65006

СКАЗАНИЕ ОБ ИДИГЕ

Книга

История и СИД

Поэма об Идиге была записана в в разное время у казахов каракалпаков кочевых узбеков ногайцев туркмен башкир у тюркских народов степного Крыма и Южной Сибири сибирских татар и горных алтайцев. Первая запись сказания об Идиге была опубликована уже в 1820 г. песни об Идиге...

Русский

2014-07-23

280 KB

4 чел.

«Эдиге» - 600 лет

________________________________________

Автор: В.М.Жирмунский

Источник: Половецкая луна, № 3/7/93

СКАЗАНИЕ ОБ ИДИГЕ1

Сказание об Идиге имеет широкое распространение у тюркоязычных народов Советского Союза, связанных в своих исторических судьбах с обширной державой Чингизидов и их наследника во второй половине XIV в. - Тимура (Тамерлана), с Золотой Ордой периода ее распада и с Ногайской ордой, временно объединившей в своих зыбких границах ее кочевые элементы на широком пространстве от причерноморских, крымских и прикавказских степей, от Нижнего Поволжье и Урала до Приаралья и Южной Сибири. Поэма об Идиге была записана в в разное время у казахов, каракалпаков, кочевых узбеков, ногайцев, туркмен, башкир, у тюркских народов степного Крыма и Южной Сибири (сибирских татар и горных алтайцев).

Первая запись сказания об Идиге была опубликована уже в 1820 г. в «Сибирском вестнике» как прозаическое переложение одного из казахских вариантов, сделанное известным в свое время писателем Г.И.Спасским, уроженцем и исследователем Сибири. В 1830 г. песни об Идиге записал у ногайцев в Астрахани А.Ходзько; они напечатаны в английском переводе в его книге «Народная поэзия Персии» (485,348-362), посвященной в основной своей части сказаниям о К¨роглы. Обе эти публикации, хотя по времени самые ранние, содержат поздние и плохо сохранившиеся варианты сказания.

К 1841-1842 гг. относится запись казахской версии, сделанная Чоканом Валихановым и его отцом султаном Чингисом в Аман-Карачайском округе от акына из рода кыпчаков Жамангула (у Валиханова-Джумагул) и от двух других казахов. Оригинал рукописи Валиханова, опубликованный П.М.Мелиоранским (234), и русский перевод Валиханова, впервые напечатанный в его сочинениях, до сих пор остаются наиболее надежным источником для изучения сказания как по филологической тщательности текста, так и по близости содержания варианта к предполагаемому архетипу. Он дополняется сокращенным переводом другого текста, по-видимому ногайского, напечатанного в том же издании, и рядом заметок Валиханова, относящихся к легендарной генеалогии героя и его сказочному происхождению и детству.

Другим надежным научным источником являются записи В. В. Радлова (1866-1872); из них три от барабинских и омских татар и одна от телеутов (горных алтайцев). К ним присоединились в 1896 г. еще четыре варианта из степной части Крыма, Записи барабинская (296, ч. IV, 35-55) и первая из крымских (296, ч. VII, 99-121) также принадлежат к числу наиболее полных и хорошо сохранившихся.

Не меньшего внимания заслуживает подробный пересказ (или перевод) ногайской версии, записанный Н.Семеновым на западном берегу Астраханского залива Каспийского моря в 1880-1881 гг. и опубликованный в 1895 г. в его книге «Туземцы Северо-Восточного Кавказа»(318,469-481). Кроме этого очень полного текста и уже упомянутого в сочинениях Валиханова, ногайские варианты печатались в оригинале в хрестоматиях М.Османова (1883) и И.Березина и в переводах или пересказах - в краеведческих публикациях Г.Ананьева (1900), М. Алейникова (цит. у Г.Н.Потаница, 287,320) и А.Горячина. Ногайский материал заслуживает особого внимания, так как эпические сказания об Идиге и ногайских богатырях, его потомках, сложились исторически в Ногайской орде.

Казахские версии, частично при участии родичей Валиханова (Султан-Газина), продолжал записывать Г.Н.Потанин (там же, 294-313). Его прозаические переложения «Идиге» (их четыре) в сюжетных Подробностях заметно отличаются друг от друга, отклоняясь от истории в сторону сказки, а его попытки истолкования происхождения сюжета в свете международных параллелей эпоса и фольклора страдают обычной для этого автора манерой фантастических сопоставлений, что и было в свое время отмечено В.В.Бартольдом в очень критическом отзыве2. Казахский вариант, опубликованный А.Диваевым по рукописи в его «Этнографических материалах», вып.V (1896) в сопровождении перевода на русский язык, также заметно отклоняется от архетипа эпического сказания.

Каракалпакская запись, упоминаемая П.М.Мелиоранским, была сделана в 1903 г. в Чимбае его учеником И.А.Беляевым, но только в 1917 г. она была опубликована в Ашхабаде вместе с русским переводом собирателя (321).

Отметим еще более краткие упоминания местных преданий, связанных с легендарными историческими памятниками – курганом Тохтамыша близ Тюмени и могилой Идиге на северном склоне Кара-тау (80,224,330).

После Октябрьской революции, с ростом интереса к национальному фольклору и национальным историческим преданиям, научное внимание и к этому эпическому сказанию заметно увеличивается и собирание материала переходит в руки национальных ученых и новых республиканских центров национальной культуры.

В Казахстане классический текст Валиханова - Мелиоранского переиздавался несколько раз с незначительными редакционными поправками и соответствующим научным комментарием: в 1927 г. – Канышем Сатпаевым, позднее выдающимся геологом и президентом Казахской академии наук; в 1934 г. - писателем и литературоведом Сакеном Сейпуллиным; в 1939 г. - Сабитом Мукановым (в сборнике «Batьrlar сьrь», 408,23 cл.). Вариант А.Диваева был также переиздан собирателем в сборнике того же названия, объединившем его дореволюционные публикации (418); еще раньше текст Диваева был переведен на татарский язык в журнале «Шура» (1917, No15-16). В фольклорном архиве Казахской академии наук в Алма=Ате хранятся еще пять текстов «Идиге» (один из них - от сказителя Мурун-жырау, 1942, в составе эпического цикла «Сорок богатырей», см. ниже, стр.375).

Новый каракалпакский вариант записан был фольклористом Каллы Аимбетовым в 1929 и 1934 гг. со слов сказителя Ерполат-жырау (422). Более обширный по объему, он также во многом отклоняется от архетипа.

Отрывки из башкирской версии «Идукай и Мурадым» публиковались уже в дореволюционных изданиях в Казани и Уфе (1897-1915). Однако они не привлекли к себе более широкого вниманий В советское время поэма печаталась в башкирских оригиналах в записи народного шэшэна М.Бурангулова в журналах «Октябрь» (1940, N6-8) и «Красная Башкирия» (1940). В фольклорном архиве Башкирского филиала АН СССР хранятся записи, сделанные писателем Н.Исанбетовым (1929) и тем же М.Бурангуловым (1934-1939), а также сводный вариант «Идукай и Мурадин», подготовленный к печати на основании этих материалов Р.Нигмати и Б.Бикбаевым, насчитывающий 17 «кубаиров» (песен-глав). По мнению башкирского фольклориста Н.Т.Зарипова, в руках составителей находилась, впоследствии, по-видимому, утерянная, рукопись 1762 г., также подготовлявшаяся к печати в сборнике материалов. Если бы эта рукопись нашлась, мы имели бы в ней старейшую запись устного эпического сказания тюркских народов Средней Азии. В 1959 г. к этим материалам присоединилась новая запись языковеда С.Ф.Миржановой.

Несколько текстов «Идиге» были открыты в 1920-1930-х годах у кочевых узбеков. Один из них, под заглавием «Тулумбий» (по имени отца героя), опубликован Хади Зарифовым в его «Хрестоматии узбекского фольклора»(448).

Ногайские материалы пополнились в 1958 г. очень полной записью, сделанной в Карачаево-Черкесской [автономной] области молодым ногайским фольклористом Ашимом Сикалиевым.

Новый западносибирский вариант сказания об Идиге был записан в 1919 г. у омских татар казанским фольклористом Н.Хакимо-вым. К этому варианту акад. А.Н.Самойлович написал в 1938 г. предисловие, сохранившееся в архиве Казанского филиала АН СССР3. Ученик и преемник по кафедре проф.П.М.Мелиоранского, А.Н.Самойлович осуществил намерение своего учителя «подвергнуть сравнению» известные ему версии сказания. Значительно раньше, в 1911 г., он предложил эту работу как тему медального сочинения своим ученикам по Петербургскому университету. Медаль получил студент П.А.Фалев, выдающийся молодой тюрколог, скончавшийся в Ташкенте в раннем возрасте (1922). Его работа готовившаяся к печати после его смерти, в 1927 г., осталась неопубликованной, но следы занятия этой темой, в частности - в связи с ногайским фольклором, которым он занимался специально, содержат его лекции по «Введению в изучение тюркских языков и наречий», напечатанные в Ташкенте на правах рукописи в 1922г. (361).

Отдельную главу сказанию об Идиге посвятил акад. А. С. Орлов в своей популярной книге о казахском эпосе (259), написанной в годы эвакуации в Алма-Ате. А.С.Орлов дает подробное переложение одной из казахских версий, с замечаниями, касающимися исторических корней сказания и особенностей его поэтической формы.

Из зарубежных тюркологов сказанием об Идиге занималась Саадет Чагатай (Анкара). Она опубликовала в 1957 г. обширный текст, записанный в Анкаре от одного старика, переселившегося в молодые годы в Турцию из крымских степей, сопроводив его немецким переводом и сравнением тех вариантов сказания, которые были ей доступны (479).

Общее число опубликованных текстов сказания превышает в настоящее время 30 единиц, из них 15 сохранилось только в переводах или пересказах. К ним следует присоединить отмеченные выше архивные материалы. Сопоставляя между собой перечисленные версии и варианты, мы можем попытаться восстановить архетип сказания, подвергшийся, в процессе устной традиции, очень значительным переработкам. Ближе всего к предлагаемому архетипу, по-видимому, текст Валиханова-Мелиоранского, поддержанный свидетельствами ногайской версии Н.Семенова и двух записей Радлова, нами выделенных, крымской и сибирской. При обилии материала мы не считаем возможным в кратком очерке предлагать жесткую реконструкцию первоначального сюжета, но мы наметим те черты его, которые представляются древними; отмечая соответственно и не сводимые к единству различия между ними. (Продолжение см. на стр. 64.)

 

ЭДИГЕ

НОГАЙСКАЯ НАРОДНАЯ ПОЭМА

В те стародавние времена правил землей ногайцев могущественный хан Токтамыс. Тучные стада верблюдиц, табуны породистых лошадей паслись на его богатых пастбищах и зеленых лугах, сильны и ловки были воины в его несметной орде. Но не только ими был славен Токтамыс-хан. Не было равных его соколам, когда окрестные правители выходили на соколиную охоту. Хромой Шах-Тимур давно мечтал завладеть потомством соколов Токтамыс-хана. Он послал своих людей к Кутлы-Кая, славному сокольничему хана. Кутлы-Кая исполнил просьбу Шах-Тимура и тайно передал ему соколиные яйца.

Вот вышли оба хана на охоту. Молодой сокол Шах-Тимура быстрее взял добычу, и тогда в сердце Токтамыс-хана закралось сомнение в честности сокольничего Кутлы-Кая. Люто возненавидел его хан и приказал прогнать его из ханства.

Кутлы-Кая, опасаясь гнева хана, ушел в глухие леса. Так он и жил один, пока не повстречался с лесной женщиной.

Решился Кутлы-Кая жениться на ней. Лесная женщина согласилась жить с ним, но предупредила: "Ты никогда не должен смотреть на мои ребра". Кутлы-Кая поклялся ей в этом.

Однажды, когда женщина купалась, взгляд Кутлы-Кая нечаянно упал на ее ребра. И увидел он, что тело женщины прозрачно. Женщина поймала его взгляд, взвилась над землей и со словами: "Э-э, сын человечий, не сумел ты сдержать данную клятву. Я не смогу теперь жить с тобой. Оставайся с добром и спасибо тебе за все. Но скоро родится у меня твой сын, я принесу и положу его на твоем пути", - исчезла.

Много дней прошло с тех пор как покинул Кутлы-Кая владения Токтамыс-хана. «Может, хан забыл обо мне...»-подумал сокольничий и решил вернуться к людям. Поселился он в одном из дальних аулов.

По весне люди аула вышли в поле на праздник первой борозды. Они пели и веселились, просили у всевышнего щедрого урожая. В самый разгар веселья люди увидели что-то и с криком ужаса бросились бежать. Кутлы-Кая узнал лесную женщину и остался. Она положила перед ним на землю узелок и, промолвив слово «Эдиге», исчезла. Не удивился Кутлы-Кая, помня о ее словах, взял в руки узелок и увидел там новорожденного ребенка. Это был его сын. Обрадованный, вернулся Кутлы-Кая в аул, но не долгой была его радость. Кормить ребенка было некому. Маленький сын плакал, и Кутлы-Кая загоревал, не зная, как ему быть. Встретилась ему старая ощенившаяся собака, и Кутлы-Кая стал кормить сына ее молоком.

Мальчика он назвал Эдиге - такое слово произнесла лесная женщина, положив узелок на землю. И сын стал быстро расти и крепнуть.

«Весть не лежит на земле,» - говорят ногайцы. Хан узнал, что Кутлы-Кая, его неверный сокольничий, вернулся в ханство, и послал людей, чтобы они убили его. Убийцы выполнили веление хана. Маленький Эдиге остался жить у своего аталыка4 Эсенбия. Люди хана пришли и к Эсенбию, чтобы убить мальчика. У аталыка был сын, ровестник Эдиге. Когда ханские посланники пришли к аталыку, то он спрятал Эдиге в сапог. Палачи, увидев сына Эсенбия, подумали, что это Эдиге, и убили его. Так аталык пожертвовал родным сыном ради спасения приемыша. Он дал Эдиге другое имя - Кубы-ул5, чтобы никогда Токтамыс-хан не догадался, чей он сын.

Эдиге вырос умным, смелым и красивым джигитом...

Как-то поспорили два хозяина из-за верблюжонка. У обоих были верблюдицы, и вот одна из них разрешилась от бремени. Оба хозяина считали верблюжонка своим. Разрешить этот спор взялся случайно проходивший мимо Эдиге. Юноша повел обеих вырблюдиц к реке, а верблюжонка посадил в лодку и отправил ее по течению реки. Тоща одна из верблюдиц с ревем бросилась в реку и пошла за лодкой. Так Эдиге рассудил двух хозяев.

Прослышав об уме и смекалке юноши, хан взял его к себе табунщиком. Когда Эдиге случайно оказывался в орде, Токтамыс-хан, сам того не замечая, приподнимался и первым приветствовал юношу. Ханша заметила это и сказала хану. Токтамыс-хан не поверил ее словам. Тоща ханша пришила полы его халата к подушке. Когда Эдиге вновь появился в орде, хан первым привстал вместе с подушкой. Тут и понял он, что боится табунщика, и возненавидел его.

Был у Токтамыс-хана льстивый и коварный визирь Ямбай. Хан во всем прислушивался к его советам. Вот Ямбай и подговорил хана подать табунщику отравленный юурт6. Взял Эдиге чашу с юуртом, но не стал из нее пить, а ножом разрезал ее содержимое на множество частей. Хан удивился этому. Визирь Ямбай пояснил хану: «Великий хан, он догадался, что ты хотел убить его. В отместку табунщик пригрозил разделить твою орду на множество мелких частей!»

В старину ханы приглашали врагов своих на пир и там убивали их. Ямбай напомнил Токтамыс-хану этот древний обычай. Хан согласился. Пригласил он на пир много йырау7, богатых родственников, седовласых старцев и самого Эдиге. У Эдиге было девять друзей, настоящих воинов-батыров. Друзья узнали о замысле коварного хана и заранее приготовились к побегу. Они оседлали своих коней, а подпруги коней царской охраны подрезали.

Токтамыс-хан начал пиршество и попросил собравшихся певцов рассказать о родословной Эдиге, но ни один из йырау не смог разгадать тайны табунщика. Тогда Токтамыс-хану напомнили, что жив еше трехсотвосьмидесятилетний Сыбыра-йырау и только он сможет рассказать о родословной Эдиге.

Стар и древен был Сыбыра-йырау, так стар, что не мог уже ногами по земле ступать, и пришлось людям хана привезти его на фаэтоне.

Обратился Токтамыс-хан с просьбой:

Певец наш древний, Сыбыра-йырау,

Ты прожил триста восемьдесят лет

И много видел, очень много знаешь,

И только ты сумеешь рассказать,

Кто он на самом деле, Кубы-ул?

На пиру Эдиге сильно напоили, и он уже не слушал своих друзей, которые предупреждали его об опасности.

Решил славный Сыбыра-йырау без утайки рассказать Токтамыс-хану о родословной Эдиге. Зная, что в народе Эдиге прозвали Кубы-улом, он в своей песне называет оба имени Эдиге:

Славен хан Токтамыс

Своим сильным, отчаянным войском,

Славен хан Токтамыс

Своей щедрой богатой землею,

Славен хан Токтамыс

Своим людом, привыкшим в работе,

Среди этого люда

И вырос батыр Кубы-ул.

Сын народа, так люди

Его и прозвали, любя.

Много дней и ночей

Ты проводишь без сна, о мой хан!

Ты снедаем тревогой,

Ты полон сомнений и страха.

Оттого ты, мой хан,

Кобылиц крутогрудых зарезал

И наполнил нам чаши

Пьянящим, искрящимся медом.

Ты на пир пригласил

Всех друзей и всех родичей славных,

Ты украсил шатер свой

Коврами из мягкого ворса

И на тор8 посадил.

Седовласых почетнейших старцев.

Не забыл и меня ты,

Седого певца Сыбыра.

Да, я сед и беззуб,

И истлела на мне вся одежда.

Уж четыре столетья,

Как я появился на свет.

Да, я сед и беззуб,

И давно не от мира сего.

Что ты хочешь, мой хан,

От безумного старца услышать?

Рассказать бы я рад,

Только как языку повернуться?

А смолчать не позволит

Моя седовласая совесть.

Я - засохший ковыль,

Нет в стеблях моих терпкого сока.

Я - усохшая кость,

Нет во мне вожделенного мозга,

Я безумный старик.

От меня что ты хочешь услышать?

Молча ждали гости Токтамыс-хана, да и сам хан, что же поведает им древний певец Сыбыра. И Сыбыра-йырау продолжал:

Я стар и сед, И на своем веку

Я много видел, много изведал.

И много ханов, славных и бесславных,

Я пережил и песнь о них сложил.

Был первым среди ханов хан Баслык,

И я родился в год его правленья.

На трон вознесся гордый Алак-хан –

Я юношею стал и оперился.

Я видел всемогущего Чингиза –

И не было ему на свете равных.

Он лук держал двенадцати обхватов,

И стрелы во все стороны летели,

Его рукою посланные метко.

Я, старец, видел все его победы.

Пришел хан Суюндук, что минарет

Святой построил в тысячу локтей –

Я, старец, видел свет его святыни.

Хан Динибек садился на коня,

Украсив золотыми стременами,

Я, старец, видел спесь его и силу.

Озбека видел, давшего нам веру,

И славного своими соколами

Джанибек-хана видел также я.

Еще я видел хана Бердибека,

Одним ударом он сосну срезал.

Когда предавший землю Котеу-хан

Гяуром стал и так бесславно сгинул,

Я, старец, видел миг его паденья.

И тридцать ханов после Чингис-хана,

И девять ханов после Алак-хана

Я, старец, видел и в сияньи славы,

И в низости, и в нищете душевной.

И ты, который только лишь вчера,

Ты, толстогубый и медноголовый,

Мальчишкой бегал - тоже ханом стал.

И в этот день ты чашу мне наполнил

Пьянящим медом, чтобы я сказал,

Зачем в наш мир явился Эдиге

И чей он сын - так я тебе отвечу:

Я видел многих наших сыновей,

Своею силой и смекалкой славных.

Но Кубы-ул и силой, и умом

Их всех, мой хан, намного превосходит.

Большую бочку - сорока обхватов

Наполни медом - выпьет без труда он.

Закрой все окна, двери на запор –

Он в дымоход трубы сбежать способен...

Услышав пророческие слова сказителя, Эдиге сразу протрезвел. Вместе с девятью друзьями-батырами ему удалось бежать из ханского дворца. А Сыбыра-йырау в это время продолжал петь:

О мой хан, за Кубы-улом

Ты не шли войска в погоню

И несметной силой власти

Похваляться не спеши.

А похвалишься ты властью-

Сам Тангри тебе судьею:

Кубы-ул тебя накажет –

Равных нет ему в веках!

На песках родного юрта9.

Много ив упругих, стройных,

Из ветвей могучей ивы

Срубит он звенящий шест.

Табуны твои большие

Вдаль погонит он и пылью

Из-под их копыт несметных

Он накормит и тебя

И лихих твоих посыльных.

Не клянись своим престолом –

Не пристало ханам клясться

Тем, чего они достигли

Не умом, а жаждой крови.

И престол твой золоченый

Перейдет в другие руки –

Овладеет им бесстрашный,

С бычьей шеей Кубы-ул.

Та, что с золотом и солнцем

И с мечтою несравненна,

Распахнет свои объятья

Не тебе, а Кубы-улу.

Велика земля ногайцев

И достойна удивленья –

И владеть такой землею

Сможет только Кубы-ул.

Изогнется диким волком,

Львом голодным зарычит он,

И его услышит голос

Вся ногайская земля.

Даже девять твоих предков

И несметные владенья

Не спасут тебя от мести,

Кровной мести Кубы-ула.

Он лишит тебя престола,

Он лишит тебя владений

И с родной земли прогонит Кубы-ул, тебя, о хан!

Я - ковыль давно засохший,

Нет во мне былого вкуса.

Я - скелет, в костях усохших

Нет давно былого жира.

Я - последний из безумцев,

Одинокий дряхлый старец.

Ты убьешь меня, но толку

Много ли в моей кончине?

Жить оставишь - проку нету,

Все одно - конец единый.

Но в одном тебе я службу

Сослужил: в часы сомнений

Я тебе поведал правду,

Злую правду, о мой хан!

Мало дней тебе осталось

Править землями ногайцев:

Троном белым, недоступным

Овладеет Кубы-ул!

Испугался Токтамыс-хан вещих слов старого Сыбыра и обратился к девяти своим наместникам:

Девять мужей моих, девять мужей,

В бой снаряжайтесь, девять мужей,

Войско готовьте, девять мужей,

В путь отправляйтесь, девять мужей.

В путь отправляйтесь и догоните,

Силой, обманом ли - но, как хотите,

Или верните сюда Эдите

Или табунщику шею сверните!

Девять наместников Токтамыс-хана собрали войско и во главе с визирем Ямбаем отправились в погоню. Много дней и ночей скакали они без устали, стараясь догнать мятежного Эдиге.

Они настигли Эдиге, когда он с девятью батырами переплыл через реку Эдиль. Посланники Токтамыс-хана остановились, не решаясь переправиться на тот берег реки. Тогда визирь Ямбай обратился к Эдиге с такими словами:

Вернись, одинокий, вернись!

Вернись в родной приют.

В шатрах высоких хан-отец

Тебя с поклоном ждет.

Он в тонкой чаше мед подаст -

Испей его до дна.

В конюшне ждет тебя скакун,

Ему и равных нет.

С косой девичьей не сравню

Я гриву скакуна,

И ровен шаг, и слух остер -

Во всем тебе под стать.

А белый сокол молодой,

Расправив длинный хвост,

Все ждет, когда ты наконец

Возьмешь его с собой.

Хан войско лучшее отдаст -

Ты будешь править им,

Стада прекрасных кобылиц -

Владей и пей кумыс!

Я знаю, власти хочешь ты -

И власть тебя найдет.

Хан эту власть тебе дает -

Будь славен, Эдиге!

Услышав эти слова,

Эдиге ответил:

Нет, не вернусь я, не вернусь!

Не перейду Эдиль.

В шатрах высоких не отдам

Хозяину поклон.

Пусть в тонкой чаше подает -

Хан свой отменный мед,

В презреньи губы я сожму,

Но, голову склонив,

Не отопью от меда я

Ни одного глотка.

И шитый золотом каптал

С хозяйского плеча

Я не возьму, он будет мал

И мне не нужен он.

И не прельстит меня скакун,

Прекрасен и горяч.

И войско хана не возьму,

Не отопью кумыс

Прекрасных ханских кобылиц,

И даже хана власть

Из рук его мне ни к чему.

Давно мужчина я.

Мужчиной сел я на коня

И выбрал путь крутой,

Теперь, как баба, не хочу

Я спешиться, сробев.

Обижен я, но никому

Не выскажу обид,

Как не придет назад стрела,

Отправленная мной.

Да и хвалиться не хочу,

Но коли хочешь ты,

Я похвалюсь: да, равен я

Чингизу одному.

Двенадцати обхватов лук

В одной руке держу.

Взлетевший в небо карагай10 -

Его я перерос.

Над головой промчится смерч -

Не колыхнет меня.

А вы, достойные мужи,

Токтамыс-хана тыл,

Один щелчок моей камчи

Вас всех прижмет к земле.

И войско ваше разнесу

Одним ударом я!

Не в ваших силах совладать

С игрой моей камчи!

Я - это я, и только я

Способен быть собой!

Мужчина я, и на себя

Лишь одного молюсь!

Я затушу огонь любви,

Огню вражды предам

И вашу жизнь, и вашу честь,

И подлый ваш союз!

И ваши лживые слова

Мне слушать не к лицу.

Я ухожу, и мой уход

Запомните вы все!

Я ухожу, кудай-аллах

Пусть освятит мой путь!

Да будет так! Хромой Тимур

Подаст мне дружбы знак.

И пусть тогда ваш мерзкий хан,

Ваш кривозубый хан,

Косноязычный хан не ждет

Пощады от меня!

Услышали Ямбай и его спутники слова Эдиге, поняли, что не смогут вернуть его ни обманом, ни силой, и, удрученные, с повинной явились к Токтамыс-хану. А Эдиге и девять его друзей продолжали свой путь. По дороге всадникам Эдиге встретилась змея с девятью хвостами. Увидев воинов, змея стала уползать в нору. Всадники бросились ее догонять. Они хотели убить змею и отрубили ей девять хвостов, но змея уже просунула голову в нору и сумела спастись. Через некоторое время всадникам встретилась другая змея, с девятью головами и одним хвостом. Увидев людей, змея хотела убежать, но только одну голову смогла просунуть в отверстие норы, а остальные остались снаружи. Воины Эдиге догнали змею и отрубили ей все головы. Оглядел тогда Эдиге своих друзей и так сказал: "Дабы не постигла нас участь этой змеи, нам нужна одна голова!" Друзья согласились с ним и избрали его своим предводителем. Перед дальней и трудной дорогой Эдиге обратился к друзьям со словами напутствия:

Как позвонки одной спины,

Мы связаны, друзья!

Как зоркий сокол, вы должны

Быть бдительны, друзья!

Мы диких ягод соберем

В голодный день, друзья!

В лесу оленя мы убьем,

Устроим пир, друзья!

Нам только вместе надо быть,

Придем к мечте, друзья!

Придет тот день, настанет час,

Возьму я хана трон

И вдоль Эдиля свой народ

Навеки поселю.

От сына к сыну перейдут

Владения мои.

Пусть только сбудутся мечты,

Достигну цели я.

Я не оставлю вас вовек,

Друзья мои, друзья!

Красавиц - байских дочерей,

Живущих взаперти,

Кого коснуться не посмел

Ничей нескромный взор,

Возьмете в дар себе, друзья, -

Я обещаю вам!

Моих тяжелых дней друзья,

Хранители мои –

Когда мы мерзли в злую ночь,

Вы разожгли огонь.

Я не забуду вас, друзья!

А коль погибель ждет –

Родных богатством наделю,

Печаль их разделю

И горы золота раздам

Я нищим после вас,

Чтобы молитвами они

Хранили ваш покой.

Эх, коль погибель ждет, друзья

Я сам омою вас,

И, в белый саван завернув,

Предам родной земле.

Да будет так,

Коль сам Аллах

Нам это повелит.

А не смогу - кудай11 простит,

Обнимемся, друзья!

Долог был путь Эдиге к Шах-Тимуру. Много дней и ночей прошло с тех пор, как он с друзьями покинул родную землю. Встретился им на пути Алып-батыр с войском. Он возвращался с набега на земли Шах-Тимура и, захватив в плен его дочь Акбилек, с победой шел домой. Эдиге решил убить Алыпа и вернуть Шах-Тимуру дочь. Не назвавшись, он попросился быть поваром у Алыпа, а друзья его незаметно шли за вражьим войском. Эдиге тайно оставлял им еду. Однажды, когда Алып-батыр с войском остановился на привал, Эдиге послал воинов, чтобы они накормили и напоили коней. В это время друзья Эдиге подняли полы шатра, в котором спал Алып-батыр, и Эдиге убил его из лука. Вернувшись к воинам, Эдиге сказал им: «Джигиты, если вы не знаете, так знайте - я убил вашего Алыпа, а вам всем даю волю!» Воины, услышав имя Эдиге, задрожали от страха. Поблагодарив его за данную им свободу, они разбрелись в разные стороны. Эдиге вместе с дочерью Шах-Тимура отправился к нему, а всех пленных, захваченных Алыпом, отпустил домой. Шах-Тимур несказанно обрадовался возвращению дочери. Узнал он, что это Эдиге освободил ее из плена, и отдал свою дочь ему в жены. Эдиге остался у Шах-Тимура и стал жить с его дочерью. Вскоре у них родился сын. Назвали его Нурадин.

Много лет прошло с тех пор как Эдиге остался жить на земле Шах-Тимура. Сын его, Нурадин, подрос и стал настоящим джигитом. Юноша очень хорошо играл в альчики. Как-то неоднократно проигрывавший соперник .сказал ему: «Альчики-то ты ловко бросаешь, это мы видим. А вот увидим ли, как ты отомстишь Токтамыс-хану, врагу своего отца?» Нурадин рассказал об этом случае отцу. Эдиге обрадовался тому, что сына это задело. И стал он собирать войско. Обратился за помощью к Шах-Тимуру. Тот дал ему немного воинов. Эдиге с сыном отправились на землю Токтамыс-хана. Их обоих переполняло желание как можно скорее достигнуть земли предков, ногайской земли. Каждый из них в душе по-своему представлял встречу с родиной. Когда наконец они подъехали к реке Эдиль, Эдиге и Нурадин. спешились и, упав на колени, поцеловали белую пыль родной земли. И заплакал тогда Эдиге:

Земля ногайцев, отчая земля,

Взрастила ты отца и мать родимых,

С поклоном отдаю тебе салам.

Я пуповиной связан был с тобой,

Земля моя, единственный приют.

Твоей травою вскормлены стада

Могучих верблюдиц, своим кумысом

Ты славишься давно, моя земля.

Эдиль и Яик - эти две реки

Текут по жилам родины ногайцев,

И табуны, и весь ногайский юрт

Своей водою несравненной поят.

Эдиль, Эдиль, Эдиль - река моя,

Я снова на коленях пред тобою.

Как прежде, берега твои отлоги,

И надо мной опять склонились ивы,

Что ты взрастила на моей земле.

И листья ив, подобные щитам,

Так трепетно к воде твоей прильнули,

Как сердце мое льнет к родной земле.

Шумны, Эдиль, в твоей воде лягушки

И рыбы здесь резвы, как жеребята,

И черепахи здесь сродни верблюдам,

И стаи птиц стадам овец подобны.

Уже ли ты, земля моих отцов,

Сегодня вновь предстала предо мною?

Где зелень трав, где нежные цветы?

И отчего поля одеты в траур?

Какое горе вас осиротило?

Оставшись во владеньи злого хана,

Уж не по мне ли плачешь ты годами,

Земля моя, ногайская земля?

Какими же слезами должен плакать

Твой сын, с тобою силой разлученный,

Оставивший тебя на поруганье?

Какою местью мстить мне Токтамысу,

Который разорил большое ханство,

Родной народ обрек на долгий голод?

Но я вернулся, отчая земля,

Пусть твои беды лягут мне на плечи,

Пусть горе твое будет мне камчою,

Что подстегнет, лишит меня покоя –

Я отомщу за все твои невзгоды!

Эдиге с сыном вскочили на коней и, переправившись через Эдиль, подошли к городу Токтамыс-хана. Слишком мало было воинов у Эдиге. Тогда он решил пойти на хитрость. Он заставил воинов ночью во многих местах разжечь костры, накрыть бязью спины лошадей и всю ночь гонять их вокруг курганов. Увидев это, караульные прибежали к хану и доложили, что к городу подошел враг с несметным войском. Испугался Токтамыс-хан, растерялся. Не успев собрать свое войско, решил хан бежать. В это время Нурадин, с маленьким отрядом, напал на караул. Токтамыс-хан, услышав весть о гибели караульных, собрал своих визирей на совет. Понял хан, что деваться некуда и, обняв своих детей и внуков, стал плакать от бессилия и боли за судьбу своего ханства:

Над ногайской землей

Собираются темные тучи...

Кем ты проклят был, день,

Что обрек нас на черную участь?

День настал, когда хан

Собирается в бегство от бия,

День настал, когда хан

Собирает народ свой в дорогу,

День настал, когда хан

Видит свой развалившийся трон.

День настал - и мой конь

Ускакал, оборвав удила,

И остались в руках

Лишь поводья, к великой досаде.

Слуги грузят мой скарб

На верблюде - он сгорбился с горя,

Запрягу я арбу, что из липы срубил вековой.

Прокляну этот день,

Что заставил нас в траур одеться,

Соберу всех детей,

Босоногих, раздетых и шумных,

Усадив их в арбу,

На чужбину с собой увезу.

Задохнутся от слез

Несравненные ханские жены,

И забьет злая пыль

Их широкие, чуткие ноздри.

В этот день, средь весны,

Они встретили первую осень

И запомнят ее

И останутся в ней навсегда!

О, родная земля,

Мой народ, от рожденья несчастный,

От кого я бегу,

На кого я тебя покидаю?

Здесь когда-то отца

Моя мать назвала долгожданным,

Здесь подрос аргамак –

Я впервые его оседлал.

Здесь рекой лился мед

На веселых моих сабантоях,

Здесь невесты стройны,

А джигиты подобны орлам.

Можжевельник сухой

В дни зимы согревал моих предков,

Верблюжонок подрос –

И умножились хана стада.

Мой ягненок вчера

Беспризорным остался на воле,

А сегодня отар

Тонкорунных не в силах я счесть.

И не ты ли, Эдиль,

Мне была и сестрою и другом,

Не твоя ли вода

Слаще меда, а травы густы?

А когда день настал,

И твой хан собирается в бегство,

Ты ему добрый путь

Пожелаешь ли, нет ли, Эдиль...

С этими горькими словами Токтамыс-хан собрался бежать. Когда он садился на коня, жена повисла на стремени с плачем:

О мой хан, не ходи ты в долину,

И не жди от врага ты пощады!

Кубы-ул ведь с коня тебя скинет,

Ты лишишься своей головы!

Визирь Ямбай и здесь не остался в стороне. Он сказал ханше:

Не плачь, ханым, не плачь,

И не гневи судьбу.

Судьба - она палач

Для тех, в ком веры нет.

Когда кочует юрт,

То тяжелее всех

Приходится тому Верблюду одному –

Последнему в цепи.

Коль нападает враг,

То горе той из вас,

Которая луну

Красою превзойдет.

А коль соперник зол,

То горе тем из нас,

В ком страх одержит верх –

Нас враг повергнет в прах.

Коль голова цела –

То не погаснет жизнь.

Сумеет хан спастись -

Все будем спасены!

Оттолкнул Ямбай ханшу и приказал всем покинуть город. Эдиге и Нурадин гнали Токтамыс-хана из одной долины в другую, из одного города в другой город, из одних гор в другие горы. И тогда остановился Эдиге и сказал Нурадину:

Эй, Нурадин, Нурадин,

Сын мой луноликий,

Разве, не убив пчелы,

Насладишься медом?

Разве, хана не убив,

Насладишься троном?

Ты гони его, гони!

Пусть, покрывшись потом,

Прочь бежит проклятый хан

И его прислуга.

Рядом с ним сто человек -

Все они - химеры.

Ты убей их всех, сынок,

Нет врагам пощады!

Эдиге обещал Нурадину отдать ему в жены младшую дочь Токтамыс-хана Каныйке и вернулся в Сарай. Но, вернувшись, он не узнал прежнего города. Враг завладел им, и люди покинули его. Лишь ханский дворец «Золотой камень» остался целым среди развалин. Но и он был захвачен врагами. Эдиге с войском перебил охрану и вошел во дворец. Там на золотом троне сидел кривой чингизид Кыйгыршык. Когда Эдиге подошел к трону, Кыйгыршык сказал:

Гордую голову беркута

Ты преклони, Кубы-ул!

Славный Чингиза потомок

Перед тобой, Кубы-ул!

Много рабов мы имели,

Ты - лишь один из рабов!

Разозлился Эдиге наглости чингизида, схватил Кыйгыршыка за ногу, поднял и ударил головой об землю, а визирей всех зарубил. Эдиге отстроил город заново, поселил в нем свою орду. Вышел он к людям и спросил их:

-Чье теперь могущество, скажите?

-Могущество Эдиге! - ответил народ.

-Чье сейчас время? - спросил Эдиге.

-Это время Эдиге! - сказала родина.

Долго мыкался, скитался Токтамыс-хан, спасаясь от погони Нурадина. Измученный, вошел он в какой-то лес. Почуяв приближающегося Нурадина, он затаился. В это время из-под ног Токтамыс-хана с криком вылетела испуганная птица. Хан посмотрел на птицу и сказал так:

Птица чибис, не кричи,

Я тебя прошу.

Крылья жесткие твои

Не поглажу я.

Шеи голой не коснусь

Никогда твоей.

От тревоги я дрожу,

В страхе сам не свой.

Страшен крик твой

В этот миг,

Не кричи, прошу.

Не возьму твоих яиц,

Не пугайся ты.

Чибис-птица, пощади,

Не скликай врагов!

Испугался хан, что на птичий крик сбежится погоня и обнаружит его. Ушел с этого места. Одиноко скитался он в лесу, обессилел, и смерть предстала перед его глазами. Печальный, он сказал:

Не жужжи, синий шмель, на беду,

Не кружи над моей головой.

Вот придет скоро сын Эдиге,

Успокоит тебя навсегда.

Не волнуйся ты так, Мать-Эдиль,

Вот придет сюда тот Нурадин,

Девяноста он равен один -

Скоро он успокоит тебя.

Не волнуйся ты, серая пыль,

Вот пойдет вновь живительный дождь,

Успокоит тебя он тогда.

Что ты, старое сердце, стучишь,

Что ты рвешься из дряхлой груди?

Вот настанет последний мой день,

И навек успокоишься ты.

Что прядаешь ушами, мой конь?

Покрываешься пеной седой...

Скоро я, твой хозяин, навек

Успокоюсь - и ты отдохнешь. Речи сладкие друг мне шептал, В день беды он покинул меня. Как поведаю тайну свою Сосункам, не умевшим держать Злой язык за зубами, кудай? Только сердцу доверюсь теперь. Как могу я сейчас оседлать Скакуна, незнакомого мне:

Не объезжен он мной и в бою

Не проверен - зачем рисковать?

Скоро, скоро лихой Нурадин

Вновь настигнет, проклятый, меня

И свершит свою кровную месть –

Да не сбудутся грезы его!

Я один на земле этой хан!

Я один - ханский сын, потому

Никому, даже после себя,

Не позволю я сесть на свой трон!

В это время Нурадин настиг Токтамыс-хана и, чтя обычаи, сказал: «Ты старше меня, стреляй первым!» Токтамыс-хан выстрелил, но не попал в цель. Он подошел к хану и саблей снес ему голову. Голова отделилась от туловища и со стуком упала на землю. Нурадин вонзил в голову копье и поднял ее, чтобы с победой вернуться в орду. Тогда голова Токтамыс-хана сказала:

- Эй, сынок, сынок, Даже сейчас я выше тебя!

Рассердился Нурадин, бросил голову на землю и сказал:

Наколол бы на копье

Голову Токтамыс-хана-

Своей гордостью она

Даже мертвая позорит.

Положил бы в сумку я

Голову Токтамыс-хана,

Опасаюсь потерять –

Не поверит мне отец мой.

Заверну ее в парчу,

Нежную, белее снега,

И повешу так на шею –

С гордостью к отцу приеду!

Так, с украшением на шее и со славой вернулся Нурадин в орду. Пока он гонялся за Токтамыс-ханом, в орде правил Эдиге. У Токтамыс-хана были две дочери. Старшая должна была достаться Эдиге, младшая - Нурадину. Ямбай хитростью вошел в доверие к Эдиге и остался в его орде. Он подговорил дочерей хана подложить под платья подушки и сказал, что они беременны. Нурадин, вернувшись, увидел их и спросил, кто повинен в этом деянии. Девушки указали на Эдиге. Разозлился Нурадин на отца и поссорился с ним. И сказал тогда Эдиге:

Я в пятницу на этот свет родился,

И день святой меня благословил.

Открыл глаза я в час почтенной ночи,

Она мне в мир напутствие дала.

Как белый ангел, был отмечен белым

И у сиянья брал во всем пример.

Страницы книг арабских изучил я,

Внимал советам древних мудрецов.

Эй, Нурадин, мой сын благословенный,

Я о тебе всевышнего молил.

У Шах-Тимура и Токтамыс-хана

Я в услуженьи был немало лет.

Я был один, но даже в эти годы

Я, сын, тебя наследником растил.

Когда пришел мой час, вооружившись,

Пятьсот врагов сумел я истребить,

Сумел убить могучего Алыпа,

Не пощадил-один он стоил тысяч...

И Нурадин ответил Эдиге:

На скакуна, подобного газели,

Садился я, колени крепко сжав.

Токтамыс-хана я сумел настигнуть

И голову его в нежнейший шелк

Я завернул, на грудь себе повесил,

Ее, отец, принес тебе я в дар,

За что меня всевышний наказал?

Эдиге:

Когда пришла мне весть, что ты родился,

Я кобылиц зарезать приказал,

Лицо твое умыл душистым мылом;

На пояс твой я сам повесил меч.

Сосновые, березовые ветки

Собрать заставил, чтобы смастерить

Тебе большую колыбель, мой милый.

И бархатные ткани постелил

Я под тебя, накрыл тебя я шелком,

Из ничего ты человеком стал.

Щенком скуливший - стал могучим волком,

Ты был бескрыл - и коршуном взлетел,

Ты был тугой березовою веткой,

Но из тебя я выстрогал стрелу.

За что теперь отца седого гонишь?

В чем пред тобой я провиниться смог?

Когда сухую степь предам огню я,

Где ты траву зеленую найдешь?

Я загоню лихого аргамака -

Кого потом ты сможешь оседлать?

Я задушу всех соколов отменных,

С кем выйдешь на охоту, Нурадин?

Я стар, глаза мои уж покраснели

Я поседели волосы, как пух.

Куда же ты отца родного гонишь?

Прогнав его, мурза мой, Нурадин,

Сумеешь ли ты счастье обрести?

Яурадин:

Когда сухую степь предашь огню ты,

Найти сумею я луга получше.

Загонишь ты лихого аргамака -

Я оседлаю гордого тулпара!

Задушишь ты всех соколов отменных,

Я научу охотиться сункара12.

Глаза твои, отец мой, покраснели

И поседели волосы густые.

Но я тебя, отец мой, прогоню,

Потом, к Тангри13 с повинной обратившись,

Три раза покручусь вокруг себя я

и у него я вымолю прощенье...

Эдиге:

Когда снег кружился,

Вьюга ночью выла,

Я ли не был тебе домом,

Сын мой, мурза?

Когда стрелы градом

Над тобой летали,

Я ль тебе кольчугой не был,

Сын мой, мурза?

Не тебе ли был я,

Сын, щитом чугунным,

Не тебя ль кольчугой

Я в бою хранил,

Чтоб стрела лихая

Сына не коснулась,

Не тебе ли тылом

Я надежным был?

Соколом сильнейшим,

Беспощадным к жертве,

Вырос, оперился ты,

Сын мой, мурза.

Став твоею жертвой,

От тебя бегу я.

Что ж, отца родного

Прогони ты прочь.

Все враги отныне

Пусть бегут в тревоге,

С криком о пощаде,

Так же, как сегодня

От тебя бегу я,

Сын мой, мурза!

Прощаясь с родной землей, Эдиге плачет в голос:

Земля родная, ты ответь,

Какие времена

Теперь настали, что отца

Родного гонит сын?

И так ответила земля:

«Единственный сынок,

Что избалован и спесив,

Куда страшней врага!

Но горе, горе одному,

Посмевшему прогнать

Отца родного - ведь его

Постигнет участь та!"

В горе покинул Эдиге орду и поселился далеко в горах. В тех местах жили четыре брата. Вот умер их отец и оставил им в наследство хромую козу. Братья никак не могли поделить ее между собой. Думали-думали, наконец решили поделить ее по ногам. Младшему брату досталась хромая нога. Однажды козу отпустили и она, несчастная, надо же такому случиться, наступила на горячую золу. Хромая нога ее была завязана тряпкой, от огня тряпка загорелась. Коза бросилась бежать и стала тереться о стог бая-соседа. Стог загорелся, и все сено сгорело. Бай приказал братьям выплатить за сено. Старшие братья обвинили во всем младшего. «Если бы не хромая нога, стог бы не загорелся», - сказали они. Младший брат в слезах шел по улице, и встретился ему старый Эдиге. Расспросив юношу о причине его печали, Эдиге сказал перед всем народом: «Если бы не здоровые ноги, коза не наступила бы на огонь и стог бая не загорелся бы». Так рассудил Эдиге братьев. Народ одобрил его решение и выбрал Эдиге судьей. Весть о справедливом судье разнеслась по всему свету. Дошла она и до Нурадина.

После ухода отца Нурадин узнал, что Эдиге ни в чем не виноват. Опечаленный тем, что ни за что обидел отца, Нурадин стал искать его. Долго искал он Эдиге, но нигде не мог найти. Услышав весть о судье, Нурадин понял, что так рассудить может только его отец, и отправился в те края. Он попросил прощения у Эдиге. Нурадин прикусил палец и три раза обернулся вокруг себя. Бог Неба Тангри благословил его. Отец простил сына. Нурадин вернулся править ханским двором, а Эдиге остался правителем на той земле.

Прошло несколько лет. Сын Токтамыс-хана Кадыр-Берди пришел во владения Нурадина, чтобы отомстить за своего отца. Он остановился со своим войском в окрестностях ханского дворца. Хитрый Ямбай в это время был в услужении у Нурадина. Он тайно сговорился с Кадыр-Берди погубить Нурадина. Как всегда, его замысел был хитер и точен. В один день Ямбай пришел к Нурадину и сказал, что в окрестностях видел много дичи. Нурадин очень любил охоту и второпях, без свиты, вместе с Ямбаем вышел в поле. Ямбай привел его прямо к войску Кадыр-Берди. Кадыр-Берди захватил в плен Нурадина и завел его в свой шатер. Велел ему сесть на почетное место. До этого под подушку, на которую должен был сесть Нурадин, остриями вверх были поставлены два кинжала. Когда Нурадин сел, кинжалы проткнули ему бедра. Но Нурадин не выдал своей боли. Ухватившись за кинжалы, он молчал, смотрел на Кадыр-Берди и ждал, что же тот скажет ему.

Тогда Кадыр-Берди сказал:

С копытами, поющими.как струны,

Скакал по скалам гордый мой скакун,

Завидев кочку, прыгал он так ловко,

Что глаз не в силах был я оторвать.

А как звенели крепкие подковы!

А что же ты, скажи мне, Нурадин,

Содеял с аргамаком синеглазым?

Мой боевой топор луне подобен

Когда-то был, и где он, Нурадин?

Шесть арб мою казну перевозили

Во время переходов по степям.

Скажи, что с ними сделал ты, несчастный?

Когда-то возвышалась над землею

Двенадцатиугольная орда,

Орда моих достопочтимых предков.

Ступени были сделаны из стали,

И сталь покрыта золотом на них.

Внутри она, отделанная шелком,

Снаружи крыта соболиным мехом,

Украшенная дорогим узором -

С моей ордой прекрасной что ты сделал?

И где теперь надплечники литые,

Которых сотни мастеров касались

И тысячи над ними потрудились,

Скажи, что с ними сделал, Нурадин?

А где моя красавица-сестренка,

Которая испепеляла взглядом

И в каждом жар любви будить умела,

Что с нею сотворил ты, Нурадин?

Где мой отец, земли моей властитель,

Потомок девяти великих ханов,

С моим отцом, седым Токтамыс-ханом,

Что с ним посмел ты сделать, Нурадин?

Нурадин:

Сестру твою, прекрасную, как месяц,

Я в жены взял, а твоего отца,

Властителя земель Токтамыс-хана,

Потомка девяти великих ханов,

Я гнал до самых недоступных гор

И там его настиг и обезглавил.

Я голову хотел в куржын сложить,

Но испугался потерять в дороге

И пред отцом обманщиком прослыть.

Тогда я завернул ее в парчу

Нежнейшую, на грудь себе повесил,

С победой славной я к отцу вернулся.

Я грозен, я грознее черной тучи,

Но не прольюсь дождем я, а развеюсь.

Я - дерево, вознесся выше сосен,

Я молнией паду с вершины, громом

Своих ударов я свалю любого.

Когда взбешусь - я пламени подобен,

И в гневе - раскаленный я булат.

Я так силен, что славные батыры

Меня назвали воином сильнейшим.

Со всеми равен я - в любой беде

И нищему слепому, и батыру

Готов помочь и силой, и деньгами.

Не буду другом, не спросив о роде,

Не дам взаймы, коль не узнаю впредь,

Чей сын и чей потомок предо мною.

Я Нурадин, сын Эдиге, ты слышишь!

С копытами, поющими, как струны,

Я оседлал лихого аргамака,

Луне подобный боевой топор твой

Я в руки взял, на пояс свой повесил.

Шесть арб твоих, которые с казною

По всей земле ногайской проходили,

Я взял себе добычей навсегда!

Двенадцатиугольную, большую,

Прекрасную орду я в то же лето

Спалил на месте.

Долго любовался,

Как, бархатом покрыта изнутри,

Снаружи крыта соболиным мехом,

Украшенная дорогим узором,

Горела ярко гордая орда,

Как корчились точеные ступени

Под языками гневного огня.

Надплечники ты вспомнил золотые,

Которых сотни мастеров касались

И тысячи над ними потрудились –

Их силой отобрал я, в них оделся.

Сестру твою прекрасную, как месяц,

Что каждого испепеляла взглядом

И жар любви будила - в жены взял я!

Нет в этом мире мне по силе равных,

Я не боюсь любых твоих мучительств.

И даже если ты, Кадыр-Берди,

Не в бедра мне, а в нос вонзишь железо,

Не испугаюсь я, не задрожу.

Твое в том счастье - у меня в руках

Ни лука нет широкого, ни стрел,

А то б я и тебя, султан мой юный,

Отправил бы без капельки сомненья

В края, где твой отец обрел приют.

Восхитился Кадыр-Берди мужеству и выносливости Нурадина. Он схватил подлого изменника Ямбая и на месте отсек ему голову. А Нурадина отпустил домой. Но яд отравленных кинжалов уже разошелся по всему телу Нурадина, и он тяжело заболел. Во время его болезни Кадыр-Берди пригнал табун на земли Нурадина. Нурадин встал с постели, чтобы прогнать чужие табуны. И умер на коне от смертельных ран...

После смерти Нурадина Кадыр-Берди сел на золотой престол и стал править ханством. Но не давало ему покоя то, что жив еще Эдиге, и, собрав народ, Кадыр-Берди сказал так:

Пока живет на свете Эдиге,

Мне власть - не власть,

Богатство - не богатство.

Земля отцов мне - не моя земля.

И меркнет день в глазах при мысли этой.

Я так решил: я или Эдиге!

Один из нас землею править должен!

Так он сказал на совете и стал готовить войско в поход. Предводители его войск Барын-мурза и Ширин-мурза хорошо знали Эдиге и боялись идти на него. Они так сказали Кадыр-Берди:

Кадыр-Берди, наш молодой султан,

В твоих руках и так земля отцов.

А Эдиге давно уж стар и сед,

Ему за шестьдесят перевалило,

Оставь его, он скоро сам умрет!

Кадыр-Берди ответил:

Когда утихнет буйная Эдиль,

То переплыть ее сумеет каждый,

Когда умрет могучий Эдиге,

То кто ж не завладеет его троном?

Пока еще Эдиль-река бурлит,

Ее нам надо перейти, батыры.

Пока еще жив гордый Эдиге,

Его нам надо захватить, батыры.

Пришел мой день, настал отмщенья час,

И этот день святой не упущу я.

Пока бурлит могучая Эдиль,

Ее нам надо перейти, батыры.

Коль смерти ждет могучий Эдиге,

То мы его должны убить, батыры!

Кадыр-Берди с мурзами отправился к Эдиге. Они переплыли бурлящую реку Эдиль и направились в горы. Узнав, что к его земле приближается враг, Эдиге с войском вышел ему навстречу.

Молодой султан Кадыр-Берди обратился к Эдиге с такими словами:

Коль Эдиге такой батыр могучий,

Единственный на всей земле ногайцев,

В руках своих большие земли держит

И правит этой гордою страною,

Коль Эдиге могуч, непобедим

И велика его былая слава,

То, эту славу у него отняв,

Я буду славен во сто тысяч крат!

С этими словами Кадыр-Берди обнажил клинок и бросился на старого Эдиге. Эдиге отразил его удар. И стали они драться. В бою Эдиге был ранен, но сумел булавой убить Кадыр-Берди. Склонившись над мертвым, так сказал Эдиге:

Кадыр-Берди, мой молодой султан,

Зачем ко мне войною ты пришел,

Еще есть сила в старческих руках,

Зачем об этом не подумал, сын мой?

Но что с того, что одряхлеет лев,

На бой последний хватит его силы.

Кадыр-Берди, мой молодой султан,

Что ж ты об этом не подумал, сын мой?

Одолев Кадыр-Берди, раненый Эдиге бежал от ханских воинов. Барын-мурза и Ширин-мурза с сорока охранниками преследовали его. Барын-мурза сказал: «Кто снесет голову Эдиге, тот и сядет на ханский трон.» Долго гнались они за Эдиге. Вот погоня приблизилась к озеру. Следы коня вели в камыши. Они стали искать Эдиге, но не могли найти. Уже хотели развернуться и уйти, но Барын-мурза сказал: «Он не мог уйти отсюда, обратных следов не видно.» Охранники остановились. «Выходи на бой, Эдиге, или боишься?» - крикнул Барын-мурза. Эти слова задели Эдиге и он вышел на поединок. Но Барын-мурза обманул его: как только Эдиге вышел из камышей, сорок охранников выпустили в него свои стрелы, накинули аркан и повалили Эдиге. Барын бросился на связанного Эдиге и снес ему голову. Голова упала на землю и сказала:

Что сделал я тебе, скажи, Барын!

За что на старца руку ты поднял?

Так пусть отныне род твой прекратится,

Пусть высохнет земля твоя от зноя!

Что сделал я тебе, скажи, Барын!

Я скинул с трона ханского потомка.

При имени моем дрожали ханы,

И только я смог троном завладеть!

И не таким, как ты, паршивый пес,

На золоченый ханский трон садиться!

Только произнесла эти слова голова Эдиге, как Ширин-мурза зарубил кинжалом Барын-мурзу и, захзатив голову Эдиге, устремился в орду...

 

Перевод с ногайского Ф.СИДАХМЕТОВОЙ

В основе эпических сказаний об Идиге лежат исторические события, относящиеся к концу XIV - началу XV в., период усиливающегося политического распада Золотой Орды и утверждения на Востоке новой державы Тимура (Тамерлана) с центром в Средней Азии. Об этих событиях подробно рассказывают современные им историки и летописцы, восточные (персидские, арабские, а также более поздние - турецкие и татарские) и западные (русские и литовско-польские летописи и хроники)14. В зависимости от круга своих территориально-политических интересов, национальных и партийных пристрастий и оценок они описывают ту или иную часть событий с различной степенью полноты и объективности, но в целом критическое сопоставление источников позволяет восстановить довольно полную картину всей совокупности событий, послуживших основанием для развития эпического сказания.

Персидские историки XV в. - Низам-ад-дин-Шами («Книга побед», 1501-1502), Муин-ад-дин-Натанзи (так называемый «аноним Искендера», 1413-1414), Шереф-ад-дин Йезди («Книга побед» - закончена в 1424-1425 г.), Абд-ар-Раззак Самарканди ("Из места восхода двух счастливейших звезд и места слияния двух морей", закончено между 1470-1476 гг.) писали историю Тимура и Тимуридов и рассматривали события в Золотой Орде только в той части, в которой они входили в эту историю.

Походы Тохтамыша и Идиге на Москву или битва при Ворскле выходят за пределы их кругозора (о последней смутное упоминание имеется только у «анонима Искендера» - 343, т.II, 133). Персидские историки пишут при дворе и во славу Тимура и его династии, опираясь при этом в значительной степени на официальные источники - на дневники и описания его походов, составленные придворными летописцами. Этим определяется их точка зрения на события. К персидским историкам примыкает в основном и хивинский хан Абулгази в своем «Родословном древе тюрков» (ок.1663 г.), хотя в его распоряжении кроме перечисленных источников были, по-видимому, и другие, нам пока не доступные (7, 142-143, 157).

Из арабских историков событий в Средней Азии касаются Ибн-Хальдун (умер в 1406 г.) в «Книге назидательных примеров» и в особенности Ибн-Арабшах (1388-1450) б «Чудесах предопределения в судьбах Тимура». Ибн-Арабшах родился в Дамаске и в 1400 г. двенадцатилетним мальчиком, при взятии этого города, был уведен в плен войсками Тимура в Самарканд. Здесь он овладел практически языками персидским, тюркским и монгольским, побывал в Хорезме, Сарае, Астрахани и в Крыму, оттуда попал в Адрианополь, служил султану Мухаммеду, сыну Баявзида, вел его переписку на арабском, тюркском, персидском и монгольском языках, переводил для него книги с арабского и персидского на тюркский, в 1421 г. перебрался в Дамаск, в 1429 г. - в Каир, где прожил последние годы своей жизни.

Свидетель последних лет царствования Тимура, Ибн-Арабшах относится к нему резко враждебно и своей критикой часто поправляет и дополняет официозно-панегирические персидские источники. Политические отношения, о которых персидские историки говорят с гораздо большей ясностью, отодвигаются отношениями личными между главными героями исторических событий. На первом плане в делах, касающихся Золотой Орды, стоят кроме Тимура Тохтамыш и Идиге. Борьбой между этими последними определяется ход исторической драмы. К Идиге Ибн-Арабшах относится с явной симпатией. Многое из того, что он рассказывает о нем и Тохтамыше, почерпнуто, несомненно, из устных источников. Ибн-Арабшах находился в Средней Азии и в Золотой Орде в 1400-1411 гг., в период наибольшей славы Идиге, после окончательного разгрома Тохтамыша и победы на Ворскле над Витовтом, когда знаменитый эмир был единовластным повелителем на Орде. Вокруг событий с его возвышением и борьбой против Тохтамыша (1389-1399), уже слагалась поэтическая легенда зафиксированная Ибн-Арабшахом в ее первой стадии и позже обработанная в эпической форме народными певцами. Арабские летописцы Бедреддин Элтайни (1361-1451), Эльмакризи (1365-1442), Эласкалани (1372-1449), Эласади (1377-1448), писавшие в Каире и в Дамаске, частично дополняют перечисленных выше персидских и арабских авторов эпизодическими известиями о политических связях Тохтамыша, Идиге и Тимура с Ближним Востоком (343, m.I, 531).

Картину отношений Золотой Орды с Восточной Европой, с Русью и Литвой дают только западные источники - русские летописи и польско-литовские хроники (хроника историка Длугоша, использованная уже в этом плане Карамзиным). Русские летописи (Новгородская, Псковская, Ростовская и Архангельская, в особенности Никоновский свод) подробно рассказывают о походе Тохтамыша и Иди-ге на Москву, о битве Ворскле, и значительно менее полно - о внутриполитических делах Золотой Орды (борьба Мамая, Тохтамыша и Идиге). Таким образом, восточные и западные летописцы и историки в территориальном отношении дополняют друг друга. Упоминают об Идиге как о правителе Золотой Орды и западноевропейские путешественники, с разными целями проникавшие на Восток: Клавихо, посол кастильского короля Генриха III, побывавший в Закавказье, Персии и Средней Азии в последние годы царствования Тимура (1403-1405) и оставивший дневник своего путешествия ("Жизнь и деяния Великого Тамерлана"), и немецкий авантюрист баварец Шильтбергер, взятый в плен турками в 1395 г. и вернувшийся на родину в 1427 г. ("Путешествие Шильтбергера на Восток").

Все названные источники с большей или меньшей полнотой рассказывают об исторических событиях, послуживших основой эпической легенды, - о долголетней борьбе между Тохтамышем и Идиге, ближайшим участником и окончательным вершителем которой был Тимур.

Исторический Токтамыш (Тохтамыш русских летописей) был татарским царевичем, потомком Чингиз-хана. Арабские историки, менее достоверные в вопросах генеалогии, называют его сыном хана Золотой Орды Берди-бека (Ибн-Халдун). Согласно персидским источникам, отцом Тохтамыша был Тули-Ходжа - брат или дальний родственник Урус-хана, тогдашнего властителя Белой орды (восточной части ордынских владений). Урус-хан казнил Тули-Ходжу, но пощадил его сына ввиду его малолетия (аноним Искендера).

Золотой Ордой после смерти Берди-бекауправлял известный из русской истории Мамай, один из монгольских эмиров, женатый на дочери Берди-бека; по своему произволу он назначал ханов из династии Чингизидов, оставаясь сам фактическим правителем государства. В период с 1360 по 1380 г. в Золотой Орде сменилось 14 ханов и происходили непрерывные междоусобицы крупных эмиров, отстаивавших независимость своих феодальных уделов ("улусов"). Мамаю не удалось восстановить единства государства, осужденного на распад внутренними противоречиями между землевладельческими и городскими оазисами и кочевой степью (военная эксплуатация разноплеменного оседлого населения, стоявшего на гораздо более высокой ступени развития, чем господствующая феодальная верхушка). В Астрахани правил Хаджи-черкес, в Белой орде - Урус-хан, который в конце концов завладел и Сараем, столицей Золотой Орды, и изгнал Мамая в его крымский улус.

Молодой Тохтамыш, находившийся, сперва у Урус-хана, вскоре нашел прибежище и поддержку у Тимура и с его помощью пытался утвердиться в Белой орде. Однако, несмотря на военную помощь Тимура, в столкновениях с ханами Золотой Орды (Урус-ханом и его преемником Тимур-Меликом) Тохтамыш несколько раз терпел поражения. Только в 1380 г., когда Мамай был разбит великим князем Московским Дмитрием Донским на Куликовом поле, Тохтамыш, при поддержке Тимура, овладел Золотой Ордой и Сараем, откуда в 1382 г. он предпринял свой известный из русской истории поход на Москву.

С воцарением в Золотой Орде Тохтамыша начинается борьба за власть между ним и его прежним покровителем Тимуром. Персидские историки приписывают инициативу недоброжелательства и враждебных действий Тохтамышу. Их сообщения подтверждаются изложением Клавихо, который говорит о вторжении Тохтамыша во владения Тимура. Арабские летописцы (Эльмакризи, Эласкалани, Эласади, Элайни) упоминают о посольствах Тохтамыша к султану Египетскому и в Дамск (в 1385 и 1393-1395 гг.) с предложением союза против Тимура. «...И прибыли в Дамаск послы Тохтамыш-хана, овладевшего землями Узбековыми, и сказали, что хан просит, чтобы он (султан) был с ним (Тохтамыш-ханом) одною рукою против бунтовщика Тимурленка, - сообщает Элайни (1393-1394) (343, m.I, 531). Весьма возможно, что Тохтамыш как Чингизид смотрел на себя как на законного главу монгольской империи Чингиз-хана, в то время как Тимур, со своей стороны, видел возможного соперника в монгольском царевиче, обязанном ему возвышением, в особенности после того как Тохтамыш объединил под своей властью обе Орды и стал действовать независимо.

При Тимуре политический центр монгольской империи переносится из Золотой Орды в более развитые в экономическом и общественном отношении среднеазиатские владения Тимура. Сильная и независимая Золотая Орда была постоянной угрозой для великого завоевателя. Поэтому он старается подчинить себе это окраинное государство, сделать золотоордынского хана своим вассалом и с этой целью неизменно поддерживает оппозицию против собственных ставленников, как только они проявляют признаки независимости. Подобно тому как он сперва поддерживал молодого Тохтамыша против Урус-хана и Мамая, он в дальнейшем будет поддерживать Тимур-Кутлука и Идиге против Тохтамыша и в конце своей жизни -того же Тохтамыша против Идиге, ставшего тем временем фактическим правителем Золотой Орды. Трения между Тохтамышем и Тимуром возникли, по-видимому, из-за пограничных владений на Кавкозе и в Хорезме. В дальнейшем ходе этого конфликта выдающуюся роль сыграл Идиге.

Идиге (у восточных историков - Идигу, или Идику, в русских летописях - Едигей) происходил, согласно персидским источникам, из племени мангыт (по Абулгази, из ак-мангытов, т.е. «белых мангытов»), как это подтверждается и позднейшими родословными ногайских князей, считавших себя его потомками. Изолированный и, вероятно, ошибочный характер имеет свидетельство Ибн-Арабшаха, который производит его род от племени кунграт (может быть, по матери?). Идиге был одним из эмиров Тохтамыша. Ибн-Арабшах называет его «одним из главных эмиров левой стороны» (т.е. начальников левого крыла монгольской армии). Абулгази, в соответствии с эпической традицией и, может быть, под ее влиянием, называет отцом Идиге Кутлук-Кия. Согласно его сообщению, сестра Идиге была замужем за Тимур-беком (ханом Тимур-Меликом), предшественником Тохтамыша и отцом царевича Тимур-Кутлука, который впоследствии вместе с Идиге отъехал от Тохтамыша к Тимуру и с помощью последнего завладел золотоордынским престолом. С другой стороны, более ранние персидские исторические источники (аноним Искендера и опирающийся на него Абд-ар-Раззак Самарканди) называют отцом Идиге некоего Балтычака (или Балнычака), главного эмира хана Тимур-Мелика.

Когда Тимур-Мелик был побежден и убит Тохтамышем, так рассказывает аноним Искендера, Балтычака, «закованного и пленного, привели ко двору Тохтамыша». «Так как его верность и добросовестность славились, Тохтамыш сказал ему: "Если ты признаешь меня своим государем, то ни на один волос я не уклонюсь от оказания почета и уважения к тебе и вручу поводья распоряжения царством и имуществом в руки твоей заботы". Балтычак задрожал и ответил:

«Если бы руки мои не были связаны, я ответил бы тебе. Пусть ослепнет тот глаз, который может видеть тебя на месте своего государя. Если в твоих руках власть, то прикажи, чтобы меня также казнили, чтобы голову государя положили на мою голову и тело его на мое тело, дабы, если я не умер ранее его, то уже раньше его был бы предан праху». Тохтамыш удовлетворил его просьбу" (343, т. 11,132).

Персидские источники называют имя Идиге рядом с именами царевичей - Чингизидов, перебежавших от Тохтамыша к Тимуру (Ти-мур-Кутлук-Оглан, сын хана Тимур-Мелика, и Кунче-Оглан). Все они были «старинными врагами Тохтамыш-хана» и «пришли искать убежище у Тимура» (там же, 118). Если основываться на приведенных сведениях анонима Искендера и Абулгази, которые расходятся лишь в деталях, Идиге был связан с Тимур-Кутлуком через отца, служившего отцу царевича Тимур-Мелику. По рассказу Абулгази, Идиге ждал только совершеннолетия царевича, чтобы покинуть Тохтамыша, и

бежал к Тимуру через шесть месяцев после бегства Тимур-Кутлука, Ему самому, как устанавливает В.В.Бартольд, было в это время уже за сорок лет (45, 801). По всему дальнейшему ходу событий можно полагать, что он руководил поступками будущего претендента на золотоордынский престол.

В изложении Ибн-Арабшаха, которое, как уже было сказано, явно сочувственно Идиге и богато полулегендарными подробностями, эти политические отношения уже забыты и конфликт, как в позднейшем эпическом сказании, всецело переносится на личную почву: Тохтамыш несправедливо заподозрил Идиге в измене и тем заставил его перебежать к Тимуру. Рассказ Ибн-Арабшаха в своем анекдотическом плане близок к поэме и основан, вероятно, на устных источниках.

«Эмир Идику был у Тохтамыша одним из главных эмиров левой стороны, (одним) из вельмож, избиравшихся во время бедствий для устранения их, и из людей здравомыслия и совета; племя его называлось кунграт... Заметив со стороны своего владыки перемену в расположении ( к нему), Идику стал бояться за себя, и так как Тохтамыш был свирепого нрава, то он (Идику), опасаясь, чтобы несчастье не настигло его внезапно, постоянно остерегался его и всегда был наготове бежать, коли увидел бы, что это нужно. Он стал наблюдать и следить за ним, ухаживать за ним и льстить ему, но в одну из ночей веселия, когда звезды чаш кружились в сферах удовольствия и султан вина уже распоряжался пленником ума, случилось, что Тохтамыш сказал Идику, - а огонь разумения то потухал, то вспыхивал: »(Настанет) для меня и для тебя день, (когда) ввергнет тебя беда в нищету, придется тебе после трапез жизни поститься, и наполнится глаз существования твоего сном от действия гибели". Идику старался обойти его и стал шутить с ним, говоря: «Не дай бог, чтобы владыка наш, хакан, разгневался на раба неповинного и дал завять деревцу, которое сам насадил, или разрушил основание (здания), которое сам построил». Затем он (Идику) выказал наружно смирение, покорность, убожество и принижение, но, убедившись в действительности того, что он подозревал, он стал изощрять свой ум насчет спасения и употреблять на это дело проницательность и сметливость, понимая, что если оставит без внимания свое дело или отсрочит его, с тем, чтобы подождать немного, то (им) займется султан. Он быстро проскользнул между свитой и слугами и вышел в сильном смущении, как будто хотел исполнить нужное дело, отправился в конюшню Токтамыша в сильном неулегавшемся волнении, устремился на оседланного породистого быстроногого коня, стоявшего готовым на всякий несчастный случай, и сказал одному из слуг своих, в котором был уверен, что не выдаст его тайны: «Кто захочет застать меня, тот найдет меня у Тимура; не разглашай этой тайны до тех пор, пока не удостоверишься, что я перебрался через пустыню». Затем он, оставив его, уехал; хватились его только тогда, когда он уже (далеко) ускакал вперед и верхом постепенно, благодаря милостям пути, успел проехать длиннейшие пространства. Не настигли следов его и не догнали ни его, ни пыли, (поднятой им)" (343, т. I, 458).

По рассказу Ибн-Арабшаха, Идиге был инициатором похода Тимура против Тохтамыша: он будто бы убедил своего нового повелителя, что в Золотой Орде его ждет легкая победа и богатая добыча. «Богатства же там поддадутся угону и сокровища придут (к тебе на своих ногах!» (там же, 459). Персидские историки, приписывающие вину разрыва самому Тохтамышу, называют «Идиге-узбека», как и других перебежчиков из Золотой Орды, только в числе провожатых войска Тимура (343, т. II, 159).

Активная роль Идиге и других золотоордынских беглецов в конфликте между Тохтамышем и Тимуром подтверждается одним из немногих подлинных татарских документов этой эпохи – ярлыком (письмом) хана Тохтамыша к литовскому великому князю Ягайлу, вызванным этими событиями. «Третьего года, - сообщает Тохтамыш, - послали некоторые огланы (царевичи), во главе которых стояли Бекиш, Турдучак-Берди и Давуд, человека по имени Эдигу к Тимуру, чтобы призвать его тайным образом. Он пришел на этот призыв и, согласно их злонамеренному плану, послал им весть. Мы узнали об этом только тогда, когда он дошел до пределов (нашего) города, собрались, и в то время, когда мы хотели вступить в сражение, те злые люди с самого начала пошатнулись и вследствие этого в народе произошло смятение. Все это дело случилось таким образом, Но бог милостив и наказал враждебных нам огланов и беков, во главе которых стояли Бекбулат, Ходжа-Медин, Бекиш, Турдучак-Берди и Давуд» (299, 6).

Ярлык написан в 1393 г., описанные в нем события имели место на три года раньше, вероятно уже в 1389 г., в год первого столкновения Тимура с Тохтамышем.

В 1389 г. Тохтамыш выступил в поход против Тимура и был разбит этим последним на берегах Сырдарьи, недалеко от Сыгнака, столицы Белой орды; в 1391 г. он потерпел второе, более серьезное поражение на р.Яик (Урал); в 1395 г. - самое жестокое, на Кавказе, на берегу Терека. Войска Тимура на этот раз преследовали разбитого Тохтамыша до Волги, захватили, разграбили и сожгли Сарай. После этого страшного разгрома столица Золотой Орды уже не возрождалась в прежнем блеске. Это поражение было началом падения внешнеполитического могущества татарского государства.

В дальнейшем, по рассказам персидских и арабских историков, Идиге и Тимур-Кутлук отплатили Тимуру «неблагодарностью», отлажившись от него, как только, поверив их обещаниям, он отпустил их в Золотую Орду. Абулгази приписывает инициативу этого разры-ваИдиге. Когда Тимур-Кутлук, в соответствии с обещанием, данным Тимуру, собирался привести ему своих людей, Идиге будто бы сказал царевичу: «Какая польза тебе от того, что ты этих людей приведешь к Тимур-бию? Тимур разошлет их из Самарканда по разным местам, а ты останешься, как и прежде, только слугою Тимура» (7,1481). По прибытии в Золотую Орду Тимур-Кутлук как царевич из рода Чингиз-хана стал ханом, а Идиге - военачальником ("эмиром") и фактическим правителем страны (343, т.II, 133). Золотордынские владения продолжали оставаться независимыми от Тимура.

Согласно русским летописным источникам, побежденный Тохтамыш бежал в Литву к великому князю Витовту. Тимур-Кутлук напрасно требовал от Витовта выдачи своего врага. Витовт поддерживал Тохтамыша, надеясь с его помощью распространить свою власть на татарские земли. В 1399 г. многочисленные войска Литвы и ее союзников (татар, Тохтамыша, рыцарей Тевтонского ордена и западнорусских князей) встретились с войсками Тимур-Кутлука на р.Ворскле. По летописному рассказу, Витовт потребовал от своего противника изъявления покорности. «Бог покорил мне все земли, покорися и ты мне и буди мне сын, а яз тебе отец, и давай ми на всяко лето дани и оброкы; аще ли не хощещи тако, да будеши мне раб, а яз Орду твою всю мечу предам». Испуганный и растерявшийся Тимур-Кутлук готов был принять все условия позорного мира, предложенного литовским великим князем, кроме одного, означавшего потерю суверенитета, - «быти на денгах Ордынских знамение Витовтово». Во время совещания Тимур-Кутлука с его вельможами «прииде к нему князь его Едигей». «Сей бо Едигей, - пишет летописец, - князь великий бе во всей Орде, и мужествен, и крепок, и храбр зело; и услышя от царя своего о Витовте, и какося покори Витовту и рече ко царю сице: »0 царь, лутче нам смерть прюти, нежесешу быти." После этого Едигей послал к Витовту и предложил ему встретиться для переговоров на реке Ворскле. Витовт стоял на одном берегу, Едигей на другом, а между ними была река. «Рече Едигей, князь велики ординский, Витовту, великому князю литовскому: »Вправду ecu взял водного нашего царя Болшiя орды в сыны себе, понеже ти ecu стар - а водный наш царь великш Орди Темирь-Кутлуй млад есть; но подобает тебе разумети и се: понеже зело ecu премудр и удал, разумей убо, яко аз есть стар пред тобою, а ты млад предо мною, и подобает мне тобою отцем быти, а тебе у меня сыном быти, и дань и оброки на всяко лето мне имети со всего твоего княжеша, и во всем княжении на твоих деньгах литовскому моему Ордынскому знамени быти". Витовт же Кестутьевич, слышев cia, возяриса зело и возкрича и повеле воинству своему всему на битву готовится; и бяше тамо видети страшно обе силы велики снимающеся на кровопролитие и смерть" (278, т. XI, 172-174).

Битва на Ворскле закончилась победой татар и полным разгромом Витовта и его союзников. По словам летописца, убито было в этой битве «всех князей именитых и славных 70 и 4. А иных воевод и бояр великих, и христиан, и Литвы и Руси, и Ляхов и Немцев, елико избито, многое множество кто возможет изчести? (там же, 174).

Войска Тимур-Кутлука и Идиге преследовали Витовта до самого Киева. Город откупился от разграбления, уплатив татарам огромную по тому времени дань в 3000 рублей.

Другой рассказ о битве на Ворскле содержит «Польская история» Иоанна Длугоша. Во главе огромного татарского войска стоят не «цезарь татарский Тамерлан» (т.е. не хан Тимур-Кутлук), «но один из князей Эдига (привыкший назначать и низводить цезарей) (sed unus ex ducidus Ediga (Caesares etiam sustituere, destituere solitus) ducebat»). Идиге перед битвой готов был покончить дело миром, правда на мало почетных для Витовта условиях ("conditiones parae honestae"). Некоторые более осторожные приближенные Витовта, во главе со «Spithkode Malsthin», учитывая огромное численное превосходство татарского войска, настаивали на принятии этих условий, но на военном совете одержали верх горячие головы, в особенности польский рыцарь Павел Жуковский, который добился того, что условия Идиге были отвергнуты. Последовало поражение Витовта (490).

Рассказ польской хроники, вероятно, ближе к историческим фактам. Повествование русского летописца имеет значение не столько как документальное историческое свидетельство о роли Едигея в делах Орды, сколько одновременно как отражение окружавшей его при жизни воинской славы, о которой рассказывали и за пределами золотоордынского ханства.

Дальнейшие известия о судьбе Тохтамыша разноречивы. Большинство восточных источников перестает упоминать о нем уже после взятия Тимуром Сарая, ограничиваясь указанием, что он был убит по приказу одного из победителей (Тимура, Тимур-Кутлука или Идиге). На самом деле Тохтамыш и после поражения на Ворскле не оставил мысли о возвращении в Золотую Орду. На этот раз он рассчитывал на поддержку своего старого врага Тимура.

После воцарения Тимур-Кутлука в Золотой Орде, совершившегося, по-видимому, против Тимура, отношения между Ордой и Тимуром оставались во всяком случае натянутыми. Правда, по сообщению персидских источников (Низам-ад-дин Шами и Шереф-ад-дин Йезди), Тимур в августе 1398 г., накануне похода в Индию, принял послов Тимур-Кутлука и Идиге и простил раскаявшимся золотоордынским правителям нарушение его воли - «провел пером прощения по листу их прегрешений» (343,т.П, 125, 187-188). Тем не менее когоа после смерти Тимур-Кутлука среди его наследников возникли смуты, Тимур стал готовиться к новому вооруженному вмешательству в дела Орды. Как пишет Шереф-ад-дин (ноябрь 1401 г.), решено было, что в начале весны (1402) победоносное знамя двинется в Дешт-и-Кипчак. Впрочем, и на этот раз правитель Орды прислал послов, которые заявили о покорности и подчинении, и гнев его величества утих (там же, 188).

Однако конфликт, возникший между Тимуром и Идиге, не мог быть улажен внешними изъявлениями покорности. Существование сильного татарского государства на западной границе средне-азиатских владений Тимура являлось постоянной угрозой безопасности этих последних, и Тимур вынужден был вступить в вооруженный конфликт с Идиге, как прежде с Тохтамышем.

За месяц до смерти, в январе 1405 г., согласно тому же источнику, Тимур принял послов Тохтамыша, также изъявившего раскаяние в «неблагодарности» и просившего о помощи для восстановления своей власти в Золотой Орде на правах вассала Тимура. Шереф-ад-дин передает таким образом содержание «послания» Тохтамыша к Тимуру: «Возмездие и воздаяние за неблагодарность за благодеяние и милости я видел и испытал. Если царская милость проведет черту прощения по списку прегрешений и проступков этого несчастного, то он после этого не вытащит голову из узды покорности и не сдвинет ногу с пути повиновения.»

Тимур обещал Тохтамышу, по окончании предпринятого похода в Китай, поддержать военной силой его притязания на золотоордынский престол. «После этого похода я, с божьей помощью, опять покорю улус Джучие и передам ему » (там же, 189).

Известие это подтверждается сообщением Клавихо, который во время своего пребывания в Самарканде (сентябрь-ноябрь 1404 г.) отмечает, что Тохтамыш и сыновья его живы и в дружбе с Тимур-бе-ком. Один из этих сыновей, осажденный Идиге в Кафе, после взятия города «бежал к Тимур-беку». Взятие Кафы войсками Идиге в год битвы на Ворскле (6906) упоминается и русскими летописями. Тимур и Идиге, которого Клавихо называет господином Татарии (el senor de Tafaria), - «большие враги друг с другом» (192, 342).

Смерть помешала Тимуру осуществить эти планы. Клавихо, находившийся тогда в Тебризе, рассказывает о возмущении, возникшем в связи с этим событием в войсках Тимура (26 марта 1405 г.), причем характерно, что сразу же пронесся слух о вторжении в его владения «императора Татарского Идиге» (там же, 366). Действительно, Идиге воспользовался смутами, вызванными смертью Тимура, чтобы захватить Хорезм, на который Золотая Орда и ранее неоднократно предъявляла претензии; согласно сообщению Абд-ар-Раззака Самарканди, захват Хорезма произошел в «реджебе 808 года», т.е. между 23 декабря 1405 и 21 января 1406 г. (343, m.II, 193). Хорезм, был отвоеван Тимуридами (Шахрухом) лишь после низвержения Идиге сыновьями Тохтамыша (в 1413 г.).

Вскоре после смерти Тимура погиб и Тохтамыш. В последние годы своей жизни, как говорит Шереф-ад-дин, он скитался по степям, в плохом состоянии и растерянный (там же, 189). По свидетельству русских летописей, он был убит в 1406 г., застигнутый отрядом войск хана Шадибака, преемника Тимур-Кутлука, близ Тюмени в Сибири (278, т.Х1,172-174). Здесь сохранился курган, который почитался Местным мусульманским населением как могила хана Тохтамыша (330).

Исторический труд Ибн-Арабшаха, столь богатый легендарным подробностями о борьбе Идиге с Тохтамышем, сообщает о гибели последнего, очевидно, по устным рассказам, в форме, уже приближающейся к позднейшему эпическому преданию:

«...они сразились между собой 15 раз (причем) раз тот одержит верх над этим, а другой раз этот над тем». В пятнадцатом сражении был разбит Идику, и он вынужден был бежать в степи. «Но Идику был превосходный знаток этих песчаных бугров и холмов и (один) из тех, который поступью ног своих (часто) пересекал поверхность этих безводных и диких степей. Он шел, выжидая и высматривая, пока не представился удобный случай напасть на врага врасплох».

«Убедившись, что Тохтамыш отчаивается в нем и уверен, что его растерзал »лев смертей", он (Идику) стал допытываться вестей о нем, выслеживать и высматривать следы его, да разведывать, пока из (собранных) сведений не удостоверился в том, что он (Тохтамыш) один без войска (находится) в загородной местности. Тогда он, сев на крылья коня, укутался в мрак наступающей ночи, занялся ночною ездою и променял сон на бдение, взбираясь на выси так, как поднимаются водяные пузыри, и спускаясь с бугров, как опускается роса, пока (наконец) добрался до него, (ничего) не ведавшего, и ринулся на него, как рок неизбежный. Он (Тохтамыш) очнулся только тогда, когда бедствия окружили его, а львы смертей охватили его и змеи копий да ехидны стрел уязвили его. Он несколько (времени) обходил их и долго кружился вокруг них; затем пал убитый. Из битв это был шестнадцатый раз, закончивший столкновение и порешивший разлуку (с жизнью). Утвердилось дело Дештское (Золотая Орда) за правителем Идику, и отправились дальний и ближний, большой и малый, подчиняясь его предписаниям. Сыновья Тохтамыша разбрелись в (разные) стороны: Джеллаледдин и Керимберди (ушли) в Россию, а Кубал и остальные братья в Саганак (343, m.I, 471-472).

Русские летописи подтверждают, что старший сын Тохтамыша Джеллаледдин (Зелени-Салтын) нашел убежище у великого князя Московского Василия II, который, по словам Карамзина, принял сыновей Тохтамыша «с намерением питать мятеж в Орде» (183,m.V,118).

Рассказ Ибн-Арабшаха о смерти Тохтамыша, как отметил уже Мелиоранский, соприкасается с эпическим преданием в том смысле, что по обеим версиям, «Тохтамыш был убит Едигеем не в правильном сражении, а во время предательского ночного нападения, когда находился один без войска в загородной местности» (234, 121). Однако еще ближе к эпосу другой эпизод из биографии Тохтамыша, относящийся к годам его молодости, о которой рассказывают, персидские историки. Когда молодой Тохтамыш, вынужденный спасаться бегством после одного из поражений, нанесенных ему войсками Урус-хана, прячется (как в поэме) раненый в камышах реки, стон выдает присутствие беглеца посланному на его розыски брату Тимура, Идиги-Барласу (может быть, не случайно совпадение имен с эмиром Идиге). Ср. рассказ Шереф-ад-дина Йезди:

«Когда Тохтамыш-оглан, устроив свое войско, двинулся к нему навстречу и последовало сражение, то войско было разбито и бежало. Он (сам), обратившись также в бегство, прибыл к берегу р. Сейхун, и, из страха за (свою) жизнь, снял (с себя) одежду и бросился в реку. Казанчи-бахадур (один из главных витязей Урус-хана), преследуя его, дошел до берега реки и стрелою ранил его в руку. Перебравшись вплавь через реку, он (Тохтамыш), нагой, одинокий и раненый, зашел в лес и упал на землю и хворост. Благодаря одной из необычайных случайностей Тимур (перед тем) отправил к нему Идигу-Барласа, чтобы тот наставил его (Тохтамыша), дабы он был храбр и мужествен в деле царства, дабы соблюдал осторожность в отражении врагов и приводил в порядок свою область. Случайно эмиру Идигу пришлось проходить ночью в том лесу. До слуха его дошел какой-то стон, и когда он (Идигу) стал доискиваться (причины его), то увидел Тохтамыша, нагого, раненого и упавшего без чувств. Он тотчас же спустился к нему и, выказав ему как следует заботу и сострадание по случаю нанесенной ему раны, снабдил его из того, что было при нем, сообразно положению его (Тохтамыша), пищею, питьем и одеждой; насколько мог, соблюл все, что составляет долг заботливости и сердечной привязанности, и отвел его к Тимуру...» (343, т.II, 147-148).

Весьма вероятно, что рассказ этот, переданный персидскими историками, уже свидетельствует о слагающемся поэтическом предании.

Идиге оставался правителем Золотой Орды и при ближайших преемниках Тимур-Кутлука - Шадибеке, его сыне Пулате (Фуладе) и Тимур-беке, сыне Тимур-Кутлука. По русским источникам Шадибек, а по персидским - Тимур-бек были женаты на дочерях Идиге. Оба эти хана пытались вступить в конфликт с всемогущим временщиком, однако успеха не имели. По монгольскому обычаю, ханами продолжали оставаться Чингизиды, но фактически, несмотря на попытки править самостоятельно, они были только ставленниками могущественного эмира. «Устраивалось дело людское по указам Идику, - писал Ибн-Арабшах. - Он водворял в султанство, кого хотел, и смещал с него, когда хотел: прикажет, и никто не противится ему, проведет грань, и никто не переступит этой черты» (343, т.1472). «Правил он всеми делами Дештскими (т.е. Золотой Орды) около 20 лет» (там же, 474). Продолжатель арабской летописи Эддзехеби Шамседдин Эссахави в год смерти Идиге (1420) сообщает об этом следующее: «Умер великий эмир в Деште, Идиге, распоряжавшийся управлением Сарая и Дешт-Кипчака». «Султаны при нем носили только имя, но не имели никакого значения. Вот почему некоторые летописцы полагали, что он назывался государем Дешта» (там же, 553). Действительно, многие арабские летописцы этого времени (например, Элайни) титулуют Идиге «султаном Дештским» (т.е. государем Золотой Орды).

Клавихо называет Идиге «господином Татарии» (el senor de Tafaria), «императором Татарским» (может быть, в смысле главного военачальника), наконец, - «царем Татарским». «Царь Татарский - очень могущественный человек. Он водит постоянно в своей Орде больше 200 000 всадников» (192, 341). По свидетельству другого западноевропейского путешественника, Шилътбергера, Идиге «располагал ханским достоинством и был то же, что maior domus» (574; ср. 183, m.V, прим. 215) (maior domus - фактические правители государства при последних королях из династии Меровингов).

При султане Пулате Идиге предпринял известную по русским летописям попытку восстановить власть Золотой Орды и над великим княжеством Московским. Летописи сохранили его письмо па этому поводу великому князю Василию II, в котором он напоминает о прежней зависимости земли русской от ханов, требует уплаты дани и выдачи «детей Тохтамышевых». Осада Москвы Едигеем в 1408-1409 гг. окончилась неудачно благодаря мужественному сопротивлению москвичей под предводительством дяди великого князя, Владимира Андреевича Храброго, и смутам, вспыхнувшим в самой Орде (выступление царевича Тимура против ставленника Идиге Пу-лата). Исторически реакционная попытка восстановить эксплуататорскую власть разлагавшейся Орды над гораздо более передовыми и культурно развитыми русскими землями была заранее обречена на неудачу. Единственным результатом похода был огромный выкуп, который Идиге сумел получить с осажденной Москвы, а также грабеж и разорение ряда русских городов татарскими ордами.

Идиге правил Золотой Ордой до возвращения сыновей Тохтамыша, воспользовавшихся борьбой между сыновьями Тимур-Мелика и низловших хана Тимура, последнего из ставленников Идиге (1412). Как сообщает персидский историк Абд-ар-Раззак Самарканди, Джелаледдин, разбив Тимур-хана, хотел захватить и эмира Идиге, осажденного в Хорезме, но вынужден был в конце концов заключить с ним мир, по которому Идиге признал его право на ханский престол и обязался прислать ему своего сына Султана-Махмуда и сестру Джелаледдина, которая имела этого сына (343, т.II, 194). (По-видимому, в соответствии с эпическим преданием, одна из жен Идиге была дочерью побежденного им Тохтамыша). При сыновьях Тохтамыша Джелаледдине, его братья Капеке и Керимберди Идиге, по-видимому, удалился в свой улус. Однако, согласно рассказу баварского авантюриста Шильтбергера, очевидца этих событий, он попытался еще раз выставить против сыновей Тохтамыша кандидат-туру на ханский престол - царевича Чекра, вероятно, связанного с той линией Чингизидов, которую он поддерживал (574, 38-41). Попытка эта (между 1414и 1416 гг.) успеха не имела. Чекра продержался против своих противников не более девяти месяцев (585, 153-154). По свидетельству польско-литовских источников (хроника Длуго-ша), Идиге еще воевал в 1416 г. с Витовтом, сжег Киев и разорил многие литовские области и лишь незадолго до смерти заключил мир со своим старым врагом. Он погиб в 1419 г. в борьбе с одним из сыновей Тохтамыша, которого арабский летописец Элайни и татарский переводчик и продолжатель «Сборника летописей» Рашид-ад-Дина (302, 150) называют, как и эпическая поэма, именем Кадир-берди. Об этом событии Элайни рассказывает следующее:

«У Тохтамыша был сын, по имени Кадир-берди, который постоянно воевал с Идике из-за царства. В этом, т.е. 822, году (1419 г.н.э.) Кадир-берди (снова) пошел на Идики; а Идике (со своей стороны) выступил против него. Встретились они, и произошли между ними бой великий и сражение ожесточенное. С обеих сторон было убито много народу; Кадир-берди (сам) был убит во время схватки, и соратники его бежали. Идики также был поражен множеством ран, и войска его также обратились в бегство. Идики бежал, предполагая, что Кадир-берди победил. Покрытый ранами, он прибыл в одно отдаленное место, спешился там и сказал одному из бывших с ним лиц:

»Ступай и разведай, в чем дело; если найдешь кого-нибудь из нашего войска, укажи ему (путь) сюда. Тот отправился и, производя разведки, встретился с одним из эмиров Татарских. Это был один из сторонников Тохтамыш-хана, у которого он был старшим (эмиром). Поведал ему тот человек про дело Идики; тогда он (эмир Тохтамыша) спросил: «Где он?». Тот указал ему (путь), и он пришел к нему (Идики). Увидев его, Идики стал поносить и стращать его. Тогда тот сказал ему: «День был в нашу пользу, и мы сделали свое дело, (теперь) сделай ты все, что можешь» (букв. что бы ни исходило от рук твоих). Затем он приказал бывшим при нем людям напасть на него (Идики) с мечами, и. они разрубили его на куски" (343, m.I, 532-533).

Ибн-Арабшах сообщает другую версию гибели Идиге: в одном из боев, вызванных возвращением сына Тохтамыша Джелаледдина, он был ранен и потонул в реке Сейхун (Сырдарья). «Его вытащили из реки Сейхун, у Сарайчука, и бросили на произвол судьбы, да смилуется над ним Аллах всевышний!» (там же, 473).

Согласно родословной Абулгази, Джелаледдин был старшим сыном Тохтамыша, Кадир-берди - его младшим, сыном. В год смерти Идиге Джелаледдин был уже свергнут с престола и убит своими младшими братьями, поэтому более правдоподобно известие эпоса и Элайни, которое называет Кадир-берди мстителем за отца и убийцей Идиге.

По казахскому народному преданию, Идиге похоронен на горе Идигетау, одной из вершин хребта Улутау (в Центральном Казахстане, Карагандинская обл.). Эта легендарная могила в старые времена пользовалась почитанием как религиозная святыня (80б224).

Сказание об Идиге сложилось, по всей вероятности, среди тюркских кочевых племен, входивших в состав так называемой Ногайской орды. Из племен, составлявших эту орду, на первом месте называются мангыты, к которым принадлежал Идиге. Ногайская орда была, по-видимому, улусом Идиге, во всяком случае во главе ее с XV в. стояли его потомки. Ногайская орда кочевала «к востоку от нижнего течения Волги до Иртыша и от берегов Каспийского и Аральского моря до границ Казанского ханства и Тюмени». «Ногайская орда выступает как особое политическое объединение в последние годы XIV или в начале XV в., когда ее возглавляет Едигей. Ему наследовал его сын Нураддин. В дальнейшем власть оставалась в руках потомков Едигея. Орда не представляла собой чего-либо единого. У каждого из мурз - членов дома Едигея - был собственный улус. Старший между ними почитался за главного князя. Общие дела решались на съездах (курултаях)...» (175, 291).

Генеалогия потомков Идиге в истории Ногайской орды XV- XVI вв. освещена в ряде исторических источников (подробнее об этом см. ниже, 411 сл.). Во многих звеньях она совпадает с генеалогией эпического цикла. Это совпадение чрезвычайно знаменательно: оно свидетельствует о том, как прочно хранились исторические воспоминания о потомках Идиге в среде ногайского народа, чьими правителями они были на протяжении ряда поколений.

Почти все варианты поэмы об Идиге (притом не только ногайские, но также казахские и сибирские) говорят о Тохтамыше и Идиге как о правителях ногайского народа (см.,например, 80, 242-244). Возвоспоминание о политических отношениях XV в.

Кроме Тохтамыша, Идиге и их сыновей эпическое сказание называет только одного участника междоусобиц на Орде, выступающего с признаками персонажа исторического, - Джанбая (Ямбая) из рода кенегес. Возможно, что и здесь эпос сохранил память об историческом лице, о котором умалчивают арабские и персидские летописи, интересующиеся более внешнеполитическими, чем внутренними делами Золотой Орды. Среди героев казахского эпоса, объединенных в цикле «Сорок богатырей,» мы находим и Жанбай-бия, его отца Кенеса и деда Ак-Жонас-батыра, из которых каждому посвящена отдельная былина.

В поэме Джанбай выступает сперва как покровитель мальчика Идиге, иногда даже как его друг, потом как эмиссар Тохтамыша, посланный за беглецом, и в конце концов приобретает типические черты коварного вельможи, изменника и перебежчика, служащего поочередно каждому победителю, - последовательнее всего в ногайской записи Н.Семенова. Джанбай первый находит пастуха Идиге и приводит его ко двору. В некоторых версиях он предупреждает его о грозящей со стороны Тохтамыша опасности, в других - сам выдает его Тохтамышу. Когда Тохтамыш посылает его для переговоров с Идиге, которого хочет хитростью вернуть в ханский дворец, Джанбай должен выслушать поношения Идиге. Он предает Тохтамыша Нуреддину, в версии Семенова - прямо указывает последнему местопребывание беглого хана, и тот перед смертью предостерегает своего торжествующего врага против изменника. Он восстанавливает сына против отца и в конце концов предает безоружного Нуреддина в руки мстителя Кадир-берди. В варианте Семенова, заканчивающемся примирением противников, Нуреддин ставит условием своего подчинения сыну Тохтамыша казнь предателя.

В свете приведенных исторических источников борьба Идиге против Тохтамыша, являющаяся историческим зерном, из которого развилось эпическое сказание, представляется одним из наиболее ярких эпизодов в феодальных междоусобицах периода разложения Золотой Орды. Многочисленные царевичи из рода Чингиз-хана, потомки его сына Джучи, принадлежавшие к различным линиям царского рода, в принципе, по существовавшим обычаям, имели равные права на золотоордынский престол. Все они, как и представители старой тюрко-монгольской родовой знати, стремясь сохранить самостоятельность своих уделов (улусов), находились в постоянной оппозиции к центральной власти и всеми силами добивались ее ослабления. Они готовы были поддерживать на престоле Золотой Орды слабого, номинального хана, своего ставленника, но тотчас же вступали в конфликт со всяким сильным и своевластным монархом, осуществлявшим политику государственного объединения и централизации, не гнушались при этом и прямого союза с внешними врагами. Таких царевичей Чингизидов и представителей родовой знати золотоордынские ханы имели все основания держать под подозрением. Сам Тохтамыш возвысился именно таким способом при поддержке Тимура в борьбе со своим родичем Урус-ханом и его наследниками. Тимур-Кутлук, как и его отец Тимур-Мелик, был таким же претендентом на золотоордынский престол, представителем конкурирующей линии правящей династии. Идиге был связан с царевичем Тимур-Кутлу-ком, отцу которого служил его отец, и с ним вместе он отъехал к Тимуру, который был заинтересован в том, чтобы хан Золотой Орды был его ставленником и вассалом.

Принадлежал ли сам Идиге к родовой знати, остается неясным. Правда, «аноним Искендера» (и опирающийся на него Самарканди) называет отца его, Балтычака, главным эмиром хана Тимур-Мелика, а по «Родословной тюрков» Абулгази отец Идиге даже породнился с Тимур-Меликом, выдав за него свою дочь, сестру Идиге. Однако другие персидские и арабские источники ограничиваются указанием на племенное происхождение Идиге (мангыт или кунграт). Рядом с его товарищами, перебежавшими к Тимуру угланами (царевичами) и беками (феодальными князьями), он неизменно именуется просто Идигу, Идигу-узбеком, Идигу-мангытом и т.п., а в официальном ярлыке Тохтамыша - «человеком по имени Эдигу» (Адугу атлы кiшi) (299, 10) - обстоятельство, которое, может быть, указывает на то, что он не принадлежал к родовой знати. Во всяком случае, захватив с помощью Тимура власть в Орде и сделавшись ее фактическим правителем, Идиге удалось, несмотря на постоянное противодействие феодальных князей и на борьбу с самими ханами, осуществить то, чего не сумел добиться до него Мамай, - восстановить политическое единство Золотой Орды и укрепить разгромом Витовта, захватом Хорезма и походом на Москву ее военное и международное положение. Поскольку, не будучи Чингизидом, он не имел наследственных прав на золотоордынский престол, его власть единоличного правителя страны, временщика при слабых ханах и военно-политического диктатора, могла держаться исключительно на его личных качествах и авторитете как полководца и правителя, на личном мужестве, воинской доблести и государственной мудрости как залоге его военных и политических успехов. Исторический Идиге был, несомненно, крупнейшим государственным деятелем Золотой Орды в эпоху ее политического упадка, и при нем в последний раз она выступает в истории как крупный фактор международных отношений в Восточной Европе и кыпчакских степях. Особенно ярким свидетельством этих личных качеств правителя является рассказ русских летописцев о роли Идиге как ханского советника в организации отпора Витовту накануне битвы на Ворскле. Политическая роль Идиге (как и его удачного предшественника Мамая) напоминает в этом отношении в малых масштабах роль и значение Тимура в восточной части монгольской империи, с той существенной разницей, что по сравнению с развитой экономикой и высокой культурой Средней Азии Золотая Орда, страна степных кочевников, с немногочисленным и разбросанным земледельческим и городским населением, имела гораздо меньше предпосылок политического объединения в крупном масштабе, и личные качества предводителя не могли остановить исторически закономерный процесс распада золотоордынских владений.

Таким образом, есть все основания предполагать, что эпическое сказание и поэма об Идиге сложились в Ногайской орде, которая стала улусом правителя Золотой Орды, где продолжали править его потомки. Широкое географическое распространение сказания и песни - от Крыма и причерноморских степей до Сибири и Казахстана соответствует исторической рамке, в которой происходили передвижения ногайцев-кочевников, в особенности после распада ногайского улуса в XVI-XVII вв. Значительное число ногайских племен вошло, по-видимому, в состав казахов Младшей орды, среди которых цикл сказаний об Идиге и его потомках сохранился наиболее полно. С другой стороны, и нынешние ногайцы, разбросанные в восточном Причерноморье и к западу от Каспия, хранят память о своем первом правителе. Потанин отметил, что «кундровские татары (в Астраханской губ.) считают своим древнейшим правителем Эдиге» (287, 320 сл.). По сообщению А. Маргулана, в Гурьевской области Западного Казахстана также имеется обширный род, населяющий территорию нескольких районов, который называет себя «ногайцами» (ногой), и среди них подрод, возводящий себя к Идиге (эдиге-сойи). В районе Каратау один подрод также называет себя потомками Идиге-батыра.

Арабские и персидские историки дают высокую оценку политическим успехам, достигнутым Идиге. «Аноним Искендера» говорит об установленном им порядке в государстве, тонких обычаях (тура) и великих законах (ясак) (343, т.II, 233), вызывающих недовольство феодальной верхушки. Ибн-Арабшах дает особенно сочувственную характеристику его личности и способностей как правителя: «Был он очень смугл (лицом), среднего роста, плотного телосложения, отважен, страшен на вид, высокого ума, щедр, с приятной улыбкой, меткой проницательностью и сообразительностью, любитель ученых и достойных людей, сближался с благочестивцами и факирами, беседовал (шутил) с ними в самых ласковых выражениях и шутливых намеках, постился и по ночам вставал (на молитву), держался за полы шариата, сделав коран и сунну да изречение мудрецов посредником между собою и Аллахом всевышним». «Дни его царствованиябыли светлым пятном, на челе веков, и ночи владычества его - яркою полосою на лике времен» (343, m.I, 473-474).

Несомненно, еще при жизни Идиге вокруг его имени стала складываться легенда. Его личное мужество, военные успехи, авторитет как правителя, поддерживавшего единство и порядок в стране, снискали ему широкую популярность и сохранили его имя в памяти потомства. Ибн-Арабшах отражает уже в ряде мест формирование такого предания (рассказ о бегстве Идиге, о пятнадцати битвах между ним и Тохтамышем, о смерти Тохтамыша и самого Идиге). Налет устной легенды имеют и некоторые рассказы персидских историков (например, об отце Идиге). Сам Ибн-Арабшах упоминает, в связи со смертью први-теля, о существовании подобных легендарных рассказов: «О нем (сообщают) удивительные рассказы и былины и чудные диковины (небылицы): стрелы бедствий, (пущенные) во врагов его, всегда попадали в цель, помышления (его были) козни, битвы (его) западни» (там же, 473). На такие же устные рассказы об Идиге ссылается и продолжатель арабской хроники Эддзехеби - упомянутый выше Шемседдин Эссахави: «О нем сообщают длинные рассказы. Я встретился с человеком, который видел его, знал его деда и провел с ним несколько лет. Он рассказывал мне про него удивительные и необыкновенные вещи относительно его отваги, познаний, обходительности, умения начальствовать и величия его» (там же, 553-554).

Эпическая поэма об Идиге, отражающая эти предания, воспроизводит в сокращенной перспективе основные моменты борьбы между Идиге и Тохтамышем: бегство эмира, которого хан заподозрил в измене, к его врагу Тимуру, его участие, вместе с войсками Тимура, в походе против Тохтамыша, гибель Тохтамыша, возвращение и месть его сыновей. Однако политические мотивы борьбы, столкновение интересов партий, соперничество династий и интриги претендентов на престол не сохраняются в народной памяти. Они заменяются личными отношениями между Тохтамышем, несправедливым и жестоким ханом, и Идиге, его мудрым вельможей и храбрым военачальником, на стороне которого - народные симпатии (ср. в казахском варианте Валиханова: «Он споры кончил, неприятелей побил; Тохтамыш-хан начал жить спокойно, управлял только своим народом» - 80, 239). Личный конфликт между несправедливым ханом и его честным вассалом, типичный для эпоса феодальной эпохи (ср. историю отца Гороглы), получает не менее типичную для народного предания мотивировку: завистью приближенных хана, или преследованием отвергнутой царицы (как в библейском сказании о Иосифе Прекрасном - Юсуфе мусульманской легенды), или страхом слабого и неспособного властителя перед популярным в народе вельможей и военачальником. Историческая роль Тимур-Кутлука как претендента на престол не сохранилась в народном предании, сам великий Тимур выступает лишь в роли помощника Идиге; все внимание в эпосе сосредоточено на герое, получившем черты эпического богатыря (батыра), и даже исторические события становятся лишь звеном его эпической биографии.

Полностью выпадают из кругозора эпоса западные отношения Золотой Орды (битва на Ворскле и поход на Москву). Великодержавные претензии Идиге не сохранились в памяти народной, и историческое содержание эпоса целиком ограничивается внутренними феодальными распрями между Тохтамышем, Идиге и Тимуром.

1 В. М. Жирмунский. Тюркский героический эпос. «Наука»-! 974. Статья дается в сокращении.

2 В. В. Бартольд. (Рец. на кн.) Г. Н. Потанин. Сага о Соломоне. Томск, 1912. -ЗВОРАО, 1913, т. XXI, стр. 0150-0152. См. теперь: В. В. Бартольд. Сочинения. Т.IV. М., 1966, стр. 369-370.

3 Опубликовано в кн.:Тюркологический сборник.1972. М.,1973.-Стр.186.

4 Аталык- названый отец, воспитатель.

5 Кубы-ул-сын рода.

6 Юурт- ногайское кушанье из кислого молока.

7 Йырау- певец, сказитель, поэт.

8 Top- самое почетное место.

9 Юрт- жилище.

10 Карагай- сосна.

11 Кудай - божество.

12 Сункар - хищная птица из семейства орлиных.

13 Тангри - языческий бог Неба.

14 Арабские и персидские историки, писавшие о Золотой Орде, переведены в извлечениях В.Тизенгаузеном (343).

 

 

ЛИТЕРАТУРА

7-Абул-Гази. Родословное древо тюрков, перев. Г.С.Саблукова. - Изв. О-ва археологии, истории и этнографии при Казан, ун-те,т.ХХ1, вып. 5-6,1905, т.ХХII, вып. 6, 1914.

45. Бартольд. Отец Едигея. - Соч. т.II, ч.1. М., 1963. 80-Валиханов Ч.Ч. Сочинения. - Зап. РГО, T.XXIX, СПб., 1904.

175. История СССР, T.I, изд. 2-е. М., 1947. 183. Карамзин Н.М. История государства Российского, T.V,VI, XI. Изд. 5-е. СПб., 1842-1843.

192.Клавихо Р.Г. де. Жизнь и деяние Великого Тамерлана. СПб., 1881.

224. Манас. Великий поход. М., 1948.

236. Мелиоранский П.М. Сказание об Едигее и Тохтамыше. - Зап. РГО по от-нию этнографии т. XII. СПб., 1889.

259. Орлов А.С. Казахский героический эпос. М., 1945. 278. Полное собрание русских летописей, т.Х1, XIX. СПб.,1901-1918.

287. Потанин Г.Н. Тюркская сказка об Идите. - Живая старина, 1897, вып. III-IV.

296. Радлов В.В. Образцы народной литературы тюркских племен, ч.1-Х. Спб.,1878-1907.

302.Рашид ад-дин. Сборник летописей, T.I, кн.1. М., 1952.

318.Семенов Н. Туземцы Северо-Восточного Кавказа. СПб., 1895.

330. СорокинН. Могила хана Тохтамыша. - «Тобольские губернские ведомости», No 23, 7. VI.1869.

343. Тизенгаузен В.Г. Сборник материалов, относящийся к истории Золотой орды, T.I, 1884; т.2, 1941.

361. Фалев П.А. Введение в изучение тюркских литератур и наречий. Ташкент, 1922.

408. Песни о богатырях, т.1. Алма-Ата, 1939 /на каз.яз./.

418. Диваев А.А. Батырлар, т. 1-6. Ташкент, 1922 /на каз.яз./.

448. Узбекский фольклор, T.I. Сост. Зарипов. Ташкент, 1939 /на уз.яз/.



 

А также другие работы, которые могут Вас заинтересовать

17398. Винтовые поверхности 53 KB
  Винтовые поверхности. Винтовой поверхностью называется поверхность которая описывается образующей при ее винтовом движении. Образующие могут быть как кривыми так и прямыми линиями. Прямые линии обычно называются винтовыми параллелями. Расстояние между винтов
17399. Пересечение поверхностей геометрических тел плоскостями 62.5 KB
  Пересечение поверхностей геометрических тел плоскостями. Сечение гранных тел проецирующими плоскостями. При пересечении поверхностей тел проецирующими плоскостями одна проекция сечения совпадает с проекцией проецирующей плоскости. Рассмотрим чертеж шести
17400. Пересечение поверхностей геометрических тел плоскостями 57 KB
  Пересечение поверхностей геометрических тел плоскостями. Сечение гранных тел плоскостью общего положения Плоскость задана пересекающимися прямыми горизонталью и фронталью. Геометрическое тело трехгранная призма. ...
17401. Пересечение двух поверхностей способом сфер или вспомогательных шаровых поверхностей 54.5 KB
  Пересечение двух поверхностей способом сфер или вспомогательных шаровых поверхностей. Для построения линии пересечения некоторых поверхностей не рационально использовать плоскости в качестве вспомогательных секущих поверхностей. Если пересекаются две поверхно
17402. Пересечение прямой и поверхности 38 KB
  Пересечение прямой и поверхности. Для контроля усвоения материала хочу предложить выполнить самостоятельно две простые задачи на пересечение прямых частного положения с поверхностями конуса и цилиндра. ...
17403. MS Publisher. Створення стандартних публікацій 103 KB
  Лекція 10 MS Publisher. Створення стандартних публікацій. 1. Запуск програми і вигляд вікна. Видавнича система Microsoft Publisher призначена для підготовки професійних публікацій. Запуск програми здійснюється з головного меню Windows. Після виконання команд Файл створити Публі...
17404. PowerPoint. Створення презентацій 94 KB
  Лекція 17 PowerPoint. Створення презентацій. Презентація це набір слайдів де є текст графічні об'єкти рисунки кнопки тощо. Презентація може містити звук відео та анімацію три основні компоненти мультимедіа. її демонструють на екрані монітора комп'ютера чи на великому...
17405. Призначення і типи програмних засобів обробки тексту 102.5 KB
  Лекція №1 Призначення і типи програмних засобів обробки тексту Обробку текстової інформації на ПК забезпечують пакети прикладних програм – текстові редактори процесори. Розрізняють текстові редактори: вбудовані в Total Commander Turbo Pascal і самостійні Multi Edit Microsoft Word. ...
17406. Ознайомлення з редактором Word 404 KB
  Тема :Ознайомлення з редактором Word Термінологія кнопки та клавіші Для стислості опису дій використовуватимемо загальноприйняті терміни: клацнути натиснути підвести курсор миші до об'єкта екрана на мить натиснути та відпустити її ліву кнопку; перемістити тягт...