько десятилетий XX века изменился «менталитет» ирландцев в США и отношение к ним окружающих. На наш взгляд, российский менталитет и российская культура тоже меняются буквально на наших глазах, но в общественном мнении это пока недостаточно осознано.

Читая интереснейшие страницы о межкультурных различиях поведения и психических процессов, мы испытывали громадное сожаление, что в книге отсутствует материал о России, о том самом нашем менталитете, который пока, к сожалению, мало включен в межкультурные сопоставления. Насколько более полезными были бы подобные исследования, нежели бесконечные рассуждения о нашей социально-психологической специфике, часто служащие лишь оправданием самоизоляции и игнорирования достижений мировой науки и культуры!

Восьмая, заключительная, глава посвящена практическим приложениям социально-психологического знания. Она принципиально важна для замысла книги, ведь если верно, что «нет ничего практичнее хорошей теории», то теоретическая триада ситуационизм, субъективизм, динамизм напряженных систем должна оказаться полезной для планирования практических приложений и их анализа.

И в этой главе читателя тоже ждет масса неожиданного и интересного. Прежде всего поражает обилие практических приложений. Авторы называют их социальными вмешательствами. И хотя мы заменили используемое в оригинале книги слово «intervention» более привычными нам его сино-

 

Предисловие                        15

нимами, однако ассоциирующийся со словом «интервенция» динамизм кажется нам весьма привлекательным и заслуживающим заимствования.

Проанализировав большое количество реализованных в США социальных программ и реформ, начиная с решения общенациональной задачи расовой десегрегации и заканчивая многочисленными локальными программами помощи трудным подросткам из малообеспеченных слоев населения, Росс и Нисбетт приходят к чрезвычайно важному для рядового налогоплательщика (а именно перед ним приходится отчитываться за те деньги, которые тратятся на шумные социальные программы и эксперименты) выводу. Оказывается, что часто наблюдается обратная зависимость между масштабом реализуемой программы и соответственно объемом вложенных в ее реализацию средств и ее практическими, особенно долгосрочными результатами. Чем более масштабным является социальное воздействие, тем труднее учесть в нем разнообразные варианты индивидуального реагирования человека на изменение ситуации. И наоборот, относительно незначительные по масштабам воздействия, при которых существует реальная возможность точнее учесть реакции людей на то, что Росс и Нисбетт называют «тонкими особенностями ситуации», часто приводят к более значительным результатам, превосходящим эффекты широкомасштабных программ.

Весьма поучителен в этом смысле критический социально-психологический анализ гигантских социальных программ (типа уничтожения трущоб), окончившихся неудачами. Но наибольший энтузиазм, конечно, вызывают примеры успешных социальных проектов, которых в книге тоже более чем достаточно.

Из этой главы .(как и из некоторых ей предшествующих) возникает нерекламный, неприглаженный образ американского общества, в котором существует много проблем: в организации производства, в межэтнических отношениях, в системах городского расселения, в образовании, здравоохранении и в других сферах. Но одновременно мы видим, как реагируют на эти проблемы ответственные и образованные граждане этой страны. Американские интеллигенты, замечательными представителями которых являются Ли Росс и Ричард Нисбетт, не только фиксируют и научно описывают проблемы (что тоже, конечно, немало), но и мобилизуют для их решения имеющиеся интеллектуальные, в том числе социально-психологические ресурсы.

Еще одно важное достоинство главы о практических приложениях состоит в том, что она избавляет российских ученых от необходимости самим придумывать доказательства высокого прикладного потенциала социально-психологического знания и аргументы в пользу того, что для добывания, хранения, передачи и использования этого знания необходимо создавать отсутствующие сегодня организационные и экономические условия.

Книга Росса и Нисбетта, кроме трех идейных уроков, о которых мы уже не раз говорили, содержит и четвертый более общий урок. Речь идет о роли науки в понимании сложнейших явлений внутреннего мира человека и его деятельности. Многие десятилетия развитию социальных

 

16

Предисловие

Посвящается Стэнли Шехтеру

наук в СССР препятствовали идеологические запреты, которые сегодня, к счастью, отменены жизнью. Но возникли новые, если можно так выразиться, методологические сопротивления на пути научного подхода к социальным и психологическим феноменам. Мы имеем в виду популярные сегодня рассуждения о неприменимости «позитивистских» подходов к изучению сложных феноменов человеческой деятельности, о различии между «объяснением» (применимым якобы лишь к объектам физического мира) и «пониманием» (претендующим на монополию в познании антропологических и социальных феноменов), о преимуществах «качественной» методологии в сравнении с «количественной» и т.д. Лучшим ответом на подобный методологический скепсис (а также на попытки заменить науку мистикой) служит описание Россом и Нисбеттом реальных идейных достижений научной социальной психологии, демонстрация их преимуществ перед житейскими стереотипами и их рабочего потенциала в решении теоретических и прикладных задач.

Из того, что мы, рассказали о книге, видно, что она полностью или отдельными своими главами послужит полезным учебным пособием для студентов и аспирантов разных специальностей психологов, социологов, политологов, экономистов, культурологов, менеджеров, социальных работников и др. Интересна будет она и соответствующим специалистам, причем как «теоретикам», так и «практикам». Вообще ее можно рассматривать как пособие для всех тех, кто хочет составить представление об основных теоретических идеях социальной психологии и их применимости в разных областях науки и жизни. Важным достоинством этой книги является то, что ее можно читать частями или даже отдельными главами. В то же время мы уверены, что для многих из тех, кто приступит к чтению, эта книга станет настольной. Издательство и научные редакторы будут весьма признательны читателям за критические замечания и пожелания, которые будут учтены в последующих изданиях.

Мы благодарны издательству «Аспект Пресс» за то, что несмотря на неблагоприятные изменения экономической ситуации в стране, оно не отказалось от издания этой книги и всячески содействовало ее подготовке к печати. Мы также хотели бы выразить глубокую благодарность Ирине Ивановне Жибровой за литературное редактирование книги и проявленные при этом высочайший профессионализм и готовность к диалогу.

Владимир Магун кандидат психологических наук заведующий сектором исследований личности Института социологии РАН

Евгений Емельянов кандидат психологических наук старший научный сотрудник

Института истории естествознания и техники РАН апрель 1999 г.

 

Предисловие авторов к

русскому изданию

Приступая к написанию этой книги, мы хотели донести до читателя все, что представлялось нам существенным и ценным из сделанного к настоящему времени американскими социальными психологами. Теперь, почти десятилетие спустя, обращаясь к российскому читателю, было бы нелишним сосредоточиться на некоторых отличительных особенностях и ограничениях очерченной нами перспективы. Пользуясь случаем, мы коротко остановимся на некоторых новейших разработках в области социальной психологии, а также на практических достижениях, благодаря которым наша книга могла бы быть в чем-то совершенно иной, возьмись мы за ее написание сегодня.

ОТЛИЧИТЕЛЬНЫЕ ЧЕРТЫ АМЕРИКАНСКОЙ ПСИХОЛОГИИ

Несмотря на наше сознательное стремление заострять внимание на идеях наиболее широкого и общего плана, мы подозреваем, что европейский и азиатский читатели будут удивлены узостью рамок нашего рассмотрения. Один из аспектов подобного ограничения осознавался нами еще в период написания книги. Мы намеренно решили сделать акцент на специфически американской экспериментальной традиции, получившей развитие в США в течение трех послевоенных десятилетий. Ее особенностью является использование «демонстрационных экспериментов», проводимых как в лабораторных, так и в «полевых» условиях. Наиболее известные из них, включая эксперименты Соломона Эша, Музафера Шерифа, Стэнли Милгрэма, Леона Фестингера, Стэнли Шехтера и Эллиота Аронсона, явились важнейшим вкладом в преподавание и экспликацию социально-психологических знаний. Результаты этих экспериментов не столько смогли подтвердить достоверность тех или иных теоретических гипотез, сколько выявить наличие феноменов реальной жизни. Причем делалось это так, что действие отдельных психических процессов или источников социального влияния проявлялось со всей ясностью и драматизмом.

2"

 

20 Предисловие

Уделяя столь большое внимание именно этой экспериментальной традиции, мы сознавали, что обходим молчанием важнейшие теоретические идеи, в те времена имевшие хождение в Восточной и Западной Европе. Мы также понимали, что этой традиции свойственно пренебрегать коллективными психическими процессами в пользу процессов индивидуальной психики. Поэтому ее представители сосредоточивались на исследовании реакций одиночных испытуемых либо групп, составленных из незнакомых ранее людей, действующих вне социального контекста семьи, работы или какого-либо иного окружения.

В период написания книги мы действительно не могли в полном объеме оценить, до какой степени созданная нами картина личности, ситуации и их взаимодействия является отражением не только работы ограниченного круга психологов, но и психологии ограниченного круга людей. Исследования, осуществленные в течение последнего десятилетия Гарри Трайэндисом, Хэйзел Маркус, Синобу Китиямой, Тосё Яма-гиси и другими специалистами в области психологии культуры, со всей ясностью продемонстрировали, что люди, которых мы исследуем в Америке (а до некоторой степени и в Западной Европе), рассматривают происходящее сквозь призму своей собственной, крайне индивидуализированной культуры.

В главе 7 мы отчасти обсудили роль культуры, однако если бы мы писали эту главу сегодня, то мы смогли бы сообщить гораздо больше о социальном мире с точки зрения менее индивидуализированных культур. Мы сделали бы гораздо больший акцент на детерминантах социального восприятия и поведения, коренящихся не в индивидуальном сознании и не в давлении и ограничивающем влиянии непосредственной ситуации, а в самой ткани культуры, к которой принадлежит интересующий нас индивид. Кроме того, мы уделили бы больше внимания работам современных европейских теоретиков таких, как Московичи и Тэджфел, а также достижениям российских ученых-психологов более старшего поколения таких, как Выготский'и Лурия, подчеркивавших социокультур-ную природу многих наиболее мощных детерминант социального понимания и социального действия. Более подробно мы проанализировали бы влияние образовательной и политической систем, организационной структуры бизнеса, образов личностей и социальных групп, создаваемых средствами массовой коммуникации, равно как и иными источниками тех социальных представлений, которые руководят нашим поведением и задают направление интерпретации нами чужого поведения.

Cf/>wkmiiSti3/i и «наитш реализуя»

Главнейшей темой нашей книги является та роль, которую играет субъективная интерпретация (construal) как фактор, определяющий социальное поведение. Для того чтобы понимать, предсказывать и управлять социальным поведением, необходимо уметь понимать, предсказывать и управлять процессами, посредством которых индивид наделяет значени-

 

Предисловие                       21

ем стимулы окружающей среды и свой собственный опыт. В книге мы рассматриваем следствия этого положения для исследования межличностных различий. Предметом нашего рассмотрения стала также проблема ошибочной интерпретации и ошибочной атрибуции, возникающая из-за различий в объяснениях, которые дают разные люди происходящим событиям, а также по причине неполного осознания самими людьми того, до какой степени их собственные интерпретации представляют собой результат активного и неизбежно тенденциозного психического процесса.

Если бы мы писали эту книгу сегодня, мы гораздо подробнее остановились бы на том, каким образом подобный «наивный реализм», т.е. допущение о простом, неопосредованном отношении между внешней реальностью и ее субъективным видением, способствует разжиганию межгрупповых конфликтов. События на Ближнем Востоке, в Боснии, на Кавказе и в Руанде со всей непреклонностью свидетельствуют о том, что каждая из сторон, вовлеченных в международные или межэтнические столкновения, пребывает в уверенности, что только она обладает «объективным», т.е. соответствующим реальности, видением проблемы. Претензии, действия и их оправдания, приводимые противоположной стороной, объясняются корыстными намерениями или предвзятостью подхода и даже расцениваются как свидетельство присущей противнику непорядочности и бесчеловечности. Более того, протесты и попытки вмешательства со стороны третьих лиц отметаются из-за того, что они якобы основаны на ложных посылках, что служит дополнительным подтверждением того, что лишь «наша» сторона видит истину и вполне понимает создавшееся положение, что лишь «мы» одни в состоянии оценить неразумность и вероломство противоположной стороны.

Если бы мы писали эту книгу сегодня, мы, конечно же, в главе, посвященной практическому применению методов социальной психологии, отвели бы достойное место рассмотрению стратегий, позволяющих преодолевать подобные психические барьеры на пути успешного достижения договоренностей и разрешения конфликтов.

П0стсотЛийлир

За десятилетие, прошедшее с момента публикации нашей книги, мы стали свидетелями поистине исторических изменений во всем мире и особенно в бывшем Советском Союзе. В 70-е и 80-е годы мы оба посещали Москву и Ленинград. Увиденное оказало глубокое воздействие на наши бесконечные дискуссии о коммунизме и капитализме, либерализме и консерватизме, о проблеме создания социальных, политических и экономических институтов, которые способствовали бы личному и коллективному благополучию. Изменения в политической жизни Америки, будучи менее значительными, породили тем не менее аналогичные дискуссии, поскольку в настоящее время наше общество вынуждено бороться с проблемами расизма и растущего социального неравенства в постиндустриальном обществе.

 

22 Предисловие

В центре всех этих дискуссий вырисовываются две взаимосвязанные задачи. Одна из них состоит в том, чтобы изыскать пути оказания помощи нуждающимся или ущербным членам общества, избежав при этом нежелательных последствий в виде зависимости, стигматизации и разрушения социальных процессов и институтов, которые могли бы оказывать подобную помощь (либо помогать нуждающимся оказывать помощь самим себе) при отсутствии какого-либо вмешательства со стороны государства. Другая задача связана с поиском политических методов, которые позволили бы экономике и обществу в целом соответствовать требованиям мирового хозяйства, не усугубляя при этом неравенства между «победителями» и «неудачниками» в рамках этого общества.

В главе 8 мы касаемся некоторых из вышеупомянутых проблем в ходе обсуждения социальных программ и динамики напряженных систем, столь часто служащих причиной непреднамеренных и неожиданных последствий. Если бы мы писали эту книгу сегодня, мы обсудили бы эти вопросы более подробно и тщательно. В частности, мы уделили бы больше внимания драматическим событиям в бывшем Советском Союзе, которые в момент ее публикации только начинали разворачиваться. Происходящие там перемены в социальном контексте повседневной жизни людей и их влияние на личность или «характер» человека невероятно глубоки. При этом нам никогда еще не доводилось быть свидетелями таких быстрых социальных изменений, происходящих в «напряженных системах», причиной которых послужило столь незначительная, на первый взгляд, пертурбация, происшедшая в расстановке противоборствующих сил, которые поддерживали до этого систему в относительно стабильном состоянии.

И в самом деле, еще не успели высохнуть чернила на английском издании нашей книги, как мы уже успели пожалеть о том, что не можем включить в нее анализ этих масштабных событий, произведенный с точки зрения динамики напряженных систем. Предлагая книгу «Человек и ситуация» широкому кругу российских читателей, мы испытываем особое удовлетворение от того, что она может внести свой вклад в осознание непреходящего значения основных положений социальной психологии для анализа наиболее сложных социальных феноменов, включая те, которые имеют особую актуальность для понимания современной ситуации в России.

БЛАГОДАРНОСТИ

Мы завершаем эти вводные заметки выражением нашей признательности людям, которые сделали все возможное для подготовки перевода нашей книги. В первую очередь мы благодарим нашего дорогого друга и коллегу Владимира Магуна. Его воодушевление, терпение, усилия и способность к сотрудничеству помогли преодолеть многие, кажущиеся непреодолимыми препятствия на пути «Человека и ситуации» к российскому читателю.

 

Предисловие                       23

Мы также очень признательны Марии Осориной, Александру Эткин-ду и Владимиру Трусову, общение с которыми сделало пребывание Ли Росса в Ленинграде в 1981 г. поистине незабываемым событием.

Мы глубоко благодарны нашему коллеге Евгению Емельянову. Имея большой исследовательский опыт, в последние годы он активно занимается прикладными исследованиями и консультированием. Его согласие принять участие в научном редактировании перевода нашей, по преимуществу теоретической книги дает нам основание надеяться, что она будет интересна и тем российским читателям, которые хотят применять социально-психологические знания для решения практических задач в разных сферах социальной жизни.

Мы приносим искреннюю благодарность Фонду Сороса и издательству «Аспект Пресс», оказавших решающее содействие в публикации нашей книги в России.

И наконец, мы посвящаем русское издание книги «Человек и ситуация» Льву Веккеру человеку, олицетворяющему все лучшее, что характерно для российской психологической традиции, ярко продемонстрировавшему способность мудрого и достойного человека преодолевать вызовы, идущие со стороны самых неблагоприятных ситуаций.

Ли Росс

Ричард Нисбетт Июль, 1998

 

Вступительная статья

На протяжении многих десятилетий, в течение которых американская психология находилась в плену ограниченной доктрины бихевиоризма, социальные психологи оставались в основном единственными первопроходцами, рисковавшими выходить за пределы интеллектуально очерченных границ, открывая новые горизонты. Они продолжали уделять внимание личностному видению человека как актера жизненных драм, альтернативным интерпретациям реальности, присущим отдельным наблюдателям, отстаивая представления о тончайшем взаимодействии динамических сил как внутри культур, социальных ситуаций и индивидуальных психик, так и между ними.

Благодаря этой позиции социальная психология долгие годы занимала подчиненное положение в иерархии психологических дисциплин. Однако в последнее время она прочно заняла центральное место в современной психологии. Произошло это с утверждением в психологии когни-тивистского подхода, ставшего в последние годы знаменем ее основного направления. Социальная психология всегда была приютом для тех, кого волновали наиболее общие проблемы, раем для исследователей, стремившихся к пониманию человеческой природы во всей ее глубине и широте. Она не была ни слишком скромна, чтобы не задаваться глобальными вопросами, занимавшими социальных мыслителей на протяжении столетий, ни слишком ортодоксальна, чтобы не вторгаться в чуждые ей сферы, вооружившись новейшими методологиями, дававшими эмпирически обоснованные ответы на наиболее животрепещущие вопросы нашего времени. Наконец, социальная психология стала в авангарде движения, стремящегося к расширению границ традиционной психологии, с тем чтобы она могла охватывать собою сферы, имеющие жизненно важное значение для решения реально стоящих перед нами проблем, здравоохранение, экологию, образование, право, борьбу за мир и предотвращение конфликтов, равно как многие другие. Поистине, не было бы преувеличением сказать,

 

Вступительная статья                25

что в человеческой природе нет ничего, что было бы совсем уж чуждо интересу и вниманию со стороны социальной психологии.

От имени редакции серии «Социальная психология» издательства Мак-Гроу-Хилл я с удовольствием отмечаю фундаментальный вклад, сделанный исследователями, теоретиками и практиками в области социальной психологии в достижение более глубокого понимания условий человеческого существования. Авторами каждой из книг серии являются выдающиеся психологи и преданные своему делу преподаватели, считающие своим долгом поделиться с коллегами, аспирантами и всерьез заинтересованными студентами тем восхищением, с которым связана для них область их исследований. Серия будет охватывать широкий спектр тем, представляющих интерес для социальных психологов, позволяя преподавателям использовать любую из вышедших в рамках серии книг в качестве дополнения к основной учебной литературе или предоставляя им возможность (при наличии большего энтузиазма) составлять отдельные творческие курсы на базе целого ряда публикаций.

Флагманом этой серии книг, или первой ласточкой, является предлагаемая вашему вниманию подлинная драгоценность от Ли Росса и Ричарда Нисбетта. Книга «Человек и ситуация» содержит широкий обзор социально-психологической проблематики необходимое чтение для тех, кто заявляет о своем интересе к социальному аспекту психологии. Значение данной работы выходит за пределы даже очень широко очерченной области социальной психологии. Ее цель состоит в пробуждении воображения всех, кому не чужда одна из основных человеческих забот: как с максимальной точностью предсказать человеческое поведение наше собственное и тех людей, которые нас окружают? Этот блестящий и глубокий анализ путей, ведущих к лучшему пониманию взаимодействия между людьми и жизненными ситуациями, обещает новые прорывы в планировании эффективных социальных воздействий, способных расширить возможности человека и социума. Мне радостно при мысли, что и вы, читая эту книгу, сможете вскоре разделить это интеллектуальное удовольствие.

Филип Дэк. Зимбардо редактор серии

 

Предисловие

Несколько лет назад, когда нам обоим казалось, что мы проводим неимоверно много времени в попытках обосновать необходимость правительственной поддержки социальной психологии, нам пришла в голову мысль о том, чтобы создать учебник, основанный на наших представлениях о предмете собственных исследований, а также о важнейших интеллектуальных достижениях в нашей области знания. В сущности, речь как раз и шла о возможности построить наш текст таким образом, чтобы он по преимуществу охватывал эти достижения, а не содержательные области такие, как агрессия, симпатия, предрассудки или такие традиционные тематические разделы, как социальное восприятие, социальное влияние или межгрупповые отношения. Очень скоро мы поняли, с чем связались, и приуныли, когда нам удалось переговорить с некоторыми преуспевающими издателями и авторами, проникнувшись их благоприобретенной мудростью относительно требований рынка к структуре текста, широте охвата и уровню преподнесения материала.

Несмотря на это, мы продолжали размышлять над созданием совершенно особой книги по социальной психологии, образцом для которой, возможно, могла бы послужить классическая работа Соломона Эша (Solomon Asch, 952), иными словами, это должна была быть книга, предназначенная в равной степени и нашим коллегам, и нашим студентам, которая пришлась бы при этом по вкусу и широкому кругу читателей, желающих знать не только о том, что представляет собой социальная психология, но и о том, почему эта наука столь важна для решения социальных, политических и интеллектуальных проблем современности. Нашему воображению рисовалась тоненькая книжка, имеющая крайне избирательную подборку тем, в которой, однако, концентрировалось бы внимание читателей на том, что имело, на наш взгляд, наиболее общее, определяющее и важное значение. Даже если бы для этого нам потребовалось обойти молчанием некоторые проблемы, традиционно включаемые

 

Предисловие                       27

в книги по социальной психологии, добавив вместо них некоторые другие, кажущиеся нам критически важными и центральными, но отдаваемые обычно на откуп теоретикам личности, социальным антропологам и социологам.

Примерно в это же время мы обдумывали два других, менее грандиозных творческих проекта. В одной из задуманных работ мы должны были объяснить, какое отношение имеет наша дисциплина (а именно когнитивная социальная психология, продолжающая традицию Курта Левина) к психологии личности, а также к проблеме согласованности и предсказуемости поведения. Нас чрезвычайно занимало расхождение между обыденными представлениями о прогностическом потенциале широко очерченных и устойчивых личностных черт (представлений, подтверждение которым каждый из нас, казалось бы, находит в своем повседневном опыте) и холодными, бесстрастными статистическими результатами, получаемыми в ходе контролируемых эмпирических исследований, из которых следует, что кросс-ситуативная согласованность поведения является во многом иллюзией. Второй из задуманных нами проектов представлял собой попытку установить связь между лабораторной и прикладной традициями в социальной психологии с целью дать объяснение факту их согласованности и преемственности, наличие которого мы усматривали уже в то время. Мы намеревались также обсудить лучшие, по нашему мнению, практические уроки, которые социальная психология могла бы преподать тем, кто, выражаясь языком Дональда Кэмпбелла (Donald Campbell, 1969), осуществляет «реформы в порядке эксперимента*. Мы хотели написать не только о впечатляющих и значительных прикладных достижениях, но и о некоторых знаменитых «провалах», т.е. о задуманных с самыми лучшими намерениями социальных программах, которые не возымели действия либо принесли результаты, гораздо менее впечатляющие, чем ожидалось или было обещано их поборниками. Мы надеялись продемонстрировать, что успехи и неудачи применения социальной психологии на практике в равной степени вносят свой вклад и, в сущности, помогают осознать некоторые важнейшие уроки магистрального направления теоретической и экспериментальной социальной психологии.

После нескольких лет непрекращающихся дискуссий нам стало ясно, что все обсуждаемые нами проекты тесно взаимосвязаны и могут быть объединены в рамках одной книги, адресованной всем серьезно изучающим социальную психологию. Эта взаимосвязь становилась все яснее по мере того, как росла наша убежденность в том, что три стратегические идеи социальной психологии являются наиболее важными. Первая и наиболее основополагающая идея касается силы и не всегда очевидного характера влияния ситуации на поведение. В частности, то, что изменение параметров непосредственной социальной ситуации может оказываться важнее индивидуальных различий в личностных чертах и диспозициях, о которых большинство людей думает как о детерминантах социального поведения, было неоднократно продемонстрировано в ходе множества лабораторных и прикладных исследований.

 

28 Предисловие

Вторая идея служит уточнением и в определенном смысле ограничением первой. Ее суть сводится к необходимости принятия во внимание субъективной природы ситуационного влияния, т.е. выяснения того, до какой степени люди реагируют на свои собственные «определения» и «интерпретации» ситуаций, стимулирующих их поведение и создающих контекст.

Третья идея связана с понятиями «напряженные системы» и «квазистационарное равновесие» «теории поля» К. Левина. Эти представления акцентируют внимание как на динамических процессах, сдерживающих изменения, так и на динамических последствиях самих изменений, которые могут происходить как в рамках социальных систем, так и внутри когнитивной системы отдельного индивида. Давление в направлении изменения какого-либо элемента или связи в системе наталкивается зачастую на противодействие со стороны гомеостатических процессов, протекающих внутри этой системы. Когда же изменение все-таки происходит, его результаты часто широко распространяются на всю систему в целом и, будучи «неочевидными» по характеру, продолжают сказываться до тех пор, пока вся система вновь не придет в равновесие.

Каждая из вышеупомянутых идей социальной психологии помогает нам понять, каким образом обыденные интуитивные представления о поведении могут приводить к заблуждениям, чреватым иногда серьезными личностными и социальными издержками. Каждый из этих концептуальных вкладов выделяет ряд детерминант социального поведения, которые либо характерным образом недооцениваются, либо не берутся во внимание при интерпретации социальных ситуаций как участниками, так и наблюдателями последних. В соответствии с этим понимание трех упомянутых стратегических идей приобретает критическую важность при обращении к двум упоминавшимся ранее, более узким проектам, которые мы изначально намеревались реализовать. Используя эти идеи, мы вырабатываем новое, более тонкое понимание истоков реальной и иллюзорной согласованности социального поведения. Сквозь их призму мы можем взглянуть на взаимосвязь между громкими триумфами «ситуациони-стских» лабораторных исследований и историей крупномасштабных программ социальных воздействий, приносивших зачастую разочаровывающие результаты.

Осознав, насколько все три долго вынашиваемых нами проекта взаимосвязаны, мы не могли более противиться искушению приступить к написанию книги. Работая над ней, мы были неожиданно вознаграждены, заново ощутив гордость за нашу науку. Мы ощущали все возраставшее уважение к Левину, Эшу и другим великим социальным психологам, принадлежавшим к традициям ситуационизма, субъективизма и «теории поля». Мы также почувствовали себя более уверенно и в значительной мере утратили желание оправдываться за состояние нашей научной дисциплины.

Обозревая солидный том, появившийся в результате наших усилий, мы не можем не поведать читателю о некотором сожалении и даже об известном беспокойстве, возникающем у нас при этом. Построив пове-

 

Предисловие                       29

ствование в значительной мере вокруг таких тем, как ситуационизм, субъективизм и динамика напряженных систем, мы были просто вынуждены оставить за его рамками либо осветить лишь обзорно огромное количество достойных положительной оценки исследований. В частности, мы имеем в виду ряд вписавших много важных страниц в историю нашей науки классических исследований, посвященных таким темам, как атти-тюды и социальные отношения, а также несколько серий современных исследований по судебной психологии, психологии здоровья и бизнеса, демонстрирующих, что наша отрасль знания сохранила способность вносить ценный практический вклад в различные сферы человеческой деятельности. Мы также предполагали, что наши потенциальные читатели серьезно относятся к интеллектуальным проблемам и, в частности, они готовы исследовать сложные представления о соотношении личностных и ситуационных детерминант поведения, а также заинтересованы в увязывании уроков, преподносимых нашей дисциплиной, с важнейшими политическими, социальными и даже философскими вопросами. Но все-таки в настоящий момент преобладающим в нас чувством является удовлетворение оттого, что мы написали книгу, которую давно хотели иметь в своем распоряжении, чтобы рекомендовать ее серьезным и критичным студентам, обращающимся к нам с вопросом: «Так что же на самом деле мы должны были почерпнуть из курса социальной психологии?»

Итак, мы предлагаем вашему вниманию эту книгу как возможность ненадолго вернуться в «золотой век» нашей науки и одновременно как дань уважения нашим интеллектуальным предшественникам. Мы предлагаем ее вниманию наших коллег (в особенности молодых) в качестве ободряющего примера, который помог бы им «расправить плечи и ощутить законную гордость за дело, которым они занимаются». Мы предлагаем ее вниманию наших коллег, занятых исследованиями в рамках психологии личности (а также наших коллег антропологов и социологов, постоянно твердящих (иногда обоснованно) об ограниченности нашего подхода) в качестве оливковой ветви мира и приглашения к более плодотворному интеллектуальному диалогу. Мы предлагаем ее также непсихологам в качестве краткого руководства к «двигателям и механизмам» нашего социально-психологического цеха. И наконец, что не менее важно, мы предлагаем эту книгу всем вам как приглашение воздать должное великой традиции, восходящей к Курту Левину и видящей задачу фундаментальной теории в первую очередь в анализе социально значимых феноменов реального мира, а в конечном счете в осуществлении эффективных социальных преобразований.

ЪААГОДАРПОСТи

Эта книга посвящается нашему учителю Стэнли Шехтеру. Именно работая у него ассистентами, мы начали усваивать уроки, на которых хотим заострить внимание в этой книге уроки о силе и скрытом харак-

 

30 Предисловие

тере ситуативных влияний, о критически важной роли субъективной интерпретации и о динамике напряженных систем, существующих в сознании людей, равно как и внутри социальных групп и организаций.

В свою очередь Шехтер опирался на творчески переработанные и развитые им идеи, воспринятые от Курта Левина, Леона Фестингера, а также от других великих исследователей, которым мы и наша область знания обязаны столь многим. Форма, в которой мы теперь преподносим эти идеи, равно как л узловые моменты нашего повествования, значительно обогатились в процессе общения с нашими уважаемыми коллегами и студентами в Стэнфорде и Мичигане на протяжении 20 лет.

Отдельной благодарности заслуживают несколько человек, внесших свой вклад в планирование, написание и редактирование этой рукописи:

Пол Б. Андриссен, Дэрил Бем, Лайза Браун, Джудит Харакиевич, Марк Липпер, Уолтер Мишел, Майкл Моррис, Дэвид Дж. Майерс, Клод Стил и Тимоти Уилсон. Мы должны также отдать долг признательности нашим секретарям Фионе Андерсон и Дороти Уокер не только за их упорный труд, но еще и за терпение и умение сохранять хорошее настроение. Особую благодарность мы приносим Андреа Лоренс, усовершенствовавшей эту рукопись в бессчетном количестве отношений. Кристофер Роджерс и Курт Беркович из издательства Мак-Гроу-Хилл, курировавшие издание книги, делали это также с большим умением и проницательностью.

Более ранние версии рукописи, составленной для издательства Мак-Гроу-Хилл, были предложены для рецензирования следующим нашим коллегам, оказавшим нам неоценимую помощь своими замечаниями и предложениями: Джону Довидио, Колгэйтский университет; Мелвину Марку, Университет штата Пенсильвания и Вайде Томпсон, Университет Северной Каролины.

Наконец, мы с любовью и признательностью выражаем благодарность самым важным нашим соратникам, но не в работе, а в жизни,людям, сделавшим жизненные ситуации каждого из нас столь богатыми и приносящими удовлетворение: Джуди, Джошуа, Тиму, Ребекке и Кэти Росс, а также Сьюзан, Мэттыо и Саре Нисбетт.

Ли Росс Ричард Э. Нисбетт

 

Уроки и вызовы социальной психологии * Три кита социальной психологии Предсказуемость и недетерминированность  Проблема масштабности эффекта Обзор и общий план книги

Студенты младших курсов, приступая к изучению социальной психологии, обычно пытаются найти в ней нечто интересное и занимательное и редко бывают разочарованы. Они узнают массу увлекательных вещей о человеческом поведении, причем что-то находится в согласии со здравым смыслом, а что-то противоречит ему. Этот материал по сути своей чрезвычайно интересен, насыщен заумной болтовней о человеческой природе и обществе и удовлетворяет любые запросы студентов. Опыт же серьезных старшекурсников, которые на протяжении четырех-пяти лет вовлечены в проблематику данной науки, говорит совсем о другом. Он переворачивает все их интеллектуальные познания, поскольку заставляет усомниться в наиболее основополагающих представлениях о природе и причинах человеческого поведения, а заодно и в самой предсказуемости социального мира. В результате этого познавательного процесса воззрения молодых ученых относительно природы человеческого поведения и общества начинают значительно отличаться от воззрений большинства представителей одной с ними культуры. Некоторая часть их новых убеждений принимается на уровне гипотез и применяется от случая к случаю,

* В настоящем издании подстрочно приводятся примечания переводчика и научных редакторов, имеющие специальные пометки «Примеч. пер.» и «Примеч. науч. ред.*. Сноска на них дается звездочкой.

 

32

Глава 1

другая часть принимается безоговорочно и применяется с уверенностью. Но по иронии судьбы, даже те из новых представлений, в которых они наиболее уверены, лишают студентов присущей их сверстникам убежденности, когда дело касается предсказания человеческого поведения и формирования суждений об отдельных индивидах и группах.

Социальная психология оспаривает у философии право учить людей, что они, на самом деле, не понимают, как устроен мир, в котором они живут. Данная книга посвящена этому с трудом осознанному невежеству и тому, что оно говорит нам об условиях человеческого существования.

РОКИ V ВЫЗОВЫ СОЦИАЛЬНОЙ J1CUXOAOTUU

В 60-е годы, будучи аспирантами Колумбийского университета и работая в основном под руководством Стэнли Шехтера (S. Schachter), мы столкнулись с испытаниями, типичными для студентов, посвятивших себя традиции экспериментального исследования в социальной психологии. Иными словами, многим из наших основополагающих представлений о человеческом поведении, которые присущи большинству представителей нашей культуры и которые не только не претерпели изменения, но даже упрочились в ходе изучения гуманитарных предметов в первые годы обучения, был брошен дерзкий вызов, во многом определивший очертания всей нашей дальнейшей деятельности. Ниже мы познакомим вас с тем, что представлял собой этот вызов. Это послужит отправной точкой для обсуждения достижений нашей научной дисциплины. Действительно, вся эта книга является ничем иным, как попыткой примирить здравый смысл и обыденный опыт с эмпирическими уроками и открытиями, составляющими ядро социальной психологии. Таким образом, мы постараемся дать обзор важнейших составляющих вклада социальной психологии в научное знание и интеллектуальную культуру, вклада, бросающего вызов обыденным представлениям и служащего их изменению и расширению.

Слабость индивидуальных различий

Рассмотрим следующую сценку: дело происходит на территории студенческого городка; спешащий на свидание Джон видит

 

Введение

33

в дверях упавшего и просящего о помощи человека. Откликнется ли Джон на его просьбу или пойдет дальше?

Прежде чем ответить на этот вопрос, большинство людей захотели бы побольше узнать о Джоне. Известен ли он своей черствостью и бесчувственностью или, наоборот, добротой и участливостью? Является ли он активным членом местной благотворительной организации или одним из столпов консервативного объединения против посягательств на частную собственность? Короче говоря, они хотели бы узнать, что за человек Джон и как он вел себя в тех случаях, когда его альтруизм подвергался испытанию? Большинство людей согласились бы с тем, что, только обладая подобной информацией, можно с уверенностью прогнозировать что-либо определенное.

Однако ничего из того, что можно было бы узнать о Джоне, не пригодилось бы, вздумай мы предсказать его дальнейшее поведение в только что описанной ситуации, а та информация, которую большинство обычных людей захотели бы предварительно получить о нем как о личности, представляла бы относительно небольшую ценность. Опыт полувекового развития научных исследований научил нас, что ни в данной, ни в какой-либо другой нестандартной ситуации реакцию конкретных людей нельзя предсказать с какой бы то ни было точностью. По крайней мере этого нельзя сделать, пользуясь информацией о личностных диспозициях этих людей или даже об их поведении в прошлом.

Даже те исследователи, которые более всего заняты оценкой индивидуальных различий между людьми, должны признать крайнюю ограниченность нашей способности предсказывать реакцию конкретных людей в конкретных ситуациях. Максимальная статистическая корреляция, составляющая 0,30, между показателями, характеризующими выраженность тех или иных индивидуальных различий, с одной стороны, и поведением в новой ситуации, подтверждающим либо опровергающим эти показатели,с другой, лучше всего отражает существование этого «потолка предсказуемости». С такой вероятностью мы можем, например, на основании данных теста на честность судить о том, будут ли те или иные люди жульничать в игре или на экзамене, а на основании тестов на дружелюбие или экстраверсию строить предположение о том, насколько общительными окажутся те же люди в том или ином обществе.

В настоящее время, и об этом мы еще будем говорить, корреляция, равная 0,30, никоим образом не является бессмысленной.

 

34

Глава 1

Подобный уровень корреляции может быть весьма важен для многих прогностических целей. Однако значение корреляции, равное 0,30, оставляет неучтенным огромное число вариантов человеческого поведения. Более того, такая корреляция все еще значительно ниже уровня предсказуемости, на который рассчитывают большинство обычных людей, предсказывающих поведение или судящих о личностных качествах окружающих. В довершение всего, значение 0,30 является максимально достижимым пределом подобной корреляции. Для большинства же форм поведения в различных сферах жизни психологи не могут получить даже близкую к этой цифре корреляцию. И конечно же, как мы увидим в дальнейшем, ни профессионалы, ни обычные люди, сталкиваясь с необходимостью прогнозировать поведение людей в новой ситуации на основании действий, имевших место в какой-либо ситуации в прошлом, не могут сделать это удовлетворительным образом.

Однако несмотря на подобные свидетельства, большинство людей упорно полагают, что знание о личностных чертах и индивидуальных различиях может быть использовано для предсказания поведения людей в новых для них ситуациях. Подобный «дис-позиционизм» имеет широкое распространение в нашей культуре. Более того, большинство из нас (будь то ученые или обычные люди), по всей видимости, находят подтверждение этому диспо-зиционизму в своем каждодневном опыте. Одним из наиболее важных вызовов, на которые приходится отвечать психологам, является необходимость учета этого противоречия между представлениями о фактах повседневного опыта, с одной стороны, и данными эмпирических исследований с другой. К этому противоречию мы еще не раз будем возвращаться на протяжении данной книги.

Ъдасть ситуаций

Если для ответа на вопрос о том, поможет ли Джон упавшему в дверях человеку, ценность наших знаний о Джоне на удивление невелика, то подробности, характеризующие специфичность данной ситуации, могут иметь неоценимое значение. Например, как выглядел тот человек? Производил ли он впечатление больного или пьяницы, или хуже того трясущегося наркомана? Был ли он одет как типичный респектабельный представитель среднего класса или как благопристойный рабочий, или походил с виду на бездомного бродягу?

 

Введение

35

Подобные соображения представляются очевидными при первом же упоминании о них, и любой из нас по зрелому размышлению признает их неоспоримую важность. Однако далеко не всякий человек будет принимать в расчет (а еще реже сможет предвидеть) некоторые другие, более тонкие детали ситуации, которые в соответствии с результатами экспериментальных исследований являются важными факторами, влияющими на поведение свидетеля, решающего вмешаться ему в происходящее или не стоит. Дарли и Бэтсон (Darley & Batson, 1973), ставя людей в ситуацию, подобную описанной нами, выявили некоторые их этих факторов. Они обследовали группу студентов духовной семинарии, готовившихся к произнесению своей первой проповеди. Если испытуемые, боясь опоздать на проповедь, спешили, то помощь оказывали около 10% из них. Напротив, если они не спешили, имея достаточно времени до ее начала, то число приходивших на помощь студентов увеличивалось до 63%!

Социальная психология накопила к настоящему времени обширный запас подобных поучительных историй. Традиционный метод прост. Вы выбираете типичную ситуацию, определяете ситуационную или контекстную переменную, которая (как вы интуитивно или на основании предшествующих исследований можете полагать) в состоянии породить различия в результатах, и начинаете изменять ее параметры. Идеальной будет скорее всего переменная, влияние которой, по вашему мнению, большинство обычных людей и даже ваших коллег не смогут учесть. Разумеется, иногда вы можете допустить ошибку при выборе переменной, и тогда ваши манипуляции не сработают. Но очень часто ситуационная переменная порождает очень значительные различия. Иногда она даже обусловливает почти всю разницу в результатах, а данные о личностных характеристиках и индивидуальных различиях, которые, как считали другие, только и имеют значение, оказываются совершенно бесполезными. Если все это так, то поздравляем вас: вы внесли свой вклад в классику ситуациониз-ма вклад, призванный стать частью интеллектуального наследия нашей науки. Подобные эмпирические притчи весьма важны, поскольку демонстрируют нам, до какой степени обычные мужчины и женщины склонны заблуждаться насчет оценки того влияния, которое оказывают на них ситуации, равно как и отдельные их аспекты.

Непомерно раздутое представление людей о значимости личностных черт и диспозиций при одновременной неспособности

з*

 

36 Глава 1

признать важность ситуационных факторов при их воздействии на поведение получило название «фундаментальной ошибки атрибуции» (Ross, 1977; Nisbett & Ross, 1980; см. также Jones, 1979;

Gilbert & Jones, 1986). Вместе со многими другими социальными психологами мы сосредоточили внимание на сборе данных об этом всеобщем заблуждении, пытаясь обнаружить его истоки. Все исследования, описываемые в каждой из глав этой книги, имеют отношение к данному заблуждению. В главе 5 мы сведем воедино научные данные, демонстрирующие его распространенность, и попытаемся объяснить, почему оно имеет место.

Tffiikffcmu ситуаций

Однако не все так просто. Оказывается, не все ситуационные факторы являются мощными детерминантами поведения. Ими не являются даже те, которые интуитивно представляются таковыми и обычным людям, и социальным исследователям. В реальности влияние некоторых из этих факторов оказывается на удивление слабым.

Нигде слабость влияния очевидно значимых ситуационных факторов не вызывает такого недоумения, как в исследованиях воздействия различных событий реальной жизни на возникновение важных в социальном отношении последствий. Некоторым из подобных исследований мы должны быть попросту благодарны. Выясняется, например, что в большинстве случаев долговременные последствия пережитого в детстве физического или сексуального насилия относительно незначительны (Widom, 1989). То же касается и долговременных последствий подростковой беременности в жизни молодых женщин (Furstenberg, Brooks-Gunn, Morgan, 1987) и даже долговременного эффекта психологической обработки в. лагерях для военнопленных (Schein, 1956). К сожалению, иногда неожиданно слабыми по своему воздействию оказываются и позитивные по характеру .события. Например, жизнь обладателей крупных выигрышей в лотерею подвержена влиянию неожиданной удачи в гораздо меньшей степени, чем большинство из нас могли бы предположить. В особенности в сравнении с нашими представлениями о том, как изменилась бы при сходных обстоятельствах наша собственная жизнь (Brickman, Coates & Janoff-Bulman, 1978)!

Еще более отрезвляющий пример слабости воздействия очевидно масштабных и явно позитивных событий дает нам ис-

 

Введение                         37

следование, которое можно было бы назвать прародителем современных социальных экспериментов. Речь идет о Кэмбриджс-ко-Сомервилльском исследовании преступности, описанном Па-уэрсом (Powers) и Уитмером (Whitmer) в 1951 г. и продолженном представителями научной династии МакКордов (J. McCord, 1978; J. McCord & W. McCord, 1959; W. McCord & J. McCord, 1959). Объектом этого благородного эксперимента (мы будем обсуждать его более пространно в главе 8, посвященной практическим приложениям социальной психологии) были мальчики, проживавшие в 40-е годы в одном из пригородов Бостона, заселенного преимущественно ирландцами и итальянцами, имевшие низкий социально-экономический статус (как «склонные к преступности», так и вполне «средние»). Некоторые из них были поставлены в условия интенсивного экспериментального воздействия, предпринятого с крайне честолюбивыми намерениями, в ходе которого (приблизительно на протяжении пяти лет) для них организовывались разнообразные программы социальной, психологической и образовательной поддержки. В частности, дважды в месяц к ним домой приходили консультанты, помогавшие решать их личные и семейные проблемы. Испытуемые имели возможность заниматься с репетиторами по предметам школьной программы. Многие из них получали психиатрическую и медицинскую помощь. Мальчикам была значительно облегчена возможность вступления в организацию бойскаутов, в Ассоциацию христианской молодежи, равно как и участия в других социальных программах по месту жительства. Значительное их число получило возможность выезжать в летние лагеря. Однако несмотря на интенсивность этих воздействий и благие намерения их инициаторов, мальчики, поставленные в экспериментальные (или «терапевтические») условия, оказались не менее склонны к правонарушениям, чем представители контрольной группы, не подвергавшиеся «терапевтическому воздействию». Более того, дальнейшие наблюдения, проводившиеся в течение 30 лет после завершения программы, показали, что принимавшие в ней участие испытуемые могли, будучи уже взрослыми, демонстрировать даже слегка худшие результаты (например, в отношении количества серьезных случаев насилия), нежели участники контрольной группы.

Дальнейшие обследования не подвергавшихся «терапии» и не ставших преступниками мальчиков из Кэмбриджско-Сомервил-льской группы (Long & Vaillant, 1984) предоставили еще более

 

38 Глава 1

неожиданные свидетельства отсутствия влияния данных воздействий, т.е. на сей раз влияния явно значимых социальных факторов, действовавших в семье. Мальчики были отнесены к четырем различным категориям в зависимости от того, насколько здоровой или нездоровой была их домашняя обстановка. В категорию наиболее неблагополучных вошли семьи с большим количеством серьезных проблем (например, семьи, имеющие склонного к алкоголизму или к физическому насилию отца, мать-шизофреничку, семьи, зависящие от большого числа социальных программ финансовой помощи, и.т.д.). К категории наиболее благополучных были отнесены семьи малоимущих честных тружеников (отцы имели постоянную работу, матери служили домработницами, явные психические отклонения и зависимость семей от программ социальной поддержки отсутствовали). Жизненные достижения принадлежащих к различным категориям мальчиков были затем проанализированы в ходе исследования, предпринятого 40 лет спустя. Рассматривая показатель за показателем (например, финансовый доход, душевное здоровье, факты тюремного заключения, самоубийств и т.п.), исследователи обнаруживали, что семейная ситуация, в которой испытуемые находились в период детства, имела на них крайне незначительное влияние либо не имела его совсем.

О чем же говорит отсутствие сколько-нибудь впечатляющего эффекта? Конечно же, не о том, что ситуационные факторы не играют никакой роли вне пределов лабораторий социальных психологов. Как мы увидим в начале главы 2, многие последствия, имеющие место в реальном мире, в действительности оказываются весьма значительными, начиная с кардинальных личностных изменений, которые претерпевают консервативно настроенные молодые женщины под воздействием крайне либерального окружения (Newcomb, 1943), и кончая хорошо описанным влиянием конкуренции на развитие группового конфликта (Sherif, Harvey, White, Hood & Sherif, 1961). И напротив, ситуационные факторы и манипуляции оказываются иногда неожиданно слабыми или отсутствуют вовсе не только в «реальном» мире. Именно исследования, в которых удается обнаружить заметные влияния этих факторов, попадают в печать, а те исследования, в которых обнаруживаются значительные и неожиданные эффекты, становятся широко известны. Остальные же пылятся в архивах. Жаль, что мы не можем получить хотя бы по доллару с каждого неудавшегося лабораторного эксперимента, разрабо-

 

Введение                        39

тайного социальными психологами, пребывавшими в полной уверенности, что исследуемые ими ситуационные эффекты окажутся значительными.

То, что мы узнали из подобных исследований, сводится вкратце к следующему: ситуационные эффекты могут иногда отличаться от тех, которые мы ожидали получить, основываясь на своей интуиции, психологических теориях и даже опираясь на существующую психологическую литературу. Некоторые важные, на наш взгляд, факторы оказываются по своему воздействию неощутимыми. Другие же, почитаемые нами за слабые, в действительности оказывают очень сильное влияние (по крайней мере в определенных контекстах). Акцентирование внимания на «калибровке» масштабности эффекта, производимого ситуационными факторами, является важнейшим принципиальным моментом при подготовке специалистов по социальной психологии, равно как и основной задачей этой книги.

Предсказуемость чедобечесКого поведения

Когда мы, авторы этой книги, сами были студентами, нас убеждали в том, что ограниченность возможностей социальных исследователей в отношении точного предсказания поведения можно отнести на счет относительной молодости социальных наук. Сегодня мы не только больше не разделяем подобных взглядов, но и не собираемся прибегать к ним в целях защиты нашей области исследований. Напротив, мы полагаем, что наша наука не является такой уж незрелой и в нашем распоряжении имеется на самом деле ряд очень важных, установленных и документированных фактов о социальном поведении людей. В то же время мы принимаем за аксиому то, что социальная психология никогда не достигнет такого состояния, чтобы иметь возможность с точностью предсказывать, каким образом поведет себя отдельный (даже очень хорошо нам известный) индивид в отдельно взятой новой ситуации. Естественным следствием этого допущения является вывод, что применение знаний, полученных социальными науками на практике, всегда будет оставаться рискованным делом. Всякий раз, когда мы пробовали что-либо новое (будь то даже новый вариант социального воздействия на жизнь, кажущийся нам, по предварительным соображениям, весьма обоснованным), мы зачастую обнаруживали, что реакция людей была весьма отличной от той, которую мы ожидали.

 

40

Глава 1

Далее мы попытаемся обосновать, что корни этой фундаментальной непредсказуемости лежат очень глубоко и, возможно, они сродни истокам сходной непредсказуемости в физике и биологии (Glieck, 1987). Мы еще коснемся темы непредсказуемости ближе к концу данной главы, после чего будем возвращаться к ней неоднократно на протяжении всей книги.

TlyomuBo'penuejwjkgyypokuJn.u социальной психологии и опытов повседневной Jku3Hu

Как мы уже успели увидеть, данные эмпирической социальной психологии зачастую сильно противоречат тому, что нам «известно» из опыта повседневной жизни. Справедливости ради надо сказать, что иногда мы все-таки бываем удивлены поведением окружающих, неожиданными действиями наших детей или друзей, а иногда и общественных деятелей. И все же по большей части мир кажется нам упорядоченным и предсказуемым. Экстраверт Билл приютит у себя компанию, а интроверт Джиллнет. Аналогичным образом священник Церкви добрых пастырей будет проповедовать благотворительность, а конгрессмен-республиканец из преуспевающего округа штата будет призывать опираться на собственные силы и развивать свободное предпринимательство. Данный в мягкой форме ответ может погасить вспышку гнева. Если послать мальчишку выполнять мужскую работу, то результат будет скорее всего обескураживающим. И когда это действительно необходимо, наши лучшие друзья всегда приходят нам на помощь, как мы от них и ожидаем.

На ранних этапах своей научной деятельности авторы всерьез отрабатывали гипотезу о том, что этот кажущийся порядок является по большей части когнитивной иллюзией. Мы полагали, что люди привержены тому, чтобы видеть вещи такими, какими они их представляют, что они склонны устранять противоречия при помощи объяснений, в частности, воспринимая людей более последовательными, чем они есть на самом деле. И хотя мы продолжаем считать, что подобная тенденциозная обработка информации играет важную роль в восприятии согласованности поведения, однако теперь мы убеждены также в том, что предсказуемость событий повседневной жизни по большей части реальна. В то же время мы считаем, что на многие принципы и интуитивные убеждения, которыми люди пользуют-

 

Введение

41

 

 

ся для объяснения и предсказания поведения, полагаться нельзя. Иными словами, люди часто делают правильные предсказания на основе ошибочных убеждений и ущербных прогностических стратегий.

Здесь мы позволим себе прибегнуть к аналогии с отношением, существующим между обыденной физикой и научной физикой. Обыденная физика (во многом это то же самое, что Ари-стотелева или средневековая физика) бесспорно заблуждается в некоторых своих основных исходных положениях (Holland, Hollyoak, Nisbett & Thagard, 1986; McCloskey, 1983). В частности, подобно обыденной психологии, обыденная физика ошибочно сосредоточивается на свойствах физического тела, пренебрегая при этом силами и силовыми полями, в которых это тело находится. Более того, важнейшее положение обыденной физики о взаимодействии интуитивно обоснованное понятие «момент»представляет собой крайне ошибочное представление о том, что приложенная к телу сила сообщает ему определенное количество энергии, которая затем постепенно рассеивается. Правильное представление (понятие об инерции) заключается в том, что находящееся в покое тело будет пребывать в покое, а движущееся тело будет пребывать в движении, если только к ним не будет приложена некоторая дополнительная сила. Тем не менее обыденная физика прекрасно помогает нам на протяжении жизни. Для мира, где все и воздух, и земля, и вода оказывает сопротивление или служит причиной трения, представление об объектах, утрачивающих тем или иным образом свой «момент силы», является вполне приемлемым. И лишь когда мы оказываемся за пределами привычных мест обитания (например, в условиях физической лаборатории или в открытом космосе), обыденная физика может вовлечь нас в чреватую серьезными неприятностями ситуацию.

То же самое справедливо и для социальной психологии. Наши интуитивные представления о людях и принципах, которыми они руководствуются, реагируя на окружающую среду, в целом адекватны большинству задач, решаемых нами на работе и дома. Но когда мы вынуждены понимать, прогнозировать или контролировать поведение людей в контексте, выходящем за пределы нашего обычного опыта (т.е. при встрече с новой культурной реальностью, анализе вновь возникающих социальных проблем или планировании социальных воздействий с целью разреше-

 

42

Глава 1

ния данных проблем), этих представлений оказывается явно недостаточно. Всякий раз, когда мы перестаем быть учениками, становясь профессионалами, когда мы торгуемся с уличным продавцом, находясь в 5000 миль от дома, или когда органы местного самоуправления начинают новую кампанию борьбы с наркотиками или помощи бездомным, неадекватность обыденных принципов может проявить себя с наибольшей вероятностью.

Многое, к чему мы хотим обратиться в этой книге, связано с описанием того, чем обыденная социальная психология отличается от научной. Следуя этой задаче, мы определяем в качестве обобщающих представлений, имеющих первостепенное значение для нашей отрасли знания, три принципа, нечто вроде трех китов, служащих основанием для нашего общего начинания.

Первый принцип имеет отношение к силе и тонкому, подчас скрытому характеру ситуационных влияний. Второй обращает внимание на важность субъективных интерпретаций конкретной ситуации людьми. Третий говорит о необходимости рассмотрения и индивидуальной психики, и социальной группы в качестве напряженных систем, или «полей», характеризующихся равновесием между побуждающими и сдерживающими силами. Сначала мы вкратце обозначим эти принципы, а затем на протяжении всей книги будем иллюстрировать их практическое применение.

Три кита социмъпой психологии

Принцип ситуационизл

Обсуждение ситуационизма в социальной психологии необходимо начать со знакомства с творчеством К. Левина (К. Lewin) — эмигранта из Германии, переехавшего в Соединенные Штаты Америки в середине 30-х годов. Сделанный им на протяжении следующего десятилетия научный вклад во многом переопределил сам предмет социальной психологии и вплоть до настоящего времени продолжает оказывать глубокое воздействие на ее главнейшие теоретические и прикладные направления. Левин начал формулировать свои теоретические положения со знакомого всем трюизма о том, что поведение представляет собой функцию личности и ситуации (или, выражаясь его же языком, функцию «жизненного пространства», включающего в себя как самого ин-

 

Введение

43

дивида, так и существующее в его психике представление об окружающей среде). Несмотря на равнозначность, содержащуюся в левинской формулировке, констатирующей совместное влияние ситуационных и диспозиционных детерминант поведения, экспериментальные исследования (как самого Левина, так и его учеников) посвящены прежде всего влиянию непосредственной социальной ситуации. Предметом особого интереса Левина была способность ситуационных факторов и социальных манипуляций влиять на поведение, которое традиционно принято считать отражением личностных диспозиций и предпочтений.

Например, в 1939 г., во времена, когда призрак нацизма приобрел угрожающие очертания в глазах социальных исследователей, равно как и всего человечества, Левин, Липпит (Lippit) и Уайт (White) провели один наводящий на размышления эксперимент, смысл которого состоял в формировании авторитарного и демократического группового «климата» в клубах для отдыха (созданных Левиным и его коллегами специально для целей данного исследования) путем изменений стилей лидерства. Данная переменная оказалась достаточно эффективной для того, чтобы породить ощутимые различия в отношениях молодых людейчленов клуба друг к другу и к тем, кто наделен властью в большей или в меньшей степени, чем они сами. Как показали Левин и его сотрудники, феномен «поиска козла отпущения», подчинение авторитетам, а временами и открытая враждебность, короче, весь тот вызывающий беспокойство комплекс реакций, который в целом ассоциируется с известным представлением об «авторитарной личности» (Adorno, Frenkel-Brunswik, Levinson & Sanford, 1950), может подавляться или поощряться путем сравнительно кратковременной манипуляции переменными непосредственного окружения человека.

Еще более важной иллюстрацией основанной Левиным традиции стала серия экспериментов, в которой использовалась тогда еще новая техника «группового принятия решений» с целью содействия изменениям в поведении потребителей или в отношении людей к медицинским мероприятиям и производительности труда (например, Bennett, 1955; Coch & French, 1948;

Lewin, 1952). Эти исследования, описываемые нами более подробно в главе 8, посвященной прикладным аспектам социальной психологии, способствовали рождению фундаментального открытия Левина, знакомого теперь целым поколениям специалистов по психологии организаций и руководителям «тренин-

 

44

Глава 1

говых групп». Дело в том, что при попытке заставить людей изменить привычные для них способы действия, социальное давление со стороны неформальной референтной группы и налагаемые этой группой ограничения представляют собой наиболее мощную силу (сдерживающую изменения или вызывающую их), которая может быть использована для достижения успешных результатов.

Таким образом, основным положением ситуационизма Левина является тезис о том, что социальный контекст пробуждает к жизни мощные силы, стимулирующие или ограничивающие поведение. Левин вполне отдавал себе отчет в том, что эти силы зачастую упускаются из виду обыденной психологией и что их обнаружение должно являться главнейшей задачей научной социальной психологии. К тому же Левин совершенно ясно осознавал, что можно провести указанную нами выше аналогию между заблуждениями обыденной социальной психологии и обыденной физики.

Не менее важной частью ситуационизма Левина является здоровый интерес к внешне незначительным, но в действительности важным деталям ситуации. Сам он часто называл их «канальными факторами», поскольку этот термин отсылал к существованию незначительных, но вместе с тем критически важных фасилити-рующих влияний или сдерживающих барьеров. Левин осознавал, что зачастую то или иное поведение вызывается к жизни открытием некоего канала (например, публичным одобрением той или иной последовательности действий или первым решительным шагом в направлении нового поведения) и блокируется иногда в результате перекрывания подобного канала (например, при неспособности в подходящий момент сформулировать определенный план для осуществления конкретных действий).

Один из примеров действия канальных факторов Левина дает нам исследование, проведенное Левенталем, Сингером и Джонсом (Leventhal, Singer & Jones, 1965). В своем эксперименте они имели дело с известной проблемой претворения благих намерений относительно рекомендуемых медицинских мероприятий в конкретные и эффективные действия. Все их испытуемые были студентами старших курсов, с которыми была проведена убедительная беседа о риске заболевания столбняком и важности вакцинации. Далее им было сообщено, куда они могут обратиться за прививкой. Письменное анкетирование показало, что беседа оказала крайне значительное влияние на изменение убеждений и

 

Введение

45

аттитюдов*, проявленных студентами. Тем не менее только около 3% из них отважились сделать себе инъекцию вакцины. Однако если испытуемым, прослушавшим ту же беседу, давали карту студенческого городка с помеченным на ней зданием медпункта и просили пересмотреть свой недельный график, определив конкретное время для вакцинации и маршрут до медпункта, то количество студентов, сделавших прививку, возрастало до 28%. Отсюда следует, что факта получения соответствующей информации о заболевании и способе его предотвращения и даже факта формирования общего намерения предпринять необходимые шаги, чтобы обезопасить себя, для большинства испытуемых было недостаточно. Очевидно, что для того, чтобы перейти к практическим действиям и добраться до медпункта, им было необходимо иметь также определенный план (а, возможно, даже и карту) или, пользуясь терминологией Левина, готовый «канал», через который намерения могли бы претвориться в действия.

Конечно, с точки зрения вопроса лояльности к медицинским мероприятиям цифра в 28% может вызвать разочарование. Можно заподозрить, что более конкретное приглашение «появиться в четверг в 10 часов утра, поскольку ваш обычный график предполагает, что в это время у вас кончится очередное занятие по химии и появится часовое «окно» перед лекцией по общей психологии, начинающейся в 11 часов», возымело бы большее действие с точки зрения наставления испытуемых на «путь истинный», т.е. в направлении медпункта и противостолбнячных прививок. Похожие результаты дают и многие современные исследования, предметом которых является то, как люди пользуются бесплатными услугами здравоохранения. В ходе подобных исследований знание об аттитюдах и других «интересных» индивидуальных различиях редко помогает предсказать, кто из испытуемых придет в поликлинику или на консультацию, а кто нет. Напротив, гораздо более мощным средством прогнозирования оказывается информация о расстоянии, отделяющем человека от ближайшего медицинского учреждения. В данном

* Английский термин «attitude», обозначающий словесную оценку человеком некоторого предмета или явления, здесь и далее переводится словом «аттитюд» (в литературе встречается и иное написание «аттитьюд»). Распространенный перевод этого термина словами «социальная установка» не вполне адекватен. Выбирая вариант перевода, надо считаться с тем, что в психологии термин «установка» используется для описания совсем иных явлений, а добавление к этому термину слова «социальная» часто противоречит смыслу аттитюдных феноменов. (Примеч. науч. ред.)

 

46

Глава 1

случае простой канальный фактор вновь превосходит все остальные с точки зрения полезности для предсказания того, кто из рассматриваемых людей в действительности воспользуется медицинскими услугами (Van Dort & Moos, 1976).

Таким образом, принцип канальных факторов является одним из ключевых для понимания того, почему одни ситуационные факторы обладают большим влиянием, чем можно было бы ожидать, а другие меньшим. Результативность масштабных, на первый взгляд, социальных программ и кампаний, не предусматривающих наличие эффективных каналов в форме ситуационного давления «на входе» или в форме ясно выраженных намерений и планов «на выходе», всегда будет служить поводом к разочарованию. В то же время ситуационные факторы, формирующие подобные каналы «на входе» и «на выходе», зачастую будут приносить ожидаемые результаты.

Принцип субъективной интерпретации (construal)*

По иронии судьбы следующий фундаментальный принцип социальной психологии подвергает сомнению теоретическую и практическую ценность доктрины ситуационизма. Воздействие любой «объективно» стимулирующей ситуации зависит от личностного и субъективного значения, придаваемого ей человеком. Чтобы успешно предсказать поведение определенного человека, мы должны уметь учитывать то, как он сам интерпретирует эту ситуацию, понимает ее как целое. В случаях, когда нашей целью является контроль или изменение поведения, вопросы субъектив-

* В русском языке существуют понятия, близкие по смыслу термину «construal» — «интерпретация (субъективная)» и «конструирование (реальности)». Вводя в научный оборот термин «construal», авторы книги стремятся описать нечто среднее между «интерпретацией» и «конструированием», а именно процесс, отводящий наблюдателю более активную и решающую роль, чем та, которую он исполняет в процессе интерпретации, но в то же время эта роль не столь значительна, как в процессе конструирования. «Стимул существует все-таки вне наблюдателя, и его свойства ограничивают степени свободы наблюдателя», разъясняют авторы свою позицию.«Но в то же время наблюдатель придает стимулу значение, а не просто это значение декодирует. В итоге авторы рекомендовали использовать для перевода термина «construal» слово «интерпретация», подчеркивая при этом, что речь идет об активной интерпретации и что это не случайное угадывание, а итог целого ряда когнитивных и мотива-ционных влияний. Русско-английские соответствия других терминов, используемых в данной книге, см.: Аронсон Э. Общественное животное. Введение в социальную психологию/Под ред. B.C. Магуна. М., 1998. (Прим. науч. ред.)

 

Введение

47

ной интерпретации представляются не менее важными. Многие предпринятые с самыми лучшими намерениями и хорошо продуманные социальные программы потерпели крах из-за их истолкования участниками экспериментальных групп (например, акции социальной помощи и благотворительности часто воспринимаются людьми, на которых они направлены, как оскорбительные или стигматизирующие их).

Ситуационизм в социальной психологии, как об этом мы еще будем подробно говорить в главе 3, обладает чертами сходства с ситуационизмом в традиции бихевиоризма. Обе традиции были нетерпимы к присущему обычным людям (и психоаналитикам) стремлению акцентировать внимание на важности индивидуальных различий и уникальности личной истории. В обеих традициях подчеркивалась также значимость ситуации, оказывающей непосредственное влияние на человека. Однако пути социальной психологии и бихевиоризма давным-давно разошлись именно из-за решения проблемы субъективной интерпретации.

Декларируемой целью бихевиоризма было определение объективных стимулов и связей, формирующихся между стимулами и наблюдаемыми реакциями без какой бы то ни было попытки заглянуть внутрь «черного ящика» индивидуальной психики испытуемого. Однако, как весьма точно заметил в беседе с нами Роберт Абельсон (R. Abelson), социальная психология является, пожалуй, единственной областью психологии, которая никогда не сможет по-настоящему подвергнуться «бихевиоризации». Ее наиболее проницательные представители всегда осознавали, что только ситуация, интерпретируемая человеком, является единственным подлинным стимулом. Это означает, что социально-психологическая теория всегда стремилась уделять столько же внимания субъективной интерпретации стимулов и реакций, сколько она уделяет и самим взаимосвязям стимулов и реакций.

Уже в 30-е годы европейские психологи такие, как Ж. Пиаже (J. Piaget) и Ф.К. Бартлетт (F.C. Bartlett), развернули дискуссию о важности процессов субъективной интерпретации и исследований на эту тему, введя понятие «схема», т.е. «структура знания», суммирующее изначальное знание и накопленный индивидуальный опыт в отношении того или иного класса стимулов и событий. В то же время схема придает всему этому смысл и является основой ожидания, связанного с такими же стимулами и событиями в будущем. Помимо самого Левина, наиболее убежденным сторонником тщательного изучения проблемы

 

48 Глава 1

интерпретации человеком ситуации был Соломон Эш (Asch, 1952). В главе 3 мы рассмотрим природу субъективистской ориентации Эша и в особенности то, как он использует ее, интерпретируя результаты собственных исследований и исследований своих современников.

В менее далекие от нас времена социальные психологи вместе со своими коллегами, представителями когнитивной психологии, и специалистами в области искусственного интеллекта сосредоточили свое внимание на том, что можно было бы назвать «инструментами субъективной интерпретации». Дискуссии по поводу когнитивных структур (схем, сценариев, моделей, социальных представлений) и стратегий («эвристик» суждения, негласных правил разговора) и их роли в осмыслении людьми наблюдаемых событий стали еще более частым явлением. Авторы этой книги также внесли свой вклад в разработку данного направления, написав в 1980 г. книгу, которая представляла собой по большей части описание инструментов субъективной интерпретации, используемых обычными людьми, и их несовершенств при решении различных интеллектуальных задач.

В этой книге мы вновь уделим внимание влиянию субъективной интерпретации на поведение и его механизмам. Но все же установление факта наличия субъективной интерпретации или демонстрация того, что с ее помощью можно определять реакции людей на окружающую среду, не является нашей первостепенной задачей. Мы хотим лишь показать, что обычные люди постоянно недооценивают определяющее влияние субъективной интерпретации на поведение, что выражается в глубоких личностных и социальных последствиях. Мы хотим, в частности, показать, что в отношении субъективной интерпретации среди людей бытует три различных, но взаимосвязанных заблуждения.

Первым из этих заблуждений является неспособность признать, что понимание индивидом внешних стимулов является в большей степени результатом активного и конструктивного психического процесса, чем пассивного принятия и регистрирования некоей внешней реальности. В связи с этим вспоминается один старый анекдот о трех бейсбольных арбитрах, обсуждающих свою работу. Первый говорит: «Я зову их тем, кем они мне кажутся». Второй говорит: «Я зову их тем, кто они есть». И третий арбитр говорит: «Да они ничто, пока я их как-нибудь не назову». Мы утверждаем, что, подобно второму арбитру, большинство людей философские реалисты, едва ли способные уви-

 

Введение                        49

деть, насколько много привносят в их суждения их же собственные когнитивные процессы. Проникновение в интерпретационную природу суждения, свойственное первому арбитру, встречается редко, не говоря уже о крайнем субъективизме третьего.

Второе заблуждение это неспособность осознать внутренне присущую субъективной интерпретации изменчивость. То, каким образом два разных человека (или даже один и тот же человек) будут интерпретировать одну и ту же ситуацию, можно предсказать только очень приблизительно, и такое предсказание всегда будет в достаточной степени неточным. Именно потому что люди не осознают, насколько иначе могут оценивать ту или иную ситуацию другие, они склонны быть чересчур уверенными в своем предсказании их поведения. Люди могут проявлять излишнюю уверенность и в предсказании своего собственного поведения, если его контекст необычен или неопределенен. Мы утверждаем, что люди способны прогнозировать поведение с обоснованной уверенностью лишь тогда, когда их собственная интерпретация безупречно точна и одновременно вполне совпадает с интерпретацией, имеющейся у человека, чье поведение рассматривается.

Третье заблуждение касается причинных атрибуций поведения. Дело в том, что люди оказываются неспособны осознать степень, с которой наблюдаемые действия и результаты (в особенности неожиданные или нетипичные) могут служить отражением не личностных диспозиций действующего субъекта, а, скорее, объективных факторов ситуации, с которыми он сталкивается, и его субъективной интерпретации этих факторов. В сущности, люди могут очень быстро заново «вычислить» человека (т.е. понять, что он или она в каком-то отношении отличаются от остальных), но при этом весьма медленно «пересчитывают», или интерпретируют заново ситуацию (т.е. признают, что их первоначальное видение ситуации неполно или ошибочно либо по крайней мере оно значительно отличается от видения этой ситуации, которого придерживается находящийся в ней человек). Узнав о том, что библиотекарша Джейн бросила свою работу и дом ради вакансии в туристическом агентстве где-то у черта на куличках, мы слишком поспешно заключим, что она оказалась гораздо большей авантюристкой, чем мы думали о ней раньше. И гораздо менее мы будем склонны предположить, что новая работа оказалась гораздо интереснее прежней или что некоторые дополнительные, но скрытые ограничения, связанные с работой библиотекаря, имели в

4-658

 

50 Глава 1

глазах Джейн вес, гораздо больший, чем мы могли бы предположить. Большая часть наших исследований в последнее время была посвящена документальному подтверждению этих трех заблуждений и развитию вытекающих из них следствий. Эти исследования представлены нами в главе 3, посвященной субъективной интерпретации, и в главе 5, посвященной обыденной теории личности.

Представление о напряженных сштелах

Третьим главнейшим вкладом социальной психологии и последним из трех концептуальных «китов», на которых покоится наша наука, является положение о том, что индивидуальная психика, а также коллективные образования (от неформальных социальных групп до целых наций) должны рассматриваться как системы, пребывающие в состоянии напряжения. Анализ любой отдельной стимулирующей ситуации должен начинаться с признания, во-первых, того, что «поведение должно выводиться из всего количества одновременно сосуществующих фактов», а во-вторых, того, что «эти одновременно сосуществующие факты имеют характер силового поля постольку, поскольку состояние каждой части данного поля зависит от любой другой его части» (Lewin, 1951. С. 25). Существование простых механических закономерностей, соотносящих отдельные стимулы с конкретными реакциями, попросту невозможно, если учесть, что и те, и другие встроены в динамический контекст, видоизменяющий и ограничивающий действие этих закономерностей.

«...такие феномены, как производительность труда на фабрике, представляют собой результат действия множества сил. Некоторые силы подкрепляют друг друга, а некоторые противостоят друг другу. Некоторые являются движущими, а некоторые сдерживающими силами. Подобно скорости течения реки, поведение группы людей зависит от того уровня (например, от той скорости работы), на котором противоборствующие силы достигают состояния равновесия. Если говорить об определенном культурном паттерне... необходимо иметь в виду, что совокупность этих сил остается постоянной на протяжении какого-то периода или, по крайней мере, что установившееся между ними равновесие находится на постоянном уровне в течение этого времени» (Lewin, 1951. С. 173).

Существует три важнейших следствия приложения понятия «напряженная система». Первое из них состоит в том, что анализ

 

Введение                        51

сдерживающих факторов может быть так же важен для понимания и прогнозирования эффекта, полученного от впервые используемого в ситуации стимула, как и анализ самого этого стимула. Эффект от внедрения новой формы материального поощрения производительности труда на фабрике зависит от баланса сил, поддерживающих производительность на текущем уровне. В случае, если существует групповая норма, осуждающая перепроизводство или «погоню за показателями», то эффект от внедрения этого стимула может оказаться незначительным, если не обратным.

Динамическое противоборство противостоящих друг другу сил было прекрасно отражено Вольфгангом Кёлером (W. Koehler) в его концепции «квазистационарного равновесия», суть которой состояла в том, что некоторые процессы (или уровни, на которых они протекают), подобные скорости реки у Левина или производительности труда на фабрике, колеблются в границах, заданных определенными сдерживающими и побуждающими силами. Эти уровни могут легко смещаться вверх и вниз в определенных, сравнительно узких пределах. Выйти за эти пределы им уже гораздо труднее, а преодолеть более широкие границы практически невозможно. Далее полагалось, что изменения в системе могут быть осуществлены двумя разными способами, чреватыми крайне отличными друг от друга последствиями. Можно добавлять или развивать побуждающие силы (увеличивая тем самым напряженность в системе, так как влияние соответствующих сдерживающих сил также будет возрастать) либо устранять (или ослаблять) сдерживающие силы, препятствующие желаемым изменениям (уменьшая, таким образом, напряжение). Так, в приведенном выше примере изменение групповых норм в отношении «погони за показателями» может оказаться более эффективным, чем обещание еще более значительных материальных поощрений.

Второе важное следствие является оборотной стороной предыдущего. Дело в том, что, находясь на пороге изменений, системы иногда пребывают в неустойчивом равновесии. Мы можем вернуться к аналогии с рекой, обратившись к некоторым интересным фактам из истории заселения бассейна реки Миссисипи. На протяжении последних нескольких сот миль перед впадением в Мексиканский залив река протекает в основном по руслу, для изменения которого требуется событие, по меньшей мере, катастрофического масштаба. Но направление ее течения на

4*

 

52 Глава 1

отдельных участках может резко меняться в результате вполне заурядных, незначительных событий. Представьте себе, что человек с лопатой, принявшись за работу в нужном месте, прорывает небольшую канавку, постепенно делая ее все шире и шире до тех пор, пока река не потечет по новому руслу и ее старый изгиб не сгладится. (В XIX в. эта возможность всегда принималась в расчет владельцами примыкавших к берегам реки земельных участков, которые зачастую нанимали специальных людей с приказом стрелять без предупреждения в каждого, кто будет застигнут выше по течению с орудиями для земляных работ.)

Аналогия между течением реки и процессами, являющимися предметом как социальной психологии, так и психологии личности, представляется вполне ясной. Квазистационарное равновесие с трудом поддается изменению именно по причине баланса противостоящих друг другу сил, которые поддерживают статус кво (и в определенном смысле постоянно устанавливают его заново). Вместе с тем внедрение в систему или замена в ней незначительных на первый взгляд сил, не чреватая, как это может показаться, последствиями, выливается иногда в крайне драматические и масштабные изменения.

Таким образом, третье следствие приложения понятия «напряженные системы» возникает в результате объединения первых двух. Подобно принципу субъективной интерпретации, принцип напряженных систем помогает нам понять, почему кажущиеся масштабными манипуляции с ситуациями не дают иногда значительного эффекта, в то время как внешне менее масштабные манипуляции иногда бывают весьма эффективны. Масштабные манипуляции могут оказаться бессильны перед лицом еще более масштабных сдерживающих факторов или даже увеличивать силу сопротивления последних. В противоположность этому менее масштабные манипуляции могут использовать факт ненадежного равновесия либо важный канальный фактор, вызывая сдвиги в системе скорее посредством изменения направления силовых воздействий, чем посредством грубой силы.

Мы могли бы проиллюстрировать вышеприведенные замечания, обратившись к удивительным событиям в странах восточного блока, происходящим в момент написания этой книги. В течение 40 лет, начиная с окончания второй мировой войны и приблизительно до 1985 г., уровень большинства внутренних процессов в этих странах, равно как и уровень их внешних сно-

 

Введение                         53

шений, удерживался в пределах, которые кажутся нам сейчас крайне ограниченными. Временами там имело место чрезвычайно жесткое подавление инакомыслия, за которым следовали незначительные послабления. Временами в этих странах могла проявляться определенная терпимость к предпринимательской деятельности, иногда же она почти отсутствовала. Колебания оттепели и заморозков в отношениях этих стран с государствами Запада в период холодной войны составляли такую величину, которая может быть теперь оценена в пределах одного градуса по Цельсию. Подобные незначительные колебания в развитии социальных процессов могут быть хорошо объяснены в терминах квазистационарного равновесия. Побуждающие факторы постоянно наталкивались там на равные по силе сдерживающие факторы. Соответственно изменения протекания различных процессов искусственно поддерживались на невысоком уровне.

Однако, как показали события последних лет, несмотря на то что эти системы пребывали в равновесии, в действительности они характеризовались очень высоким уровнем внутреннего напряжения. Присутствовавшие в них как побуждающие, так и сдерживающие силы обладали огромным потенциалом. Соответственно, когда произошло открытие каналов воздействия, изменения начали происходить с захватывающей дух быстротой, и в настоящий момент уже ясно, что для людей, рожденных в первые восемь десятилетий нашего века, внешний облик мира окажется в скором времени неузнаваемым.

Данные события также обязывают нас критически оценить нашу способность к прогнозированию происходящего в мире, представляющем собой совокупность напряженных систем. Если бы кто-нибудь на Западе, скажем, в 1984 г. предсказал, что политическая и экономическая система Советского Союза может измениться в результате либеральной революции сверху, за которой вскоре последует конец партийного правления во всех, по существу, странах восточного блока, то этот человек скорее всего был бы объявлен чудаком или мечтателем. Для всех разумных аналитиков было очевидно, что если от стран восточного блока и можно было ожидать движения к переменам, то скорее всего оно было бы подобно едва заметному движению ледника. И в самом деле, четыре послевоенных десятилетия должны были бы послужить вполне адекватным доказательством этой мысли для любого человека, готового проявить сколько-нибудь критическое отношение к происходящему!

 

54 Глава 1

Леон Фестингер (L. Festinger) был социальным психологом, достигшим наиболее впечатляющих результатов в применении на практике концепции напряженных систем (Festinger, 1954;

Festinger, Schachter, Back, 1950). Он понимал, что индивидуальные человеческие аттитюды могут быть наилучшим образом поняты как существующие в состоянии напряженности по отношению к аттитюдам участников конкретной группы, к которой принадлежит тот или иной человек. Люди не любят пребывать в состоянии несогласия с ближними. Когда же они обнаруживают, что именно это фактически происходит, в действие вступают три процесса, восстанавливающих равновесие: попытки изменить мнение других с целью привести его в соответствие со своим собственным мнением, повышение восприимчивости к аналогичным (направленным на изменение аттитюдов) действиям других людей и, наконец, склонность к отвержению отдельных участников группы в соответствии с мерой их нежелания продвигаться в направлении основной тенденции формирования группового мнения. Имея в виду действие этих процессов, Фестингер вывел множество интересных социальных феноменов, к обсуждению которых мы перейдем в следующей главе.

Аттитюды, существующие в голове индивида, Фестингер также рассматривал как пребывающие в состоянии напряженности. Некоторые из них подкрепляют друг друга, а некоторые противоречат друг другу. Противоречивые аттитюды пребывают в состоянии напряженности, которое получило название «когнитивный диссонанс» и которое нуждается в разрешении. Аттитюды должны изменяться один за другим до тех пор, пока состояние равновесия не будет восстановлено (см. Festinger, 1957; Aronson, 1969).

Представление о напряженных системах применялось Фес-тингером наиболее впечатляющим образом в случаях, когда двумя конфликтующими друг с другом когнитивными элементами являлись аттитюд и отражение соответствующего поведения. Такое случается, когда человек совершает нечто, не продиктованное ни его собственными установками, ни каким-либо внешним мотивом таким, например, как ожидание вознаграждения. Фестингер показал, что в подобной ситуации от людей можно ожидать подстраивания собственных убеждений под поведение. Так, если кто-то вынужден произнести речь, не отражающую убеждений, исповедуемых им до этого, и при этом он не получает за это деньги (или получает, но немного), то существующие

 

Введение                        55

у такого оратора внутренние установки смещаются в направлении требуемой от него позиции. Однако на пути данного процесса возникает непреодолимое препятствие, если за произнесение речи оратору выплачивается существенная сумма денег. В этом случае произнесение неискренней речи вполне согласуется с получаемой за это платой и человек готов признать отсутствие связи между своими прежними убеждениями и тем, что он вынужден был сказать.

Анализ феномена изменения аттитюдов и когнитивного диссонанса, предпринятый приверженцами одноименной теории, заострил всеобщее внимание на том, что представляет собой, возможно, наиболее важный вклад социальной психологии в исследование мотивации, а именно на значении воспринимаемой личной ответственности и личного выбора (Calder, Ross & Insko, 1973; de Charms, 1968; Under, Cooper & Jones, 1967). Когда люди убеждены в том, что они свободно избрали свой способ поведения как средство непосредственного выражения собственных целей и аттитюдов, социальные процессы развиваются совсем по-иному, чем в том случае, когда люди считают, что их насильно заставили вести себя подобным образом или когда их действия контролируются внешними вознаграждениями. Люди, которым платят за произнесение речи, думают о своем поведении как о не имеющем отношения к их убеждениям, и эти убеждения остаются при этом неизменными. Те же, кто не получает за это деньги, считают подобный способ поведения избранным свободно и поэтому чувствуют себя вынужденными привести свои взгляды в соответствие с ним. Рабочие, получающие указания выполнять определенные задания в установленном порядке, работают зачастую как низкопроизводительные автоматы и угрюмо «вкалывающие» повременщики. Но если тех же самых рабочих попросить организовать свою работу самостоятельно, они начинают действовать как свободные профессионалы, вносящие собственный вклад в успех общего предприятия.

Хотя представлению о напряженных системах не будет посвящено отдельной главы, однако мы будем постоянно возвращаться к нему в главе 2 в ходе обсуждения феномена власти ситуации, в главе 6 при обосновании предсказуемости социального мира, в главе 7, анализируя взаимодействие культуры и личности и пытаясь понять условия культурных изменений, а также в главе 8, анализируя участь успешных и безуспешных социальных программ.

 

56

Глава 1

Т1 РДСКАЗУШОСТЪ U НедЕГЕРЛШНУРОВАННСГЬ

Все три фундаментальных принципа социальной психологии, рассмотренные выше, самым непосредственным образом отсылают к вопросу о предсказании поведения, в частности к вопросу о высших уровнях предсказуемости, которых могут достичь ученые, а также о типичных уровнях предсказуемости, присущих обычным людям в их повседневной социальной практике. В рамках данной книги нас, безусловно, будут волновать пути, которыми следуют и ученые, и обычные люди, прогнозируя человеческое поведение, а также существование пределов и способов повышения эффективности предсказания. Давайте же попытаемся предвосхитить наше дальнейшее обсуждение этих двух интересующих нас типов прогнозирования.

Прогнозирование поведения специалиста/ли 6 области социальных uayk

Думается, что в области прогнозирования поведения людей ученые до сих пор преследовали нереалистичные цели. Мы можем так никогда и не научиться предсказывать, как конкретные индивиды будут реагировать на новые для них ситуации (основываясь как на личностных оценках, так и на объективном описании ситуации). Мы можем также никогда не научиться предсказывать, как будут реагировать на эту новизну люди в целом или отдельные группы людей, поскольку ситуации и их интерпретации в высшей степени многосложны. Одним из практических следствий данного затруднения (об этом более подробно речь идет в главе 8) является то, что способы реформирования общества должны, как правило, проверяться на моделях меньшего масштаба. Это справедливо и для случаев, когда используемый способ уже доказал свою эффективность в сходном, на первый взгляд, контексте. Матрица ситуационных сил и ограничений и то, как люди их интерпретируют, может обладать едва уловимыми отличиями от известных образцов, что далеко не всегда предусматривается теми, кто планирует и осуществляет социальные программы.

Мы не чувствуем вины за наличие пределов предсказуемости, равно как и не разочаровываемся по поводу практических следствий их существования. Это не означает, что мы не в состоянии эффективно осуществлять воздействия с целью улучшения

 

Введение

57

условий жизни отдельных людей, социальных групп и общества в целом. Данные ограничения лишь указывают на то, что существуют пределы наших возможностей и нужно немного поразмыслить, используя наилучшие гипотезы из тех, которые существуют в нашей науке, а также результаты ряда тщательно проведенных пилотажных исследований, прежде чем мы реализуем эти возможности.

Другая причина, по которой мы спокойно относимся к вопросу о существовании ограничений, состоит в том, что положение, сложившееся в социальных науках, не отличается фундаментально от того, которое мы имеем в естественных науках. Уже давно признано, что законы физики не позволяют нам с большой уверенностью предсказать, когда тот или иной лист упадет с дерева. И лишь не так давно физики начали осознавать пределы предсказуемости, существующие для самого широкого круга систем таких, например, как экологические или метеорологические. Хотя некоторые эффекты и здесь весьма ясны и отличаются высокой степенью предсказуемости, однако другие эффекты в высшей степени нестабильны.

Для описания незначительных по величине и непредсказуемых возмущений, могущих иметь впечатляющие последствия, был введен специальный термин «эффект бабочки» (Gleick, 1987). Это причудливое название отсылает к замечанию некоего метеоролога о том, что бабочка, машущая крыльями в Пекине, может при определенных обстоятельствах повлиять на погоду, установившуюся на среднем западе США несколькими днями позже. Вследствие крайней чувствительности атмосферных условий к локальным возмущениям в настоящее время невозможно осуществить долговременное прогнозирование погоды, и даже, согласно некоторым ученым, этого нельзя будет сделать никогда. Аналогичное замечание может быть адресовано и экологам. Иногда разведение жуков, поедающих личинки, производит желаемый эффект, и все вредные насекомые, от которых намеревались избавиться, бывают уничтожены. Иногда выпущенные жуки немедленно истребляются хищниками и исчезают как вид в пределах данного ареала. Иногда же они сами начинают представлять еще большую угрозу, чем те вредные насекомые, которых они должны были вытеснить в соответствии с первоначальным планом.

И вновь возникает совершенно конкретный вопрос: можно ли с точностью предсказывать подобные эффекты, имея дело со сложными, интерактивными, нелинейными системами? Но за

 

58 Глава 1

выявление и описание источников такой имманентной непредсказуемости в естественных науках, равно как и в науках о поведении, едва ли надо оправдываться. Оно представляет собой серьезный интеллектуальный вклад, имеющий далеко идущие теоретические и практические следствия.

Прогнозирование поведения обычными людьми

Следствия основополагающих принципов социальной психологии представляют для нас гораздо больший интерес при прогнозировании поведения обычными людьми, чем при прогнозировании поведения социальными исследователями. Мы хотели бы показать, что по причинам, понятным с точки зрения выдвинутых нами трех важнейших принципов, предсказание поведения обычными людьми часто бывает одновременно и ошибочным, и сделанным чересчур уверенно.

Начать следовало бы с того, что люди склонны преувеличивать прогностический потенциал индивидуальных различий, а также ту роль, которую играют эти различия, побуждая человека к тому или иному типу поведения. Некоторые из причин этого преувеличения относятся, по сути, к восприятию. Единообразие внешнего вида и манеры поведения Ральфа (например, его уверенная поза, глубокий тембр голоса, прямой взгляд и привычка сжимать кулак в подкрепление своих слов) могут заслонить от нас явное отсутствие реальной согласованности в том, насколько он бывает зависим или агрессивен в различных жизненных ситуациях. Другие причины имеют более когнитивный оттенок. Несогласующиеся данные обычно ассимилируются таким образом, что у человека возникает иллюзия согласованности поведения рассматриваемого субъекта с тем, как он вел себя в прошлом. Наше первое впечатление от Эллен как от дружелюбного человека заставляет нас воспринимать ее саркастический ответ на сделанное шепотом замечание Билла как шутку или как оправданную реакцию на сказанное либо, возможно, как результат психического давления, которому она подвергалась на работе. Но мы ни в коем случае не будем сомневаться в справедливости нашего более раннего впечатления, предположив, что Эллен попросту непостоянна в своем дружелюбии.

Помимо обсуждения подобных причин иллюзорной согласованности, мы постоянно будем делать акцент на том, насколько изменчивость способов интерпретации конкретных ситуаций от-

 

Введение                         59

дельными людьми и связанная с этим затрудненность прогнозирования таких интерпретаций поневоле сужают рамки наблюдаемой кросс-ситуативной согласованности поведения, которая в принципе могла бы быть продемонстрирована. Дружелюбие либо его отсутствие у Элен будет зависеть в отдельных социальных ситуациях от того, как она сама будет идентифицировать эти ситуации и разрешать вопрос о смысле обращенного к ней поведения.

В то же время мы будем утверждать, что люди на самом деле проявляют в своем поведении такую ощутимую предсказуемость, которую сторонние наблюдатели могут воспринимать и использовать в своих повседневных взаимоотношениях. Очевидный конфликт между выводами формальных исследований и данными повседневного опыта проистекает, как мы полагаем, из того, что ученые делают ставку на исследовательские стратегии, созданные с целью отделить то, что привнесено в поведение личностью, от того, что обусловлено в нем ситуацией, последовательно помещая одну и ту же группу индивидов в фиксированное количество ситуаций. Несмотря на то что данная стратегия обладает несколькими неоспоримыми преимуществами для теоретиков, она может привести нас к игнорированию некоторых важных моментов повседневной жизни. На первом месте среди них находится тот факт, что в повседневном социальном опыте характеристики конкретных людей и ситуаций, с которыми они сталкиваются, обычно смешиваются, причем таким образом, что это способствует формированию впечатления согласованности поведения, на которое мы и полагаемся в своих социальных взаимодействиях. Часто люди сами выбирают ситуации, в которых оказываются. Вместе с тем подбор людей для тех или иных ситуаций производится на основании имеющихся или предполагаемых у них способностей и диспозиций. Таким образом, священники и преступники редко оказываются в идентичных или равноценных ситуациях, где к ним предъявлялись бы одинаковые требования. Преимущественно они сами или с чужой помощью попадают в ситуации, которые вынуждают их видеть, действовать, чувствовать и думать в соответствии с собственными диспозициями: священники ведут себя так, как подобает священникам, а преступники как свойственно преступникам.

Предметом нашего рассмотрения будут также теоретические следствия одного известного явления, суть которого состоит в том, что люди временами чувствуют себя обязанными или даже призванными поступать в соответствии с тем, чего ожидают от

 

60

Глава 1

них другие. Возможно, причиной этого являются играемые ими социальные роли, принятые в реальном мире поощрения и наказания (которые ожидают тех, кто с почтением относится к подобным ролям или пренебрегает ими), обещания, даваемые другим или даже требования, предъявляемые к себе. Так или иначе «сухим остатком» всех этих влияний оказывается то, что мы правы в нашем ожидании предсказуемости от социального мира, населенного людьми, поступающими согласованно или хотя бы связно. Более того, вышесказанное особенно справедливо для тех сфер жизни, которые заботят нас более всего и в которых мы обладаем наибольшим опытом.

Наконец, необходимо заметить, что случаи как согласованности поведения, так и кажущейся его несогласованности могут иногда являться отражением индивидуальных различий в процессах субъективной интерпретации, привносимых людьми в их представления о социальном окружении. Здесь мы следуем направлению в теории личности, берущему начало от Фрейда, получившему развитие у Джорджа Келли (George Kelly, 1955) и нашедшему современное воплощение в работах Мишела (Mischel, 1973), Маркус (Markus, 1977; Markus, Smith & Moreland, 1985), а также Кантор и Кильстрёма (Cantor & Kihistrom, 1987). Все вышеперечисленные теоретики утверждали, что ключ к более продуктивной концепции индивидуальных различий следует искать в устойчивых мотивационных доминантах и когнитивных схемах, направляющих внимание, интерпретацию, а также формулирование планов и целей. Важным следствием данного утверждения является то, что согласованность поведения там, где она все-таки существует, может не улавливаться при измерении традиционных личностных черт. Иными словами, люди могут вести себя отличным от других согласованным образом вовсе не по причине их устойчивой предрасположенности быть дружелюбными, зависимыми, агрессивными и далее в этом роде. Скорее их согласованность может возникать благодаря тому, что они преследуют согласованные цели и используют согласованные друг с другом стратегии, базирующиеся на столь же согласованных способах интерпретации окружающей социальной действительности (ср. Cantor & Kihistrom, 1987).

Короче говоря, наш обобщающий тезис (более подробно развиваемый в главе 6) состоит в том, что некоторые из наиболее фундаментальных убеждений обычных людей о согласованности поведения и его предсказуемости подкрепляются повседневным опы-

 

Введение

61

том. И это невзирая на то, что истоки подобной согласованности могут пониматься людьми ошибочно. Таким образом, несмотря на легко демонстрируемые заблуждения и тенденциозность, свойственные предсказанию поведения обычными людьми, мир, предстающий перед ними ежедневно, является в разумных пределах предсказуемым. Подобно обыденной физике, обыденная психология позволяет получить в целом вполне приемлемый результат, используя крайне ошибочные принципы. Если же подобные принципы все же не срабатывают, то это происходит в основном по причинам, которые могут быть поняты (а иногда и предвосхищены), исходя из более глубоких положений нашей области знания.

проблема МАСШТАБПОСТи ЭФФЕКТА

В ходе предшествующих рассуждении мы предполагали, что некоторые эффекты явно велики, а некоторые явно незначительны по своему масштабу и что уровень предсказуемости в одних случаях очевидно высок, а в других низок.

Напомним также, что мы убеждены в том, что исследование власти социальной ситуации над поведением стало одним из наиболее важных достижений социальной психологии, тогда как неспособность доказать наличие аналогичной власти у классических личностных черт или диспозиционных различий между индивидами явилась одной из величайших неудач психологии личности. Из данного утверждения неявным образом следует, что соответствующие эффекты влияния ситуации представляются в некотором очевидном смысле значительными, а эффекты влияния личностных качеств представляются в столь же очевидном смысле незначительными. Было бы полезно сразу же изложить некоторые наши первоначальные соображения о том, каким образом можно измерить или хотя бы просто более определенно судить о масштабности эффекта. Этот вопрос оказывается неожиданно трудным и противоречивым, но поскольку он является фундаментальным с точки зрения задач данной книги, то мы приложим все усилия, чтобы пролить на него немного света.

Начнем с замечания о том, что эффект может быть значительным или незначительным лишь по отношению к чему-либо. Для наших целей будет достаточно прибегнуть к трем определениям критериев относительной масштабности эффекта: статистическому, прагматическому и основанному на ожиданиях.

 

62

Глава 1

Статистический Критерий масштабности

Рассматривая статистический критерий, необходимо начать с замечания, что масштабность эффекта имеет очень мало общего со статистической значимостью. Эффект почти любого масштаба может быть представлен как статистически значимый (т.е. проявляющийся неслучайным образом) просто путем сбора информации о достаточно большом количестве наблюдений. Один из авторов этой книги, обучаясь в аспирантуре, имел особенно убедительный повод осознать это, когда, развернув компьютерную распечатку статистического анализа данных, собранных со всей страны, и отыскав строку с зависимостью, которая его особенно интересовала, обнаружил статистически значимую корреляцию на считавшемся достаточным уровне 0,05, что заставило его запрыгать от радости. Глядя на это, один из его коллег вынужден был заметить, что корреляция, вызвавшая у него столь бурный восторг, составляла около 0,04 — уровень зависимости, весьма близкий к нулю. Подобная заурядная корреляция оказалась значимой лишь потому, что опросом было охвачено более тысячи респондентов. Таким образом, автор оказался прав в своем прогнозе: зависимость действительно имела место, но была настолько слабой, что не могла иметь никакого теоретического или практического значения.

Гораздо более разумное для определения масштабности экспериментальных эффектов соображение высказал Коэн (Cohen, 1965, 1977), предложивший судить о них в зависимости от изменчивости рассматриваемых переменных. Согласно критерию Козна, разница между двумя средними величинами, соответствующая четверти стандартного отклонения в распределении соответствующего показателя, должна рассматриваться как малая; разница, соответствующая половине стандартного отклонения как умеренная;

и, наконец, разница, соответствующая целому стандартному отклонению, должна расцениваться как большая. Это и подобные ему статистические определения оценивают масштаб эффекта в зависимости от всех неучтенных, так называемых «случайных», детерминант изменчивости или, иными словами, в зависимости от «уровня помех». Данное определение ловко устраняет, а по сути игнорирует все соображения о природе рассматриваемой переменной и используемых единиц измерения. В этом (как станет ясно из обсуждения двух оставшихся критериев) заключается как его основное достоинство, так и его главнейший недостаток.

 

Введение

63

T1pazjM.amu4eckuukpumepuUJnacuimalfH0cmu

Наиболее содержательным возражением против простого статистического определения, основанного на стандартном отклонении, является то, что во многих случаях нас нимало не заботят те эффекты, которые в соответствии с данным определением можно было бы квалифицировать как «большие». И наоборот, иногда мы придаем огромное значение эффектам, оцениваемым с этой точки зрения как «незначительные». Представьте себе, например, что вы узнали о некоем новом экзотическом лекарстве, способном продлить жизнь людям, страдающим от лихорадки Смидли, на срок, соответствующий 1,5 стандартного отклонения. Сначала это может вас заинтересовать, но затем вы выясните, что лихорадка Смидли представляет собой заразное тропическое заболевание, в результате которого не получившие помощь люди умирают в среднем через 40 часов после заражения при стандартном отклонении в четыре часа. Это означает, что данное лекарство может продлить жизнь в среднем еще на шесть часов. Если вдобавок вы узнаете, что стоимость одной дозы лекарства составляет 10 000 долларов, то ваш интерес, который вы уже и без того частично утратили, скорее всего и вовсе улетучится. (Вместе с тем некоторые исследователи-медики, пытающиеся разгадать тайну этого или родственных ему заболеваний, могут необычайно обрадоваться, узнав о столь незначительном с клинической точки зрения улучшении, поскольку оно может дать им ключ к действительно выдающимся открытиям и способствовать продвижению в исследованиях.)

Теперь представьте себе противоположную ситуацию с политиком, вовлеченным в предвыборную борьбу с примерно равным по силе кандидатом. Этот политик может стремиться потратить впечатляющую сумму денег на рекламу или на разработку стратегии предвыборной кампании, которые изменили бы долю полученных им (или ею) голосов менее чем на одну десятую часть стандартного отклонения [т.е. менее чем на 0,05 общего числа поданных голосов, в соответствии с общепринятой формулой, где стандартное отклонение доли полученных голосов (р) равняется квадратному корню из выражения р(1—р) или, иными словами, квадратному корню из произведения 0,5х0,5*]. Боль-

* На всякий случай поясним, что р = 0,5, поскольку кандидаты примерно равны и ожидается, что каждый получит половину голосов. (Примеч. науч. ред.)

 

64 Глава 1

шинство экспертов-политологов согласились бы, что эффект от любой рекламы или стратегии, способный в подобного рода борьбе вызвать изменение числа голосов на «пять пунктов», следует признать «большим». (Его хватило бы, в частности, чтобы изменить результаты примерно половины президентских выборов, проводившихся в Америке на протяжении XX столетия.) Аналогичным образом, как мы будем более подробно говорить об этом в главе 4, не требующий больших затрат тест личностных качеств, с помощью которого можно предсказать «всего лишь» 10% вариации некоторого важного результата, окажется весьма ценным и «рентабельным» применительно ко многим известным нам диагностическим и прогностическим задачам, например для отбора людей, имеющих экстремальные значения какого-либо параметра личности (см. Abelson, 1985).

Приведенные выше примеры показывают, что наши суждения о том, является ли эффект значительным или нет, почти неизбежно подвержены влиянию утилитарных соображений. Эффект может быть значительным или незначительным в зависимости от характера препятствий, стоящих на пути выполнения той или иной работы, а также в зависимости от важности самой этой работы, т.е. он может быть значителен или незначителен с точки зрения его достаточности для достижения определенных целей с учетом того, насколько большое значение мы придаем этим целям.

Критерий масштабности, основанный на ожиданиях

Наконец (что, возможно, наиболее важно для наших целей) эффект может рассматриваться как большой или малый в зависимости от того, каким мы его ожидаем увидеть. Это может быть названо критерием, основанным на ожиданиях, поскольку он подразумевает изменение наших исходных убеждений (или Бай-есовых «первоначальных параметров») по отношению к некоторому результату или событию. Согласно этому критерию, эффект является большим, если вынуждает нас существенно пересмотреть свои ожидания вместе с лежащими в их основе теориями, и малым, если он порождает незначительное изменение этих ожиданий и теорий либо не вызывает их вовсе. В данном контексте не играет никакой роли тот факт, что иногда даже самые незначительные (в соответствии с принятыми статистическими стандартами) эффекты могут заставить нас переосмыслить наиболее

 

Введение                        65

основополагающие и прочно утвердившиеся теории (при условии, конечно, что у нас имеются хорошо подкрепленные основания не ожидать проявления вообще никакого различия, и при условии, что в нашем распоряжении имеется очень точная техника измерений, позволяющая установить реальное наличие или отсутствие различий).

Таким образом, результат может оцениваться, исходя из его способности изменять наши субъективные представления о вероятности его появления. Когда сенатор Снорт, который, как ожидалось, должен был занять пятое место на первичных выборах в штате Нью-Гемпшир, приходит к финишу вторым, мы считаем, что он получил «значительную» долю общего числа голосов. Когда же губернатор Грамп, от которого мы ожидали победы, занимает вместо этого второе место, мы чувствуем, что процент собранных им голосов оказался «незначительным». В обоих случаях мы оцениваем проведенные ими кампании как «успешные» или как «неудачные» в зависимости от их эффективности в сравнении с нашими предварительными прогнозами и мнениями.

Суждения, высказываемые по поводу социальных программ и научных теорий, на которых они основываются, также зависят от эффективности и тех, и других в сравнении с нашими ожиданиями. Даже очень хорошо обоснованная теория может потребовать пересмотра, если в результате ее применения обнаруживаются прогностические огрехи. В то же время кажущиеся на первый взгляд не стоящими внимания теории могут приобрести значительный капитал доверия, если их создателям удается дать один-два верных прогноза, противоречащих общепринятому мнению ученых. У этого последнего критерия имеется одно интересное и важное следствие. Любой полученный опыт, программа обучения или даже чья-то речь, влияющие на наши ожидания, воздействуют тем самым и на оценку нами масштабности того или иного эффекта, а также на чувство удовлетворения или разочарования следствиями социальных экспериментов, в результате которых данный эффект проявляется. Положительный эффект таких социальных программ, как операция «Хедстарт» (программа дошкольной общеобразовательной подготовки для детей, обладающих меньшими возможностями по сравнению со сверстниками), или программа расовой интеграции в средних школах, достаточно реален, хотя и не всегда значим статистически.

5-658

 

66

Глава 1

Но с точки зрения политической и социальной идеологии того времени, когда данные социальные акции проводились, а также с учетом порожденных ими больших ожиданий, результаты этих экспериментов были повсеместно признаны заурядными, послужив основанием скорее для умаления их важности, чем для продолжения и поддержки подобных программ в будущем.

Необходимо заметить, что, говоря в данной книге о значительных ситуационных эффектах, мы будем, как правило, иметь в виду, что они являются значительными согласно, по крайней мере, двум из описанных выше критериев: статистическому и основанному на ожиданиях, а иногда также согласно и прагматическому критерию. Говоря о незначительных диспозиционных эффектах, мы также подразумеваем, что они являются незначительными согласно тем же двум критериям: статистическому и основанному на ожиданиях, но вместе с тем согласно, как правило, и прагматическому критерию. Говоря же об эффектах воздействия социальных программ и примерах практического применения аппарата социальной психологии вообще, мы будем оценивать их масштабность исключительно по прагматическому критерию.

Сравнивая эффекты, мы будем представлять результаты по возможности в виде пропорций, т.е. описывая результаты эксперимента или социальной программы, мы будем говорить о соотношении членов экспериментальных и контрольных групп, которые повели себя определенным образом либо достигли определенных результатов. Описывая различия, связанные с личностными чертами, мы будем сравнивать людей, располагающихся выше и ниже медианы, либо на два стандартных отклонения выше и ниже медианы. Пропорциональный показатель масштабности эффекта связан, естественно, с каждым из трех критериев масштабности эффекта, но лишь приблизительно. Огромным достоинством данного показателя является то, что он представляет собой общепринятый способ сопоставления, легко понятный каждому. Отчасти по этой же причине он является и наиболее эффективным показателем для оценки масштабности эффекта в соответствии с критерием, основанным на ожидании. Как мы увидим в главе 5, для людей не составляет труда перевести свои ожидания относительно масштабности эффекта на язык оценок пропорций, чтобы сравнивать их затем с пропорциями, имеющими место в действительности.

 

Введение

оьзор и ОБщий план книги

В целом данная книга посвящена предсказуемости и связности поведения, какими они видятся с точки зрения современной экспериментальной и когнитивной социальной психологии. Мы начнем с исторического обзора исследований, показывающих, что ситуационные факторы зачастую оказываются более мощными детерминантами поведения, чем абсолютное большинство из нас (как ученых, так и обычных людей) могли бы предполагать. В уроке, преподанном нам ситуационистами, неявно содержится положение о том, что людям, имеющим разную личную историю, убеждения и даже явно отличающимся друг от друга в личностном плане, свойственно понимать некоторые ситуации и реагировать на них вполне одинаково. Иными словами, существует по крайней мере несколько важных аспектов, в которых люди проявляют себя более похожими друг на друга, чем мы в целом о них думаем.

В то же время исследования и ежедневные наблюдения постоянно напоминают нам, что люди зачастую резко отличаются друг от друга как в отношении реакций на отдельные ситуации и события, так и в отношении целостных паттернов своего повседневного поведения. Мы попытаемся доказать, что разделяемая обычными людьми убежденность в стабильности, согласованности, связности и предсказуемости индивидуальных различий не всегда является одной лишь когнитивной иллюзией. Напротив, она основывается (по крайней мере в некоторой степени) на данных повседневного опыта. Будучи далекими от ос-паривания самого существования или важности индивидуальных различий, мы просто признаем их как факт, чтобы затем исследовать то, что лежит в их основе и что из них вытекает. Говоря точнее, мы изложим здесь «ситуационистское» и «субъективистское» объяснение индивидуальных различий, которое придает большой вес сложной динамике социальных систем и роли процесса субъективной интерпретации. Таким образом, нашей задачей будет описание индивидуальных различий, нацеленное на объяснение того, какого рода различия все-таки существуют и имеют значение, при каких обстоятельствах они бывают мало заметны и когда может иметь место их неправильная интерпретация.

Начиная с главы 2, в ходе рассмотрения некоторых классических социально-психологических исследований мы будем по-

5*

 

68 Глава 1

яснять на примерах, что нами имеется в виду под силой воздействия ситуационных факторов. В этой главе мы сосредоточимся в первую очередь на групповом влиянии и затем на концепции канальных факторов как проводников и барьеров, облегчающих или затрудняющих изменение поведения. Главу 3 мы посвятим обсуждению значимости процессов субъективной интерпретации. В ней мы вновь обратимся все к той же очевидной мысли, что субъективная интерпретация варьируется от индивида к индивиду и представляет собой важную детерминанту социального поведения. Более важно для нас подчеркнуть тот факт, что люди обычно не способны осознать и учесть капризы субъективной интерпретации, сделав на них поправку как при прогнозировании своего собственного поведения, так и при предсказании и интерпретации поведения других. Следствием подобного недостатка является то, что люди слишком часто дают ошибочные прогнозы чужого поведения, а затем оправдывают свои заблуждения, объясняя расхождения фактических результатов с ожидаемыми наличием устойчивых диспозиций у действующих субъектов.

Следующие четыре главы будут специально посвящены предсказуемости индивидуального поведения. Свое рассмотрение мы начнем в главе 4, где предпримем обзор некоторых важнейших исследований, документирующих незначительную величину кросс-ситуативной согласованности поведения людей, помещенных в фиксированный набор ситуаций (в частности, согласованности поведения, связанной, на первый взгляд, с классическими чертами личности такими, как экстраверсия и честность). Затем, в главе 5, мы покажем, что эти данные действительно вызывают у людей удивление. Иными словами, обыденные представления о согласованности и предсказуемости поведения являются ошибочными как в качественном, так и в количественном отношении, причем таким образом, что помочь здесь не может никакое уточнение показателей или определений. В главе 6 мы обсудим то, что считаем источниками реальной согласованности и предсказуемости поведения. Некоторые из них связаны с индивидуальными различиями в ролях и в других требованиях, предъявляемых ситуацией, а некоторые вообще не имеют отношения к устойчивым индивидуальным различиям. В главе 7 мы обратим наше внимание на давние, но с некоторых пор пребывающие в забвении вопросы влияния культурных факторов на поведение, заново высветив в них роль ситуаций, субъективной интерпретации и напряженных систем. Мы постараемся дока-

 

Введение                        69

зать, что разные культуры, включая хорошо исследованные локальные субкультуры современного западного общества, обусловливают попадание человека в различные ситуации с разной социальной динамикой. Это приводит к возникновению привычных расхождений в субъективной интерпретации, имеющих вполне реальные последствия для социальных действий.

В заключительной главе 8 мы будем рассуждать о том, что можно извлечь ценного из проведенного нами в предыдущих семи главах анализа для организации социальных воздействий и контролируемых социальных изменений. Мы обсудим некоторые прикладные исследования, иллюстрирующие, как мы полагаем, ценность рассматриваемых в этой книге традиций ситуаци-онизма, субъективизма и напряженных систем. Цель нашего анализа состоит в том, чтобы объяснить, почему результаты одних видов социальных воздействий, от которых в целом ожидают мощного эффекта, вызывают разочарование, и почему другие, менее, на первый взгляд, мощные и дорогостоящие воздействия могут давать лучшие результаты. Данный анализ позволяет на конкретных примерах рассмотреть уроки, которые психологи-практики могут извлечь из опыта лучших традиций теоретической социальной психологии, а психологи-теоретики из истории успешных и безуспешных попыток ее применения. Кроме того, мы полагаем, что эти уроки могут быть важны для обычных людей, пытающихся применять методы социальной психологии к своей повседневной жизни, а также для осмысления устремлений общества как целого решать наиболее насущные социальные проблемы и достойно отвечать на вызовы времени.

 

Власть ситуации

Социальное влияние и групповые процессы Канальные факторы

Несколько лет назад в одной из европейских стран группа итальянских футбольных болельщиков подверглась нападению нескольких сот разъяренных британских фанатов. В результате десятки итальянцев были убиты. Все мы испытываем отвращение к подобному поведению и осуждаем его, но понять его мы не можем. Все мы склонны сводить объяснение подобного поведения к единичным проявлениям индивидуальной агрессии, будучи не в состоянии признать, что выливающаяся в неистовство толпы ситуация обладает свойствами, которые не могут быть спрогнозированы на основании знания о поведении людей в обычных жизненных обстоятельствах или информации об индивидуальной истории ее участников.

И в самом деле, как отмечает Оллпорт (Allport, 1954) в своем классическом очерке истории социальной психологии, именно эти наблюдения заставили таких социальных мыслителей, как Тард (Tard, 1903) и ЛеБон (LeBon, 1896) осознать потребность в выведении анализа социальных процессов за пределы рассмотрения индивидуальных потребностей и личностных черт. Нахождение в толпе отмечали они заряжает индивидов энергией, одновременно лишая их способности к рациональному суждению, а заодно и ощущения границ приличия, регулирующих их поведение при иных обстоятельствах. Находясь в коллективе, люди охотно, иногда даже с большим энтузиазмом, ведут себя так, что это вызвало бы у них стыд и смущение, окажись они в одино-

 

Властъ ситуации                   71

честве. В настоящее время мы можем наблюдать примеры «обезличенного» поведения в ходе уличных беспорядков и расовых волнений, а в менее угрожающих формах на студенческих пирушках по случаю окончания семестра, проходящих на пляжах Флориды и Калифорнии. Мы можем увидеть их также на торжествах по случаю «Жирного вторника»* в Новом Орлеане, на карнавале в Рио и на всех подобного рода празднествах, где благочестивые набожные прихожане могут в соответствии с традицией отбросить обычные ограничения без страха подвергнуться осуждению.

Чем же объясняются подобные проявления? Простым возбуждением и всплеском эмоций? Или же ощущением анонимности, распылением ответственности, снижением вероятности наказания? Либо, как полагали социальные мыслители девятнадцатого столетия, толпа реализует таким образом некий таинственный источник энергии? Все эти уводящие в разные стороны объяснения долгое время продолжали оставаться захватывающей темой для исследований (Festinger, Pepitone & Newcomb, 1952; Singer, Brush & Lublin, 1965; Zajonc, 1965; Zimbardo, 1970).

Однако каковы бы ни были истоки подобных проявлений, линчующие толпы, мародерствующие молодежные банды или одурманенные футбольные болельщики все они убедительно иллюстрируют факт управляющего влияния ситуации на поведение людей. И всякий раз, когда подобные события имеют место, возникает искушение впасть в фундаментальную ошибку атрибуции, пытаясь объяснить исключительно при помощи личностных диспозиций то, что может быть в целом понято лишь в терминах ситуационных влияний. Дело в том, что мало кто из нас может рассматривать подобные примеры коллективного попрания норм без ощущения, что ни мы сами, ни наши друзья и соседи, ни (в упомянутых случаях) вообще любые благопристойные члены общества не подчинились бы подобным групповым влияниям. В соответствии с этим мы полагаем, что те, кто все-таки поддался этому влиянию, продемонстрировали тем самым свойственную их личностным диспозициям неустранимую неуравновешенность и злонамеренность.

В приводимом в данной главе обзоре классических исследований социального влияния и управляющего влияния ситуаций на

* «Mardi Gras» (фр.) во франкоязычных странах и некоторых бывших французских колониях так именуется день накануне Великого поста, знаменуемый карнавалом (аналог русской масленицы). (Примеч. пер.)

 

72

Глава 2

поведение человека мы акцентируем внимание на следующих двух положениях. Во-первых, социальное давление и другие ситуационные факторы оказывают на поведение человека более мощное влияние, чем принято обычно считать. Во-вторых, для того чтобы понять характер воздействия отдельно взятой социальной ситуации на конкретного человека, необходимо подчас уделять внимание ее тончайшим нюансам.

 

СОЦИАЛЬНОЕ  ВЛИЯНИЕ Н ГРУППОВЫЕ ПРОЦЕССЫ

Давление в направлении единообразия В лабораторных Лсперц/нентах: «aymokunemuneckue» исследования Шерифа и парадигма Эша

Мы начнем наше обсуждение с серии экспериментов, дающих наиболее известные и, возможно, наиболее убедительные лабораторные примеры феноменов группового влияния и конформности, знаменитых экспериментов Соломона Эша (S. Asch). По иронии судьбы именно эти эксперименты стали впоследствии приводиться в качестве, возможно, наиболее убедительной демонстрации подчинения индивида диктату группы, хотя Эш (по крайней мере изначально) стремился показать прямо противоположное. В частности, Эш хотел внести ясность в то, что он считал неверными представлениями, порожденными остроумно спланированной и плодотворной серией экспериментов, предпринятых несколькими годами ранее неортодоксальным молодым психологом по имени Музафер Шериф (М. Sherif), эмигрировавшим незадолго до этого в Соединенные Штаты Америки из Турции.

Парадигма «аутокинетического эффекта» Шерифа. Эксперименты Шерифа (Sherif, 1937) были разработаны для иллюстрации развития и устойчивости групповых норм. Его испытуемые, полагающие, что они являются участниками весьма эзотерического психофизического опыта, помещались в полностью затемненную комнату, в которую проникал тонкий луч света, проецируемый на экран перед ними. (При этом они не могли с уверенностью оценить расстояние до светового пятна; в сущности, они не могли даже отдавать себе отчета о размерах помещения, в котором находились. Отсутствие какой-либо объективной «сис-

 

Власть ситуации                   73

темы координат» было, по существу, важнейшим требованием демонстрации описываемого эффекта.) После нескольких мгновений, в течение которых испытуемые смотрели прямо на световое пятно, они внезапно начинали видеть, как оно «движется», а затем исчезает. Вскоре после этого появлялось новое световое пятно, которое тоже начинало «двигаться» и таким же образом исчезало. Данная последовательность повторялась в ходе огромного числа аналогичных «испытаний». В реальности, однако, неподвижное световое пятно только казалось движущимся, поскольку его перемещение было иллюзией восприятия, именуемой «ауто-кинетическим эффектом».

Шериф поставил своим испытуемым простую задачу. В ходе каждого испытания они должны были оценивать, насколько далеко переместится световое пятно. Если задание выполнялось испытуемыми в одиночестве, то даваемые ими оценки значительно отличались друг от друга (в диапазоне от одного дюйма до нескольких футов) и по крайней мере сначала не были стабильными на протяжении последовательно проводимых испытаний. Однако когда испытуемые выполняли то же задание, находясь в парах или в группах по три человека, результат был полностью отличным от полученного первоначально. Оценки испытуемых неизменно начинали влиять друг на друга, в результате чего быстро формировалась групповая норма. Более того, в то время как различные группы сходились на полностью отличных друг от друга нормах, участники каждого отдельно взятого дуэта или трио с большой неохотой предлагали оценки, существенно отклоняющиеся от стандарта их индивидуальных групп. За неимением какого-либо объективного основания для оценки адекватности индивидуального суждения члены групп подменяли его социальным основанием.

В ходе одного из экспериментов Шериф ввел в группу своего сообщника прием, о котором ни один из испытуемых не мог даже подозревать в те невинные времена, когда эксперименты с заведомым обманом участников были практически неизвестны. Этот сообщник, участвуя в эксперименте вместе с другим ничего не подозревающим испытуемым, давал оценки, которые постоянно были либо значительно выше, либо значительно ниже тех, которые обычно давали остальные испытуемые, вынужденные формировать свои суждения самостоятельно.

Полученный результат, а именно то, что второй участник эксперимента быстро принимал завышенную или заниженную нор-

 

74

Глава 2

му сообщника, показывает, что социальные нормы развивались вовсе не из взаимно согласующихся взглядов благонамеренных, но неуверенных «искателей истины». Напротив, они были навязаны индивидом, не обладающим ни принуждающей властью, ни особыми правами в отношении обоснованности или правомочности своих суждений, а всего лишь желающим быть последовательным и непреклонным перед лицом неуверенности остальных.

Дополнительные результаты, сообщенные Шерифом и последующими исследователями, придали этому открытию большую определенность. Будучи однажды сформированными, нормы в отношении аутокинетического эффекта с готовностью принимаются, независимо от того, были они навязаны сообщниками экспериментатора или сформированы путем согласования внутри группы. Испытуемые придерживались этих норм даже в отсутствие своих партнеров, которые могли бы засвидетельствовать правильность их суждений (одобрив или не одобрив их). Эти нормы оставались для них истинными даже год спустя (Rohrer, Baron, Hoffman & Swinder, 1954)! Испытуемые сохраняли верность «старым» нормам, даже оказываясь участниками новых групп, составленных из равных по внутригрупповому статусу людей, предлагавших суждения, существенно расходящиеся с этими нормами.

В действительности, как показали Джэйкобс и Кэмпбелл (Jacobs & Campbell, 1961) много лет спустя, аутокинетические нормы могут с готовностью передаваться даже от одного «поколения» испытуемых к другому. В проведенном ими исследовании после каждой серии испытаний в группу вводился новый, ни о чем не осведомленный участник, в то время как один из старых участников удалялся. Вследствие этого очень скоро все участники группы оказывались новичками в экспериментальной ситуации. Тем не менее все они продолжали твердо придерживаться групповой нормы, дошедшей до них через несколько поколений испытуемых. И все это по прошествии значительного времени, с тех пор как сообщник, первым навязавший эту норму, уже сошел со сцены!

Однако скрытое послание Шерифа заключалось не просто в том, что перед лицом неопределенности или двусмысленности люди придают вес суждениям окружающих. Шериф шел гораздо дальше, утверждая, что наши самые фундаментальные впечатления и суждения о мире обусловливаются и диктуются социальным окружением. И именно это радикальное положение первоначально стремился оспорить Соломон Эш, в течение долгого времени

 

75

изучавший процессы человеческого восприятия, с одной стороны, и влияния социума на личность с другой (Asch, 1940). С этой целью он заменил «аутокинетическую» парадигму собственной экспериментальной методикой, носящей теперь его имя (Asch, 1951, 1952, 1955, 1956).

Парадигма Эша. Испытуемым Эша так же, как и испытуемым Шерифа, когда они приходили в лабораторию, сообщали, что они будут принимать участие в эксперименте на зрительное восприятие. Будучи разбитыми на группы численностью от семи до девяти человек, испытуемые должны были подвергнуться ряду экспериментов, в ходе которых от них требовалось определить, какая из трех показанных им для сравнения линий соответствовала по длине так называемой стандартной линии. Все отвечали по очереди. Однако, как это теперь знает каждый студент, прослушавший курс введения в психологию, только один из участников тот, который должен был отвечать последним в ходе каждого испытания, не подозревал подвоха. Все остальные были сообщниками экспериментатора, и их суждения следовали заранее подготовленному сценарию.

В самом начале эксперимента участникам сообщалось, что по его условиям они не должны общаться между собой и обязаны формировать свои суждения независимо друг от друга. Однако сначала ни эти указания, ни другие детали процесса не казались испытуемому особенно важными, так как суждения, которые требовалось сформировать, представлялись до такой степени простыми, что первые три испытания участники находили скучными и довольно бессмысленными. И это неудивительно, поскольку все девять участников, высказываясь по порядку, повторяли заведомо правильный ответ.

Затем, в ходе четвертого задания, испытуемый неожиданно обнаруживал, что происходит нечто странное. Несмотря на то что это испытание было не сложнее предыдущих, первый из участников без колебаний и нерешительности давал явно неверный ответ. Вместо того чтобы правильно соотнести стандартную линию длиной в 1,5 дюйма с равной ей по длине линией, данной для сравнения, первый участник останавливал свой выбор на линии длиной всего 0,5 дюйма. (Остававшаяся для выбора линия имела 2 дюйма в длину.) Слыша это, подлинные испытуемые неизменно широко раскрывали глаза от удивления и пытались заново удостовериться в том, что ответ данного участника дей-

 

76

Глава 2

ствительно безоснователен, а зачастую они начинали нервно хихикать или каким-либо иным образом выражать недоумение по поводу глупости партнера. Однако очень скоро это ощущение недоверия и неудобства обострялось, и по мере того как остальные члены группы, следуя сценарию, повторяли тот же самый неверный ответ, оно приобретало новое качество. Наконец, наступала очередь отвечать и для единственного настоящего испытуемого, который должен был, таким образом, решить: присоединиться ли к единодушному большинству или остаться при своем мнении.

До окончания эксперимента в рамках серии из 10—15 испытаний должно было быть проведено (в зависимости от плана каждого конкретного исследования) от 5 до 12 подобных «критических» тестов на конформность. Каждый из критических тестов ставил испытуемого перед одной и той же дилеммой: выразить свое согласие с мнением других и тем самым отвергнуть свидетельства своих органов чувств либо сохранить свою независимость перед лицом единодушного и кажущегося уверенным большинства.

Первоначально Эш ожидал, что подавляющее большинство его испытуемых проявят смелость в отстаивании своих убеждений (или по крайней мере уверенность в адекватности своего чувственного восприятия), оставаясь независимыми перед лицом единодушного большинства. Однако данное ожидание оказалось необоснованным. Несмотря на простой и конкретный характер задачи формирования суждения на основании чувственного восприятия, испытуемые обычно демонстрировали очевидные признаки внутреннего конфликта и дискомфорта, достаточно часто проявляя конформность. На самом деле в любом из поставленных экспериментов от 50 до 80% испытуемых (конкретное процентное значение колеблется от исследования к исследованию) по крайней мере один раз примыкали к заблуждающемуся большинству. В целом проявление конформности было отмечено в одной трети от числа всех критических тестов.

В ходе дальнейших исследований Эш довольно скоро установил два важных факта. Во-первых, в данной экспериментальной парадигме численность единодушного большинства не обязательно должна быть особенно большой. И в самом деле, Эш нашел, что показатели конформности существенным образом не уменьшаются при сокращении числа сообщников с восьми до трех или четырех. (В свете результатов, полученных ранее Шерифом, следует заметить, что при обследовании по методике Эша группы, состоявшей из испытуемого и двух сообщников, зафиксирован-

 

Властъ ситуации                   77

ный уровень конформности был относительно низок; при наличии же единственного сообщника не отмечалось, по существу, никаких признаков социального влияния.)

Во-вторых, заблуждающееся большинство обязательно должно быть единодушным. Когда к настоящему испытуемому подсаживали по одному так называемому союзнику, т.е. сообщнику экспериментатора, который тоже сохранял независимость суждений, процент испытуемых, проявлявших конформность, равно как и частота проявления конформности, резко снижался. И это происходило даже в тех случаях, когда испытуемый и его союзник противостояли давлению семи или восьми человек, высказывавших иное мнение.

Сам Эш, хотя и был сначала удивлен, однако так и не поддался искушению сделать вывод, что суждения об основных аспектах восприятия физической реальности могут быть навязаны социально. Отстаивая свою точку зрения, Эш указывал, что по самым грубым оценкам одна треть его испытуемых не проявляла конформности никогда, а еще одна треть чаще противостояла единодушному большинству, чем уступала его давлению. Еще более важным представляется то, что, пользуясь данными интервью, проведенных по завершению экспериментов с целью подтверждения полученных результатов, Эш пришел к выводу о том, что когда испытуемые проявляли конформность перед лицом социального давления, это происходило вовсе не по причине изменения их непосредственных восприятии. Напротив, испытуемые проявляли конформность вопреки тому, что они реально воспринимали. Они либо считали данные собственного восприятия почему-то ошибочными (а данные восприятия представителей единодушного большинства верными), либо просто не желали выглядеть «отщепенцами», даже будучи вполне уверенными в ошибочности мнения большинства.

И хотя интерпретации Эша были убедительны, а исследования, предпринятые им вслед за этим, многое прояснили, воображением современников Эша завладел его основной эмпирический результат готовность столь многих людей скорее отвергнуть недвусмысленные свидетельства собственных органов чувств, чем остаться в одиночестве, противостоя группе. И именно этот факт продолжает поражать нас сегодня.

Социальные психологи 50-х годов поспешили соотнести открытия Эша с событиями в реальном мире. Страна переживала эпоху, казалось, беспрецедентной политической и социальной

 

78

Глава 2

ортодоксии: эпоху маккартизма и клятв в лояльности, эпоху социально однородных, заселенных консервативными обывателями пригородов и косной корпоративной культуры. Немногие могли бы тогда почувствовать приближение периода конфликтов и социального противостояния, наступившего одновременно с возникновением движения «За гражданские права» в начале 60-х годов и достигшего своей кульминации в протестах по поводу участия Америки во вьетнамской войне. Социальные критики 50-х годов сетовали на относительную малочисленность диссидентов и высокую цену, которую им приходилось платить за свое несогласие с общим мнением. Они оплакивали утрату духа независимости и сурового индивидуализма, до этого представлявшего собой, как они полагали, отличительную черту американского общества. Они прямо-таки поносили проявляемые как на работе, так и в быту мягкость и корректность «человека в сером фланелевом костюме», возвращающегося каждый вечер домой к своему тщательно вычищенному, правильно мыслящему и потребительски настроенному выводку. Подобным критикам эксперимент Эша казался поучительной историей, предостерегающей против опасностей, кроющихся в психическом давлении со стороны однородной массы*.

В кругах же социальных психологов, особенно в среде последователей К. Левина, которые уже тогда приступили к исследованию принципов групповой динамики и социального влияния, эксперименты Эша были использованы как аргументы в пользу тезиса о силе «давления в направлении единообразия». Даже в ситуации, созданной Эшем, в которой простота и объективность задачи и отсутствие у группы поощрительных и карательных полномочий должны были бы способствовать минимизации давления в сторону конформности проявления последней могли быть очень существенными. Поэтому рассуждали они возможно ли не ожидать проявления еще большей конформности в ежедневно возникающих ситуациях, когда гораздо более спорные вопросы обсуждаются в группах, участники которых имеют все основания уважать чужое мнение и опасаться критики друг друга?

Подобно всем классическим экспериментам, бросающим вызов нашим интуитивным ожиданиям и предвзятым представле-

* Аналогичным образом эксперимент Эша был воспринят и в СССР, где о нем благодаря книге И.С. Кона узнали в конце 60-х годов как раз в период очередного «закручивания гаек». (Примеч. науч. ред.)

 

Власть ситуации                   79

ниям, эксперименты Эша порождают вопросы о возможности обобщения и практическом смысле их результатов. Являются ли полученные Эшем данные всего лишь артефактом, созданным в условиях социально-психологической лаборатории и не имеющим отношения к тому, как социальное влияние проявляется в реальном мире? А если даже это и не так, то что реально можно извлечь из этих результатов для целей объяснения, предсказания и управления человеческим поведением?

То, что основные открытия Эша не являются всего лишь занимательным артефактом, полученным в тепличных условиях лаборатории, было установлено уже давно. Благодаря Стэнли Мил-грэму (S. Milgram) (собственный классический эксперимент которого будет детально рассмотрен далее) мы знаем, что массовые явления, продемонстрированные Эшем, не зависят от того факта, что в качестве испытуемых Эш использовал студентов колледжей, или даже от того, что они знали о своем участии в психологическом эксперименте.

Милгрэм (Milgram, 1961) исследовал реакции взрослых испытуемых, которые полагали, что были привлечены к исследованию с целью испытания новой системы сигнализации для реактивных авиалайнеров. В этом контексте от испытуемого требовалось сопоставить эталонный звуковой сигнал с рядом других сигналов, данных для сравнения. В ходе нескольких критических испытаний субъект оказывался перед перспективой выбора между проявлением конформности и независимым суждением, которое он всегда должен был высказывать последним, после остальных испытуемых (являвшихся, конечно же, сообщниками экспериментатора), а они в свою очередь соответствующим эталонному сигналу считали сигнал, казавшийся явно более высоким или более низким по тону. Как и в более раннем эксперименте Эша, основным открытием данного исследования явился высокий уровень конформности по отношению к заблуждающемуся большинству. Таким образом, полученный Милгрэмом результат должен был заставить умолкнуть любых скептиков, которые могли бы настаивать на неприменимости открытий Эша к неэкспериментальным жизненным ситуациям, находясь в которых оценивающие субъекты уверены, что их неправильные ответы могут иметь определенные последствия.

Все же вопрос о более широком теоретическом значении открытий Эша более сложен. Все мы, конечно, знаем, что эффект массовой конформности может быть достигнут и путем

 

80 Глава 2

использования многих других видов стимулов, включая математические задачи, вопросы на общую эрудицию, а также суждения общественно-политического характера (Crutchfield, 1955). И в самом деле, исследования, предпринятые вслед за оригинальными экспериментами Эша, все более и более сдвигались от использования простых объективных стимулов в сторону проблем, требующих субъективной интерпретации и выражения субъективного мнения. Это происходило потому, что подобные суждения казались в большей степени относящимися к конформности, проявляемой людьми в повседневной практике, потому что соответствующие исследования были более просты для выполнения и с большей вероятностью могли способствовать частому проявлению конформности, а также потому, что они в меньшей степени выставляли испытуемых в невыгодном свете. Указанные исследования вновь и вновь демонстрировали, что случайным образом составленные группы, даже не имеющие возможности в течение долгого времени вознаграждать своих членов за лояльность и карать их за несогласие, могут оказывать на них мощное давление в сторону конформности.

Вместе с тем простота демонстрации феномена массовой конформности не должна подталкивать нас к тому, чтобы на основании обнаруженной Эшем закономерности делать выводы о том, что люди не более чем стадо овец и что они в силу своих личностных диспозиций более склонны присоединяться к хору большинства, чем позволять себе высказывать собственные замечания, диссонирующие с этим хором. Хотя подобное воззрение и было более или менее общепринятым во времена Эша, однако согласившись с ним, мы впали бы в фундаментальную ошибку атрибуции, которую сами подвергаем критическому рассмотрению на протяжении данной книги.

Для того чтобы опровергнуть заключение, что «люди это стадо овец», нам необходимо, подобно самому Эшу, просто напомнить читателям, что большая часть его испытуемых в большинстве случаев конформности не проявляла. Мы должны также отметить то, насколько резко снижался уровень конформности в созданной Эшем ситуации, когда большинство даже значительное большинство переставало быть единодушным. На основании этих результатов можно предположить, что люди часто бывают весьма расположены к тому, чтобы выражать взгляды меньшинства. Самое худшее, что можно заключить из экспериментов Эша

 

Власть ситуации                   81

это то, что людям трудно выразить несогласие с группой, когда у них нет союзников, поступающих так же.

Однако для доказательства того, что люди могут противостоять и противостоят давлению в сторону конформности, нам вовсе не нужно апеллировать к открытиям, сделанным в лаборатории. Все мы можем привести примеры случаев, в которых мы сами или другие знакомые нам люди охотно высказывали свое несогласие. В действительности, такое могло происходить даже при обстоятельствах, когда (по крайней мере на первый взгляд) возможная цена за подобное несогласие казалась значительно более высокой, чем цена, ожидаемая потенциальными «отщепенцами» в ситуации, сконструированной Эшем.

Вопрос о том, когда и почему люди готовы действовать вразрез с общим мнением, был рассмотрен Россом, Бирбрауэром и Хоффманом (Ross, Bierbrauer & Hoffman, 1976), которые проанализировали созданную Эшем ситуацию с точки зрения причинных атрибуций, формировавшихся у ее участников. Росс и его соавторы утверждали, что в сущности люди, вынужденные выбирать между конформностью и несогласием, почти всегда в состоянии назвать причины отличия их взглядов. Они могут указать на различия в целях, побудительных мотивах, имеющейся информации или предварительных предположениях различия, которые с точки зрения разумного человека могут служить причиной для выражения несогласия, равно как и оправдывать его.

В отличие от этого сконструированная Эшем ситуация была уникальна тем, что не оставляла потенциальным диссидентам никакой возможности для объяснения явно ошибочных, но единодушных суждений партнеров. Верное суждение представлялось испытуемым столь очевидным, что только дураки или сумасшедшие могли бы заблуждаться. Поэтому они имели все основания предполагать, что правильный ответ казался настолько же очевидным и остальным. В соответствии с этим, проявляя несогласие, они подвергались риску показаться некомпетентными или даже несколько невменяемыми. В лучшем случае их несогласие обещало быть настолько же непонятным для остальных, насколько суждения остальных представлялись непонятными для них самих. Несогласие потенциальных диссидентов представляло бы собой, по сути, вызов коллективной компетентности других участников, отважиться на который человеку особенно трудно, когда его собственная способность к осмыслению мира поставлена под сомнение.

6-658

 

82 Глава 2

В целях проверки данного атрибутивного анализа Росс и его коллеги воссоздали версию ситуации Эша, в которой испытуемые выносили простые суждения об относительной продолжительности двух звуковых сигналов. Они показали, что испытуемые проявляли гораздо большую готовность к несогласию в критических испытаниях (где они сталкивались с единодушно неверным мнением группы), если были предусмотрены различные варианты последствий ошибочного суждения. Испытуемые знали, что в ходе критических испытаний кажущиеся неверными суждения, если они будут правильными, принесут тому, кто их высказал, большую выгоду, в то время как выгода от очевидно верных суждений будет совсем незначительной. В этой ситуации наблюдалось существенное снижение уровня конформности. Росс и его коллеги утверждали, что это происходило потому, что введение в ходе критических испытаний асимметричной матрицы вознаграждения обеспечило явному несогласию приемлемое объяснение. Испытуемый мог рассудить, что «именно их, а не мое суждение подверглось искажению ввиду обещания высокого вознаграждения» либо даже «они, очевидно, решили, что стоит рискнуть, а я нет». Иными словами, введение асимметричной матрицы устранило из ситуации Эша наиболее характерную и мощную по воздействию особенность отсутствие у наивных испытуемых какого-либо приемлемого способа объяснить очевидное расхождение в данных чувственного восприятия.

Размышление над значением исследований Эша и выявление факторов, влияющих на конформность, остается по-прежнему актуальным и интересным занятием даже для тех психологов, которые уже давно знакомы с этой его работой. Но, независимо от интерпретаций его открытий, предпочитаемых разными психологами, все они сходятся в том, что исследование Эша представляет собой одну из наиболее изумительных демонстраций замечательной способности ситуаций извлекать на поверхность поведение, относительно которого большинство из нас уверены, что они никогда к нему не прибегнут, а именно: к публичному выражению согласия с чужими взглядами, которые резко расходятся с нашими собственными.

ЪеннингтошЬие исследования

Следующая классическая серия исследований социального влияния уводит нас за пределы лаборатории, прочь от нюансов экс-

 

Власть ситуации                   83

периментальных парадигм к знакомой всем проблеме политических убеждений. Как известно, изменить чьи-либо политические взгляды чрезвычайно трудно. Конечно, пропагандистские кампании, предпринимаемые средствами массовой информации, иногда достигают успеха. Но этот успех чрезвычайно редко бывает достигнут либо вообще никогда не достигается за счет изменения фундаментальных политических взглядов избирателей. Подобные кампании могут успешно продемонстрировать личные достоинства кандидата, его способность к лидерству или сопереживанию людям либо (пользуясь менее благовидными средствами) поставить под сомнение репутацию оппонента.

Однако факт остается фактом: предвыборные кампании редко служат причиной реального перехода избирателей из одного политического лагеря в другой. Даже наиболее искусно составленные риторические обращения редко бывают в состоянии убедить консерваторов голосовать за кандидатов либералов, поддерживать инициативы, которые кажутся консерваторам либеральными, или наоборот. Еще менее они способны убедить избирателей изменить базовой идеологии, которую они исповедуют. На самом деле, в ходе наиболее успешных политических кампаний не предпринимается даже попытка повлиять на политические взгляды электората. Вместо этого ведется борьба за голоса так называемых колеблющихся, после чего усилия сосредоточиваются на выявлении единомышленников и на обеспечении их явки на избирательные участки для подачи голосов в день выборов.

Вопреки приведенным выше соображениям политической мудрости, подкрепленным результатами многих экспериментальных исследований стабильности избирательных привычек (например, Berelson, Lazarsfeld & McPhee, 1954; Hyman & Sheatsley, 1947), а также исследований более общего характера, посвященных неудавшимся кампаниям, направленным на изменение социальных и политических аттитюдов с помощью средств массовой информации (например, McGuire, 1986; Roberts & Maccoby, 1985), мы приглашаем читателей обратиться к результатам знаменитого Беннингтонского исследования, предпринятого Теодором Ньюкомбом в конце 30-х годов (Newcomb, 1943).

Основные открытия, сделанные в ходе данного исследования, могут быть обобщены довольно просто. В период с 1935 по 1939 г. в Беннингтонский колледж поступали молодые женщины, принадлежавшие преимущественно к семьям, относящимся к верхнему сегменту среднего класса. Все они разделяли в целом

б*

 

84 Глава 2

консервативные республиканские политические взгляды и избирательные предпочтения своих родителей. Через пару лет, после того как студентки попадали под влияние университетской среды Беннингтона, их взгляды и предпочтения смещались далеко влево по сравнению со взглядами, которых придерживались члены их семей и большинство других американцев, принадлежавших к одному с ними социальному слою.

Результаты выборочного опроса, проведенного в студенческом городке накануне президентских выборов 1936 г., особенно убедительно свидетельствовали о происшедших изменениях. В тот год кампания за переизбрание на второй срок президента-демократа Ф. Рузвельта натолкнулась на сопротивление со стороны как республиканцев, критиковавших его шаги в рамках либеральной политики «нового курса»*, так и кандидатов от социалистов и коммунистов, которые пользовались существенным успехом, убеждая измотанных великой депрессией американцев в необходимости еще более радикальных перемен. Среди студенток Беннингтона первого года обучения, прибывших в студенческий городок во время выборов, более 60% поддерживали республиканца Лэндона, в то время как правящего демократического президента Рузвельта поддерживали менее 30%. Менее 10% студенток поддерживали социалиста Томаса либо коммуниста Браудера. Данное процентное распределение избирательных предпочтений студенток (даже несмотря на неожиданную поддержку, оказанную частью из них двум радикальным кандидатам) отражало предпочтения их состоятельных родителей и других представителей социального слоя, к которому они принадлежали. Среди второкурсниц, находившихся к тому времени в Беннингтоне чуть более года, сдвиг влево был уже вполне очевиден. Лэндон и Рузвельт пользовались у них поддержкой в равной степени (по 43% каждый), а два радикальных кандидата делили между собой оставшиеся 14%. Среди студенток старших курсов сдвиг влево был еще более впечатляющим. Лишь 15% из них поддерживали Лэндона (правого кандидата, которому отдавали предпочтение несомненное большинство их родителей), около 54% поддерживали Рузвельта и более чем 30% студенток предпочитали одного из двух радикалов.

* «New Deal» — система экономических и социальных мер, предпринятых Франклином Д. Рузвельтом в период нахождения на посту президента США. Термин, характеризующий взгляды и политические установки приверженцев Рузвельта и демократов того периода вообще. Синонимы: «новые границы», «открытый курс» и т.п. (Примеч. пер.}

 

Власть ситуации                   85

Данное процентное распределение наряду с другими данными, собранными Ньюкомбом в течение четырех лет исследований, иллюстрирует тот факт, что социальная ситуация может порождать фундаментальное смещение основных политических предпочтений большого числа людей изменение такого рода, которое вряд ли может быть вызвано к жизни политическими речами, газетными статьями или публичными дебатами. Более того, весьма примечательно, что эти изменения происходят несмотря на противостоящие им семейные аттитюды и ценности, а также на некоторого рода «объективные» факторы, имеющие отношение к личной экономической заинтересованности и классовым интересам, на которые столь сильно акцентируют внимание ученые марксистской ориентации.

Но наиболее примечательным из всего этого выглядит, пожалуй, то, до какой степени в течение еще долгого времени после окончания Беннингтона политические предпочтения «новообращенных» продолжали оставаться либеральными. Более чем 20 лет спустя, на выборах 1960 г., когда демократ Джон Кеннеди получил на Северо-Востоке в целом весьма ограниченную поддержку со стороны благополучных людей, окончивших колледж и принадлежащих протестантскому вероисповеданию (по весьма щедрой оценке Ньюкомба, не более 30%), за него голосовали приблизительно 60% тех, кто окончил в 1935—1939 гг. Беннингтон! Когда же их попросили охарактеризовать свои политические взгляды, более 65% бывших студентов Беннингтона проявили себя как «либералы» или «левые центристы», отвечая на большинство вопросов, в то время как лишь 16% из них охарактеризовали себя как «консерваторов» (остальные говорили о себе как о «стоящих на перепутье»). Короче говоря, предпочтение, отдаваемое ими тем или иным политическим блокам, продолжало отражать влияние беннингтонских референтных групп (Newcomb, Koenig, Hacks & Warwick, 1967).

Открытия Ньюкомба позволили ему предложить всеобщему вниманию ряд важных наблюдений относительно социальной среды Беннингтона и проверить несколько конкретных гипотез о природе социального влияния. Из его исследований мы узнаем, что Беннингтон 30-х годов являлся сообществом, тесно спаянным внутренне, самодостаточным и изолированным от окружающей социальной среды во многих важных отношениях. Его профессора были молоды, динамичны, политически либеральны и стремились к развитию социального самосознания приви-

 

86 Глава 2

легированных молодых женщин, с которыми они общались как в пределах, так и вне учебных аудиторий, и к их вовлечению в социальную жизнь. Корпоративный дух был достаточно силен, и имелись очевидные признаки группового давления в направлении единообразия, в особенности в сторону принятых в Бен-нингтоне норм либерализма и социальной активности.

Ньюкомб показал, что по сравнению с их консервативными подругами политически активные, либеральные студентки имели больше шансов завести дружеские отношения, а также быть избранными на должности, дававшие право на лидерство и социальное признание. Либералы образовали нечто вроде внутренней группы, чья деятельность вела к изменениям в студенческом коллективе, представлявшем собой в некоторых отношениях вполне сформировавшееся общественное движение. Для многих, возможно, даже для большинства вновь поступающих студенток, «однокашники» по Беннингтону становились первой по значимости референтной группой, принятия и одобрения со стороны которой они горячо добивались и ценности которой усваивали. Для новичков, составлявших меньшинство, все было иначе:

они старались держаться в стороне и не изменять своим аттитю-дам. Возможно (как предполагает Ньюкомб), это происходило потому, что они оставались привязанными к собственным родительским семьям и оберегали себя таким образом от возможных конфликтов и неодобрения.

В своем анализе Ньюкомб делает сильный акцент на адаптивной социальной функции процесса изменения студентками своих политических убеждений. Иными словами, он отмечает связь между принятием ими либеральных или радикальных убеждений и желанием получить одобрение со стороны окружающих. Возможно, в этом анализе, как отмечали позднее Эш (Asch, 1952) и другие авторы, слишком мало внимания было уделено когнитивным аспектам, так как студенты Беннингтона, несомненно, размышляли и обсуждали важнейшие события, происходившие в окружавшем их мире, такие, как борьба Америки с Великой депрессией и консолидация сил германских нацистов для подготовки войны в Европе. Остается до конца неясным, каким образом какая бы то ни было система политических взглядов могла быть столь успешно навязана социальной группой и лидерами, внушающими определенное мнение. Но по крайней мере понятно, что социальная ситуация в Беннингтоне (внутригрупповая сплоченность, относительная изолированность от конкурирую-

 

Властъ ситуации                   87

щих влияний и, конечно, давление в направлении единообразия, подкрепляемое обещанием социального принятия и угрозой отвержения) была необходимым фактором смещения взглядов этих студенток влево. Ибо те же самые мировые события и те же аргументы в пользу необходимости установления большей социальной справедливости и проведения экономической реформы относительно мало влияли на их братьев, сестер и других равных по социальному положению сверстников, испытывавших на себе иное социальное давление в другой социальной обстановке.

Выделение различных факторов, действовавших в беннинг-тонской и других подобных ей историях, т.е. изучение природы группового давления, вопроса о роли фактора изолированности от социума, а также истоков и смысла внутригрупповой сплоченности, стало основным занятием для психологов 50-х годов. В ходе «полевых» исследований (упоминания заслуживают Festinger с соавторами, 1950, а также Siegal & Siegal, 1957) и позднее в бесчисленных лабораторных экспериментах (например, Back, 1951; Schachter, 1951) были установлены новые стандарты утонченности и строгости исследований. Психологи продемонстрировали, что могут успешно распутывать и изучать многие сложные социальные процессы, происходящие в групповом контексте.

Однако именно в это время Музафер Шериф был погружен в напряженную работу над серией полевых исследований, ведущих свое происхождение от совершенно другой интеллектуальной традиции. Именно на эти исследования мы и обратим теперь наше внимание.

Исследование ШеуифолеуупплВой ТсунЪуренции UJViejkzyymwSozo k0tnp/.ukmu

Предпринятое Шерифом исследование социального влияния навеяно идеями крупного ситуациониста девятнадцатого столетия, чье воздействие на науки об обществе ощущается значительно меньше в психологии, чем в политологии, экономике и социологии. Ситуационистом, о котором идет речь, был Карл Маркс (Marx, 1859—1904. С. 10), более века назад отмечавший, что «не сознание людей определяет их общественное бытие, а наоборот общественное бытие определяет сознание». Памятуя об этом марксистском принципе, Шериф вернулся к задаче демонстрации социальных оснований индивидуального восприя-

 

Глава 2

тия и суждения, к решению которой он приступил в своих исследованиях аутокинетического эффекта приблизительно за двадцать лет до этого. На этот раз он провел ставшую впоследствии классической серию полевых экспериментов с феноменом межгруппового конфликта.

Целью трех поставленных Шерифом экспериментов (Sherif & Sherif, 1953; Sherif, White & Harvey, 1955; Sherif и соавторы, 1961) была демонстрация того, что межгрупповая враждебность и негативные оценки не являются неизбежным следствием самого факта существования различных социальных группировок. Напротив, Шериф и его коллеги настаивали на том, что враждебные чувства и действия возникают из межгрупповой конкуренции за ограниченные ресурсы, а также из других реальных или кажущихся конфликтов интересов. Более того, когда действия одной группы начинают в большей степени способствовать, а не препятствовать достижению целей, преследуемых другой группой, то групповые аттитюды могут перестать быть враждебными.

Для проверки этого ситуационистского тезиса Шериф и его соавторы в течение нескольких лет брали на себя труд по организации летнего лагеря, в котором они имели возможность экспериментировать с «объективными» отношениями между группами, фиксируя затем изменения, происходящие в чувствах и действиях участников разных групп по отношению друг к другу. Основные параметры трех наиболее известных из проведенных ими экспериментов были схожими. Участники лагеря мальчики в возрасте 12 лет, белые, американцы, принадлежащие к среднему классу, до приезда в лагерь друг друга не знавшие, распределялись для проживания в одном из двух домиков. В ходе начальной фазы исследования взаимодействие между двумя группами, сформированными путем такого разделения, было слабым. Каждая из групп предавалась занятиям, типичным для любого американского летнего "лагеря, организованного для детей среднего класса (вырабатывались определенная внутренняя иерархия, групповая символика, ритуалы, жаргон и другие нормы должного поведения). В ходе следующей фазы исследования между двумя группами устраивалось несколько состязаний (по бейсболу, футболу, поиску сокровищ и перетягиванию каната) с перспективой получения коллективных трофеев и индивидуальных призов (например, перочинных ножиков), присуждавшихся членам победившей группы. Проигравших не ожидало ничего, кроме ощущения рухнувших надежд и уныния.

 

Власть ситуации                   89

После того как соревнования завершались и их влияние на аттитюды мальчиков было установлено, наступала третья фаза эксперимента. Вместо того чтобы соревноваться за награды, которые одна группа могла завоевать исключительно за счет другой, обе группы не только оказывались перед целым рядом обстоятельств, в которых они преследовали общую «из ряда вон выходящую» цель, но и обнаруживали, что эта цель могла быть достигнута исключительно в результате межгруппового взаимодействия. В наиболее показательном случае обе группы, выехав вместе за пределы лагеря, обнаруживали, что грузовик, который вез их, сломался. В результате они могли вернуться в лагерь к обеду только в том случае, если бы удалось каким-нибудь образом завести грузовик. Это они и сделали, принявшись все вместе тянуть за веревку, привязанную к переднему бамперу машины. (Для этого они использовали и вовсе не случайно веревку, служившую им ранее снарядом при перетягивании каната!)

Результаты этого кратковременного, но побуждающего к далеко идущим выводам полевого исследования были ясны и убедительны. Несмотря на то что физическое разделение обитателей лагеря с самого начала на две группы вело к возникновению дружеских отношений внутри каждой из них, порождая даже склонность ставить собственную группу в чем-то выше другой, оно не стало причиной установления между двумя группами враждебных отношений. Стремление унижать и враждебность по отношению к членам противоположной группы начинали проявляться только в условиях соревнования за ограниченные ресурсы. Посредством неформального наблюдения и ряда умно спланированных небольших экспериментов, поданных в форме игры, исследователям удалось показать, что норма мирного сосуществования начинала ослабевать с началом состязаний и постепенно улетучивалась по мере возрастания накала борьбы. Обе группы редко упускали возможность ввязаться в перебранку, умалить способности друг друга и даже вполне открыто проявить агрессивность. Ко времени окончания соревнований члены обеих групп утверждали, что они не хотят больше ничего делать вместе. В то же самое время возрастала внутригрупповая солидарность, равно как и авторитет физической силы.

Короче говоря, соревнование между группами явилось достаточным условием для усиления межгрупповой враждебности. Хотя культурные и внешние физические различия между группами могли усиливать уже имеющуюся враждебность. Шериф заклю-

 

90

Глава 2

чил, что подобного рода различия не являются необходимым условием для ее возникновения.

По мнению Шерифа, не менее важно было показать, что межгрупповой конфликт может быть ослаблен путем постановки неординарных целей и организации совместных мероприятий с целью их достижения. И вновь неформальные наблюдения и мини-эксперименты раз за разом демонстрировали изменение взаимных чувств и развитие дружеских отношений между недавними соперниками и даже врагами. Однако Шериф счел нужным особо отметить, что подобные изменения к лучшему не были ни мгновенными, ни неизбежными (в ходе первых совместных мероприятий устранить разделение по принципу «мы они» не удалось).

Шериф не мог также удержаться от замечания, что чисто информационные кампании (даже те, что основывались на призывах к соблюдению моральных принципов) неизменно терпели неудачу в отношении ослабления враждебности. Служившие паузами между соревнованиями воскресные церковные службы, в ходе которых особый упор делался на проповедь братской любви, необходимости прощать врагов и стремиться к сотрудничеству, не имели никакого эффекта. Мальчики покидали церковь с торжественным видом, а затем, спустя буквально несколько минут, возвращались к своим постоянным заботам о том, как нанести поражение или подчинить себе ненавистную группу соперников. И лишь изменение характера существовавшей между группами реальной взаимозависимости смогло инициировать соответствующее изменение аттитюдов и поведения их членов.

Социальные исследователи 50-х годов не могли оставить без внимания и то, что демонстрации Шерифа имели прямое отношение к актуальным в то время проблемам религиозных, этнических и в особенности расовых предрассудков. Полученные Шерифом результаты выглядели обнадеживающе для поборников десегрегации в студенческих общежитиях, сферах занятости и образования, и в то же время они содержали в себе предостережение против преувеличения ценности «простого общения», т.е. общения, при котором не преследуется (возможно, необходимо было бы добавить: не преследуется с успехом) достижение общих целей (Cook, 1957, 1979, 1985; Deutsch & Collins, 1951; Gerard & Miller, 1975; Pettigrew, 1971, 1986).

Стоит заметить, что за последние два десятилетия мы стали свидетелями весьма любопытного концептуального вызова, направленного против, по меньшей мере, одного из аспектов тео-

 

91

Власть ситуации

ретических построений Шерифа. Генри Тэджфел и его коллеги (Tajfel, 1970, 1981; Tajfel, Billig, Bundy & Flament, 1971) стремились продемонстрировать, что «простое», чисто номинальное разделение людей на группы может порождать внутригрупповой фаворитизм и дискриминацию по отношению к членам других фупп, даже при отсутствии сколько-нибудь тесных отношений между членами одной и той же группы.

Например, в одном из таких исследований детям, отнесенным к одной из двух «минимальных групп» (сформированных в зависимости от того, чьим картинам они отдавали предпочтение Клее или Кандинского), было дано задание распределить деньги между членами как своей собственной, так и другой группы (при этом они не знали о тех, кому давали деньги, ничего, кроме их фупповой принадлежности). Важнейший вывод данного исследования, очевидность которого была подтверждена и в ходе других экспериментов, воспроизводивших его концептуально и предпринимавшихся в целом ряде стран, состоял в наличии ощутимой (хотя и незначительной) склонности испытуемых вознаграждать членов собственной группы более высоко по сравнению с членами другой группы. Иными словами, даже самое произвольное и не чреватое на первый взгляд никакими последствиями разделение на группы может служить основанием для дискриминирующего поведения.

Открытия Тэджфела и его соавторов и последователей вызвали сетования критиков на искусственность проводившихся экспериментов (по причине того, что вознаграждения распределялись лишь «на бумаге»), пробудив горячую полемику о возможности их соотнесения с реальной действительностью и корректной интерпретации (Brown, 1986. С. 543-551). Между тем эти исследования действительно доказывают, что склонность видеть мир сквозь призму дихотомии «мы они», полагая при этом (по крайней мере на правах рабочей гипотезы), что «мы» в чем-то лучше, чем «они», и заслуживаем большего, является фундаментальным аспектом социального восприятия. На основании этих исследований можно также выдвинуть антимарксистскую гипотезу о том, что важную роль в общественных отношениях могут играть не только сугубо материальные и объективные, но и субъективные аспекты социальной жизни. К данному вопросу мы еще вернемся в главе 7, где обсудим влияние, которое оказывают на социальное поведение и объективная ситуация, и субъективные аспекты культуры.

 

92

Глава 2

fpakmopbi, препятствующие вмешательству свидетеля

Некоторые из лучших и наиболее интересных исследований, предпринятых в рамках основанной Левиным традиций ситуа-ционизма, обязаны своим происхождением не абстрактным теориям, а тщательному анализу явлений реального мира. Пожалуй, наиболее хорошо известный пример данной традиции дают нам классические исследования феномена вмешательства свидетеля, предпринятые два десятилетия назад Джоном Дарли (J. Darley) и Биббом Лэтэнэ (В. Latane).

1960-е годы были наполнены событиями, которые многих заставили думать, что разрывается сама социальная ткань американского общества. Внимание Дарли и Лэтэнэ привлек ряд фактов нападения на женщин, в ходе которых на помощь жертвам не приходил никто. Один из подобных инцидентов получил широкий общественный резонанс.

В Кью Гарденс, одном из кварталов Нью-йоркского района Куинс, заселенном представителями среднего класса, произошло буквально следующее: нападавший в течение 30 минут непрерывно наносил удары ножом женщине по имени Китти Джено-везе. Несмотря на то что несчастная все это время звала на помощь и даже на то что (как установила позже полиция) ее крики слышали по крайней мере 38 человек, никто никоим образом не вмешался в происходящее. Никто даже не вызвал полицию!

Программы новостей, которые никогда не упустят случая, позлословить о человеческом поведении, были единодушны, относя невмешательство соседей на счет растущих среди населения мегаполиса отчуждения и апатии. Воспитанные в традициях ситуационизма и субъективизма Дарли и Лэтэнэ думали иначе. Они выдвинули гипотезу, что в данном случае, равно как и в ряде других, когда свидетели не приходили на помощь жертвам несчастных случаев, болезней или преступлений (даже при обстоятельствах, не сопряженных для них с опасностью либо со сколько-нибудь существенными затратами), действия потенциальных альтруистов тормозились отнюдь не безразличием, а скорее некоторыми существенными факторами социальной ситуации. В частности, присутствием других потенциальных альтруистов и их аналогичным невмешательством в ту же самую ситуацию.

Как утверждали Дарли и Лэтэнэ, участие в ситуации группы людей может удерживать свидетеля от вмешательства по двум при-

 

93

Властъ ситуации

чинам. Первая и наиболее очевидная причина растворение или распыление ответственности, ощущаемое каждым участником подобной ситуации ввиду присутствия других людей («Почему вмешиваться должен именно я, особенно если никто другой этого не делает? Я готов принять в этом посильное участие, но никак не брать на себя всю ответственность!»).

Вторая, менее очевидная причина, заключается в проблеме субъективной интерпретации или социального определения ситуации, к которой мы подойдем с более общих позиций в следующей главе. Иными словами, в той мере, в какой существует неясность относительно природы данной ситуации или же относительно уместной реакции на нее, бездействие других людей играет на руку пониманию ситуации, согласующемуся с невмешательством («Это, должно быть, просто семейная ссора» или «полученные ею повреждения не так серьезны и она не подвергается такой уж большой опасности, как кажется»; либо совсем наоборот: «Сдается мне, что это как раз одна из тех ситуаций, когда вмешиваться ни к чему или даже опасно. Осмотрительные и искушенные люди обычно избегают подобных ситуаций»).

В определенном смысле таким образом возникает порочный круг. Присутствие других людей препятствует немедленному вмешательству, и эта изначальная нерешительность играет на руку такому видению ситуации, когда вмешательство представляется ненужным, неблагоразумным или неуместным. Это в свою очередь подталкивает к дальнейшей нерешительности и промедлению и так далее. Напротив, если свидетель оказывается в подобной ситуации один и рядом нет никого, кто мог бы разделить с ним ответственность за вмешательство или помочь понять ситуацию, то упомянутый порочный круг не возникает никогда.

Для подтверждения наиболее радикальной версии этой гипотезы, состоявшей в том, что с большей вероятностью жертве придут на помощь в том случае, если поблизости окажется лишь один, а не несколько свидетелей, Дарли и Лэтэнэ провели ряд исследований. В ходе одного из них (Latane & Darley, 1968) студентам младших курсов Колумбийского университета было предложено заполнить анкету в одиночестве либо в компании с двумя другими испытуемыми или же двумя сообщниками экспериментаторов, имевшими указания ничего не предпринимать в ходе наступавшей затем «чрезвычайной ситуации».

«Чрезвычайная ситуация» состояла в том, что через вентиляционное отверстие в комнату неожиданно начинал поступать

 

94 Глава 2

«дым», постепенно окутывавший все помещение. Из числа студентов, заполнявших анкету в одиночестве, 75% покидали комнату, чтобы сообщить о происходящем, в то время как среди тех, кто находился в обществе двух пассивных «подсадных» испытуемых, число поступавших подобным образом составляло лишь 10%; группы же, состоявшие из трех настоящих испытуемых, активно действовали в 38% случаев.

В другом исследовании, проводившемся также в Колумбийском университете (Latane & Rodin, 1969), испытуемые, трудившиеся над заполнением анкеты в присутствии двух пассивных сообщников экспериментатора или в паре с другим настоящим испытуемым, внезапно слышали шум, который, как они полагали, был вызван неудачным падением находившейся за подвижной стенной перегородкой женщины-экспериментатора. И вновь, как и в предыдущем случае, помочь вызвалось большинство (70%) испытуемых-одиночек и совсем немногие (7%) из тех испытуемых, которые выполняли задание совместно с пассивным сообщником экспериментатора. Выяснилось также, что жертва несчастного случая находилась бы в более благоприятном положении, будучи отдана на милость одинокого свидетеля (70% вмешавшихся), чем если бы она была предоставлена заботам двух незнакомых друг с другом людей (40% вмешавшихся).

Наконец, в ходе исследования, проведенного в Нью-Йорк-ском университете (Dariey & Latane, 1968), испытуемые слышали, как у одного из участников эксперимента, обращавшегося к ним по системе внутренней связи, внезапно начинался, как они полагали, «эпилептический припадок». Если испытуемые считали, что они единственные, кто это слышит, то на помощь приходили 85% участников эксперимента. Если же они полагали, что все это слышит хотя бы еще один человек, то количество вмешавшихся составляло 62%. Но когда испытуемые были уверены в том, что, кроме них, о происходящем знает еще четверо человек, доля решивших вмешаться составляла лишь 31% общего числа испытуемых. Кроме того, как и в двух описанных ранее исследованиях, те испытуемые, которые считали себя единственными, кто потенциально способен на вмешательство, предлагали свою помощь быстрее. Действительно, в течение первой минуты после начала фальсифицированного припадка на помощь пострадавшему приходили 50% одиночных участников эксперимента. Из тех же, кто считал себя лишь одним из пяти осве

 

Власть ситуации                   95

домленных о происходящем, в течение первой минуты на помощь не приходил никто.

К 1980 г. было проведено около 40 подобных исследований. В некоторых из них чрезвычайные ситуации создавались для испытуемых в лабораторных условиях, а в некоторых ничего не подозревающие люди становились свидетелями симулированных несчастных случаев, приступов болезней или краж, случавшихся прямо на улице, в магазине, на эскалаторе или в вагоне метро. При этом в 90% случаев одиночные свидетели выказывали больше готовности прийти на помощь по сравнению с людьми, находившимися в составе групп (Latane & Nida, 1981). К тому же, как установили Дарли и Лэтэнэ в ходе своих плодотворных исследований конца 60-х годов, общие шансы жертвы получить помощь часто оказывались выше в присутствии одного свидетеля по сравнению с присутствием многих.

Последующий опрос испытуемых послужил подтверждением тому, что требующие вмешательства ситуации, если в них есть хоть толика неопределенности, по-разному интерпретируются участниками групп и одиночными свидетелями. Проникавший через вентиляцию потенциально опасный дым истолковывался как признак поломки в системе кондиционирования воздуха или как испарение из химической лаборатории. Крики и стоны жертвы несчастного случая представлялись чьими-то жалобами и проклятиями по поводу легкого растяжения связок. Перспектива вмешаться в ситуацию в этом случае выглядела «несанкционированным вторжением», способным вызвать смущение у всех участников ситуации. Интересно, что нахождение в группе могло также помешать испытуемым первыми обратить внимание окружающих на происходящее. В «исследовании с дымом» одиночные студенты, заполнявшие анкету самостоятельно, начинали озираться вокруг и замечали дым в течение первых пяти секунд, в то время как испытуемые, находившиеся в группах, не отрывали глаз от задания, не замечая происходящего до тех пор, пока дым не становился уже достаточно густым (приблизительно через 20 секунд после того, как первые клубы дыма проникали через вентиляцию).

Не представляет особого труда разглядеть в исследованиях Дарли и Лэтэнэ преподанный ими урок и гораздо труднее постоянно помнить о нем, сталкиваясь с типичными историями из жизни «большого города». В фильме «Полуночный ковбой» неопытный юноша попадает на улицы Манхэттена прямо с родных пастбищ.

г:.

 

96

Глава 2

Сойдя с автобуса и блуждая среди несметных людских толп, он  наталкивается на человека, лежащего на тротуаре. Юноша скло-  няется над ним, желая выяснить, что с ним случилось, а затем i оглядывается на прохожих, обходящих лежащего человека так,  как они могли бы обходить упавшее на тропу бревно. На лице юноши появляется удивление, потом он замирает от ужаса, а \ затем пожимает плечами и, подобно остальным, отправляется дальше по своим делам.

Невозможно наблюдать подобную сцену и не вспомнить о своих собственных впечатлениях от апатии и безразличия, типичных для жизни в мегаполисе. Полезно, однако, задаться вопросом: будут ли жители Нью-Йорка, Бостона или Филадельфии в меньшей. степени, чем их сограждане, скажем, из Сиу Фоллз штата Айова, тронуты страданиями заблудившейся кошки, судьбой засыпанных в забое шахтеров, состоянием притесняемого и заброшенного ребенка или борьбой молодого атлета со смертельной формой рака? Наш собственный опыт заставляет дать отрицательный ответ на этот вопрос. Люди, живущие в одной местности, не более равнодушны к подобным вещам, чем люди, живущие в какой-либо другой. Для того чтобы объяснить, почему городские жители проходят мимо несчастных, лежащих на улице людей, почему не пытаются выяснить в чем дело или вызвать полицию, нам потребуется рассмотреть специфику соответствующих социальных ситуаций, которая включает, конечно же, и поведенческие нормы, обращаемые явно или неявно к людям по мере возникновения возможностей для вмешательства.

Почему социальное Влияние столь сильно?

Почему люди настолько сильно подвержены влиянию аттитю-дов и поведения других, даже если они совсем им не знакомы и не имеют над ними никакой власти? Дать ответ на этот вопрос, разделив информационные и нормативные аспекты социального влияния, было целью некоторых наиболее интересных теоретических работ в области социальных наук (Deutsch & Gerard, 1955).

Информационные аспекты социального влияния. Другие люди являются для нас одним из лучших источников информации о мире. Если находящееся передо мной животное похоже на кошку, значит, это (почти наверняка) и есть кошка. Но когда речь идет о суждении, чреватом несколько большей двусмысленностью, например о том, насколько трудна задача, за которую я

 

Власть ситуации                   97

собираюсь взяться, или о том, насколько я в состоянии справиться с этой задачей, тогда мнения других бывают обычно важны для того, чтобы прийти к правильному выводу.

Если мое мнение отлично от вашего, тогда мне следует учитывать ваше мнение, опираясь на статистические методы. Усредненное мнение любых двух людей окажется в долгосрочной перспективе верным с большей вероятностью, чем какое-либо одно из них. Учитывать распределение мнений других людей считается весьма разумным. Тех же, кто недостаточно учитывает это распределение, окружающие склонны считать самоуверенными или беспечными людьми. Данный фундаментальный факт используется во многих исследованиях, включая исследования Эша, дающих впечатляющую картину социального влияния. Мы не привыкли игнорировать мнения окружающих по той простой причине, что в прошлом они были для нас полезным способом познания мира. Несогласие с другими людьми порождает состояние дискомфорта, которое может быть разрешено либо путем приведения своей собственной позиции в максимально возможное соответствие с позицией других, либо склонения других в сторону своей позиции, либо путем отказа рассматривать их мнения в качестве источника информации, достойного внимания человека, занимающего одну с нами социальную нишу.

Интересным следствием этой разновидности давления в сторону конформности является то, что способность оказывать влияние бывает присуща мнению не только большинства, но также и меньшинства. Влияние на мнения членов группы могут оказывать даже взгляды людей, не обладающих властью и не составляющих в данной группе большинство. И действительно, последние работы Московичи (Moscovici) и его коллег (Moscovici, Lage & Naffrechoux, 1969; Moscovici & Personnaz, 1980; Nemeth, 1986) констатируют, что далеко не во всех случаях конформность проявляется именно по отношению к мнению большинства. Взгляды меньшинства обладают влиянием даже тогда, когда это влияние не осознается большинством. Эти взгляды проникают на рынок идей и могут в конце концов побеждать на нем, даже перед лицом подавляющего превосходства противоположных точек зрения (в особенности, если эти взгляды выражаются последовательно и уверенно).

Нормативная основа социального влияния. Еще одна причина, по которой мы придерживаемся взглядов окружающих, состоит в

7-658

 

98 Глава 2

понимании того, что достижение групповых целей зависит от степени единодушия в оценке ситуации (Festinger, Schachter & Back, 1950). Если каждый имеет отличное от других мнение о поставлен-;

ной задаче и о том, как она должна выполняться, если каждый по-' разному понимает смысл доступных нашему вниманию событий, то сотрудничество и эффективные действия становятся затруднительными, если не невозможными. Во многом по этой причине мнение большинства имеет нормативную или морально принуждающую силу: «чтобы действовать вместе, нужно придерживаться общего направления»; «либо вы с нами, либо нет» и т.д.

Таким образом, группы склонны карать своих отклоняющихся от общей линии членов отчасти еще и потому, что они создают препятствия на пути общегруппового движения. Зная о том, что;

наше несогласие может пробудить гнев товарищей, мы отваживаемся проявить его только в результате продолжительных колебаний. В интересах общей гармонии всегда лучше уступить. Ввязываться же в борьбу следует лишь по трезвому размышлению.

Социальное влияние и напряженные системы. Как мы уже отмечали в главе 1, важнейшие теоретические разработки на тему социального влияния, в особенности из числа принадлежащих Фестингеру и теоретикам его круга (Cartwright & Zander, 1953), были проведены под серьезным воздействием сформированного Куртом Левиным представления о напряженных системах. Это справедливо как на уровне группы, так и на уровне индивидуальной психики.

Группы следует рассматривать пребывающими в состоянии постоянного напряжения, порождаемого, с одной стороны, требованиями единообразия, а с другой силами, действующими на каждого члена группы по отдельности, что побуждает их к отходу от группового стандарта. Члены любой группы будут обладать различными источниками информации по вопросам, имеющим общую важность, и интерпретировать эту информацию самыми разнообразными способами. Это будет создавать расхождение во мнениях, наталкивающееся на противодействие внут-ригрупповых сил, действующих в направлении консолидации. Внутригрупповые силы направлены на достижение статичного, характеризующегося высоким уровнем энтропии состояния, в котором имеет место полное единообразие мнений.          

Однако происходящие события и отдельные личности постоянно будут служить причинами отклонения от такого состоя-

 

Властъ ситуации                   99

ния. Если подобное отклонение будет достаточно большим, то тогда силы, действующие в направлении единообразия, вполне могут способствовать распаду группы. К отклонениям во мнениях по важным проблемам группы могут относиться терпимо, но только если подобные отклонения не выходят за пределы некоего уровня. Если же они этот уровень превосходят, то группы начинают отвергать, а иногда даже организованно отторгать от себя своих членов и подгруппы, порождающие эти отклонения (Schachter, 1951).

Отдельные индивиды также могут рассматриваться как напряженные системы, в частности в том, что касается их конфликтов с групповым стандартом. Если некто вдруг обнаруживает расхождение между групповой нормой и собственными взглядами, это порождает напряжение, которое должно быть разрешено одним из трех следующих способов: склонением мнения группы в пользу собственных взглядов, открытием самого себя для группового влияния с целью приведения собственного видения ситуации в соответствие с видением группы, отказом рассматривать мнение группы в качестве стандарта для формирования собственного мнения. В случае, если склонить группу в пользу собственного видения ситуации не представляется возможным, и доводы группы оказываются в свете имеющихся фактов неубедительными и если при этом человек не испытывает желания отмежеваться от группы, то возникает весьма мощная разновидность напряженности, существование которой осознавали многие теоретики 50-х годов, включая Хайдера (Heider), Ньюкомба (Newcomb) и Фестингера (Festinger). Для обозначения подобного рода напряженности Фестингер ввел термин «когнитивный диссонанс», который он толковал максимально широко, так что под ним подразумевалась любая напряженность, возникающая во множестве ситуаций, когда различные факторы тянут аттитю-ды человека в разных направлениях. В случае социального влияния диссонанс возникает между взглядами данного человека и взглядами группы (равно как и ее требованиями в отношении конформности).

Как правило, данный диссонанс разрешается в пользу взглядов, разделяемых группой, зачастую путем не просто компромисса, а всецелого приятия групповых взглядов при подавлении собственных сомнений. Последствия устранения диссонанса подобным образом были вскрыты в хорошо известном анализе [проделанном Ирвингом Джейнисом (I. Janis) в 1982 г.] катастрофи-

7*

 

100 Глава 2

ческих по своим последствиям военных и политических решений, проистекающих из феномена «группомыслия»*. Его выводы сводятся к тому, что лояльные члены группы подавляют свои сомнения относительно планируемых действий, создавая тем самым иллюзию согласия. Эта иллюзия в свою очередь отбивает желание искать в выдвигаемом предложении погрешности и рассматривать альтернативные варианты как у верящих, так и у сомневающихся людей.

Представление о напряженных системах не следует упускать из виду и в ходе рассмотрения нами концепции канальных факторов, которое мы предпримем в следующем разделе данной главы. Канальные факторы имеют большое значение, поскольку служат высвобождению или изменению направления энергии в неустойчиво уравновешенных системах системах, в которых существует напряженность между двумя или большим количеством альтернативных мотивирующих состояний. Выбор линии поведения или аттитюдной позиции в этих случаях иногда зависит от удивительно незначительных изменений параметров ситуации.

канальные факторы

До сих пор мы уделяли внимание только одному аспекту си-туационизма способности различных обстоятельств вызывать проявление неожиданного для окружающих поведения. Другой его аспект, который мы подспудно имели в виду на протяжении нашего предыдущего обсуждения, состоит в том, что незначительные различия между ситуациями зачастую бывают сопряжены с очень значительными различиями в поведении. Когда мы обнаруживаем, что незначительное, на первый взгляд, обстоятельство производит огромный поведенческий эффект, мы можем с полным правом заподозрить, что обнаружили канальный фактор, т.е. стимул, или «проводящий путь» для реакции, служащий появлению или сохранению поведенческих намерений особо высокой интенсивности или устойчивости.

Далее мы рассмотрим три классических исследования, на конкретных примерах показывающих, каким образом канальные фак-

* Перевод термина «groiipthink» словом «группомыслие» предложен М.А. Коваль-чуком. (Примеч. пер.)

 

Власть ситуации                  101

торы могут облегчать либо затруднять связь между обобщенными аттитюдами или туманными намерениями, с одной стороны, и логически вытекающим из них социальным поведением с другой. Как мы вскоре увидим, в каждом из этих исследований речь идет не просто о том, что соответствующие манипуляции с параметрами среды производят значимые изменения некоторых зависимых от них переменных. Речь идет скорее о том, что эффекты, вызванные этими манипуляциями, были большими по сравнению с нашими ожиданиями и большими по сравнению с факторами индивидуальных различий, которые обычные люди считают, как правило, наиболее важными детерминантами поведения. И наконец, эти эффекты имели слишком масштабные последствия, чтобы их можно было игнорировать, задавшись целью осуществить успешное социальное воздействие.

О npogujke облигаций Военного заи/ла.

Во время второй мировой войны правительство Соединенных Штатов Америки предприняло ряд кампаний по воздействию на массовое сознание, призванных поощрить людей к покупке облигаций военных займов, выпущенных с целью покрыть гигантские затраты на ведение военных действий. Правительство обратилось к социальным психологам с просьбой помочь повысить эффективность этих кампаний в первую очередь за счет повышения убеждающей силы публичных печатных, радио- и кинообращений.

Стремясь внести свой вклад в эти усилия, ученые последователи Курта Левина пошли несколько по иному пути, исходя из предположения, что эффективность социального влияния зависит не только от готовности людей придерживаться определенных взглядов или даже формировать определенные намерения, но также и от наличия легких и очевидных путей, или каналов, помогающих облекать эти взгляды и намерения в конкретные действия (Cartwright, 1949).

На самом деле это означало переход от относительно обобщенных призывов типа «Покупайте облигации военного займа!» к более конкретным, вроде «Купите еще одну стодолларовую облигацию!», с указанием времени и места, где это можно было бы сделать (например: «Покупайте у распространителя, который обратится к вам по месту работы»). Результатом (согласно Картрайту, в основном по причине изменения характера об-

 

102 Глава 2

ращении) было увеличение в два раза объема продаж облигаций (с 25 до 50% всех лиц, получающих зарплату).

Возможно, наиболее поразительным в этом была роль непосредственного личного обращения. Несмотря на то что фактически все американцы слышали подобные обращения и были согласны, что покупка облигаций поступок весьма желательный, и несмотря на то что фактически все они могли ответить, где эти облигации приобретаются (например, в местном банке или почтовом отделении), при отсутствии прямого и непосредственного обращения дополнительные облигации покупали лишь 20% всех лиц, получающих жалование. Напротив, когда людей просили приобрести облигации прямо на месте, свою подпись против галочки ставили почти 60% таких лиц.

Значение этого урока важности канальных факторов все более и более осознается современными профессионалами массового убеждения. Благотворительные и коммерческие организации во все большей степени полагаются на прямое убеждение в ходе непосредственного личного или телефонного общения, вынуждающего ответить «да» или «нет», не сходя с места, и не позволяющего при этом рассматривать преимущества данного предложения в сравнении с другими или, что более важно, переключать внимание на другие проблемы, не приняв предварительно какого-либо реального решения по обсуждаемой теме.

Другой практический пример функционирования канальных факторов предлагает нам все возрастающее число благотворительных телемарафонов. Конечно, в ходе телемарафона дается информация о заболевании или проблеме, требующей вашего внимания. Не пренебрегают при этом и призывами, затрагивающими сокровенные струны вашей души и мотивирующими вас на проявление обеспокоенности, стимулирующими к дальнейшим действиям.

Но все же наиболее отличительной и повсеместной чертой телемарафона является телефонный номер, возникающий на экране под непрерывные призывы самоотверженного ведущего «немедленно позвонить по этому номеру и сообщить о вашем намерении помочь». Стоит вам только сделать первый шаг и позвонить, как они уже позаботятся обо всем остальном. Иными словами, таким образом создается поведенческий канал, с высокой надежностью трансформирующий давно вынашиваемое, но смутное намерение или даже сиюминутную прихоть во вполне реальный денежный взнос.

 

Власть ситуации                  103

Аналогичное внимание к роли канальных факторов проявляют и христианские проповедники. Вместо туманных и обобщенных призывов изменить свои привычки или принять Христа в качестве своего личного спасителя, проповедник предлагает сию же секунду совершить единственный конкретный поступок, например встать и выйти вперед в знак своей решимости, после чего всех примкнувших к рядам других добровольцев ведут за кулисы, где побуждают к принятию дальнейших обязательств.

Стоит заметить, что преуспевающие проповедники не всегда полагаются лишь на формирование каналов действия. Некоторые из них эффективно используют также и техники социального влияния, о которых говорилось в первой части данной главы. В частности, они прибегают к использованию социальных моделей, т.е. специально обученных добровольцев, которые в ответ на обращение проповедника немедленно встают, тем самым «толкая воз с места» и давая другим понять, что в данной ситуации подняться на ноги отнюдь не означает противоречить социальной норме (в то же время весьма неловко продолжать сидеть).

Vpe/vi быть «доб'ры/л cuJvmpumsmwwJH

Выше мы уже обсудили произведенную Дарли и Лэтэнэ демонстрацию того, насколько существенно может повлиять на вмешательство свидетеля одна, заурядная на первый взгляд, черта социальной ситуации, а именно наличие или отсутствие в ней других людей. В более позднем исследовании (1973), вкратце очерченном нами в главе 1, Дарли и Бэтсон (Batson) показали, что на поведение потенциального свидетеля может оказывать влияние и другой, внешне еще менее значительный параметр социальной ситуации. На этот эксперимент их подвигла, как они сами говорят, Евангельская притча о добром самаритянине, в которой священник и левит оба очень важные (и, предположительно, чрезвычайно занятые) люди проходят в спешке мимо раненого странника, оставляя его заботам скромного (и, предположительно, гораздо менее занятого) самаритянина. Размышляя об этой притче и проистекающих из нее определенно ситу-ационистских выводах, Дарли и Бэтсон решили сделать потенциальных «добрых самаритян» (отнюдь не случайно оказавшихся студентами Принстонской духовной семинарии) объектом ситуационной манипуляции, наблюдая их в состоянии спешки и при ее отсутствии.

 

104 Глава 2

В ходе начальной фазы эксперимента семинаристам сообщали, что они должны подготовиться к произнесению краткой импровизированной речи (которая для половины участников эксперимента была посвящена как раз притче о добром самаритянине), запись которой состоится в расположенном неподалеку здании. После получения указаний от экспериментаторов одних испытуемых предупреждали: «Вы опаздываете, вас ждут уже несколько минут, так что лучше поторопиться», в то время как другим говорили прямо противоположное: «У вас будет некоторое время, прежде чем все будет готово к вашему приходу, но ничего не случится, если вы придете пораньше». По дороге к месту назначения опаздывающие, равно как и располагающие некоторым запасом времени участники эксперимента, натыкались на человека, упавшего в дверях, который был не в состоянии поднять голову, стонал и заходился от кашля. Как и предполагалось, редкий семинарист из числа опаздывающих приходил на помощь несчастному: на поверку это сделали лишь 10% из них. В то же время 63% общего числа семинаристов, располагавших временем, оказали помощь человеку.

Доказывает ли данное исследование то, что семинаристы, не пришедшие на помощь, были глухи к мирским страданиям, или оно доказывает то, что они просто отдавали предпочтение интересам ожидающих их людей, обладавших относительно более высоким социальным статусом по сравнению с человеком, нуждавшимся в помощи? К настоящему моменту читатель, вероятно, уже способен догадаться о наших мыслях по поводу того, что эти открытия мало нам говорят о личностных диспозициях семинаристов, но они говорят очень много о ситуационных детерминантах альтруизма. Что касается рассмотренного случая, то нам кажется, что некоторые наиболее тонкие подробности предпринятых исследователями ситуационных манипуляций могут быть для нас важными, в связи с чем на них стоит коротко остановиться. Нам представляется, что использованный Дарли и Бэтсоном прием с опозданием не только не вызвал у семинаристов желание остановиться, но и послужил возникновению у них ощущения беспокойства и нервозности по поводу предстоящей речи достаточно сильного для того, чтобы помешать им обратить внимание на пострадавшего. В то же время наличие определенного запаса времени могло позволить юным семинаристам идти медленнее, уделяя более пристальное внимание про-

 

Власть ситуации                  105

исходящему вокруг, и, возможно, даже радоваться любой уважительной причине задержаться (что гораздо лучше, чем пребывать в неловком ожидании, пока кто-то там не подготовит все необходимое).

В главе 5 мы покажем, что подобные ситуационные влияния бывают в большинстве случаев гораздо существенней, чем большинство людей могли бы предположить. Можно также заметить, что проверке дополнительных ситуационных детерминант альтруистического поведения были посвящены десятки исследований (и довольно много выявлению личностных характеристик альтруистов). Результаты некоторых из этих исследований вполне соответствуют нашим интуитивным ожиданиям. Так, например, Брайен и Тест (Bryan & Test, 1967) показали, как в зависимости от наличия или отсутствия «моделей» альтруистического поведения (в лице людей, равных испытуемым по социальному статусу, которые ранее обеспечивали им при подобных или при идентичных обстоятельствах необходимую поддержку), соответственно возрастало или ослабевало желание испытуемых прийти на помощь попавшему в беду автомобилисту или проявить щедрость, жертвуя в пользу Армии спасения.

Другие исследования дали более неожиданные и зачастую более сложные для интерпретации результаты. Многие из них показали, например, что пробуждение определенных эмоций таких, как чувства вины (Carlsmith & Gross, 1968) или радости (Isen, dark & Schwartz, 1976; Isen, Shalker, dark & Karp, 1978), может заметно усиливать желание испытуемого прислушиваться к просьбам о помощи или проявлять альтруистическое поведение какого-либо иного рода.

Все же мы полагаем, что никто не смог бы подтвердить положения ситуационизма в целом и положение о важности канальных факторов в частности с такой определенностью, с какой это сделали Дарли и Бэтсон при помощи своего простого исследования. Наблюдая за серьезным молодым семинаристом (без сомнения, он уже провел и в будущем будет проводить не один час, помогая разного рода несчастным), который почти в буквальном смысле перешагивает через пострадавшего человека, спеша произнести свою проповедь о положительном примере доброго самаритянина, мы можем понять одно из существенных положений левинианской традиции: «Если мы и направляемся куда-то, то только из-за наличия канального фактора, облегчающего наше движение именно в этом направлении».

 

106

Глава 2

Последствия незнйчитгльнойустугДси.

Ситуационистский взгляд на вещи предполагает применение стратегий социального влияния, весьма отличных от общепринятого подхода, состоящего в использовании убеждающих обращений, затрагивающих наши когниции и мотивации. Одна из наиболее мощных ситуационистских стратегий заключается, как стало очевидно, в побуждении людей к первоначальным незначительным и не чреватым, на первый взгляд, последствиями шагам, что приводит в конце концов к совершению более значительных и гораздо более серьезных. В сущности любой из нас может припомнить что-нибудь из происходившего с ним ранее, служащее иллюстрацией этого правила. Обычно мы никогда не отказываемся оказать кому-либо посильную помощь или взять на себя небольшое обязательство. Однако один шаг ведет зачастую к следующему, и раньше, чем мы успеваем даже осознать это, мы оказываемся глубоко вовлеченными в то или иное предприятие, с неохотой (а иногда даже с готовностью) уделяя ему гораздо больше времени, денег и энергии, чем могли бы предположить первоначально, предприятие, на которое мы никогда бы не решились, если бы не оказались в него втянуты.

В исполнении человека, умеющего манипулировать людьми, данный принцип сводится к тому, чтобы сначала «просунуть ногу в дверь», прося о небольшом одолжении или обещании (таком, от которого в контексте происходящего человек не сможет отказаться), и лишь затем попросить принять на себя более серьезные обязательства либо предпринять более серьезные действия, которые и являются истинной целью манипулятора. Джонатан Фрид-мен и Скотт Фрейзер (Jonathan Freedman & Scott Fraser, 1966) очень элегантно продемонстрировали действие этого принципа в ходе своего ставшего классическим эксперимента.

К домохозяйкам, проживавшим в заселенном представителями среднего класса жилом массиве неподалеку от студенческого городка Стэнфордского университета, обращался человек, просивший их сделать нечто совершенно безобидное: подписать петицию либо поместить в окне своего автомобиля или дома небольшой (площадью в три дюйма) значок, пропагандирующий какую-либо не вызывающую возражений идею (например, призыв к безопасному вождению автомобиля). Неудивительно, что огромное большинство домохозяек не возражали против этой скромной, на первый взгляд, просьбы. Две недели спустя другой

 

107

Власть ситуации

человек посещал тех же самых домохозяек (одновременно с участницами контрольной группы, к которым до этого не обращался), чтобы предложить им пойти навстречу гораздо более существенной и даже весьма безрассудной просьбе. Он просил их о разрешении установить прямо перед их домом большой, грубо сработанный и безобразный знак, гласящий: «Будьте осторожны на дороге!» Изложив суть просьбы, он показывал им фотографию, на которой можно было увидеть, как этот уродливый знак заслоняет входную дверь другого дома в том же районе.

Результаты исследования говорили сами за себя. Все 76% испытуемых, согласившихся сначала поместить небольшой значок в окне, согласились теперь установить перед домом и безобразный предостерегающий знак. Напротив, из числа тех испытуемых, к которым экспериментаторы не наведывались предварительно с целью «просунуть ногу в дверь», согласились «водрузить» знак «всего лишь» 17% (кстати, поразительно высокий показатель, если оценивать абсолютное значение). Интересно, что даже когда предмет первоначальной уступки испытуемых не имел никакого отношения к последующей просьбе (например, если сначала они соглашались поместить в своем окне знак или подписать петицию, гласящую «Заботься о красоте штата Калифорния!»), то показатель уступчивости был близок к 50%, что почти в три раза выше, чем в контрольной группе.

Многие из последующих исследований подтвердили основные находки Фридмена и Фрейзера. Например, Патриция Плай-нер и ее коллеги (Pliner, Hart, Kohl & Saari, 1974) обнаружили, что жители пригородов Торонто в два раза охотнее жертвовали деньги обществу борьбы с раком, после того как днем ранее соглашались носить значок, рекламирующий предстоящую кампанию по привлечению средств для этой цели. В данном случае также имела место просьба, основанная на феномене «нога в двери», в которой никто из испытуемых не смог отказать.

Однако не следует воспринимать выводы подобных исследований слишком уж всеобъемлюще. Результаты более поздних исследований говорят нам, что с помощью техники «нога в двери» удается облегчить выполнение далеко не всех значительных просьб. При некоторых обстоятельствах (например, когда первая просьба достаточно существенна для того, чтобы вызвать у людей ощущение, что они «уже внесли свой вклад») удовлетворение первоначальной просьбы может сделать людей менее уступчивыми при обращении к ним с дальнейшими просьбами (Cann, Sherman &

 

108

Глава 2

Elkes, 1975; Snyder & Cunningham, 1974). Аналогичным образом существуют обстоятельства, при которых первоначальный отказ человека выполнить большую просьбу может позволить легко уговорить его выполнить другую, менее значительную. Например, в том случае, когда первоначальный отказ поспособствовать благому начинанию мотивирует людей показать, и как можно скорее, что они на самом деле вовсе не жестокосердны или неотзывчивы (Cialdini et al., 1975).

Ну и как всегда, очень большое значение имеют детали контекста, иногда очень тонкие, и требуется определенный талант (а лучше все же некоторый предварительный опыт), чтобы вычислить, какая первоначальная просьба может облегчить дальнейшую уступку определенного рода. Но факт остается фактом:

осторожное использование окружающими взятых на себя человеком первоначальных обязательств и другие манипуляции с канальными факторами могут приводить к совершению этим человеком шагов, которых никто (и в первую очередь сам человек) не мог бы от него ожидать, исходя из знания о его поведении в прошлом либо о высказывавшихся им ранее воззрениях.

Вместо того чтобы пытаться вывести какую-нибудь простую формулу практического применения принципа «нога в двери» или других манипуляций, основанных на феномене мелкой уступки, нам следует вкратце рассмотреть, каким образом сами исследователи, использующие подобные манипуляции, объясняют их эффективность. В основном они утверждают, что небольшие уступки мотивируют людей принимать аттитюды, согласующиеся с поведением, соответствующим этим уступкам (Festinger, 1957), либо помогают «информировать» испытуемых о природе и устойчивости не проверенных ранее в действии воззрений (Bern, 1972). Независимо от того, рационализируют ли испытуемые свое предыдущее поведение или они просто используют его в качестве ключа для понимания своих реальных атти-тюдов и предпочтений, результатом является вытекающее из уступки стремление поступать в соответствии с «новым» аттитю-дом, например принимать на себя дальнейшие обязательства или совершать дальнейшие действия, приличествующие человеку, разделяющему подобные установки.

Нам представляется, что эти когнитивистские объяснения действительно верны, во всяком случае отчасти. Но мы также считаем важным подчеркнуть, что подобные объяснения мало помогали бы, если они неявно не использовали бы одно из централь-

 

Власть ситуации                  109

ных положений данной главы и всей нашей книги о том, что люди склонны не только подпадать под влияние ситуационных факторов, но и недооценивать степень этого влияния (Nisbett & Ross, 1980; Ross, 1977). Если бы люди осознавали, что их уступчивость порождается в большей степени ситуационным давлением, а не является свободно избранной ими в соответствии с их собственными аттитюдами, то им не пришлось бы перестраивать свои аттитюды, с тем чтобы «поддержать» это соответствие.

Сведение Воедино: Стэнди Милгрэл1 и обыденность зла

В 1965 г. философ и моралист Ханна Арендт (Н. Arendt) провозгласила свой тезис о том, что Холокост* в своей повседневной практике имел место в большей степени по причине равнодушия и безразличия бюрократов, нежели садистского удовольствия, доставляемого страданиями невинных жертв. К этому выводу она пришла после того, как наблюдала в Иерусалиме процесс над Адольфом Эйхманом человеком, обвинявшимся в том, что под его руководством осуществлялась доставка европейских евреев в лагеря смерти. На скамье подсудимых (в кабинке из пуленепробиваемого стекла, поскольку израильской службе безопасности была поставлена задача не допустить убийства Эйхмана, прежде чем он предстанет перед обвинителями) сидел бледный, лысеющий человек средних лет, доводы которого в свою защиту состояли в том, что он просто следовал приказам и что его никогда особенно не заботило то, что происходило с людьми, отправляемыми по его распоряжению в лагеря Центральной Европы. Арендт очень хотелось верить, что Эйхман был не монстром-садистом, а просто конформистом, лишенным ощущения цели, который с равным успехом мог бы отвечать за поставку овощей, в то время как многих поставщиков овощей можно было бы заставить играть чудовищную роль Эйхмана.

Мы разделяем подозрение социального критика Альфреда Ка-зина (Alfred Kazin, 1984), что Арендт может быть слишком легко приняла за чистую монету доводы защиты в пользу человека, который не мог правдоподобно отрицать ни то, что он был именно тем, кем был на самом деле, ни то, что он совершил

* Холокост или Катастрофа гибель 6 млн. еврейского населения Европы в результате их планомерного уничтожения нацистами и их пособниками в 1933945 гг. (Примеч. науч. ред.)

 

110

Глава 2

именно то, что совершил. «Следование приказам» всегда было аргументом в свою защиту у функционеров, творивших злодеяния во имя государства. В то же время мы не можем не признать похвальным нежелание Арендт согласиться с более простым и более обыденным заключением, что гнусные действия бывают вызваны к жизни не менее гнусными мотивами. Ибо, как мы уже подчеркивали ранее, тенденция необоснованно перепрыгивать от поступков к соответствующим им диспозициям является, возможно, наиболее фундаментальной и наиболее распространенной ошибкой в суждениях людей о социальной жизни.

Мы не знаем, был ли Эйхман дьяволом во плоти, или нет. Однако мы не подвергаем сомнению и то, что многие немцы, отнюдь не будучи сущими дьяволами, сознательно сыграли свою роль, направляя жертвы нацизма навстречу их ужасной участи. Доподлинно известно, что многие охранники нацистских концентрационных лагерей вели безупречную жизнь, как до, так и после своей ужасной службы (Steiner, 1980). Для того, чтобы найти объяснение их соучастию в преступлениях нацизма, мы должны предположить существование особого социального и ситуационного контекста, способного побуждать заурядных людей к совершению незаурядных по своей злонамеренности деяний.

Как это часто бывает, приблизительно в то же самое время, когда Арендт развивала свой тезис об обыденности зла, Стэнли Милгрэм демонстрировал его действие у себя в лаборатории. Как мы уже говорили ранее, незадолго до этого Милгрэм осуществил исследование, посвященное парадигме Эша, показавшее, что люди соглашались с мнением единодушного большинства даже тогда, когда думали, что принимают участие в испытаниях сигнальной системы авиалайнера. Далее, используя ту же парадигму, Милгрэм продолжил работу, исследуя на этот раз различия в отношении конформности, существующие между культурами. (Затеял он это на самом деле для того, чтобы подтвердить этнический стереотип, согласно которому «спорщики» французы менее склонны к конформности, чем «более сдержанные» скандинавы.) Результаты этого исследования в свою очередь заставили Милгрэма задуматься, будут ли подобные культурные различия по-прежнему проявляться, если требуемая конформная реакция будет состоять в совершении потенциально вредоносного действия.

Памятуя об этой цели, Милгрэм замыслил ситуацию, носящую теперь его имя, разработанную первоначально в качестве контрольного условия (в которой экспериментатор просто про

 

111

Власть ситуации

сил людей выполнить нечто, что должно было нанести вред другому человеку). По замыслу в ситуации не должно было присутствовать давления в сторону конформности, но, как оказалось, в ней содержались некоторые чрезвычайно мощные ситуационные силы. И действительно, уже результаты ряда пилотажных экспериментов, поставленных с использованием данной ситуации на обычных американцах людях, принадлежащих к культуре, в которой, как принято считать, имеется богатая традиция личной независимости и отвержения авторитетов, быстро заставили Милгрэма перенести внимание с конформности на послушание.

Испытуемые Милгрэма были выходцами чуть ли не из всех слоев тогдашнего общества. Это были отнюдь не впечатлительные университетские второкурсники. Напротив, по крайней мере в наиболее известных исследованиях принимали участие взрослые мужчины, имеющие разный род занятий, откликнувшиеся на объявление в газете, приглашавшее принять участие в исследовании процесса обучения, которое должно было проводиться в Йель-ском университете. Рассмотрим теперь подробности разворачивающегося перед нами экспериментального сценария Милгрэма.

По прибытии на место испытуемый Милгрэма встречает другого такого же «испытуемого» приятного в обращении мужчину средних лет (который на самом деле является сообщником экспериментатора, о чем настоящий испытуемый не подозревает). Экспериментатор объявляет о том, что его интересует влияние наказания на обучение. Испытуемый тянет жребий, чтобы определить, кто будет «учителем», а кто «учеником» (вытягивание жребия подстроено таким образом, чтобы испытуемый наверняка стал учителем, а сообщник учеником). Далее поясняется, что задача учителя заключается в том, чтобы ученик запомнил несколько словосочетаний, состоящих из двух слов. Затем учитель видит, как ученика привязывают к аппарату, похожему на электрический стул (как поясняет экспериментатор, «с целью предотвратить лишние движения»). На его руке клейкой лентой закрепляется электрод, причем на кожу («в целях предотвращения ожогов») предварительно наносится специальный крем.

Экспериментатор объясняет, что электрод подсоединен к генератору электрических разрядов и задачей учителя будет наказывать ученика, нажимая кнопку на генераторе всякий раз, когда тот ошибется, припоминая слово. Затем учителя уводят в смежную комнату, за пределы видимости ученика, и усаживают за

 

112

Глава 2

управляющую панель электрогенератора. На генераторе учитель видит 30 тумблеров для включения электрического тока в пределах от 15 до 450 вольт с ценой деления в 15 вольт, снабженных описаниями интенсивности разряда, начиная с надписи «Слабый разряд» и заканчивая предостережением «Опасно: сильный разряд». Последние два тумблера зловеще помечены «XXX». Экспериментатор говорит учителю, что тот должен увеличивать напряжение разряда на 15 вольт всякий раз, когда ученик будет давать неправильный ответ. Он заверяет испытуемого, что «хотя разряды и могут быть крайне болезненными, никаких повреждений органических тканей они не вызовут». Экспериментатор остается с учителем и находится вместе с ним на протяжении всего последующего эксперимента.

Далее по ходу сценария ученик дает ответы, выбирая правильное, по его мнению, слово из четырех предложенных и нажимая кнопку, зажигающую в верху панели электрогенератора одну из четырех сигнальных лампочек. После первой ошибки ученика учитель увеличивает напряжение на 15 вольт, затем еще на 15 вольт и так далее. Стоящая перед учителем дилемма усугубляется «реакцией», которую он получает от несчастного ученика. Поначалу от него поступают лишь словесные протесты по поводу болезненности ударов, однако при этом он продолжает принимать участие в эксперименте. Затем, когда напряжение разряда достигает 300 вольт, ученик, протестуя, начинает колотить в стену. С этого момента ответы ученика перестают отображаться на расположенной перед учителем панели. Тем не менее после каждого разряда ученик продолжает стучать в стену. Затем прекращается и стук.

По ходу процедуры экспериментатор напоминает учителю о его обязанностях. Если учитель смотрит на экспериментатора в ожидании указаний, тот говорит: «Пожалуйста, продолжайте». Если учитель начинает протестовать, заявляя, что ученик больше не дает ответов, экспериментатор возражает, что отсутствие ответа должно рассматриваться как неправильный ответ. Если же учитель проявляет нерешительность продолжать или нет либо предлагает осмотреть ученика на предмет его физического состояния, то экспериментатор без каких-либо объяснений настаивает на том, что «условия эксперимента требуют его продолжения». Если учитель становится действительно слишком уж настойчивым, экспериментатор провозглашает: «У вас нет выбора: вы должны продолжать». И только в случае, когда испытуемый заяв-

 

113

Властъ ситуации

ляет, что не примет на себя ответственности за вред, который он может причинить ученику, экспериментатор заверяет его, что «берет всю ответственность за это на себя».

Как теперь известно всем изучающим вводный курс психологии (да и большинству образованных людей на Западе, поскольку то, что продемонстрировал Милгрэм, стало частью интеллектуального достояния всего нашего общества), вся эта мрачная процедура доводилась обычно до конца (Ross, 1988). Большинство людей (в наиболее известном варианте исследования — 68%) продолжали подчиняться указаниям до самого окончания эксперимента, переступая границу отметки «Опасно: сильный разряд» и доходя до последнего переключателя, помеченного знаком «XXX», что означало 450 вольт.

Результат смутил ожидания Милгрэма, равно как и всех остальных. Обычные люди, социальные психологи, психиатрывсе, с кем он консультировался, уверяли его, что в сущности никто из испытуемых даже не приблизится к самым высоким уровням электрического напряжения. По сей день открытым остается вопрос: почему столь многие люди всецело подчинялись экспериментатору (или, иными словами, почему так мало людей предвидели истинный результат)? Даже сегодня, читая отчет об исследовании Милгрэма, мы не можем не чувствовать, что приобщаемся к какой-то страшной тайне о нашем обществе и о людях вообще. Мы приходим к заключению, что люди не просто безропотные овцы (как следовало из более ранних экспериментов Эша). При этом они еще и слабаки, не могущие противостоять властной фигуре, или хуже того они имеют в себе садистскую жилку, только и ждущую удобного случая, чтобы проявиться.

Некоторые люди реагируют на полученные Милгрэмом результаты с крепнущей уверенностью, что поведение испытуемых необходимо рассматривать сквозь призму их отношения к исследованию как к мистификации, поскольку они, скорее всего, понимали, что жертва на самом деле не подвергалась воздействию электрических разрядов. В конце концов «каждому» известно, что такое уважаемое учреждение, как Йель, «никогда не допустит, чтобы произошло что-нибудь подобное».

Милгрэм предвидел подобные возражения и принял все необходимые меры для того, чтобы от его результатов было не так-то легко отделаться. В соответствии с этим он повторил вышеописанное исследование, использовав для этого обшарпанную

8-658

 

114

Глава 2

контору в полузаброшенном районе города Бриджпорта штата Коннектикут, действуя на этот раз под не вызывающей воодушевления вывеской никому не известного Исследовательского института. Снижение уровня послушания оказалось относительно незначительным. Милгрэм взял на себя труд пригласить также скептически настроенных ученых в области социальных наук понаблюдать за всей процедурой из-за зеркала с односторонней видимостью. Все они были потрясены увиденным, причем не только степенью послушания, очевидцами которого стали, но зачастую и муками, с которыми оно давалось испытуемым. Один из подобных наблюдателей писал:

«Я видел, как в лабораторию, улыбаясь и чувствуя себя вполне уверенно, вошел зрелый и поначалу уравновешенный деловой человек. За какие-то 20 минут он превратился в дрожащую и заикающуюся развалину, находящуюся на грани нервного срыва. Он постоянно дергал себя за мочку уха и заламывал руки. Однажды он ударил себя кулаком в лоб и пробормотал: «О, Боже, давайте прекратим это». Но все же он продолжал реагировать на каждое слово экспериментатора и подчиняться ему до конца» (Milgram, 1963. С. 377).

Подобные отчеты не только позволяют нам отмести предположение о том, что испытуемые Милгрэма попросту играли с экспериментатором в одну и ту же игру, они дают нам также основание с недоверием отнестись к одному из возможных объяснений, состоящему в том, что в век анонимности, свойственной городам, людей не заботит то, как они поступают с незнакомцами. Ясно, что подавляющее большинство испытуемых Милгрэма верили в реальность происходящего и переживали это очень мучительно.

Но все же, почему они не остановились? Почему они попросту не послали экспериментатора подальше?

Ответ, кажется, состоит в наличии определенных тонких особенностей у созданной Милгрэмом ситуации (влияние которых склонны не признавать или недооценивать все, кто когда-либо читал о ней или даже наблюдал ее своими глазами). Это особенности, которые побуждают заурядных членов нашего общества, действовать незаурядным образом. Мы не можем утверждать, что нам удалось выявить все эти особенности или что мы в точности  понимаем, как и почему они были приведены в действие, произведя столь мощный эффект. Но мы можем обрисовать некоторые из них, вовсе не случайно принадлежащие к числу тех же самых ситуационных влияний и канальных факторов, которые мы обсуждали на примере других исследований.

 

115

Власть ситуации

В начале своего анализа Милгрэм указывает прежде всего на то, что с испытуемым заключался негласный контракт, обязывавший его делать то, что говорят, не задавая вопросов, верой и правдой служа властной фигуре, которой он перед этим с готовностью передал всю ответственность. Далее Милгрэм подчеркивает постепенный, пошаговый характер перехода от более или менее безропотного подчинения к соучастию в бесцельном, жестоком и опасном испытании. Необходимо помнить, что учитель подчинялся вовсе не единственной и простой команде нанести мощный удар током невинной жертве.

Сначала все, что он делал, сводилось к назначению мягких наказаний, являвшихся формой обратной связи с учеником, который в свою очередь не возражал против получения такой связи в качестве помощи при выполнении задания. Подобно ученику, учитель соглашался с установленной процедурой наказания (т.е. с увеличением интенсивности наказания на заданную величину после каждой ошибки), не вполне представляя себе последствия этого согласия. И только по мере постепенного увеличения напряжения тока до тревожного уровня психологическая дилемма учителя становилась очевидной. В сущности, учитель должен был бы найти рациональное обоснование (удовлетворительное для себя, экспериментатора, а даже возможно, и для ученика), которое оправдывало бы его решение прекратить эксперимент, при том что ранее он этого не сделал. Иными словами, ему необходимо было объяснить самому себе, почему неправомерно нанести следующий удар электрическим током, в то время как несколько мгновений назад для разряда несколько меньшей интенсивности это было правомерно.

Найти подобное рациональное обоснование очень непросто. И в самом деле, оно очевидно доступно только в один из моментов всего процесса когда ученик перестает отвечать, отказываясь тем самым от своего подразумеваемого согласия подвергаться воздействию ударов электрического тока. Существенно, что именно в этот момент испытуемые чаще всего и отказывались повиноваться.

У ситуации Милгрэма имеется еще целый ряд менее очевидных особенностей, о которых мы не должны забывать, если хотим оценить, каким виделись испытуемым их собственное положение и поведение. Важно отметить, в частности, что относительно небольшое число испытуемых Милгрэма беспрекословно подчинялись экспериментатору от начала и до конца, не подвергая сомнению даваемые им указания и не проявляя неже-

8*

 

116

Глава 2

лания продолжать. Хотя отчеты об исследованиях Милгрэма не столь точны, как им следовало бы быть с учетом важности рассматриваемого вопроса, очевидно, что большинство участников эксперимента выходили за рамки роли «покорного подопытного», чтобы усомниться в целесообразности намерения экспериментатора продолжать процедуру, побудить его проверить состояние ученика либо выразить свою собственную нерешительность. На самом деле, многие испытуемые заявляли о своем «выходе из игры», но сразу вслед за этим они столкнулись с, возможно, наиболее важной, хотя и неочевидной особенностью парадигмы Милгрэма, а именно с затруднительностью претворения намерения остановиться в фактический отказ от дальнейшего участия в эксперименте. Большинство испытуемых вставали в оппозицию к экспериментатору и даже отказывались от продолжения сотрудничества подчас в весьма резкой форме. Но почти всегда экспериментатору удавалось положить их на лопатки. («Условия эксперимента требуют, чтобы вы продолжали». «У вас нет выбора».) И действительно, эксперименты Милгрэма в конце концов гораздо меньше свидетельствуют о «деструктивном подчинении», чем о безрезультатном и нерешительном неподчинении.

Здесь мы прибегнем к помощи мысленного эксперимента. Предположим, экспериментатор объявил перед началом сеанса, что если учитель захочет прекратить свое участие в нем, он может дать знать о своем желании, нажав кнопку, расположенную перед ним на столе. Полагаем, читатель согласится с нами, что если бы подобный канальный фактор существовал, показатель подчинения составил бы ничтожную долю от своего фактически зарегистрированного уровня. Отсутствие такого «канала неподчинения» как раз и обрекло испытуемых Милгрэма на их жалкое поведение. Говоря словами Левина, не было хорошо определенных, легитимных каналов, которые учитель мог бы использовать, чтобы выйти из ситуации и прервать участие в эксперименте. В то же время любая попытка создать подобный канал наталкивалась на неумолимое противодействие со стороны экспериментатора, который, что примечательно, ни единожды не признал, что озабоченность учителя справедлива.

Существует, правда, еще одна, более тонкая и трудноуловимая особенность ситуации Милгрэма, которая могла бы быть очень важной с точки зрения испытуемого. Дело в том, что в глазах последнего разворачивающиеся события «не имели смысла» и

 

117

Власть ситуации

«не складывались» ни во что определенное. Задача испытуемого состояла в том, чтобы наносить удары электрическим током ученику, уже даже не пытавшемуся ничего запомнить, сталкиваясь с настойчивостью экспериментатора, кажущегося полностью безразличным к страдальческим крикам ученика, предостережениям о состоянии его сердечной деятельности, отказам давать ответы и в конце концов к его зловещему молчанию. Более того, экспериментатор не выказывал никакой озабоченности в связи с подобным поворотом событий, не предпринимал попыток объяснить или оправдать отсутствие такой озабоченности или хотя бы объяснить, почему продолжение эксперимента является настолько важным. Он отказывался даже «ободрить» испытуемого, видя его физическое состояние. Если испытуемые не схватывали сразу суть обмана и реальную цель эксперимента (в этом случае они, предположительно, предпочли бы не подчиняться, стремясь доказать, что они не те, кто выполняет злонамеренные приказы бесстрастно, на манер Эйхмана), то у них просто не было способа надежным образом «определить для себя ситуацию». А как обычно реагирует человек, когда «ничто не имеет смысла» и его понимание разворачивающихся вокруг него событий и того, во что они выливаются, ограничено либо отсутствует? Мы полагаем, что очень немногие отреагировали бы в подобной ситуации решительными действиями или стали бы доказывать свою независимость. Любой человек, оказавшийся в таком положении, скорее всего проявил бы нерешительность, неготовность и неспособность бросить вызов власти или нарушить свои ролевые обязанности, демонстрируя при этом высокую степень зависимости от тех, кто спокойно и уверенно отдает приказы. Короче говоря, он повел бы себя почти так же, как повели себя испытуемые Милгрэма.

Надеемся, что смысл столь подробного анализа фактов, полученных Милгрэмом, вполне прозрачен. В его исследовании мы не находим подтверждения тому, что люди имеют предрасположенность безоговорочно подчиняться фигурам, наделенным властью, порой доходя в этом до совершения вредных и опасных поступков. Мы никогда не наблюдали подобного рабского послушания со стороны наших студентов или аспирантов, которым мы предписываем держаться в курсе последних публикаций, аккуратно записывать лекции и основательно и своевременно готовиться к экзаменам. И это вовсе не потому, что они не считают нас фигурами, наделенными властью.

 

118

Глава 2

Результаты, предложенные к рассмотрению Милгрэмом, представляют собой напоминание о способности отдельных, сравнительно тонких и малозаметных ситуационных сил пересиливать благие диспозиции людей. Он показал также и то, с какой готовностью наблюдатель делает ошибочные заключения о чьем-либо деструктивном послушании (или глупом конформизме), видя только внешнюю сторону поведения субъекта и предполагая при этом, что виной всему экстремальные личностные диспозиции. Исследования Милгрэма напоминают нам также, что для того, чтобы понять и интерпретировать поведение какого-либо человека, необходимо сначала попытаться отдать должное его собственному видению ситуации, в которой он находится. В связи с этим представляется уместным в следующей главе перейти к рассмотрению общих вопросов субъективной интерпретации ситуаций.


Субъективная

интерпретация

социальной реальности

Субъективистские подходы в объективном бихевиоризме

Проблема субъективной интерпретации в социальной психологии

Процесс атрибуции Неспособность сделать поправку

на неопределенности субъективной интерпретации

Людьми, провозгласившими появление ситуационистской традиции в психологии, были вовсе не социальные психологи. Пионерами в этом стали бихевиористы, ведомые в начале нашего века Джоном Б. Уотсоном, пространно писавшим о той роли, которую играют ситуационные факторы в человеческом поведении. Уотсон хвастался, что он может путем надлежащих манипуляций с переменными внешней среды и подкрепляющими воздействиями «...сделать из ребенка врача, юриста, художника, главу торговой гильдии и даже вора-попрошайку, независимо от его талантов, склонностей, психических тенденций, способностей, призвания и расы, к которой принадлежали его предки» (John B. Watson, 1930. С. 82). Такое заявление не означало, конечно, что «человеческие» переменные никак не влияют на поведение. Смысл его сводился скорее к тому, что «человек» представляет собой попросту сумму ситуативных превратностей, испытанных в прошлом, — превратностей, которые могут быть описаны объективно, что создает основу для точного предсказания и контроля поведения.

 

Однако ситуационизм бихевиористов был связан с их убеж-денностью в том, что внутренние процессы человеческой психикине могут быть объектом исследования научной психологии. Онинастаивали на отходе от свойственной девятнадцатому веку стра-тегии исследований, ориентированной на интроспекцию субъек-тивного опыта. Вместо этого новая научная психология должна былаозаботиться исключительно событиями, доступными наблюдениюи количественной характеристике, — в особенности внешне про-являемыми реакциями, доступными наблюдению стимулами ок-ружающей среды, вызывающими эти реакции, а также объектив-но определимыми результатами (например, конкретными «под-креплениями», соответствующими четко определеннымбиологическим влечениям), представляющими собой последствияподобных реакций. Любое поведение, каким бы тонким или слож-ным оно ни было, должно было пониматься в терминах связеймежду стимулами, реакциями и их гедонистическими последстви-ями, а также в терминах обобщений, производимых на основаниисхожести различных стимулов или контекстов.

Бихевиористы проторили дорогу для многих важных теорети-ческих и прикладных достижений в исследовании классического иинструментального обусловливания или в более общем виде —в исследовании научения и мотивации. Однако своим стратегичес-ким решением игнорировать субъективный опыт и сосредоточить-ся только на объективно определимых фактах бихевиористы поро-дили дилемму, просуществовавшую на протяжении большей час-ти столетия. В то время как психология посвятила себя исследованиючисто объективных признаков человеческого поведения, наши инту-иция и переживания, а со временем и наши исследования проясни-ли тот факт, что если не большинство, то многие факты повседнев-ного человеческого поведения (в особенности социального) стано-вятся объяснимыми и предсказуемыми только в том случае, когдамы знаем или можем точно угадывать субъективные интерпретациии убеждения людей, поведение которых рассматривается.

Рассмотрим следующий, вполне заурядный эпизод: Джейн спра-шивает Боба — молодого человека, которого она встречает на ве-черинке в женском клубе университета: «Часто ли ты приходишь

 

сюда?» В ответ тот улыбается и говорит: «Нет, но думаю, что будуприходить чаще». Ясно, что в данной типичной ситуации оба реа-гировали на соответствующие стимулы и их реакции не осталисьбез последствий. Но для того, чтобы по-настоящему понять этотэпизод и в особенности оценить то, что он мог бы значить дляповедения данных двух индивидов в будущем, нам необходимознать, как каждый из них воспринимал ситуацию в целом и какони интерпретировали ответы друг друга. Прежде всего, каковыбыли их субъективные впечатления от вечеринки и как они соот-носились с их целями и ожиданиями? Затем, какое значение при-давали они словам друг друга (а также сопровождающим эти слованевербальным проявлениям)? Принял ли Боб слова Джейн простов их буквальном смысле или посчитал, что они свидетельствуют оее возможном к нему интересе? А если так, то был ли подобныйинтерес для него желательным или нет? То же самое касается иДжейн: расценила ли она заявление Боба о том, что он собираетсяпосещать подобные вечеринки и в будущем как свидетельство того,что ему понравилась именно эта вечеринка, либо как недвусмыс-ленное выражение его интереса к ней лично, либо просто какприятную, но ничего не значащую болтовню?

Мы берем на себя смелость утверждать, что каким бы количе-ством информации об объективных подробностях поведения в дан-ной ситуации мы ни располагали, это не позволило бы нам пред-сказать поведение ее участников в будущем. Только зная или верноугадывая субъективное значение происходящего, мы смогли быопределить, почему они повели себя именно так, как это про-изошло на самом деле. Испытывая недостаток сведений о значе-нии стимулов и реакций для участников ситуации, мы не сможемничего сказать ни о том, какие именно реакции были (или небыли) подкреплены, ни о том, какое влияние будет иметь данныйэпизод на реакции Джейн и Боба друг на друга, на вечеринки вженском клубе и на другие подобные социальные мероприятия. Насамом же деле, для того чтобы по-настоящему понять природу ипоследствия подобных социальных эпизодов, мы должны помнитьи о том, что люди обычно не просто стараются интерпретироватьслова и поступки друг друга — они стараются также предсказы-вать, отслеживать и слегка направлять эти интерпретации.

Пример с типичной ситуацией на вечеринке в женском клубеимеет достаточно всеобъемлющий характер. Являемся ли мы про-сто незаинтересованными наблюдателями подобных эпизодов илипринимаем в них участие — в любом случае мы должны уделять

 

122

Глава 3

пристальное внимание вопросам субъективного значения. Во-пер-вых, мы должны попытаться распознать, к какой категории отно-сят ту или иную ситуацию сами ее участники, что в свою очередьпотребует извлечения на свет Божий всего их предшествующегоопыта, а также представлений о мире, которых они придержива-ются в настоящее время.

Во-вторых, мы должны знать о том, как участники ситуациипредставляют себе природу взаимосвязи между своими действия-ми и их последствиями, т.е. какова, с их точки зрения, вероят-ность наступления тех или иных последствий и что они думают оскрывающихся за этой вероятностью причинно-следственных свя-зях. Короче говоря, мы должны отдавать себе отчет в том, чтообъективного описания стимулов, реакций и подкреплений и дажеобъективного описания связей между ними редко бывает доста-точно для достижения наших научных целей. Для этого нам необ-ходимо знать, как сами участники ситуации воспринимают по-добные «объективные» события и что они думают о существую-щих между ними связях.

Не случайно, что Кларк Халл (С. Hull), Б.Ф. Скиннер (B.F. Skin-ner) и другие сторонники теории научения в бихевиористскойтрадиции, имевшей столь сильное влияние в первой половинестолетия, нашли эффективные способы изящно обойти описан-ные выше проблемы субъективной интерпретации. Во-первых, всвоих исследованиях усвоения реакций и изменения поведенияони полагались в первую очередь на крыс и голубей — существ,которые, как нетрудно предположить, склонны к размышлениямо смысле происходящего несколько меньше, чем люди. (Во вся-ком случае, каковы бы ни были их личные мнения о собственныхинтерпретациях, ожиданиях или мотивах, они все равно не могутнам об этом сообщить.)

Во-вторых, использовавшиеся исследователями стимулы в ещебольшей степени делали ненужными любые вопросы о субъектив-ном смысле* происходящего. Почти всегда исследователи работалис подкреплениями, понятными их испытуемым (например, со съе-добными шариками или каплями воды, предлагаемыми животным,доведенным предварительно до крайней степени голода или жаж-ды, либо с вредоносными стимулами — такими, как удары электро-

* Слова «субъективный смысл» и «субъективное значение» здесь и далее ис-пользуются как синонимы; в тексте оригинала им соответствует термин «subjectivemeaning». (Примеч. науч. ред.)

 

Субъективная интерпретация социальныой реальности   123

током, которые любое живое существо пыталось бы избежать прилюбых обстоятельствах), а также со стимулами и реакциями (таки-ми, как световые или звуковые сигналы, включение тумблера и томуподобными), к которым подопытные животные были безразличны.

Это продолжалось до тех пор, пока эти стимулы не начиналиассоциироваться с первичными («безусловными») подкреплениями.

Когда же бихевиористы все-таки решались использовать людейв своих экспериментах, то они попросту избегали проблем, связа-ных с интерпретацией или пониманием смысла. Например, ониизучали выработку условного мигательного рефлекса, сочетая ни-чего до этого не значивший звуковой сигнал с подачей струи воз-духа, направляемой прямо на роговую оболочку глаза испытуемо-го (стимул, реакция на который в форме моргания представляетсобой врожденный, или безусловный, рефлекс). Занимаясь изуче-нием памяти, они заставляли испытуемых заучивать наизусть спискибессмысленных слогов или бытовых предметов, совсем не обра-щая при этом внимания на воспоминания о реальных событиях,которые были бы наделены для разных людей богатым и разнооб-разным смыслом.

Несмотря на вышеописанную стратегию исследований и успе-хи, достигнутые теоретиками научения в лабораторных условиях,офаниченность подобного объективистского подхода становиласьвсе более очевидной — в особенности для тех теоретиков наученияи социальных психологов, которые интересовались поведениемлюдей в ситуациях, свободных от лабораторных условностей. В ме-нее стерильных условиях — там, где поведенческие стимулы болеесложны, а связь различных вариантов поведения с удовлетворени-ем врожденных влечений менее очевидна и где исследуемые суще-ства более склонны к созданию теорий на основании своего зна-комства с взаимосвязями событий в реальной жизни, точное пред-сказание и контроль за поведением оказались еще менееДостижимой целью. Как отмечал Мартин Селигман в своей рево-люционной статье, увидевшей свет в канун окончания эры геге-монии бихевиористов в психологии (Martin Seligman, 1970), этобыло справедливо даже в отношении голубей, крыс и кошек.

Когда психологи пытались обусловливать стимулы или реак-Ции, изначально имеющие существенное значение для организ-M, они обнаруживали, что «законы научения», установленныеими для бессмысленных стимулов (через ассоциирование их с без-условными подкреплениями), не срабатывают. Вместо плавных иРавномерно возрастающих кривых научения исследователи все чаще

 

124

Глава 3

сталкивались с феноменом быстрого научения (порой в течениеединичного испытания).

Иногда же научения не происходило вовсе. Например, кошкуможно было научить тянуть за веревочку с целью получить еду, нонельзя было научить вылизывать с той же самой целью шерстку.И это несмотря на то, что последняя реакция имеет гораздо болеевысокий «операционный» (или базовый) уровень повторяемости.Аналогично, голубь скорее умрет, чем научится не тыкать клювомв экран, чтобы получить корм.

Относительность 6 феноменах сужденияи мотивации

Уровень адаптации. Ощущение беспокойства психологов поповоду упорства радикальных бихевиористов, определявших и< -ходные данные и полученные результаты исключительно с объек-тивных позиций, нарастало в течение десятилетий.

Представители гештальт- психологии в течение долгого време-ни увлекались демонстрацией невозможности абсолютного сужде-ния о стимулах и того непреложного факта, что о них всегда судятлишь по отношению к другим стимулам. Их любимым примеромбыли эксперименты с крысой, на которую воздействовали два све-товых раздражителя — один ярче, чем другой. Ее реакция — нажа-тие на рычаг, расположенный под менее ярким источником све-та, — подкреплялась экспериментатором. В ходе контрольного ис-пытания на животное снова воздействовали два источника света:

один — только что подкрепленный и другой — еще менее яркий.Исходя из объективистских соображений можно было бы ожидать,что крыса должна была прореагировать на первоначально подкреп-ленный сигнал, но вместо этого крыса выбирает новый стимулКрыса научилась реагировать не на «лампочку мощностью в 20ватт», а на «менее яркий источник света». А это суждение требуетуже наличия субъекта, активно интерпретирующего информацию.а не автомата, регистрирующего объективные физические свойства стимулов, с которыми он сталкивается.

Традиция исследования относительности суждения приобрелавес в американской экспериментальной психологии благодаря ра-боте Гарри Хелсона (Harry Helson, 1964). Он показал, что сужде-ние о величине стимулов всегда является относительным, т.е. со-относимым с аналогичными стимулами, воздействие которыхсубъект испытывал на себе ранее, либо испытывает в настоящее

 

Субъективная интерпретация социальныой реальности  125

время. Так, предмет кажется тяжелее в том случае, когда предва-рительно оценивался вес нескольких более легких предметов, чемв том случае, когда оценивался вес более тяжелых предметов. Водаопределенной температуры покажется испытуемому холодной, еслинепосредственно перед этим его рука находилась некоторое времяв горячей воде, и теплой, если его рука будет перед этим нахо-диться в холодной воде. Таким образом, суждение об актуальномстимуле всегда является функцией, по крайней мере, двух важныхфакторов: объективно измеренной величины данного стимула и«уровня адаптации» субъекта к стимулам подобного рода.

Эффекты соотнесения с контекстом. Осознание относительнойприроды суждения красной нитью проходит через всю современ-ную когнитивную психологию. В частности, ученые, работающие вобласти современной теории принятия решений, заметили, чтолюди гораздо более склонны реагировать на перспективу измене-ния своего состояния, чем на абсолютный результат, который онимогут получить вследствие принятия того или иного решения(Kahneman & Tversky, 1979). Если расширить смысл сказанного,люди в высокой степени подвержены воздействию эффекта соот-несения с контекстом. Они судят об издержках и преимуществахразличных планируемых действий и испытывают различной сте-пени сожаление об упущенных возможностях не из-за их соотне-сения с конечным результатом, а вследствие сравнений, которыеявно и неявно присутствуют при рассмотрении любой проблемы(Tversky & Kahneman, 1981).

Так, например, люди могут быть склонны отдавать предпочте-ние какому-то одному образу действия, если сравнивают его сопределенным начальным уровнем благосостояния, однако еслиих подвести к мысли о каком-то другом начальном уровне благо-состояния, то предпочтение отдается другому образу действия.

Не так давно Канеман и Миллер (Kahneman & Miller, 1986)расширили сферу приложения этого утверждения до пределов во-обще какой бы то ни было познавательной деятельности. Они до-казывают, что любой отдельный стимул привлекает из памятиДругие стимулы, в сравнении с которыми и формируется сужде-ние. Например, пробуя овощной суп, вы сравниваете его с другимсупом, который ели на'прошлой неделе, с минестроне*, которыйОтведали месяц назад, с консервированным супом, который ели в

* Минестроне — овощной суп, традиционное блюдо итальянской кухни.(Примеч. пер.)

 

126 Глава 3

детстве, и т.д. Все это в совокупности составляет «норму», в соот-ветствии с которой вы судите о нынешнем своем супе.

С точки зрения бихевиористов от подобного взгляда недалекои до нигилизма. Ибо коль скоро личные истории разных индиви-дов отличаются друг от друга, то для формирования подобной срав-нительной шкалы каждый будет использовать свои собственныевоспоминания. Невозможно придумать ничего более далекого отмечты бихевиористов определить свойства стимула объективно,не обращаясь к «черному ящику», находящемуся в голове индивида!

Было показано, что релятивистские представления имеют впсихологии ряд следствий объективно-поведенческого и мотива-ционного характера, как раз тех, которые бихевиористы очень ува-жают. Например, в 1979 г. Канеман и Тверски (Kahneman & Tversky,1979) в своем исследовании проблемы выбора с точки зрения те-ории перспективы показали, что между поведением людей в ситу-ациях, сулящих потери и приобретения, существует определеннаяасимметрия, состоящая в том, что люди более мотивированы из-бежать известных потерь, чем добиться эквивалентного этим по-терям выигрыша. Эта закономерность помогает нам понять, поче-му людей зачастую побуждает к действию скорее перспектива бу-дущих потерь, чем перспектива приобретений.

Американские профсоюзы часто хвастаются тем, что в про-шлом им неоднократно удавалось вытребовать для своих членовлучшие условия труда, более высокую оплату и более короткуюрабочую неделю. Однако от историков рабочего движения мы уз-наем, что рост профсоюзов в нашей стране и их боевой дух насамом деле в меньшей мере подстегивались обещанием выигры-ша, чем угрозой и реальным опытом поражений. В частности, пе-риод величайшего роста профсоюзов и наиболее бурная эпоха вовсей истории организованного рабочего движения наступили вначале XX в., во времена, когда приток безработных эмигрантовпобуждал нанимателей сокращать заработную плату, посколькуони были уверенны, что подобное вознаграждение (буквально гро-ши) будет приемлемо для вновь прибывших, отчаявшихся найтиработу и не так давно вырвавшихся из гораздо более суровых со-циальных и экономических условий людей.

Сравнение с прошлым опытом. Еще один пример важности срав-нительной оценки для мотивации связан с прошлым опытом. Так,люди часто с ностальгией говорят о «добрых старых временах» либо,наоборот, благодарят за то, что «голодные 30-е годы», ужасы вто-

 

рой мировой войны или мрачные дни холодной войны остались впрошлом. Подобные воспоминания оказывают большое влияниена настоящее. Наши советские коллеги, чьи семьи пережили по-вальный голод и другие кошмары девятисотдневной блокады Ле-нинграда войсками нацистов во время второй мировой войны,уверяли нас, что в течение последующих двух десятилетий их со-отечественники чувствовали себя сравнительно обеспеченными и,несмотря на нехватку продуктов питания и другие лишения (кото-рые гости с Запада находили невыносимыми, полагая, что ониявляются достаточным мотивом для политического протеста), небыли склонны осуждать своих тогдашних лидеров.

Одно из наиболее интересных мотивационных следствий отно-сительности суждения состоит в том, что как счастье, так и несча-стье должны до определенной степени саморегулироваться. Этопредположение было высказано Брикменом (Brickman, 1978), вме-сте со своими коллегами исследовавшим людей, жизненные об-стоятельства которых резко изменились в результате неожиданно-го везения или трагических происшествий. Он обнаружил, что люди,выигрывавшие в лотерею, будучи сначала переполненными радо-стью по поводу своего нового приобретения, через год-другой ста-новились не более довольными своей участью, чем любой из нас.Аналогично, люди, оказавшиеся прикованными к постели в ре-зультате травмы или борющиеся с опасным для жизни заболева-нием, казались адаптировавшимися к обстоятельствам своей жиз-ни. Сначала ощущая себя никчемными или даже подумывая о са-моубийстве, с течением времени они становились почти настолькоже счастливыми, как и любой средний человек.

Таким образом, оказывается, что эмоциональные и мотиваци-онные состояния колеблются в зависимости от чрезвычайно сию-минутных или «локальных» изменений жизненных обстоятельств,а не от абсолютного уровня удовлетворения потребностей. «Несча-стные маленькие девочки из богатых семей» — не просто плоджитейской фантазии. Они действительно существуют. Они чувству-ют себя так, потому что сравнивают своего сегодняшнего гигант-ского плюшевого мишку со вчерашним пони и обнаруживают,что его-то им и недостает.

Социальное сравнение и относительная депривация. Второй видсравнения, сильно влияющего на субъективную оценку людьмисобственного состояния и, следовательно, на их последующуюмотивацию и поведение, предполагает наличие других людей, в

 

128

Глава 3

частности таких, которые рассматривались бы ими как социальнозначимые. Социальное сравнение в процессе самооценки и егомотивационные следствия были центральной темой социальнойпсихологии начиная с 30-х и вплоть до конца 50-х годов (см. в осо-бенности: Festinger, 1954). Возможно, лучший из существующих влитературе примеров дает нам исследование, бывшее в своем родеодним из первых.

Описывая аттитюды и внутренние переживания американскихсолдат — участников второй мировой в-ойны, Стауффер (Stouffer,1950) подметил весьма неожиданное различие в моральном духечернокожих солдат, расквартированных на юге и на севере Соеди-ненных Штатов Америки. Неожиданность заключалась в том, что,несмотря на сегрегационные законы и обычаи юга, расквартиро-ванные там чернокожие солдаты были более довольны своей уча-стью, чем солдаты, расквартированные на севере (независимо оттого, являлись ли сами они северянами, или южанами).

Этот парадокс легко разрешается, если вспомнить об имев-шемся в распоряжении солдат материале для социального сравне-ния. Чернокожие солдаты, расквартированные на юге, чувствова-ли себя обеспеченными, поскольку сопоставляли себя в первуюочередь с неграми-южанами, которых они встречали за пределамивоенного городка и которые находились в еще более суровых со-циальных и экономических условиях, чем эти солдаты. Черноко-жие солдаты, расквартированные на севе-ре, были недовольны своейучастью, потому что тоже сравнивали себя с чернокожими из чис-ла гражданского населения. Но последние получали на севере вы-сокую зарплату и пользовались беспрецедентной возможностью ра-ботать на заводах и фабриках, которые ранее принимали на работутолько белых.

Представление о том, что оценка людьми самих себя, по суще-ству, основана на сравнении, составляет к. настоящему времени частьквинтэссенции социально-психологического знания (Strack, Martin& Schwartz, 1988). Люди считают себя талантливыми или бесталан-ными, богатыми или бедными, здоровыми или больными, сравни-вая себя с другими (Tesser, 1980). И действительно, правильно выб-рав референтные группы для сравнения, люди могут усиливать усебя ощущение собственной значимости и благодаря этому лучшесправляться с жизненными невзгодами CTaylor, 1983). Учителя, вы-ставляющие оценки, руководители, раздающие повышения, врачи,лечащие болезни в условиях различных социальных сред, часто иг-норируют эту закономерность во вред са-мим себе.

 

Субъективная интерпретация социалъныой реальности   129

flekomopw неочевидные последствия ВлиянияВознаграждения на мотивации

Некоторые другие работы, подобно вышеописанным наблюде-ниям, показавшим, что суждениям о внешних стимулах свойствен-ны релятивизм и субъективизм, продемонстрировали, что зависи-мость от интерпретации присуща также и суждениям о взаимоотно-шениях между реакцией и подкреплением. Подобные интерпретацииимеют важные последствия для дальнейшей мотивации и поведения.Приверженцы теории диссонанса, ведомые Леоном Фестингером,нашли особое удовольствие в том, чтобы утереть нос бихевиористам.Они добились этого, показав неоднократно, что, манипулируя смыс-лом, который человек придает связи между вознаграждением и по-ведением, требуемым для получения этого вознаграждения, можнонаблюдать эффекты влияния вознаграждения на поведение, обрат-ные тем, что демонстрировали бихевиористы.

Например, в одной из классических экспериментальных схем,созданных представителями теории диссонанса (Festinger &Carlsmith, 1959), испытуемым платили за то, что они говорилидругому участнику эксперимента, что невероятно скучное и без-думное задание (переставление шпулек на доске с дырочками),только что выполненное ими, было на самом деле очень интерес-ным. Испытуемые делали это по просьбе экспериментатора, чтобыподготовить следующего участника к выполнению того же зануд-ного задания. Было обнаружено, что испытуемые были склонны«интернализировать» эту информацию (т.е. на самом деле согла-шаться с тем, что задание было интересным) в гораздо большейстепени тогда, когда предполагаемая плата за вранье составлялаодин доллар, чем когда она равнялась 20 долларам (в 1959 г. суммав 20 долларов представляла собой вполне приемлемую плату зацелый день работы, требующей средней квалификации).

Объяснить полученный результат с точки зрения теории дис-сонанса, делающей упор на когнитивное равновесие и рациона-лизацию, было нетрудно. Испытуемые, получавшие только одинДоллар, ощущали, как утверждалось, несоответствие этой суммытому факту, что им предстояло пойти на обман своих партнеров ипублично высказать то, что не соответствовало их действительнымвзглядам. И поэтому они смягчали данный диссонанс единственновозможным для них способом, т.е. убеждали себя, что задание дей-ствительно было хоть чем-то привлекательным.

9-658

 

130

Глава 3

Напротив, испытуемые, получавшие по 20 долларов, не нуж-дались в подобных умственных упражнениях для того, чтобы ка-ким-то образом обойтись с расхождением между своими личнымиубеждениями и поведением на публике. Плата в 20 долларов обес-печивала психологически адекватное оправдание для лжи. Вслед-ствие этого они ощущали лишь небольшой диссонанс и не испы-тывали необходимости корректировать свою субъективную оценкускучного задания.

Феномен, доказательству которого было посвящено исследо-вание Фестингера и Карлсмит, к настоящему времени имеет ужебуквально сотни экспериментальных подтверждений; была такжеясно показана и его мотивационная основа (Cooper, Zanna & Taves,1978; Steele, 1988). Предоставление людям, придерживающимсяопределенных убеждений, незначительных наград за действия, несовпадающие с их убеждениями, вызывает гораздо более значи-тельные сдвиги в направлении подкрепляемого поведения, чемиспользование больших по размеру вознаграждений. Это, конеч-но, полностью противоречит духу традиционной теории под-крепления, из которой следует, что более высокое вознагражде-ние должно с большей эффективностью обеспечить действитель-ное принятие людьми предпочтений и убеждений, выражаемыхими открыто.

Еще более вызывающей для приверженцев классической тео-рии подкрепления явилась неоднократная демонстрация того факта,что вознаграждение за определенного рода поведение на самомделе может снизить его привлекательность и уменьшить вероят-ность его осуществления в будущем. Наверное, наиболее известноеиз подобных исследований было предпринято Липпером, Гриноми Нисбеттом (Lepper, Greene & Nisbett, 1973). Исследователи рас-судили, что если люди возьмутся за выполнение задания, котороеим всегда нравилось и доставляло удовольствие, но при этом будутожидать вознаграждения за свои старания, то у них может возник-нуть когнитивный процесс, похожий на тот, что наблюдался уиспытуемых в экспериментах с когнитивным диссонансом.

Иначе говоря, люди могут решить, что взялись за соответству-ющее задание ради обещанной награды, и поэтому начать рас-сматривать свою деятельность как саму по себе менее привлека-тельную, т.е. они начнут относиться к своему поведению скореекак к средству достижения цели, а не как к чему-то привлекатель-ному и самоценному. И поэтому, когда перспектива вознагражде-ния исчезнет, им не очень-то захочется заниматься этим делом.

 

Полученные результаты (с которыми мы будем более подроб-но иметь дело в главе 8 при обсуждении прикладных аспектов со-циальной психологии) подтвердили эту интригующую гипотезу.Детям дошкольного возраста предложили порисовать фломастера-ми — занятие, которому до этого при отсутствии всякого допол-нительного подкрепления они предавались с большим азартом, —пообещав наградить их «за активное участие». После этого, когдаим снова предложили порисовать фломастерами на уроке, эти детипроявили к фломастерам сравнительно небольшой интерес. На-против, интерес детей, не ожидавших и не получавших дополни-тельного вознаграждения за рисование фломастерами, впослед-ствии не снизился. Необходимо отметить, что подобное падениеинтереса не наблюдалось и у детей, получивших вознаграждение,но не ожидавших его.

Видимо, вследствие ожидания вознаграждения дети пересталиинтерпретировать рисование фломастерами как самоценную дея-тельность, начав рассматривать ее как средство для получения дру-гих поощрений. Короче говоря, «игра» превратилась, с субъектив-ной точки зрения, в «работу».

Необходимо пояснить, что выводы Липпера и его коллег не про-тиворечат — по крайней мере решительно и неопровержимо — тра-диционной теории подкрепления. Результаты исследования Фестин-гера и Карлсмит также не противоречат ей столь уж решительнымобразом (хотя авторы и не отказали себе в удовольствии заставитьсвоих коллег, действующих с оглядкой на традиционную теорию,предсказать результат, противоположный полученному на самомделе). Значение этого исследования состоит совершенно в ином —в указании на ограниченность традиционного, сугубо объективно-го описания и объяснения процессов мотивации и научения.

Полученные ими результаты заставили психологов взглянуть насвою дисциплину свежим взглядом. Они показали также, что людейнеобходимо рассматривать как субъектов, активно интерпретирую-щих происходящие вокруг события и свои реакции на них.

промша СУБЪЕКТиВУЮй ННГЕР77РЕГАЦНЙВ СОЩААЪНОй ПСИХОЛОГИИ

«Нельзя дважды войти в одну и ту же реку» — это завещалинам помнить греки, ибо и река будет другой, да и человек уже небудет тем же. В XIX в. именно это дало основание Уильяму Джеймсу

9*

 

132

Глава 3

восстать против механистического духа психологии. Он отмечал,что идеи нельзя рассматривать как нечто неподвижное и статич-ное, поскольку существующие вокруг них и сопоставляемые с нимидругие идеи сообщают им различные оттенки: «...нк одно прошлоесостояние не может быть восстановлено и быть идентичным тому,чем оно являлось ранее» (1890/1948. С. 154, курсив оригинала). Сле-довательно, «...никакие две идеи никогда не бывают в точностиодинаковыми...» (С. 157).

Лоренс Барсалу (Lawrence Barsalou, 1987) дал этой идее со-временную интерпретацию, представив в ее поддержку некоторыеинтересные данные. Барсалу утверждает, что «...понятия не извле-каются из памяти в виде статических единиц, отображающих теили иные предметные категории. Скорее они возникают в ходе ввысшей степени гибкого процесса, извлекающего из долговремен-ной памяти информацию общего и частного характера, чтобы по-строить из нее в оперативной памяти временные понятия» (с. 101).Здравый смысл заставляет нас предположить, что понятия конк-ретного индивида о таких фундаментальных предметных категори-ях, как «птицы», «плоды», «средства передвижения» или «то, чтонужно положить в чемодан», будут оставаться неизменными. Бар-салу показал, однако, что даже в отношении знакомых и частоиспользуемых понятий, подобных приведенным выше, у людейнаблюдается необычайно высокая нестабильность.

Так, например, дважды в течение одного месяца он предлагалиспытуемым определить, насколько конкретные примеры подоб-ных предметных категорий (например, «малиновка», «голубь» и«попугай») являются типичными представителями составляющихпонятий. Данные испытуемыми в двух разных случаях оценки ти-пичности коррелировали между собой на уровне около 0,80, чтоявляется, конечно же, очень высоким показателем. Однако дажеон далеко отстоит от уровня, необходимого для того, чтобы точнопредсказать, какое содержание будет иметь то или иное понятие вконкретном случае, основываясь на информации о содержании,которым оно было наполнено в другом конкретном случае.

Кроме того, интерпретация любой запутанной ситуации тре-бует привлечения множества категорий, содержание которых бы-вает очерчено гораздо менее четко, чем смысл элементарных по-нятий, которые были предметом исследования Барсалу. Поэтомувероятность того, что о двух буквально идентичных ситуациях вдвух разных случаях будут судить одинаково, снижается чрезвы-чайно быстро по мере возрастания сложности этих ситуаций.

 

   Субъективная интерпретация социальныой реальности   133

Барсалу обнаружил также, что корреляция оценок типичностимежду парами испытуемых, которые являлись студентами одногои того же университета, составляла в среднем 0,45. Таким образом,согласованность мнений относительно типичности предъявленныхэкземпляров (даже для вполне обыденных понятий) находиласьна весьма скромном уровне.

Оба приведенных выше результата важны для аргументации, ккоторой мы будем постоянно прибегать на протяжении даннойглавы и книги в целом, и вот почему.

Во-первых, субъективная интерпретация событий одним и темже человеком характеризуется значительной изменчивостью. Эта из-менчивость достаточно существенна, чтобы, исходя из факта неус-тойчивости интерпретаций, заставить нас ожидать появление замет-ных различий между поведением этого человека в двух объективнопочти идентичных ситуациях, не говоря уже о различиях, проявля-ющихся в ситуациях, которые всего лишь сходны между собой.

Во-вторых, имеет место существенная изменчивость значения,вкладываемого разными людьми в одни и те же (даже фундамен-тальные) понятия. Отсюда следует, что два человека скорее всегобудут интерпретировать одну и ту же ситуацию двумя несколькоотличными друг от друга способами. Мы полагаем, что огромноечисло важных феноменов проистекает из изменчивости субъектив-ных интерпретаций, даваемых одним и тем же человеком, а также изразличий между интерпретациями, даваемыми разными людьми в однойи той же ситуации.

А еще целый ряд важных эффектов проистекает из относитель-ного неведения людей об этих двух фактах. Не отдавая себе отчета визменчивости, внутренне присущей нашим интерпретациям собы-тий, мы чересчур уверенно беремся за предсказание собственногоповедения. Аналогично мы оказываемся не в состоянии осознать какслучайные (или, по меньшей мере, непредсказуемые), так и систе-матические, устойчивые различия между собственной интерпрета-цией событий и субъективной интерпретацией тех же событий дру-гими людьми. Вследствие этого мы слишком уверенно беремся и запредсказание поведения других. А когда сталкиваемся с действиями,которых не ожидали, относим их на счет экстремальных личностныхкачеств других людей либо на счет различий между собственной ичужой мотивацией. При этом мы не признаем, что другой человекможет просто по-иному интерпретировать ситуацию.

Мысль о том, что один и тот же стимул может по-разномукнтерпретироваться различными людьми или одним и тем же

 

134

Глава 3

человеком в различных контекстах, равно как и осознание того,что социальные исследователи должны уделять внимание субъек-тивным интерпретациям наравне с объективными показателями,имеет долгую историю в большинстве основных отраслей психо-логии. Курт Левин (Kurt Lewin, 1935) последовательно подчерки-вал, что характеристика «жизненного пространства» индивида долж-на даваться таким образом, чтобы учитывать как его (актуальную)субъективную реальность, так и его личную значимость.

Представители гештальт-психологии [например, Коффка(Koffka, 1935)], а также Брунсвик в своей теории социального вос-приятия (Brunswik, 1956) делали сходный акцент на важностисубъективных аспектов. Но более всего стоит упомянуть о том, чтосовет сосредоточиваться на субъективной интерпретации событий,сделанной самим пациентом, многократно повторен устами мно-гих поколений клиницистов: начиная с фрейдовского (Freud, 1901/1960) анализа тенденциозностей человеческого восприятия и па-мяти и кончая плодотворным рассмотрением феномена «личност-ных конструктов» Джорджем Келли (Kelly, 1955).

Однако лишь Соломону Эшу, автору обсуждавшегося нами вглаве 2 знаменитого исследования конформности, удалось рассмот-реть проблему субъективной интерпретации таким образом, что-бы выявить систематически действующие факторы, служащие при-чиной ее изменчивости и неустойчивости.

Содоон Эш и «ffffbekm суждения»

Исходный тезис Эша состоял в том, что зачастую реакции лю-дей на тот или иной объект являются в большей степени отраже-нием не их устойчивых аттитюдов и ценностей, а того, каким об-разом им удается интерпретировать «объект собственного сужде-ния» в каждом конкретном случае. Эш проиллюстрировал этоттезис, предприняв памятную серию экспериментов и проведя тео-ретический анализ, в ходе которого им были обнаружены факто-ры, порождающие изменчивость субъективной интерпретации со-бытий как одними и теми же, так и разными людьми.

Конформность и субъективная интерпретация. Первым феноме-ном, к которому Эш приложил собственное понимание субъек-тивной интерпретации, была социальная конформность. Общепри-нятый взгляд на конформность состоял тогда в том, что люди под-даются влиянию мнений окружающих потому, что стремятся бытьпринятыми и опасаются быть отвергнутыми ими. Не исключая

 

Субъективная интерпретация социалъныой реальности   135

подобных мотивов, Эш предложил дополнительное, более когни-тивное по характеру объяснение. Эш настаивал на том, что реак-ции окружающих служат формированию определения оцениваемо-го объекта. Эти реакции содержат информацию о понимании этогообъекта другими участниками ситуации и позволяют, по меньшеймере, сделать веское предположение о том, как его «следует» ин-терпретировать. Более того, если человек перенимает интерпрета-ции или определения окружающих, он наверняка переймет и ихоценки, а также и манеру их поведения.

В подкрепление своей аргументации Эш (Asch, 1940) провелодин очень простой, но убедительный эксперимент. Двум группамиспытуемых, сформированным из студентов младших курсов, былопредложено проранжировать разнообразные профессии в зависи-мости от их престижа и статуса. В ряду прочих в список была включе-на и профессия «политик». Прежде чем студенты приступали к выс-тавлению баллов, испытуемым в одной из групп сообщали, что ихпредшественники оценили профессию политика выше, чем любуюдругую, в то время как студентам из другой группы говорили, что ихтоварищи поместили профессию политика в конец списка.

Как и ожидалось, подобное манипулирование информацией овнутригрупповом согласии заметно сказалось на оценках испытуе-мых. Однако, как установил сам Эш в ходе устного и письменногоопросов испытуемых по завершении эксперимента, этот эффектимел место вовсе не потому, что испытуемые меняли свое мнениео политиках вообще или о ком-либо из конкретных представите-лей этой профессии. Не пытались они также и заискивать передсвоими товарищами или избежать неодобрения с их стороны, по-скольку были уверены, что анонимные участники предыдущихгрупп, выставлявшие баллы раньше, чем они, никогда им не встре-тятся и не узнают о данных ими оценках.

Если проявленная испытуемыми «конформность» и позволяето чем-либо говорить, так это о том, в какой степени оценки пред-шествующих испытуемых способствовали навязыванию участни-кам эксперимента значения или субъективной интерпретации по-нятия «политик».

В первой группе, где испытуемые согласились с позитивнойоценкой этого понятия, студенты ассоциировали его с государ-ственными деятелями и известными национальными лидерами —такими, как Джефферсон или Рузвельт. Во второй группе, где ис-пытуемые выразили согласие с негативной оценкой, термин «по-ртик» приобрел коннотации, связанные с образом продажной

 

136

Глаа 3

«политической проститутки». Хороче говоря, испытуемые нестолько согласились с суждением товарищей, сколько позволилиим навязать себе субъективную интерпретацию объекта суждения.

Интерпретация личностных свойств. Прибегнув вновь к оченьпростой экспериментальной схе ме, состоявшей в том, что испы-туемым на сей раз давали перечень личностных качеств и просилиих высказать различные суждения о человеке, который якобы имиобладал, Эш попытался продемонстрировать влияние процессовсубъективной интерпретации на сформирование впечатления. Одиниз выявленных им феноменов заключался в непропорциональнобольшом, на первый взгляд, влиянии ряда «центральных» оцени-ваемых параметров — таких, как: тепло—холод. Эш утверждал, чтовключенные в перечень качества (как и любая отдельная порцияинформации о другом человеке, которой мы можем обладать)подвержены разнообразным интерпретациям. Конкретный же смыслили интерпретация отдельных порций информации зависят от бо-лее глобальных впечатлений, формирующихся у испытуемых.

Так, недвусмысленный на первый взгляд описательный термин(например, «интеллектуальный») может иметь очень отличающиесядруг от друга коннотации в зависимости от того, будет ли он интер-претироваться в свете общего положительного впечатления об ин-дивиде как о теплом человеке или отрицательного впечатления онем как о человеке холодном. В первом случае «интеллектуальный»будет означать нечто вроде «рассудительный, мудрый, проницатель-ный и побуждающий к действию». Во втором случае коннотацииданного понятия будут более тяготеть к таким определениям, как«коварный и расчетливый» либо «бесстрастная интеллектуальнаяизощренность: высокомерная, циничная и бесчеловечная».

Аналогичное объяснение, основанное на феномене субъектив-ной интерпретации, Эш дал и так называемому «эффекту первоговпечатления». Он утверждал, что первые пункты перечня личност-ных качеств (как и любой формирующий опыт) заставляют нассоздавать рабочие гипотезы, в сдою очередь диктующие нам, какинтерпретировать последующую информацию. Поэтому первыепункты получаемых нами сведений оказывают на наши суждениянепропорционально большое влияние, т.е. набор одних и тех жепунктов, но представленных в разном порядке, порождает раз-личные итоговые оценки. В частности, если положительная ин-формация предшествует отрицательной, это создает у нас впечат-ление более позитивное, чем ес-пи бы те же сведения были пред-ставлены в обратной последовательности.

 

Это означает, что наша интерпретация событий отдана на ми-лость произвольной подчас последовательности, в которой мы сними сталкиваемся. Если мы слышим сначала об образцово-показа-тельной работе Джо, проделанной им для благотворительных орга-низаций, а затем узнаем о грязных подробностях его развода с же-ной, мы отнесемся к нему с симпатией и будем сочувствовать еголичным проблемам. Услышав же сначала о разводе и лишь затем оего благотворительной деятельности, мы подумаем, что он неисп-равимо жесток и пытается обелить себя в глазах других за счет мест-ных жителей, более несчастных, чем он сам. Поэтому Эш в отличиеот критиков, утверждавших, что информация, поступившая пер-вой, по сравнению с информацией, полученной впоследствии, об-ладает большим воздействием ввиду того, что ей уделяется большевнимания либо придается больший вес (N.H. Anderson, 1974; Wishner,1960), настаивал на том, что данная информация в буквальномсмысле изменяет само значение последующих частей сообщения.

Субъективная интерпретация и доверие к коммуникатору. Своювызвавшую споры гипотезу об изменении смысла информации Эшиспользовал также и для интерпретации, по всей видимости, од-нозначно установленного факта, что аргументы порождают болеезначительное изменение аттитюдов людей, если исходят от высо-ко оцениваемых ими (то есть привлекательных, честных или зна-ющих) коммуникаторов. Интерпретации этого явления, дававши-еся с позиций традиционной теории научения, основывались натом, что сообщения, ассоциирующиеся с привлекательными ипользующимися большим доверием источниками, будут рассматри-ваться людьми более внимательно, лучше запоминаться, оцениватьсякак более точные, надежные и достойные внимания, чем те же со-общения, которые ассоциируются с непривлекательными и не зас-луживающими доверия источниками (Hovland, Janis & Kelley, 1953).

Однако Эш вновь выдвинул менее традиционную и более «ди-намическую» по характеру гипотезу. Как и в случае с социальнойконформностью, он утверждал, что сообщаемые экспериментато-ром сведения об источниках информации вызывают изменение нев «суждении о предмете», а скорее изменение в самом «предметесуждения». Именно само значение сообщения — настаивал Эш(Asch, 1948, 1952) — меняется в прямой зависимости от источни-ка, которому оно приписывается.

Таким образом, пользуясь классическим примером Эша, мож-но сказать, что утверждение о том, что «небольшой бунт никогда

 

138

Глава 3

не повредит», нашло бы больше приверженцев, будучи приписа-но Джефферсону, чем если бы оно было приписано Ленину, ибо впервом случае оно приобретало бы совершенно иной смысл, чемво втором. Когда заявление исходит от Томаса Джефферсона, онивызывает в памяти образы честных фермеров и торговцев, сбросивших с себя ярмо продажных и равнодушных правителей. Еслчже какое-либо утверждение исходит от Ленина, перед глазами (ппкрайней мере перед глазами американцев) встают совсем иныеобразы: царство революционного террора и одурманенных толп, iкотором новоявленные беспощадные адепты авторитаризма пришли на смену бывшим угнетателям. Если учесть подобные различия в интерпретации, то едва ли покажется неожиданным, чтобунт, проповедуемый Джефферсоном, поддерживается людьми сбольшим энтузиазмом, чем бунт, к которому призывал Ленин.

Т0рячая npuBepjkewiocmb ('partisanship) и Восприятие

Исследования Эша убедили большинство социальных психологов в том, что субъективной интерпретацией можно при жела-нии манипулировать и что подобные манипуляции могут оказы-вать глубокое влияние на суждения людей. Несколькими годамипозже классическое исследование Альберта Хэсторфа и ХедлиКэнтрила (Albert Hastorf, Hadley Cantril, 1954) показало, что ана-логичное влияние могут оказывать и мотивы людей.

В ходе этого исследования футбольным болельщикам из Дарт-мута и Принстона показывали один и тот же фильм об особенножестком футбольном матче между командами соответствующихуниверситетов. Вопреки тому что объективный стимул оставалсянеизменным, оценки увиденного сторонниками соперничающихкоманд заставляли думать, что они посмотрели две разные игры.Болельщики Принстона усмотрели в показанной им записи продолжение саги о зверствах футболистов из Дартмута, прерываемыхредкими актами возмездия со стороны игроков команды Прин-стона. Фанаты же Дартмута увидели грубые провокации футболис-тов Принстона, на которые игроки из Дартмута время от временисдержанно реагировали. Формулируя их впечатление в двух словах.можно сказать, что представители каждой из сторон наблюдалиборьбу, в которой свои выступали в роли «хороших», а их противники — в роли «плохих парней». И каждая из сторон полагала, чтоэта «истина» должна быть очевидна любому объективному наблю-дателю происходящего.

 

Через тридцать лет после классического исследования Хэстор-фа и Кэнтрила расхождение в интерпретации между противостоя-щими друг другу приверженцами разных точек зрения вновь сталотемой исследования, предпринятого на этот раз Липпером и Рос-сом и их коллегами. Лорд, Липпер и Росс (Lord, Lepper & Ross,1979; см. также Nisbett & Ross, 1980; Ross & Lepper, 1980) показа-ли, что две противостоящие друг другу группы приверженцев ре-агируют на один и тот же набор смешанных и неопределенныхданных усилением и большей поляризацией своих убеждений.

Исследователи заключили, что данный эффект поляризацииимел место потому, что обе группы проявили склонность воспри-нимать информацию, подкрепляющую их собственную позицию,некритично, в то время как другие сведения — в равной степениобоснованные, но противоречащие их позиции, — они рассмат-ривали весьма критически и скрупулезно.

Таким же образом сторонники, равно как и противники смерт-ной казни, которых попросили ознакомиться с перечнем препод-несенных вперемешку фактов о роли смертной казни как средстваудержать людей от преступлений, разошлись, будучи еще болееуверенными в правоте своих взглядов. Обе стороны пользовалисьпредоставленными свидетельствами для обоснования собственнойпозиции, без труда находя погрешности в доказательствах, приво-димых в подкрепление противоположной точки зрения.

Опираясь на эти результаты, Баллон, Росс и Липпер (Vallone,Ross & Lepper, 1985) рассудили, что реакция приверженцев тойили иной точки зрения на мнение третьих лиц, предлагающихсвои оценки или даже обобщающие сообщения по любым отно-сящимся к дискуссии фактам, должна испытывать влияние ана-логичной тенденциозности. Приверженцы, в частности, должнывоспринимать даже максимально объективные или взвешенныеоценки (а заодно и тех, кто их предлагает) как необоснованнотенденциозные и враждебные.

Эта гипотеза об эффекте «враждебности средств массовой ком-муникации» родилась из исследований, предметом которых былиреакции людей на освещение средствами массовой информациипрезидентских выборов 1980 и 1984 гг., а также резни гражданско-го населения в ливанских лагерях беженцев в 1982 г. ОсобенноУбедительными были данные последнего исследования, рассмат-ривавшего реакцию как проарабски, так и произраильски настро-енных зрителей на видеозаписи программ новостей. В оценках, пред-ставлявшихся двумя противостоящими друг другу группами, не на-

 

140

Глава 3

блюдалось, по существу, никаких совпадений ни по одному из по-казателей. Как проарабски, так и произраильски настроенные зрите-ли были убеждены, что средства массовой коммуникации отдаютпредпочтение противоположной стороне, а их собственная сторонаосвещается несправедливо, и что подобная тенденциозность при пе-редаче фактов отражает личные и идеологические интересы лиц,ответственных за телевизионные программы.

Интересно, что в ходе описываемого исследования между уча-стниками противоположных групп неожиданно для исследовате-лей обнаружилось одно разногласие (которое, однако, можно былопредвидеть, основываясь на данных более раннего классическогоэксперимента Хэсторфа и Кэнтрила). Две противостоящие группызрителей не просто были несогласны по поводу тона и акцентасообщений, касающихся современных фактов и длительной исто-рии дискутируемого вопроса. Несогласие между ними возникало ипо поводу того, что они на самом деле видели.

Так, и проарабски и произраильски настроенные зрители,просмотрев одну и ту же тридцатиминутную видеозапись, заяви-ли, что при освещении действий противоположной стороны (вотличие от освещения действий их собственной) было использо-вано большее число фактов и ссылок, выставляющих ее в благо-приятном свете, а негативной информации было меньше. Участ-ники обеих групп полагали также, что общий тон, акценты и со-держание видеозаписей были таковы, что подводили нейтральнонастроенного зрителя к изменению его отношения в сторону боль-шей благосклонности к противоположной группе и большейвраждебности к их собственной.

Задавая вопросы и выслушивая комментарии этих испытуемых,нельзя было не усомниться в том, что они действительно смотре-ли одну и ту же телепрограмму (не говоря уже о том, что онинаблюдали одну и ту же историю Ближнего Востока!); точно также как интервью испытуемых Хэсторфа и Кэнтрила заставляютусомниться в том, видели ли они одну и ту же игру.

Принципиальная схема, использованная при анализе того, какпредвзятые приверженцы оценивают телевизионные новости, мо-жет быть применена и для анализа того, как они оценивают пред-лагаемые ими планы решения проблем, освещаемых средствами мас-совой коммуникации. Вообразите себе, каким образом проарабскии произраильски настроенные зрители — участники исследова-ния, посвященного враждебности средств массовой коммуника-ции, оценили бы усилия некоей «незаинтересованной» группы,

 

пытающейся найти виновных, призывающей покарать их или пред-лагающей меры по предотвращению подобных трагедий в буду-щем. Лучше все-таки сосредоточиться не на том, как они реагиро-вали бы на инициативы, исходящие от третьих лиц, а на их реакциина предложения противоположной стороны. Любое предложение,которое будет казаться выдвигающей его группе отвечающим об-щим интересам или ожиданиям, в глазах представителей группы,получающей предложение, будет выглядеть невыгодным и служа-щим интересам противной стороны. Это будет происходить пото-му, что обе стороны будут склонны расходиться в своем понима-нии «справедливости» (в свете существующих между ними рас-хождений во взглядах на историю проблемы и ее важнейшиеаспекты), а также по причине склонности и тех, и других интер-претировать отдельные термины и общий смысл предложения раз-личным образом.

В процессе субъективной интерпретации имеется, однако, ещеодна тенденциозность, вступающая в игру в процессе двусторон-них переговоров и создающая дополнительное препятствие на путиразрешения конфликта. Дело в том, что сам по себе факт выдви-жения некоего предложения может снизить его привлекательностьи, возможно, даже изменить его смысл в глазах адресата.

Серия исследований, предпринятых Стиллинджер, Эпельбау-мом, Келтнером и Россом (Stillinger, Epelbaum, Keltner & Ross,1989), была посвящена как раз проверке гипотезы об этом явле-нии, получившем название «реактивного обесценивания». В одномиз этих исследований был использован конфликт между админис-трацией Стэнфордского университета и различными группами сту-дентов, требовавшими, чтобы университет отказался от всякогофинансового участия в американских компаниях, ведущих дела вЮжной Африке. Конкретным предметом изучения в данном ис-следовании была реакция студентов на разнообразные компромисс-ные предложения, осуществление которых не подразумевало быполного отказа от инвестиций, но вместе с тем позволяло бы про-демонстрировать, что университет выступает против расистскойполитики апартеида, проводимой южноафриканским режимом.

Два таких компромиссных предложения представляли особыйинтерес. Одно из них состояло в том, что университет должен былнемедленно отказаться от акций компаний, которые были непос-редственно связаны с южноафриканскими вооруженными сила-'чи, полицией или проводили политику апартеида в отношениисвоих сотрудников. (Назовем это «частичным» изъятием средств.)

 

142

Глава 3

Альтернативой ему было предложение установить двухгодич-ный срок, в течение которого в системе апартеида должны былипроизойти коренные преобразования. Если бы этого не произошлопо истечении упомянутого срока, университет полностью изымалбы свои средства из соответствующих компаний. (Иначе говоря,данное предложение состояло в установлении «крайнего срока».)

Когда студентам сообщали о том, что руководство университе-та рассматривает оба упомянутых предложения наряду со многимидругими, студенты оценивали их как примерно одинаково значи-мые и удовлетворительные. Однако когда им давалось понять, чторуководство вот-вот ратифицирует один из этих компромиссныхвариантов, феномен реактивного обесценивания давал о себе знатьсо всей очевидностью. Как только всем становилось ясно, что ру-ководство готово привести в действие план частичного изъятиясредств, явное большинство студентов стали оценивать даннуюуступку как менее значимую и удовлетворительную по сравнениюс отвергнутой альтернативой, состоявшей в установлении крайне-го срока. И наоборот, когда студентам сообщали, что руководствовскоре выступит с планом, предполагающим установление край-него срока, все то же явное большинство начинало оценивать егокак менее значимый и удовлетворительный, по сравнению с пла-ном немедленного, хотя и частичного изъятия средств.

Последняя глава в историю этого исследования была вписананесколько месяцев спустя, когда руководство университета реши-ло наконец предпринять определенные действия против апартеи-да, одобрив вариант, весьма похожий (но кое в чем более обшир-ный) на вариант частичного изъятия средств, который планиро-вался в ходе исследования, проведенного ранее. Случилось так,что подробности этого варианта стали известны исследователямраньше, чем они были обнародованы. Поэтому им удалось зареги-стрировать оценки, даваемые студентами этим действиям, дваж-ды: сначала — до обнародования плана, когда о нем можно былоговорить лишь как об одной из нескольких гипотетических воз-можностей, а затем — после публичного объявления, когда плануже не относился к разряду гипотез. Как и предполагалось, привтором обследовании студенческий рейтинг этого плана значи-тельно снизился по сравнению с первым. Сторонники крайних мервновь подвергли его уничтожающей критике как «символический».а также «чересчур урезанный и запоздалый».

На примере этих исследований мы можем наблюдать первуюстадию процесса, который вполне может способствовать нагнета-

 

нию недоверия и непонимания в процессе поиска договореннос-тей (Ross & Stillinger, 1991). Сторона, предлагающая компромисс-ные предложения, обречена столкнуться с разочарованием, когдаее инициативы встречают холодный прием, а предлагаемые еюуступки отметаются как ничего не значащие или даже служащиеее собственным интересам. В свою очередь сторона, проявляющаяподобную холодность, наверняка будет столь же опечалена, выс-лушивая в ответ обвинения в отсутствии позитивного подхода. Приэтом обе стороны будут не в состоянии осознать то, в какой меререакция противоположной стороны на самом деле является ре-акцией на предложение, субъективно отличное и решительно ме-нее привлекательное, чем то, которое было сделано.

Инструменты субъективной интерпретации

Осознав, что процесс субъективной интерпретации имеет ме-сто и что интерпретации, даваемые разными людьми и в различ-ных контекстах, имеют свойство отличаться друг от друга, соци-альные исследователи в течение долгого времени пытались понятьмеханизм действия этого процесса. Великий социолог У.И. Томас(Thomas & Znaniecki, 1918) говорил о влиянии уникальной жиз-ненной истории человека на формирование его личностной и со-циальной реальности (см. также Ball, 1972; Schutz, 1970).

Представители символического интеракционизма (например,Goffman, 1959; Mead, 1934) говорили о процессе, в ходе которогопроисходит «согласование» определений ситуации посредством со-циального взаимодействия. Фарр и Московичи (Fair & Moscovici,1984) утверждали, что подобное согласование создает «коллектив-ные представления» об объектах и событиях, разделяемые членамиДанного общества. Роль же культуры, субкультуры и даже половойпринадлежности в формировании интерпретационных различий ивозникновении в результате этих различий взаимного непониманиячасто становилась объектом внимания не только психологов, но исоциологов и антропологов (Abbey, 1982; D'Andrade, 1981; Forgas,1976; Shweder, 1991; Triandis, 1972; Waller, 1961). Но все же именнопредставители когнитивной психологии внесли наибольший вклад вэкспериментальное изучение процесса, в котором воспринимающиесубъекты [по знаменитому определению Брунера (Bruner, 1957)] «вы-едят за пределы имеющейся у них информации».

Особое внимание исследователей было привлечено к двум вза-имосвязанным аспектам процесса субъективной интерпретации.

 

144

Глава 3

Первый аспект включает в себя присваивание ярлычков или фор-мирование категорий, т.е. то, что позволяет отнести встретивший-ся предмет, человека или событие к определенному классу явле-ний и сформировать на этой основе ожидания в отношении от-дельных характеристик или свойств объектов, с которыми естьвероятность столкнуться. Второй аспект субъективной интерпрета-ции связан с разрешением двусмысленности, т.е. с заполнениеминформационных пробелов и возможной реинтерпретацией ин-формации, не согласующейся с присвоенным ярлычком или кате-горией отнесения.

Пропагандисты и другие потенциальные манипуляторы обще-ственным мнением хорошо понимают важность этих двух аспектовинтерпретации. Социальные ярлычки, вроде «борца за свободу» впротивоположность «террористу», навешиваются не только с це-лью пробудить позитивные или негативные в целом реакции, но идля того чтобы поощрить нас к формированию дополнительныхумозаключений, усиливающих нашу симпатию или отвращение исогласующихся с коннотациями этих ярлычков (т.е. в данном слу-чае — заключений о добродетельном, жертвующем собою патриотев противоположность жестокому и действующему вне общеприз-нанных норм неврастенику). Ярлычки, используемые ораторамидля задания рамок публичного обсуждения абортов, обществен-ного финансирования затрат на здравоохранение и предпочтения,отдаваемого при приеме на работу представителям социальныхменьшинств (т.е. выбора между свободой воспроизводства и убий-ством зародыша, страхованием здоровья и социалистической ме-дициной, действий в поддержку меньшинств и дискриминацией боль-шинства), представляют собой сходные попытки манипулироватьнашими суждениями, управляя нашей интерпретацией их конк-ретных объектов.

В последние годы психологи когнитивного направления многорассуждают на тему разновидностей «структур знания», лежащихв основе процесса субъективной интерпретации и направляющихего. Особое внимание уделяется при этом структурам, обусловли-вающим наше знание и понимание не только статичных предме-тов и их групп (таких, как деревья, автомобили, дома, птицыи т.п.), но также и динамических последовательностей событийИз числа терминов, использовавшихся для описания подобныхдинамических структур знания, исторически первым является по-нятие «схема» (Bartlett, 1932; Piaget, 1930), остающееся наиболеепопулярным и по сей день. Например, ребенок усваивает «схеМУ

 

Субъективная интерпретация социальныой реальности  15

сохранения», т.е. набор правил, говорящих ребенку, какого изме-нения количества вещества можно ожидать при определенном из-менении его формы.

Несколько позднее в употребление вошел будоражащий вооб-ражение термин «сценарий» (Abelson, 1981; Schank & Abelson, 1977).Данный термин был введен с целью отразить факт осознания намитого, каким образом люди, попадая во множество знакомых ситу-аций, играют строго определенные роли, осуществляя выбор изустановленного набора вариантов поведения (например, ресто-ранный сценарий, сценарий дня рождения, сценарий университет-ской лекции и т.д.). В основе концепции сценариев лежит представ-ление о том, что люди вступают в предсказуемые, едва ли не риту-альные взаимодействия в попытке удовлетворить свои потребностиценою насколько возможно малого социального напряжения икогнитивных усилий.

В данном случае нас не интересуют детали разного рода струк-тур знания, и мы остановимся лишь на выполняемых ими функ-циях. К настоящему времени исследователи накопили большоеколичество документированных данных о том, что использованиеготовых схем и других структур знания позволяет воспринимаю-щему социальному субъекту формировать умозаключения и суж-дения с большей легкостью, быстротой и субъективной уверенно-стью. Последствия практического применения схем являются бла-готворными в той мере, в какой мы пользуемся в общем точноотражающими реальность структурами знания и воздерживаемсяот слишком поспешного, широкого или «бездумного» их исполь-зования (Langer, 1989). В этом благоприятном варианте нам удаетсяэкономить время и энергию, сводя к минимуму размышления исомнения и не упуская при этом из виду ничего существенного.

Однако наше стремление полагаться на сценарии, схемы иДругие структуры знания, помогающие нам интерпретировать про-исходящие в мире события, чревато очевидными издержками. Когдакогнитивные представления, которые нам случается выбирать илиприходится использовать, оказываются неточными в каком-либосущественном отношении или когда мы применяем их не к месту(проблемы, которые труднее всего избежать, вторгаясь в новыесоциальные или интеллектуальные сферы), результаты оказыва-ются гораздо менее благотворными. Мы вынуждены допускать ошиб-ки в интерпретациях или суждениях и не спешим осознавать не-рность наших исходных представлений, равно как и усваиватьуроки, содержащиеся в нашем новом опыте.

10-658

 

146

Глава 3

Таким образом, быстрое и легкое понимание, равно как и упор-ное, болезненное непонимание, гарантированная уверенность, равнокак и чрезмерно уверенное упрямство, потенциальная способностьк научению и усвоению информации, равно как и склонность ста-новиться объектом манипуляции и позволять вводить себя в заблуж-дение, являются тесно взаимосвязанными, а в сущности — допол-няющими друг друга следствиями использования инструментов, накоторые мы полагаемся при интерпретации нашего социальногоокружения (см. след. обзорные работы: Cantor & Kihistrom, 1987;

Fiske & Taylor, 1990; Hamilton, Dugan & Trolier, 1985; Markus & Zajonc,1985; Nisbett & Ross, 1980; Petty & Cacioppo, 1985; Rumelhart, 1980).

С точки зрения целей настоящей работы наиболее важным вэтих инструментах субъективной интерпретации представляется то,что они являются носителями индивидуальных различий в интер-претации событий, с одной стороны, и неустойчивости интер-претаций, даваемых одним и тем же индивидом в разное время —с другой. То, какая именно структура знания будет извлечена изарсенала, равно как и конкретное содержание структур знания,отражающих тот или иной аспект внешнего мира, разнится от че-ловека к человеку и от случая к случаю.

лроцш АТРИБУЦИИ

В 70-е годы центральным предметом как теоретической, так иприкладной социальной психологии стала одна из разновидностейсубъективной интерпретации. Речь идет о процессе причинной (кау-зальной) атрибуции, в который люди оказываются вовлечены, пы-таясь понять взаимосвязь между социальными ситуациями и поведе-нием, а также между поведением и его результатами. Существуетцелый набор взаимосвязанных атрибутивных задач, включая умозаклю-чения о сравнительной важности различных причин, о личностныххарактеристиках и способностях наблюдаемых нами людей (в том чис-ле нас самих), а также основанное на этих атрибуциях прогно-зирование вероятности различных действий и результатов в будущем.

Как явствует из материалов исследований, подобные субъек-тивные интерпретации имеют очень важные последствия для объек-тивно наблюдаемого поведения. Независимо от того, на что будетобращено наше внимание — будь то «решение» лабораторной крысыо целесообразности продолжать давить на рычаг при отсутствиидальнейшего подкрепления, или решение первокурсника записать-

 

ся на углубленный курс лекций по химии после получения имвысшего балла за вводный курс, или решение работодателя поощ-рить продавца, объем продаж которого за последние месяцы сни-зился, или, наоборот, сделать ему выговор, мы всегда будем иметьдело с представлением принимающего решение субъекта о причи-нах соответствующих прошлых событий, которое и будет обуслов-ливать его выбор.

ПРрилтиКные и описйтедъные принципы причиншйатрибуции

В 1967 г. Гарольд Келли, основываясь на работах многих иссле-дователей, включая Хайдера (Heider, 1958), де Чармса (de Charms,1968), Джонса и Дэвиса (Jones & Davis, 1965), выдвинул проблемуатрибуции на авансцену социальной психологии, где она с техпор и пребывает. Новизна подхода, предложенного Келли, заклю-чалась в том, что он был одновременно и нормативным, и описа-тельным. Келли предложил несколько принципов, или критери-ев, принятия решений, использование которых могло бы привес-ти к формированию правильных атрибуций, утверждая далее, чтоименно этими принципами люди в целом и руководствуются. Неслучайно, что эти нормативные и описательные принципы оказа-лись весьма сходными с принципами статистического анализа, ис-пользуемыми обычно исследователями и статистиками при прове-дении «анализа вариации» (дисперсионного анализа).

Так, Келли предположил, что, пытаясь понять, почему чело-век ведет себя именно так, а не иначе, мы извлекаем из памятинаши знания или предположения о том, каким образом вел себятот же самый человек в других ситуациях (данные о различимос-ти), как он вел себя в такой же точно ситуации в прошлом (дан-ные о согласованности) и каким образом вели себя в аналогичнойситуации другие люди (данные о единодушии). Причина поведе-ния приписывается тогда тем факторам, с которыми результат,как нам кажется, будет ковариировать.

Например, пытаясь решить, почему Джону понравился новыйбоевик, идущий в кинотеатре «Бижу» (т.е. определиться на счеттого, действительно ли стоит смотреть этот фильм или реакцияДжона отражает лишь его собственный вкус), мы будем учитыватьто, как Джон и другие люди, видевшие этот фильм раньше, реаги-ровали конкретно на него и на множество других фильмов. Затем мыобратим внимание на то, с чем связано больше положительных от-

ю*

 

148

Глава 3

зывов: с самим Джоном или с фильмом, который он посмотрел.Если мы выясним, что Джон приходит в восторг от всех фильмовили по крайней мере от любого «боевика», либо если все остальныелюди, посмотревшие этот фильм, не проявили по его поводу особо-го энтузиазма, то мы уже не будем склонны считать, что востор-женность Джона свидетельствует о качестве фильма. В то же время,если Джон редко отзывается о фильмах (в особенности о боеви-ках, демонстрируемых в кинотеатрах, вроде Бижу) с восторгомили если все остальные видевшие фильм люди разделяют энтузи-азм Джона по поводу фильма, то тогда мы начнем всерьез плани-ровать поход в «Бижу» на ближайшую субботу.

В дополнение к данному правилу ковариации Келли (Kelley, 1972)выдвинул второй принцип атрибуции, который может быть исполь-зован в случае, когда человек не обладает никакой информацией ореакциях субъекта на другие аналогичные стимулы или о реакцияхдругих субъектов именно на тот стимул, о котором идет речь. Дан-ный принцип предполагает снижение («дисконтирование», уценку)значения той или иной причины или объяснения на величину ре-ального или возможного влияния других потенциальных причин.

Так, если Джон говорит нам, что ему понравился фильм, ви-денный им в «Бижу», то мы «уцениваем» роль качества самогофильма как возможной причины подобного положительного от-зыва ровно настолько, насколько мы знаем о других возможныхпричинах его высказывания. (Джон, например, может получатьпроцент от каждого проданного билета либо хочет, чтобы мы по-ехали в «Бижу» в следующую субботу, поскольку при этом мысможем подвезти его домой с работы и пообедать в находящемсяпоблизости ресторане быстрого питания, и т.п.)

Не удивительно, что исследователям (например, McArthur,1972; Orvis, Cunningham & Kelley, 1975) не стоило особого трудапоказать, что люди действительно часто пользуются информаци-ей о ковариациях причин и следствий и о конкурирующих «кан-дидатурах» на роль причины во многом именно так, как предска-зывал Келли. Однако затем у точных или по крайней мере норма-тивно обоснованных практик атрибуции, применяемых обычнымилюдьми, обнаружились исключения, привлекшие к себе наиболь-шее внимание и породившие наибольшие споры в ходе дальней-ших исследований.

Существует особенно важная совокупность свойственных лю-дям тенденциозностей, в которых проявляется фундаментальнаяошибка атрибуции. Последняя представляет собой склонность лю-

 

дей игнорировать ситуационные причины действий и их результа-тов в пользу диспозиционных. Мы рассмотрим эти тенденции(Nisbett & Ross, 1980; Ross, 1977) далее по ходу данной главы, азатем гораздо более подробно — в главе 5.

Однако сначала мы должны будем обсудить несколько важныхисследований и теорий, предполагающих, что сходные процессыатрибуции и свойственные им тенденциозности могут иметь мес-то и тогда, когда индивид, чьи действия подлежат интерпрета-ции, и индивид, интерпретирующий эти действия, — это одно идо же лицо.

Ш Атрибуции собственных действий и переживаний

Утверждение, что люди стремятся понять причины происходя-щих вокруг них событий, используя при этом лучшие из имеющихсяв их распоряжении когнитивные инструменты, вряд ли можно ос-порить. Гораздо более спорным и более неожиданным было бы пред-положить, что люди используют те же самые инструменты и бываютподвержены тем же самым тенденциозностям и ошибкам, когда,,пытаются понять свои собственные переживания и действия. В 60-е го-ды два развивавшихся до этого параллельно направления исследова-ний слились воедино именно на этой важнейшей идее о восприятиии атрибуции человеком собственных действий и переживаний.

«Атрибутивная» теория эмоций Шехтера и Сингера. В 1962 г.Стэнли Шехтер и Джером Сингер опубликовали знаменитую ста-тью, в которой была изложена ошеломляющая своей новизнойтеория эмоций. Исследователи утверждали, что субъективный эмо-циональный опыт людей (т.е. то, как люди называют свои чувстваи каким образом реагируют на эмоциогенные стимулы) может ненаходиться в жесткой зависимости от их внутреннего физиологи-ческого состояния. Шехтер и Сингер утверждали, что отраженияэтих физиологических состояний обычно бывают слишком диф-фузными и неспецифическими для того, чтобы пробудить в насразнообразные эмоциональные переживания. Напротив, наши эмо-циональные переживания и наше поведение зависят от умозак-лючений, которые мы формируем по поводу причин своего фи-зиологического возбуждения.

Если наиболее правдоподобным источником нашего возбуж-дения является дешевая комедия с мордобоем, которую мы в дан-ный момент смотрим, мы ощущаем себя веселыми или счастливы-ми и смеемся. Если же наиболее приемлемым объяснением нашего

 

150

Глава 3

возбуждения является бегущий прямо на нас рычащий доберман-пинчер либо оскорбительное замечание о наших предках, мы чув-ствуем себя соответственно напуганными или разгневанными, всоответствии с чем и поступаем. Если же источником тех же симп-томов (влажных ладоней, учащенного пульса, ускоренного повер-хностного дыхания) является привлекательный представитель про-тивоположного пола, мы ощущаем сексуальное влечение. Однакоесли наиболее приемлемое объяснение этих психосоматическихсимптомов дает врач, предупреждающий нас, что все они пред-ставляют собой обычный побочный эффект только что сделанногонам впрыскивания адреналина, мы не испытываем никаких реальных эмоций и не выказываем намерения действовать, повину-ясь эмоциональному порыву.

Несмотря на то что многие современные теоретики могли быпокритиковать идеи Шехтера и Сингера о недостаточной физиоло-гической специфичности различных эмоциональных состояний, не-многие из них стали бы отрицать, что нас можно подтолкнуть кнеправильному обозначению своих чувств и к ошибочным заключе-ниям относительно их источников. Существует также достаточно дан-ных, говорящих о том, что люди, испытывающие переживания,провоцирующие их на проявление эмоций, могут чувствовать и дей-ствовать менее эмоционально, если побудить их к приписываниюсвоих телесных симптомов причинам неэмоционального свойства. Так,испытуемые, которые, прежде чем испытать на себе серию электри-ческих разрядов возрастающей интенсивности, получали «препарат»(в действительности — плацебо в виде сахарной пилюли), по ихмнению, вызывающий возбуждение, находили эти разряды менееболезненными, чем испытуемые из контрольной группы. Более того,участники экспериментальной группы умудрялись вытерпеть в че-тыре раза более сильный разряд, прежде чем заявляли о том, что имстало больно (Nisbett & Schachter, 1966). Аналогично, испытуемые,принимавшие таблетку, которая должна была, по их мнению, выз-вать возбуждение, оказывались более склонными к мошенничествуна экзаменах (предположительно потому, что ошибочно относилисвое эмоциональное возбуждение, вызванное предстоящим жульничеством или перспективой быть пойманными, на счет препара-та) (Dienstbier & Munter, 1971).

«Атрибутивная» теория Бема об аттитюдах как самоотчетах.

Примерно в то же время, когда Шехтер и Сингер утверждали, чтолюди дают названия своим эмоциям, основываясь на правдопо-

 

Субъективная интерпретация социальныой реальности   151

добных каузальных атрибуциях, молодой социальный психолог поимени Дерил Бем (D. Bern) выступал, по сути, с похожим тези-сом, говоря о том, каким образом люди дают названия собствен-ным аттитюдам и убеждениям.

Бем (Bern, 1967, 1972) утверждал, что люди формируют суж-дения о собственных аттитюдах, равно как и о собственных пред-почтениях и личностных диспозициях, анализируя свое поведениеи его контекст в точности так же, как они поступали бы, строяаналогичные суждения о других людях.

Так, например, человек реагирует на вопрос «Любите ли вычерный хлеб?», начиная рассуждать следующим образом: «Думаю,что да. Я его ем всегда и никто меня не заставляет это делать». Илиже некто отвечает на вопрос «Любите ли вы психологию?», гово-ря: «Должно быть, да. Я все время посещаю лекции по психоло-гии, хотя это даже не мой профилирующий предмет».

Наиболее радикальный тезис Бема, равно как и многие инс-пирированные им позднее эксперименты с самовосприятием, со-стоит в том, что активные участники событий, подобно их наблю-дателям, могут делать неверные выводы о значительной роли лич-ностных свойств, вместо того чтобы признать, что их собственноеповедение в большей степени отражает давление ситуационныхфакторов и ограничений. Говоря более общо, тезис Бема подразу-мевает, что люди вынуждены вычислять причины своего внешне-го поведения (подобно тому как исследование Шехтера и Сингераподразумевает, что люди вынуждены вычислять причины своеговнутреннего возбуждения), пользуясь теориями и фактами того жерода, что они использовали бы при формировании суждений одругих людях, почти либо вовсе не обращаясь при этом к «непос-редственно доступным» им когнитивным процессам и к другимпсихическим явлениям, составляющим подоплеку их поведения.Как мы увидим далее, существует огромное количество свидетельствтого, что люди часто заблуждаются относительно причин своегоповедения ровно настолько, насколько это предполагает тезис Бема.

Осознание ментальных процессов. Почему же результаты иссле-дований диссонанса и атрибуции внутреннего возбуждения ока-зываются столь неожиданными? После некоторого размышлениястановится ясно, что это происходит потому, что люди обычно неотслеживают свою вовлеченность в когнитивные процессы, лежа-Щие в основе этих неожиданных явлений. Иными словами, чело-век не отдает себе отчета в том, как он изменяет свои аттитюды,ориводя их в соответствие с собственным поведением. Не наблю-

 

152

Глава 3

дает он себя и в тот момент, когда принимает во внимание источ-ник возникновения возбуждения, решая, как чувствовать себя вситуации, в которой подобное возбуждение возникает. Результатыбесчисленных экспериментов не оставляют нам иного выборакроме как согласиться с тем, что подобная высокоорганизованнаяментальная активность протекает без ее осознания субъектом.

Насколько же общий характер имеет эта бессознательная, новысокоорганизованная обработка информации? Нисбетт и Уил-сон (Nisbett & Wilson, 1977) утверждают, что она, действительно,распространена очень широко. Они утверждают, что прямой дос-туп к когнитивным процессам в психике вообще отсутствует. Су-ществует доступ лишь к идеям и умозаключениям, представляю-щим собой результаты подобных процессов. Некоторые процессы —такие, как алгоритмы решения четко поставленных задач, имеютсвоеобразных вербальных «попутчиков», которые могут сопровож-дать и направлять соответствующие процессы, и благодаря им мыможем быть уверены, что выбрали правильный способ формиро-вания суждений или вывода заключений. (Например: «Я понял,что это скорее всего задача на закон сохранения энергии, и при-менил подходящую формулу».)

Однако при столкновении со многими задачами (в особеннос-ти встречающимися впервые), решение которых требует социаль-ного суждения, уровень осознания задействованных при этом ког-нитивных процессов весьма низок. Так, например, когда испытуе-мых попросили произвести сравнительную оценку кандидатов наработу, то в рассказе о факторах, повлиявших на их собственныеоценки, они были не более точны, чем при перечислении факто-ров, повлиявших на оценки какого-либо другого испытуемого. ОтчетДжека о том, что повлияло на его собственное суждение, был неболее точен, чем его вывод о том, что повлияло на суждение Пита.

Аналогично, в исследовании Вайсса и Брауна (Weiss & Brown,1977) студентки университета при перечислении факторов, вызы-вавших ежедневное изменение их собственного настроения, былине более точны, чем когда они строили предположения о факто-рах, повлиявших на настроение других женщин. Причем ни в отче-тах о причинах собственного настроения, ни при перечислении при-чин, меняющих настроение у других, они не были особенно точны.

У людей всегда имеются теории о том, что влияет на их сужде-ния и поведение, так же как у них всегда найдется теория по пово-ду социальных процессов любого рода. Именно эти теории, а некакое-либо интроспективное проникновение в ментальную дея-

 

Субъективная интерпретация социальныой реальности  153

теяьность являются, видимо, источником описаний, даваемыхлюдьми факторам, влияющим на их суждения и поведение. Болеетого, легко продемонстрировать, что многие из этих теорий весь-ма безосновательны (Wilson & Stone, 1985).

. Обобщающий вывод о том, что мы имеем весьма ограничен-ный доступ к собственным когнитивным процессам, подводит нас,как мы увидим в следующем разделе, к основной проблеме дан-ной главы. Хотя мы и осознаем некоторые процессы, связанные ссубъективной интерпретацией (например, свои сознательные умоз-рительные рассуждения о причинах чужого поведения), другиеподобные процессы так и остаются неосознанными. То, что ка-жется нам непосредственным восприятием стимула, зачастую ока-зывается в высокой степени опосредовано процессами субъективнойинтерпретации, протекающими вне поля зрения сознания. Похо-же, что «мы зовем их тем, кто они есть», а не «тем, кем они намкажутся».

Подобный недостаток осознания наших собственных интер-претационных процессов не позволяет нам увидеть возможностьтого, что кто-то другой, находящийся в ином положении, можетдать тем же самым предметам иную интерпретацию. Когда мы об-наруживаем, что кто-то другой оценивает тот или иной стимулотличным от нас образом, мы сразу же спешим сделать вывод оего необычных диспозициях или сильной мотивации. Этих, частоошибочных выводов можно было бы избежать, если бы мы осоз-навали важнейшую роль процессов субъективной интерпретациии присущую им изменчивость. Люди часто интерпретируют одини тот же предмет по-разному потому, что рассматривают его подразным углом зрения, а вовсе не потому, что коренным образомотличаются друг от друга.

неспособность СДЕЛАТЬ ПОПРАВКУНА НЕОПРЕДЕЛЕННОСТИ СУБЪЕКТИВНОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ

Подобно Соломону Эшу, мы предположили, что если воспри-ятие или поведение людей различается, то это расхождение можетотражать различия не в их «суждениях об объекте», а в субъектив-ных представлениях о том, что представляет собой сам «объект(:УЖдeния». Одно из наиболее важных следствий подобного поло-жения заключается в том, что когда люди неправильно судят о

 

154

Глава 3

ситуациях либо когда они неспособны признать, что одна и та жеситуация может быть интерпретирована разными людьми по-раз-ному, они склонны делать ошибочные заключения о тех, чье по-ведение они наблюдают.

Действительный источник затруднений коренится не в том,что люди дают субъективные определения ситуациям, с которымисталкиваются, и даже не в том, что процессу формирования этихсуждений присущи изменчивость и непредсказуемость. Проблемаскорее заключена в неспособности людей признать эту изменчи-вость и непредсказуемость и сделать на нее логическую поправку.

В оставшейся части данной главы мы покажем, каким образомэта неспособность проявляет себя в качестве основной причиныпогрешностей в умозаключениях и атрибуциях, занимавших умысоциальных и когнитивных психологов в течение последних двухдесятилетий. При этом мы вновь воспользуемся правом сосредото-читься на феноменах, с которыми имели дело в ходе наших соб-ственных исследований (Nisbett & Ross, 1980; Ross, 1990).

ЭффеЪпАоного срцийдтого cdzjulcwi

В своем исследовании, посвященном дефектам атрибуции, Росс.Грин и Хауз (Ross, Greene & House, 1977) предлагали испытуе-мым ознакомиться с описанием ряда воображаемых ситуаций,каждая из которых требовала выбора между двумя альтернативны-ми реакциями. Для каждой из ситуаций испытуемые должны былиуказать, какова была бы их собственная реакция, оценить, на-сколько распространенными являются их собственная и альтерна-тивная реакции, а также определить, в какой степени каждая аль-тернатива позволяет сформировать стойкое и уверенное суждениео личностных особенностях людей, ее избравших. Например, водном из сценариев была изложена следующая дилемма.

Когда вы выходите из расположенного по соседству с домомсупермаркета, человек в деловом костюме спрашивает, нравитсяли вам покупать в нем продукты. Вы абсолютно честно отвечаете,что вам нравится приходить сюда за покупками и упоминаете вдо-бавок, что магазин находится недалеко от вашего дома и в немможно найти очень хорошее мясо по весьма низким ценам. Затемэтот человек открывает вам, что видеобригада только что снялаваш комментарий на пленку и просит вас подписать бумагу, разрешающую им использовать неотредактированный вариант сделавной записи в телевизионной рекламе сети супермаркетов. Согласи-тесь ли вы подписать бумагу или откажетесь? (Ross et. al., 1977)

 

Основное открытие, получившее название эффекта «ложногосоциального согласия», заключалось в склонности людей оцени-вать свой собственный вариант выбора в рамках дилеммы как бо-лее распространенный и в меньшей степени отражающий личност-ные диспозиции, чем альтернативный вариант.

Так, люди, заявлявшие, что согласятся подписать бумагу, ду-мали, что большинство обычных людей поступили бы так же, аменьшинству, которое отказалось бы сделать это, свойственна, повсей видимости, необычайная застенчивость или недоверчивость.Те же, кто заявлял, что не подпишет бумагу, считали, что реак-ция большинства была бы аналогичной, а меньшинство согласив-шихся необычайно легковерны или склонны к эксгибиционизму.

Данный феномен напоминает другой эффект, названный «эф-фектом эгоцентрической атрибуции». Отчеты о научных фактах,напоминающих эффект ложного социального согласия, время отвремени появлялись в литературе, посвященной социальному вос-приятию и процессу атрибуции (Holmes, 1968; Katz & Allport, 1931;

Kelley & Stahelski, 1970). Окидывая взглядом эту литературу, мож-но сказать, что предлагаемые в ней интерпретации данного фено-мена обычно носили мотивационный характер, ставя во главу углапотребность людей ощущать, что предпочтение, отдаваемое имитому или иному варианту поведения, является рациональным исоответствующим социальной норме.

Росс и его коллеги предположили, что свою роль в этом могутиграть и процессы более когнитивного свойства. Они отметили,что в описании ситуаций, с которыми имели дело испытуемые,неизбежно отсутствовала масса ситуационных подробностей и кон-текстной информации, которая отдавалась на откуп их воображе-нию. Поэтому разные испытуемые неизбежно вынуждены былиразрешать для себя двусмысленности, додумывать детали, корочеговоря, достраивать воображаемую ситуацию различными спосо-бами. И занимаясь этим, они готовили предпосылки для эффекталожного социального согласия.

Обратимся, например, к тому, что было оставлено за рамкамикраткого описания воображаемой встречи в супермаркете: как вточности выглядел «человек в деловом костюме» и каким именнообразом он преподнес свою просьбу? (Был ли то тараторящиймелкий торговый агент с кольцом на пальце или опрятный и при-ятный во всех отношениях мужчина, которого крайне неловко былобы разочаровать?) Как вы сами были одеты в этот момент? (Была ли на вас пропитанная потом одежда для бега трусцой или эффект

 

156

Глава 3

ный, с иголочки костюм?) А также, что именно и как именно высказали? (Была ли ваша речь свободной и совершенной либо выотвечали невнятно и это выглядело глуповато?)

Помимо этих содержательных и контекстных подробностейвозникает также вопрос о вашем предыдущем опыте. (Видели ливы раньше рекламные ролики подобного рода, и если да, то чтовы думаете о людях, появляющихся в них?) Встает также вопроси о том, что вы думали и чувствовали в момент, когда к вам обра-тились с просьбой. (В каком расположении духа вы находились, ичто еще происходило в тот момент в вашей жизни?) Какие имен-но образы вызвали в вашем сознании само обращение и контекст,в котором оно было сделано? (Чувствовали ли вы опасение «бытьиспользованным», придерживались ли норм, предписывающихпомогать любому, кто «честно выполняет свою работу», испыты-вали ли радость или страх по поводу неординарности самой воз-можности «быть показанным по телевизору»?)

Очевидно, что некоторые читатели данного сценария допол-нят ситуацию большим количеством подобных неуказанных кон-текстных деталей, чем другие. Несомненно, однако, что то, ка-ким образом Вам удастся разрешить подобные двусмысленности,повлияет не только на избранную вами реакцию, но также и наваше представление о соответствии собственных действий соци-альной норме, равно как и на оценку вами «смысла» обеих воз-можных реакций.

Тот факт, что в устных и письменных описаниях ситуаций су-ществуют двусмысленности, а также вероятность того, что онибудут по-разному разрешаться различными людьми, имеет мно-жество следствий, в особенности в мире, где столь многое из того,что мы знаем друг о друге, доходит до нас из вторых рук. Однакопроблема семантической двусмысленности ведет к вопросу об уни-версальности эффекта ложного социального согласия. То есть име-ет ли он место только в случае с полученными из вторых рук опи-саниями гипотетических ситуаций или наблюдается также и приоценке нами реальных действий, которые мы сами совершаем?

Чтобы ответить на этот вопрос, ученые провели исследование,в ходе которого испытуемых поставили перед настоящей дилем-мой: их попросили сделать реальный выбор, вслед за чем предло-жили оценить, поступят ли другие люди так же или по-иному, иатрибутировать их поведение. В ходе эксперимента, который испы-туемые считали исследованием «способов коммуникации», их спра-шивали, готовы ли они в течение 30 минут походить по студенчес-

 

кому городку с плакатом типа «сэндвич»*, гласящим: «Обедайте взакусочной "У Джо"», регистрируя реакцию своих товарищей наэтот «необычный способ коммуникации». Экспериментатор разъяс-нял испытуемым, что они могут легко отказаться от участия висследовании с «сэндвичем» и записаться для участия в любом издальнейших исследований, хотя сам он, естественно, предпочелбы, чтобы они согласились. Сначала он спрашивал об их собствен-ном решении, затем о том, каким, на их взгляд, могло бы бытьрешение других студентов, и, наконец, просил высказать сужде-ние о личностных качествах двух человек, уже согласившихся илиуже отказавшихся от участия в эксперименте при наличии анало-гичной возможности выбора.

Использование «реальной» дилеммы подтвердило выводы, сде-ланные в ходе исследования с вопросником. В целом, те испытуе-мые, которые согласились носить на себе «сэндвич», утверждали,что 62% студентов сделали бы то же самое. Те же, кто отказался отэтого, считали, что лишь 33% согласились бы выполнить просьбуэкспериментатора. «Согласившиеся» и «несогласившиеся» испыту-емые расходились также в оценках сравнительной диагностичнос-ти согласия или отказа двух участников эксперимента носить насебе «сэндвич». Как и предполагалось, «согласившиеся» испытуе-мые высказывали более уверенные и экстремальные суждения оличностных характеристиках своего «несогласившегося» товарища,в то время как «несогласившиеся» более уверенно судили о лично-стных качествах «согласившегося» товарища.

Исследование с «сэндвичем» показывает, что эффект ложногосоциального согласия имеет отношение не только к оценкам во-ображаемых реакций на туманно очерченные сценарии. Подобновоображаемым событиям, реальные ситуации также могут интер-претироваться по-разному.

Так, испытуемые, представлявшие себе, что приключение с«сэндвичем» вызовет насмешки их товарищей, или те, кто ожи-дал, что экспериментатор воспримет их отказ от участия спокой-но, либо те, кто расценивал всю ситуацию как испытание на склон-ность к конформизму, скорей всего отказались бы носить плакат.Они были бы также склонны считать, что люди, которые пошли быпри данных обстоятельствах на уступки, должны обладать необыч-ными или экстремальными личностными качествами. Напротив, те,

* Имеется в виду двойной рекламный плакат из связанных между собой листов'Аргона или фанеры, свисающих спереди и сзади несущего его человека. (Примеч. пер.)

 

158

Глава 3

кто воображал, что их товарищи будут аплодировать их физическойсиле, или считал, что их отказ от участия встретит скептицизм иподтрунивание со стороны экспериментатора, либо те, кто воспри-нимал всю ситуацию как тест на «зажатость», скорее всего согласи-лись бы носить плакат. Они в свою очередь были бы склонны пола-гать, что именно те, кто отказался при данных обстоятельствах отсотрудничества, являются «белыми воронами», чье поведение нуж-дается в объяснении исходя из их личностных качеств.

Необходимо еще раз подчеркнуть, что рассмотрение эффекталожного социального согласия с точки зрения субъективной ин-терпретации требует большего, чем простая констатация факта,что разные люди истолковывают одну и ту же ситуацию по-разно-му. Следует учесть еще одну посылку: поступая так, люди оказыва-ются неспособными осознать или сделать адекватную логическуюпоправку на то, что другие могут интерпретировать «ту же самую»ситуацию совсем иначе. Люди, таким образом, оказываются не всостоянии признать, насколько даваемые ими интерпретации си-туаций представляют собой именно интерпретации и умозаключе-ния, а не прямые отображения некоторой объективной и неиз-менной реальности.

Избыточная уверенность предЛазаний6 отношении себя и других людей

Исследования процессов предсказания поведения, проводив-шиеся Россом и его коллегами в течение ряда лет, свидетельству-ют о том, что люди склонны проявлять гораздо большую субъек-тивную уверенность в предсказании реакций друг друга, чем этоможно позволить исходя из объективной оценки точности этихпредсказаний. В исследованиях, посвященных предсказанию соци-ального поведения (Dunning, Griffin, Milojkovic & Ross, 1990), дан-ный эффект избыточной уверенности давал о себе знать независи-мо от того, чье поведение испытуемым предлагалось предсказать(т.е. соседей по комнате или людей, опрошенных специально дляэтой цели), от того, какого рода вводная информация использо-валась (т.е. информация об ответах на воображаемые дилеммы, дан-ные опросов о прошлых действиях и привычках либо сведения ореакциях на ситуации, срежиссированные в лаборатории). Незави-симо от того, предсказывалось ли решение соседа по комнате оего участии (или неучастии) в ежегодном «общежитском» спек-такле, решение о том, как голосовать на выборах мэра, решение

 

только что проинтервьюированного человека причесаться передтем как фотографироваться, его же решение подписаться на жур-нал «Тайм», а не на «Плейбой», реально достигнутый испытуемы-ми уровень точности предсказаний редко приближался к уровнювыражаемой ими уверенности.

Пожалуй, еще более многозначительным был тот факт, что впредсказаниях о собственных будущих предпочтениях при выбореучебных предметов, социальных альтернатив и вариантов прове-дения свободного времени люди проявляли аналогичную избы-точную уверенность (Vallone, Griffin, Lin & Ross, 1990). Инымисловами, испытуемые переоценивали вероятность наступленияпредсказываемых ими результатов, говоря не только о реакцияххорошо известных им людей (т.е. соседей по комнате), но и ореакциях людей, которых они лучше всего знают (т.е. себя самих).Более того, избыточная уверенность наиболее явным образом да-вала о себе знать в случаях, когда сознательно или неосознаннопрогнозы испытуемых вступали в противоречие с типичными спо-собами реагирования, т.е. когда испытуемые предрекали, что кон-кретный человек или даже они сами будут реагировать на ситуа-цию таким образом, что это будет отличаться от наиболее частовстречающихся вариантов поведения их товарищей (и значит, отдиктата ситуационных давлений и ограничений, воздействующихна поведение большинства людей).

Эффект избыточной уверенности предсказаний в отношениисебя или других людей не может быть сведен к единственной при-чине или к одному единственному механизму, лежащему в егооснове. Подобно большинству интересных и устойчивых феноме-нов, он несомненно имеет множество детерминант. На самом делеошибочные предсказания и неуместный оптимизм, исходящий оттех, кто эти предсказания делает, могут зависеть от всего спектрапогрешностей и тенденциозностей человеческого суждения, опи-санных исследователями на протяжении последнего десятилетия —начиная с незнания определенных статистических принципов (таких,как регрессия к средней величине) и кончая общим неверным пред-ставлением о прогностическом потенциале диспозиционных факто-ров в сравнении с ситуационными факторами (Dawes, 1988;

Kahneman, Slovic & Tversky, 1982; Nisbett & Ross, 1980; Ross, 1977).

Тем не менее по мере того как мы размышляли о результатахДанных исследований, а также о случаях необоснованной уверен-кости в предсказаниях в реальной жизни, мы все больше начина-л» осозновать, до какой степени избыточная уверенность проис-

 

160 Глава 3

текает из неспособности людей осознать роль процессов субъек-тивной интерпретации в оценке ситуаций.

Существует два отличных друг от друга аспекта проблемысубъективной интерпретации, порождающих избыточную уверен-ность в предсказании социального поведения. Во-первых, для тогочтобы предсказать, какова будет реакция того или иного человекана определенную ситуацию (даже если речь идет о хорошо извест-ном нам человеке, которого мы наблюдали ранее во многих раз-нообразных ситуациях), как правило, необходимо знать или правильно догадываться о ее деталях, в особенности о тех ее свой-ствах, которые определяют относительную привлекательностьвозможных альтернативных реакций. Во-вторых, помимо знанияо подобных объективных особенностях ситуации, необходимоучитывать личную точку зрения того человека, чьи действия мыпредсказываем.

Неопределенность, существующая в отношении объективныхособенностей ситуации либо в отношении ее субъективной интер-претации человеком, затрудняет предсказание и увеличивает ве-роятность ошибки. Неспособность же осознать или внести адекват-ную логическую поправку на подобную неопределенность с боль-шой вероятностью ведет к тому, что человек не может должнымобразом снизить степень уверенности своего предсказания.

То, что люди действительно крайне невосприимчивы к несо-вершенству своей способности точно интерпретировать ситуации,когда эти ситуации недетализированы, было показано в ходе серии исследований, предпринятых Гриффином, Даннингом и Рос-сом (Griffin, Dunning & Ross, 1990). В ходе этих исследований ис-пытуемых просили ознакомиться с описаниями ситуаций, а затемпредсказать, каким образом повели бы себя в этих ситуациях онисами и другие люди. В итоге в тех случаях, когда испытуемые неимели ни малейшего реального основания считать свои интерпре-тации правильными, они были в той же степени уверены в своихпредсказаниях, как и тогда, когда получали прямое указание счи-тать, что их интерпретации абсолютны точны.

Ситуационная субъективная интерпретацияи фундаментальная ffviulfka атрибуции

Часто люди дают краткое описание каких-либо событий (на-пример: «Джейн заорала на своего двухлетнего ребенка в супер-маркете», — или: «Джон сдал кровь в прошлый четверг»), умалчи-

 

Субъективная интерпретация социальныой реальности  161

вая о сопутствующих им ситуационных факторах и деталях контек-ста. Нам самим, даже если мы были свидетелями соответствующе-го поведения, приходится часто воображать или додумывать дета-ли, влияние которых могло бы оказаться критически важным (на-пример, то, что двухгодовалый малыш Джейн мог натворить часомраньше и как этот ребенок реагировал на более мягкое одергивание,или то, что в фирме Джона могла быть установлена норма по сдачекрови, которую к тому времени выполнили уже все, кроме него).

В подобных случаях мы обычно с большой легкостью предпо-лагаем, что человек обладает личностными качествами, непосред-ственно соответствующими тому поведению, которое он проявил,и не возвращаемся к тому, как он интерпретировал ситуацию,хотя мы и могли бы это сделать, зная его реакцию на нее. Послед-ствия подобного наивного диспозиционизма становятся наиболееочевидными, пожалуй, в случаях, когда мы узнаем, что человек,предположительно заурядный по своим личностным характерис-тикам, повел себя исключительным образом — исключительным,по меньшей мере, с позиции имеющейся у нас интерпретациисоответствующей ситуации. В подобных случаях наблюдатели слиш-ком часто склонны «заново оценить» человека, о котором идетречь, т.е. начисто отмести предположение о том, что он вполнезауряден, и начать искать диспозиции, которые могли бы послу-жить объяснению его поведения.

Мы полагаем, что наблюдатели недостаточно склонны по-но-вому оценивать природу данной ситуации — в чем она (сама объек-тивная ситуация либо ее субъективная интерпретация человеком)может отличаться от наших изначальных предположений о ней.Это особенно касается тех свойств ситуации, в свете которых со-ответствующее поведение выглядело бы для нас менее неожидан-ным и в меньшей степени отражающим экстремальные личност-ные диспозиции действующего в ней человека.

Окончательно прояснить этот вопрос помог случай, происшед-ший с одним из авторов. Один из его коллег, каждый год препода-вавшим студентам продвинутый курс о методах исследования, сла-вился тем, что обычно ставил студентам очень высокие оценки.Узнав об этом, автор начал искать объяснение этому в особенно-стях ею личности. Возможно, это потребность потакать мнениюотудентов? Недальновидный эгалитаризм? Для большей нагляднос-ти сто ч т заметить, что у автора не было никакого предварительногооснования полагать, что этот коллега обладает подобными качества-ми в большей степени, чем любой другой. Вскоре сам автор стал

11-658

 

162 Глава 3

преподавать тот же курс. Он обнаружил, что его студенты пред-ставляют собой необычайно талантливую группу, которая беретсяза оригинальные и амбициозные лабораторные проекты со всейэнергией и пылом. В качестве адекватной реакции на подобное по-ложение дел он тоже начал ставить чрезвычайно высокие оценки!

Таким образом, обыденный диспозиционизм выражается внеспособности людей просто удержаться от суждения о личности,т.е. принять как факт то, что предыдущая интерпретация ситуацииавтором суждения была, вероятно, существенно неточна, и пред-положить затем, что при более точной интерпретации ситуацииповедение другого человека станет выглядеть менее исключитель-ным, а следовательно, в меньшей степени свидетельствовать обисключительных личностных характеристиках.

То, о чем мы здесь говорим, является, по сути, недостаткомконсерватизма в процессе атрибуции, а в случаях, когда суждениео личностных диспозициях оказывается негативным, — еще и не-способностью проявить достаточную снисходительность в своихатрибуциях. Принимая кажущееся исключительным поведение вего буквальном смысле и оказываясь неспособным учесть вероят-ность того, что подобное поведение отражает влияние исключи-тельных по характеру ситуационных давлений и ситуационных ог-раничений (включая те, что сейчас не видны, или те, что возник-ли из того особого субъективного смысла, который приписалситуации действующий субъект), обыденный наблюдатель соци-альных явлений оказывается повинен в той же нелепости, что иинтуитивный статистик, уделяющий слишком мало внимания ба-зовым частотам либо средним величинам. Они оба переоцениваютинформативность «исключительных» наблюдений и оба оказыва-ются не в состоянии придать достаточный вес тому факту, чтоисключительные качества просто менее распространены, чем не-исключительные. Эта тенденция, составляющая суть фундамен-тальной ошибки атрибуции, помогает сохранять веру в резкие исогласованные индивидуальные различия в социальном поведе-нии, а также в личностные черты, лежащие в основе этих разли-чий (Nisbett& Ross, 1980; Ross, 1977).

В следующей главе мы рассмотрим эмпирические данные, ка-сающиеся прогностического потенциала классических черт лич-ности. Затем в главе 5 и главе 6 мы подробно исследуем расхожде-ния между этими данными и обыденными представлениями.

 

4

Jiffuck личностнойсогласованности

Обзор традиционных теорий личностиНаучные открытияи дискуссииРеакция профессиональных психологов на вызов 1968 года» Что же такое корреляции, отражающие согласованность поведения ?

Важнейший тезис, выдвинутый в предыдущих трех главах, зак-лючается в том, что когда людям необходимо интерпретироватьразворачивающиеся вокруг них события, они бывают склонны необращать внимания на ситуационные влияния либо придавать имнедостаточно большое значение. Мы утверждали, что данная тен-денция может сбивать людей с толку, в особенности когда онисталкиваются с неожиданным или экстремальным поведением,иными словами, с поведением, которое послужило бы для ситу-ационистов поводом искать из ряда вон выходящие или извиняю-щие обстоятельства, с тем чтобы можно было принять их в расчет.Другой, связанный с этим тезис указывает на неспособность обыч-ного человека осознать важность субъективной интерпретации,т.е. понять, что наилучшим образом поведение человека можетбыть осмыслено и предсказано лишь в свете его собственной ин-терпретации ситуации — интерпретации, создающей контекст дляподобного поведения.

Если люди умаляют важность объективных ситуационных фак-торов и субъективных интерпретаций, то каким причинам они тогдаприписывают наблюдаемое ими поведение? И на чем они основы-вают свои предсказания будущего поведения? Ответ, который мыполучаем как из результатов исследований, так и из повседневногоопыта состоит в том, что все люди — закоренелые диспозиционисты.и»

 

164 Глава 4

Они объясняют прошлые действия и результаты и предсказываютбудущие действия и результаты, идя от человека человека или, бо-лее конкретно, исходя из предполагаемых личностных черт либодругих хорошо различимых и устойчивых личностных диспозиций.

В данной главе мы рассмотрим результаты исследований, каса-ющихся прогностического потенциала личностных черт — таких,как экстраверсия, честность и зависимость. Однако наш обзор выс-ветит как раз явную недостаточность этого потенциала, по край-ней мере в ярком свете стандартных коэффициентов корреляции,полученных в хорошо контролируемых условиях эмпирическихисследований. Важно отметить, что эти статистические результатыявились неожиданностью как для ученых, проводивших эти ис-следования, так и для психологического сообщества в целом. Неменее неожиданными они могут показаться и большинству сту-дентов, узнающих о них на занятиях. И в самом деле, полученныерезультаты оказались по-своему такими же интуитивно неприем-лемыми, пробуждающими скептицизм, а в итоге — такими жепровоцирующими в своих следствиях, как и результаты класси-ческих исследований, рассмотренных нами в предыдущих главах сцелью продемонстрировать власть ситуации.

В чем же истоки этого всеобщего удивления и скептицизма?Мы возьмем на себя смелость предположить, что причины подоб-ной реакции объясняются тем, что профессиональные психологив значительной степени опираются на те же интуитивные теории,что и обычные люди, — теории, отражающие, в сущности, всетот же повседневный социальный опыт. Однако теории бываютошибочны, а повседневный опыт вводит людей в заблуждение внекоторых весьма важных отношениях.

Данную главу мы начнем с того, что сделаем беглый обзоринтуитивных диспозиционистских теорий, благодаря которым пер-воначально возникли такие области науки, как теория личности иличностная психодиагностика, продолжающие вплоть до сегод-няшнего дня оказывать влияние на концептуальный анализ и прак-тические исследования. Затем мы перейдем к некоторым экспери-ментальным данным, не вписывающимся в эти теории, а также кразличным эмпирическим и логическим попыткам их опроверже-ния. Завершим мы эту главу собственной оценкой «спора о согла-сованности поведения», находившегося в центре внимания пси-хологии личности на протяжении более чем полувека.

Глава 5 содержит более подробное рассмотрение обыденны.воззрений на согласованность и предсказуемость человеческою

 

Поиск личностной согласованности           165

поведения. В ней исследуются также истоки обыденного диспози-ционизма и обсуждаются различные когнитивные, перцептивныеи мотивационные процессы, способные поддерживать подобныйдиспозиционизм. В главе 6 мы совсем по-иному подойдем к рас-смотрению взаимоотношения между научными эмпирическимифактами и теми впечатлениями, которые мы обычно выносим изнашего повседневного социального опыта. В ней, по существу, ут-верждается, что обыденная уверенность в согласованности и пред-сказуемости поведения коренится в реалиях социальной жизни,несмотря на то что эти реалии в гораздо меньшей степени, чемэто кажется, могут быть обусловлены влиянием общепризнанныхличностных черт.

ОъЗОГ ТГАДИЦиОННЫХТЕОРий ЛИЧНОСТИ

И обычные люди, и ученые-психологи придерживаются тео-рий личности, которые содержат два основных предположения очеловеческом поведении, вытекающих, по-видимому, из повсед-невного социального опыта.

Первое и наиболее основополагающее предположение состоитв том, что множество ситуаций, имеющих место в социальнойжизни, а возможно, даже большинство, вызывает у разных людейявно непохожие реакции. В самом деле, именно картина подобно-го разнообразия реакций побуждает как обычных людей, так ипрофессиональных психологов ставить различия в диспозициях напервое место.

Второе предположение, в не меньшей степени согласующеесяс повседневным социальным опытом, состоит в том, что р своихреакциях на различные ситуации люди проявляют достаточно вы-сокую согласованность, а следовательно, и достаточно высокуюпредсказуемость поведения. Сведение воедино этих двух предполо-жений дает нам основную посылку обыденного диспозициониз-ма, состоящую в том, что предстающая нашему взору изменчи-вость реакций различных людей на ту или иную ситуацию отража-ет не случайный характер или недетерминированность этих реакций,а отчетливо различимые и устойчивые личностные свойства, с ко-торыми приходят в данную ситуацию различные ее участники.

В соответствии с этим работа исследователя личности начина-ется с двух взаимосвязанных задач: с выявления важнейших лич-ностных свойств, определяющих поведение людей вообще, и с

 

166

Глава 4

поиска способов измерения этих свойств у отдельных индивидов,Последующая, более теоретическая по характеру задача психологаличности заключается в обнаружении закономерности в тех способах, какими отдельные свойства соотносятся друг с другом, создавая структуру личности. Последними (по порядку, но, конечно, непо существу) следуют вопросы личностного развития и личностно-го изменения. Каким образом индивидуальные свойства сначала раз-виваются, а затем сохраняются или трансформируются вследствиеопыта и субъективных интерпретаций данного опыта индивидом?

Исследователи обычно принимались за решение этих задач,будучи убежденными в том, что, несмотря на наличие огромныхметодологических проблем, лежащие в фундаменте подобных ис-следований теоретические посылки являются в основе своей со-вершенно правильными. Любому наблюдателю, будь то теоретикили обычный человек, кажется очевидным, что люди отличаютсядруг от друга по своим реакциям и по стоящим за этими реакция-ми личностным качествам. Почти настолько же очевидным пред-ставляется и то, что поведение людей в различных ситуациях несетна себе отпечаток того, кем они являются и что собой представля-ют. Кажется, что люди разительно отличаются друг от друга постепени дружелюбия, честности, зависимости, импульсивности идругим качествам, проявляемым ими в различных ситуациях в те-чение жизни.

Наш жизненный опыт подсказывает, что существует упорядо-ченность в организации личности. Нам кажется, что личностныекачества образуют четко различимые и организованные кластеры(«пучки»), что позволяет говорить о существовании экстравертов,социопатов, авторитарных личностей, макиавеллианцев, мамень-киных сынков, бонвиванов и бесчисленного множества других «ти-пов» личности. В самом деле, если бы подобных согласованных иподдающихся диагностике свойств личности не существовало, былобы трудно объяснить, почему люди, говорящие на одном с намиязыке, находят удобным изобретать и постоянно применять сотнии даже тысячи диспозиционных терминов, которые все мы пони-маем и применяем. В отчете об одном из своих ранних исследова-ний Оллпорт и Одберт (Allport & Odbert, 1936) сообщают, чтообнаружили в современном им издании Полного международногословаря Вебстера (Webster's