6423

Функционирование прямой речи в рассказах Л. Добычина

Научная статья

Иностранные языки, филология и лингвистика

Функционирование прямой речи в рассказах Л. Добычина Рассматривая текст Города Эн, Ю. Щеглов отметил способ введения прямой речи (реплики пишутся сплошь, в строку), который создает отсутствие живого, творческого общения. Таким же образом в некот...

Русский

2013-01-04

67.5 KB

2 чел.

Функционирование прямой речи в рассказах Л. Добычина

Рассматривая текст «Города Эн», Ю. Щеглов отметил способ введения прямой речи (реплики пишутся сплошь, в строку), который создает отсутствие «живого, творческого общения». Таким же образом в некоторых случаях оформляется и прямая речь в рассказах Добычина. В связи со сборником «Встречи с Лиз» замечено: «Функция коммуникации или вовсе утрачивается, или настолько видоизменяется, что разговоры персонажей выглядят совершенно излишними. <...> Реплики направлены в никуда. Никто ни на что не получает ответа». Как мы увидим, проблематизация коммуникативного акта действительно характерна для текстов добычинских рассказов. С другой стороны, попытаемся уточнить (на материале сборников «Встречи с Лиз» и «Портрет») характер ее видоизменения, а также особенности оформления прямой речи персонажей, ее взаимодействия с авторским словом и с прямой речью других героев.

Для начала рассмотрим те примеры, где реплики функционируют традиционным образом (пишутся с новой строки, вводятся с помощью тире):

«– Жизнь без искусства – варварство, – цитировал рабкор Петров... Зеленое кашне висело у него на шее.

– Я не могу, – заговорил задумавшийся Вдовкин, – забыть: в Калуге мы стояли у евреев; в самовар они чего-то подсыпáли, и тогда распространялось несказанное благоухание.

– В Витебске, – нагнувшись, заглянула Конопатчикова ему в лицо, – к вокзалу приколочен герб: рыцарь на коне. Нигде, нигде я не видела ничего подобного» (77).

Конечно, перед нами не диалог, который понимается как «совместная речевая деятельность двух или более лиц, а также результат такой деятельности». У этих реплик отсутствует общее референтивное поле; поэтому ни одна из них не подталкивает других участников к «речевому реагированию» (даже с учетом авторского комментария, сопровождающего последнюю реплику, она не обращена к герою, поскольку формально абсолютно игнорирует содержание его речи); в результате обмена этими репликами, которые никак не взаимодействуют между собой, не может возникнуть никакого нового смысла.

Несмотря на все это, мы можем определить контекст данного фрагмента, то, что объединяет эти реплики. Этот контекст задан первым высказыванием, в котором реализуется важнейший смысловой компонент понятия «искусство» – альтернативная реальность. Соответственно, две последующие реплики относятся именно к такой альтернативной реальности. Их объединяет также то, что обе они обращены к прошлому, причем к личному прошлому героев («я не могу <…> забыть» и «нигде я не видела ничего подобного»), которому отдается предпочтение перед настоящим. Таким образом, в данном фрагменте осуществляется некая «сверхкоммуникация», не зависящая от факторов, описанных Р. Якобсоном как определяющие коммуникативный акт.

Мы описали особенности данной коммуникативной ситуации таким же образом, как это сделано в работе А. Степанова «Проблемы коммуникации у Чехова». Данная особенность добычинской прозы – осуществление коммуникации как бы помимо, поверх адресантной направленности, общей референции, сообщения, через формирование некоего «сверхконтекста» – обнаруживает безусловную преемственность по отношению к основополагающей, принципиальной черте чеховской поэтики. Это указывает на исключительную важность чеховского творчества как претекста для Добычина, поскольку именно в переосмыслении принципов коммуникации справедливо, как кажется, усматривается своеобразие и новаторство чеховской поэтики.

Итак, значимость вербальных проявлений персонажей в добычинских текстах снижена. В частности, как уже упоминалось, в силу того, что зачастую при передаче персональной речи не используются глаголы говорения. Ср.: «– Письмо, – с ужимками вручала она и хитро смеялась: – Верно, от хорошенькой» (48); «– Я полагала, вы неверующая, – подошла курносая регистраторша Мильонщикова» (79).

Реплика здесь – не сообщение в рамках коммуникативного акта, а скорее некий жест, семантика которого никак не связана со смыслом произносимой фразы. Эта семантика включается в «сверхконтекст», о котором шла речь выше, однако нового контекста диалога не создается.

Действительно, реплики персонажей в текстах Добычина включаются в контекст ситуации наравне с любой другой фразой, тогда как в принципе структурно прямая речь должна выделяться из контекста. Такой эффект, в частности, создается уже упомянутым способом введения прямой речи – написанием ее в строку. Рассказ «Письмо»: «Таял снег. Подсохло. Лед прошел – с дорогами и со следами лыж. На улицах уселись бабы с вербами. – Нам будет выдача, – обдернув пиджачок и потирая руки, объявил Иван Ильич. – Мед с пчелами, – вскочила Мирра Осиповна и, считая, отогнула палец. Распахнулся воротник, брошь “пляшущая женщина” открылась. – Красная икрá и грушевый компот в жестянках! – К концу дня костлявая девица с желтой головой промчалась через комнату. – Не расходитесь, – объявила она. – Ждите. Я поеду на грузовике за выдачей. – Возьмите двух вооруженных, – закричали ей. – Возьму, – сказала она, обернувшись, и светло взглянула: – И сама вооружусь» (47–48).

Все реплики в данном фрагменте соответствуют теме «выдачи». Тем не менее, здесь снова нет совместной речевой деятельности персонажей. Для того, чтобы осуществился диалог, необходимо не только объединение реплик на определенной основе, но и их противопоставление друг другу, в частности, графическое – взаимодействие различных точек зрения. В рассматриваемой структуре это противопоставление снимается, и взаимодействия реплик не происходит. Обратим внимание также на то, что фраза «Красная икрá и грушевый компот в жестянках!» вообще не может быть четко атрибутирована с точки зрения субъекта речи, то есть неважно, кто произносит данную фразу. В связи с этим она включается в общую последовательность фраз как бы наравне со словом повествователя.

Рассмотрим фрагмент рассказа «Лидия», где прямая речь оформлена привычным способом: «Петька отвечал уроки. Зайцева рассеянно смотрела на забор.

Выкрутасами белелись облака. На горке, похожее на бронированный автомобиль, стояло низенькое серенькое Успенье с плоским куполом.

– Рай был прекрасный сад на востоке.

– Прекрасный сад!..» (61).

Первая фраза в этом фрагменте задает ситуацию, и таким образом мы понимаем, что «Рай был прекрасный сад на востоке» – это предложение, которое Петька отвечает как заученный урок. При этом номинация «Петька» предполагает приближенность этой первой фразы к кругозору героини или, во всяком случае, к внутренней точке зрения. Вторая фраза намечает точку зрения, которая, как можно подумать, определяет дальнейшее описание. Однако во второй фразе говорится, что героиня смотрит на забор, в то время как далее описывается небо и церковь. Безусловно, это описание организовано внутренней точкой зрения, однако она не может быть атрибутирована. Таким образом, это точка зрения повествователя, приближенная к персональной, но не совпадающая с ней. Причем это несовпадение настолько тонко, что может быть вообще не отмечено реципиентом.

Итак, в данном фрагменте три позиции: Зайцевой, Петьки (его прямая речь) и повествователя, чья точка зрения максимально приближена к персональному кругозору.

Остановимся подробнее на последних двух репликах. Они приводятся без авторского комментария, хотя, как уже было сказано, мы можем предполагать, что первая из них принадлежит Петьке, а вторая – соответственно, является ответом Зайцевой.

Итак, формально появление этих двух реплик в данном контексте объясняется тем, что ученик отвечает уроки. Ни в каком другом качестве с точки зрения событийного уровня текста их наличие здесь не является уместным. Однако возникновение темы рая подготавливается упоминанием облака (репрезентирующего небо), противопоставленного забору, и церкви, которая парадоксальным образом сравнивается с бронированным автомобилем, и таким образом в структуре данного сравнения также осуществляется противопоставление. Наконец, в четвертой фразе рассматриваемого фрагмента осуществляется еще два противопоставления по принципу «высокий – низкий»: «горка» – «низенькое», «купол» – «плоский». Итак, мы имеем следующий ряд противопоставлений, соответствующие элементы которых эквивалентны между собой: небо vs. забор, церковь vs. автомобиль, горка vs. низенькое, купол vs. плоский. Общее основание для этих противопоставлений можно определить как устремленность вверх vs. приземленность. Поскольку последние две реплики структурно противопоставлены друг другу и следуют за приведенным рядом противопоставлений, мы можем предположить, что этот принцип распространяется и на них. Тогда последняя реплика будет выражать некое возражение первой – неверие в «рай». Кроме того, кажущаяся неожиданность возникновения темы рая оправдывается выделением двух последних фраз в реплики прямой речи – ее появление в тексте предполагает смену темы.

Конечно, и эти две реплики не являются диалогом. Ни одна из них не имеет адресата: в первой формулируются общие сведения, которые не имеют отношения к кому-либо в отдельности, к тому же в заранее заданной безличной формулировке. Вторая формально не является ответом на первую, а просто повторяет ее.

Таким образом, при восприятии этого обмена репликами доминирует тот смысл, который задается описанными эквивалентностями. Возникает вопрос об адресантной отнесенности этих реплик. Прежде всего, при формировании смысла, о котором идет речь, конкретный субъект речи не важен, так же как и в случае с написанием реплик прямой речи в строку. Это лишний раз доказывает то обстоятельство, что субъект этих реплик не определен текстом повествователя. Так же, как и в тех фрагментах текста, где прямая речь персонажей пишется в строку, здесь реплики участвуют в формировании данного смысла наравне со словом повествователя.

Ср. также: «Бьет посуду и ломает мебель комическая теща, красуются швейцарские озера и мелькают шесть частей роскошной драмы: Клотильда отравилась, Жанна выбросилась из окна, а Шарль медленно отплывает на пароходе “Республика”, и ему начинает казаться, что все случившееся было только сном.

– Так и вы, мосье, забудете нас, как сон.

– О, мадемуазель!» (52).

Представляется, что здесь факультативность адресантной отнесенности реплик, особенно первой, поддерживается тем фактом, что она необъяснимым образом подхватывает слова повествователя, а не персонажа. Конечно, можно предположить, что описание фильма – это несобственно-прямая речь героини, переданная адекватно в языковом плане. В рассказах Добычина вообще, и в рассказе «Козлова» в частности, прямая речь представлена очень скудно, в связи с чем представляется затруднительным определение характерологических особенностей речи того или иного героя. Однако в рассматриваемом тексте есть фрагмент, который может помочь в идентификации субъекта фрагмента «кинематографического»: «Козлова сидела на теплой лежанке и читала приложения к “Ниве”. <…> Александра Николаевна вышла за Петра Иваныча – стоя под венцом, они блистали красотой. А Алексей Егорыч приходил к ним каждый праздник и, сидя после сытного обеда в удобном кресле, от времени до времени испускал глубокий вздох» (55). Представляется очевидной соотнесенность этих фрагментов между собой; при этом несомненно, что второй фрагмент воспроизводит не речь героини, а языковые черты источника – повести, опубликованной в приложении к «Ниве». Таким образом, при описании фильма мы имеем дело также не с речью, характерной для героини, а с речью повествователя, который передает ее восприятие языковыми средствами, соответствующими стилистике фильма. Итак, реплика Козловой цитирует слова повествователя, что нелогично с точки зрения структуры нарратива. Речь наделяется определенной независимостью от нарративных возможностей ее субъекта. Субъект речи в связи с этим как бы нивелируется.

Ср. синтаксическое уподобление прямой речи персонажей речи повествователя: «– Умерлá Таисия, – сказала она <Чернякова>, кашлянув. Побагровели облака и побледнели» (94. Курсив мой. – З.П.).

Вернемся к рассказу «Лидия». Мы делаем вывод о том, что последняя реплика принадлежит Зайцевой, на основании того, что кроме нее и Петьки в данной сцене никто не участвует. Однако это может быть внутренняя речь героини. В рассказах Добычина внутренняя речь зачастую оформляется так же, как внешняя, ср.: «– Пожалуй, – мечтал он, – уже разделась. Ах, черт возьми!» (56); «– Физкультура, – подумал Ерыгин, – залог здоровья трудящихся» (68). Приведенные примеры оформлены как полноценное высказывание, то есть введены с новой строки. Непроизнесенная, воображаемая речь: «– Вы меня, кажется, встречали с этой женщиной, – скажет Козлова: – настоящей дружбы у нас с ней не было» (55); «– Ах, черт возьми, а он уже видел себя с теми книжками – встречается Фишкина: – Что это у вас? Да? – значит, вы сочувствуете!» (57).

Таким образом, последняя реплика может быть не произнесена вслух, а представлять собой внутреннюю реакцию Зайцевой на собственное внутреннее же состояние (соответствующее смысловому контексту, заданному описанными эквивалентностями). Это реплика персонажа, обращенная не к собеседнику, а к самому себе, не рассчитанная на внешнюю реакцию, что также часто встречается у Добычина, ср. разговор персонажа с самим собой: «– Девица Сúмон, – проводив ее глазами, посмотрел Иван Ильич вокруг. – Пожалуй, правильнее было бы Симóн, – предположил он погодя, подумав» (48). Ср. обмен репликами, замкнутый сам на себе, не продуцирующий никакого нового смысла: «– Где вода дорогá? – говорили за столиком. – Рога у коровы, вода в реке» (83).

Отметим, что часто реплики, как бы обращенные вовне, также остаются без ответа: «Тетка Полушальчиха кричала и потряхивала капитанниковскими костюмчиками. – Маруська убивается? – спросила она, наклонясь и прикрывая рот рукой, и, выпрямившись, в черном плюшевом пальто квадратиками, гордая, победоносно огляделась» (75–76).

Это относится даже к тем репликам, которые в норме должны выполнять фатическую, или контактоустанавливающую, функцию (по Якобсону), ср.: «Конопатчикова с ними кое-где встречалась. Она остановилась и приветливо сказала: – Здравствуйте» (73). Ср. также: «Поздоровалась дебелая старуха в красной кофте – уборщица Оспиха.

– Товарищ Сорокина, – сказала она, – я извиняюсь: какая чудная погода» (80).

Иногда такие реплики так и остаются непроизнесенными: «Наскакивая на прохожих, я гналась за ним. – Послушайте, – хотела крикнуть я» (98).

Факультативность персональной отнесенности реплик и редукция их референтивной и фатической функций подчеркивается тем фактом, что как отдельные полноценные реплики оформляются междометия и звукоподражательные слова:

«– Шлеп, – набежала первая волна. – Скорей! – все бросились. <…>

– Ух, – кричали люди и подскакивали» (85); «– Пи, – басом пищал иногда и, тряся улицу, пробегал грузовик» (90); «Подкралась Иванова, ткнула меня пальцем и сказала: – Кх» (105).

Такие особенности персонального слова, как слабая соотнесенность с субъектом речи, «направленность в никуда», включение в текст наравне со словом повествователя, ослабленность синтагматических внутритекстовых связей значительно способствуют активизации символического потенциала соответствующих высказываний. Ср.: «– Время, – наконец, сорвавшись с места, складывал начальник Глан свой “Луч”» (48). Активизируется не такой органичный для бытового контекста смысл этого слова – высказывания, как «срок» (в смысле настало время), но весь спектр смыслов, которыми наделена данная лексема, и в первую очередь основной смысл – время как категория существования. Ср. также: «– Вы читали Макса Штирнера? – согнувшись и повеся нос, бродил Иван Ильич» (47). Упоминание имени немецкого философа здесь становится особенно значимым, и именно в силу того, что оно происходит в рамках прямой речи, не адресованной никому конкретно, а значит, наделенной смыслом, выходящим за рамки конкретной ситуации, не нуждающейся в персональном осмыслении, обращенной как бы напрямую к читателю. В общих чертах философия Штирнера заключается в провозглашении «я» абсолютной и единственной реальностью, от которой зависит весь мир. «Я» представляет собой пустоту, не подлежащую никаким этическим оценкам – но это творческая пустота, которая может вместить в себя все.

В художественном мире Добычина единственная реальность также – я, в том смысле, что мир существует исключительно в восприятии персонажа / конкретного сознания (чеховская традиция). Одиночество и одномерность персонажей, замкнутость их проявлений на самих себе – с одной стороны, их единение в общем «настроении» и значимость их проявлений на уровне системы текста в целом с другой – все это сложным образом соотносится с философией Штирнера.

Ср. также: «Тоненькие свечи освещали подбородки. Духовные особы в черном бархате толпились на середине, перед лакированным крестом.

– Глагола ему Пилат!..» (78). Здесь как полноценная реплика (правда, опять-таки без авторского указания на субъект речи, который может быть идентифицирован исходя из контекста, однако чье четкое определение, как и в предыдущих случаях, не является обязательным) оформлено высказывание, не имеющее определенного адресата и не являющееся полноценным даже с точки зрения формальной структуры. Таким образом, оно дополнительно выделено, и особенно сильно маркирован отсутствующий компонент. Полностью цитата из Евангелия от Иоанна 18:38 звучит так: «Глагола Ему Пилат: что есть истина?» Это такой же вопрос без ответа, какие часто встречаются в добычинских текстах, приобретающий в силу своей безответности особую значимость. Неопределимость истины, тотальная релятивизация (начиная, как мы видели, с релятивизации разграничения персонального и нарраторского слова) является важнейшей характеристикой добычинской художественной системы.

Отдельного рассмотрения заслуживает функционирование в прямой речи персонажей цитат. Характерен способ их введения: они не включаются в речь персонажей наряду с их «оригинальным» словом, а функционируют как самостоятельные полноценные высказывания. Это касается даже песенных текстов, которые непривычным образом разбиваются нарраторским словом и поэтому воспринимаются именно как высказывания персонажей:

«– всех коммунаров, –

пели за сараями, –

он сам привлекал

к жестокой, мучительной казни» (67).

Ср. цитирование газетного текста, которое оговаривается, но косвенно, в рамках конструкции, описывающей жест, а не речь персонажа: «– В первую декаду – иссушающие ядра, – предложил газету зеленоватый старичок, – во вторую – обложные дожди» (81). Ср. специфическую синтаксическую структуру, в рамках которой речь, воспринимаемая персонажем, может быть интерпретирована и как его прямая речь: «– Пообедав, Ерыгин свернул махорочную папиросу и уселся за газету. Видный германский промышленник г. Вурст изумлен состоянием наших музеев. – Вот вам и варвары!» (68). Здесь проявляется неспособность персонажа разделить свое и чужое слово.

Эта черта соотносится, как кажется, с описанной выше тенденцией к нивелированию различий между субъектами речи. В этой связи объяснимым становится также то, что как персональная прямая речь функционируют лозунги: «С канцелярий убирали транспаранты и гирлянды из крашеных бумажек: – Империалистические хищники, терзающие Китай! Прочь грязно-кровавые руки от великого угнетенного народа!» (72); «“Жизнь без труда”, – было написано над сценой в театре стружечного, – “воровство, а без искусства – варварство”» (75). С другой стороны, слово повествователя разбивает эти цитаты таким образом, что они утрачивают свою структурно-семантическую целостность, поскольку на самом деле должны функционировать как единый заимствованный комплекс. В связи с этим их семантика трансформируется, переставая быть равной смыслу цитируемого текста, и в этом новом качестве включается в формирование общей семантики рассказа.

Итак, в рассказах Добычина прямая речь персонажей вступает в формирование общей семантики текста наравне с повествовательным словом, субъект речи нивелируется, формируется некий единый «голос». Таким образом, кроме того, что в этих текстах осуществляется «сверхвербальная» коммуникация между персонажами, в своеобразные коммуникативные отношения с персонажами вступает также и повествователь.


 

А также другие работы, которые могут Вас заинтересовать

58605. Поверхностные воды. Реки и её части 633 KB
  Какая тема нашего сегодняшнего урока вы узнаете отгадав следующую загадку: Зимой скрывается весной появляется летом веселится осенью спать ложится река. Проблемный вопрос: Почему реки текут Как вы уже догадались на сегодняшнем уроке речь пойдёт о реках и их частях.
58606. Операционная система компьютера 287.5 KB
  Тип урока: урок объяснения нового материала. Компьютеры в классе работают под управлением операционной системы Windows 98. Признаком того что ОС загрузилась в MSDOS является появление курсора в командной строке в Windows 9х появление Рабочего стола на экране монитора и стрелки...
58607. Табличные информационные модели 106.5 KB
  Предмет усвоения: табличные информационные модели таблица типа объекты-свойства таблица типа объекты-объекты один таблица типа объекты объекты несколько таблица типа объекты свойства объекты. Средства усвоения: Логический анализ: Таблица типа ОС это таблица содержащая информацию...
58610. Семейное право 50.5 KB
  Цель урока: дать характеристику основ семейного права РФ и продолжить формирование способностей учащихся к выбору действий и поступков в морально-правовой ситуации в соответствии с нормами семейного законодательства и морали. Задачи урока: формирование системы знаний семейного права...
58612. Менеджмент 33.5 KB
  Ход урока. Мы с вами вместе вспомнили о менеджменте его функциях факторах внутренней и внешней среды менеджмента роли коммуникаций Самоанализ урока Анализ структуры. На данном занятии присутствовали все основные этапы прохождения урока.
58613. Темперамент и выбор профессии 60.5 KB
  Задачи урока: Образовательная – ознакомить учащихся с понятиями тип темперамента характер; Развивающая – развить у учащихся интерес к выбору будущей профессии; Воспитательная – содействовать воспитанию трудолюбия стремления к выбору будущей профессии...