6516

Элементы карнавализации в комедиях Гоголя

Научная статья

Литература и библиотековедение

Элементы карнавализации в комедиях Гоголя Элементы карнавализации в комедиях Гоголя Народно-праздничный, амбивалентный характер гоголевского смеха в Вечерах на хуторе близ Диканьки был отмечен М.М. Бахтиным, теоретиком и исследователем карнавала. В...

Русский

2013-01-04

52.5 KB

8 чел.

Элементы карнавализации в комедиях Гоголя

Народно-праздничный, амбивалентный характер гоголевского смеха в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» был отмечен М.М. Бахтиным, теоретиком и исследователем карнавала. В статье «Рабле и Гоголь» ученый указал на то, что «народная основа гоголевского смеха, несмотря на его существенную эволюцию, сохраняется в нем до конца творчества». Данное замечание применимо и при характеристике драматических произведений писателя, тексты которых насквозь пронизаны элементами народной смеховой культуры. Они активно влияют на формирование пространственно-временного мирообраза и образа человека.

Хотя в комедиях Гоголя карнавальный смех звучит не в полной мере, но его отголоски слышны и в структуре художественных образов, и на сюжетном уровне, и на примере отдельных слов и реплик персонажей. Уже удивительное слияние самых разных (социальных, профессиональных, национальных) речевых стилей в единый «народный» хор окрашивает драматический язык Гоголя в красочно-ярмарочные тона. Даже постановка серьезных философских проблем (допустим, эсхатологический подтекст финальных сцен) не препятствует праздничному восприятию художественного мира комедий. Он представляется ярким, шумным, многолюдным.

В самой задаче творчества и ее решении у Гоголя было заложено «изначальное противоречие: стремление соединить себя с миром, объять целое оборачивалось новой дробностью и распадением связей». Это противоречие объясняет и природу комического у Гоголя, стремящуюся к карнавальному началу и одновременно отрицающую его. На «переосмысление мотивов, образов и сцен, традиционно связанных с народно-смеховой культурой, усложнение амбивалентности, зияющий контраст индивидуальной смерти и жизни целого» в прозе Гоголя указывал Ю.В. Манн. Подобные черты карнавализации наблюдаем мы и в комедиях. В настоящей статье представляются некоторые примеры введения в пьесы автора карнавальных мотивов и образов и предпринимается попытка осмыслить их функции и значение в комедиографическом целом классика.

Как известно, под карнавализацией понимается перенесение форм народно-смеховой культуры на язык литературы. Одна из таких форм – «профанация», т.е. система снижений официальных ценностей. В частности, пародии на священные тексты. Аллюзии на библейские сюжеты и образы, ориентированные на снижение, пародийное их использование встречаются и в драматических текстах Гоголя.

Если судья Ляпкин-Тяпкин «начнет говорить о сотворении мира, просто волосы на голове поднимаются». Упоминание о Вавилонском столпотворении в одном ряду с историями о гончей ищейке и домашней своре (см. IV, 50) также говорит о смещении «верха и низа» в картине мира гоголевских пьес. Священное здесь становится «профанным», библейские образы «одомашнились», воспринимаются по-родственному: «Городничий. Батюшки! Сватушки! Выносите, святые угодники!» (IV, 18). А для Земляники в минуту эмоционального напряжения Мария выступает в роли лошади: «Ну, смелее, смелее! Вывози, Пресвятая Матерь!» (IV, 51).

Как вербальное выражение амбивалентного единства высокого и низкого, священного и дьявольского в комедиях Гоголя могут выступать и ругательства Городничего в адрес купцов. В числе прочих поношений им используются формы «архиплуты» и «протобестии». Первая часть этих сложных слов (архи-, прото-) относятся к семантическому полю церковной лексики (ср. архиерей, протодьякон, протоиерей), а вторая – соотносима с инфернальным миром – плуты, бестии. Таким образом, и на уровне отдельных словоформ у Гоголя-драматурга проступает амбивалентная природа комического.

Эквивалентом карнавала у Гоголя часто предстает ярмарка (ср. «Вечера на хуторе близ Диканьки»). В «Женитьбе» перед нами разворачивается своеобразная ярмарка женихов (не невест, как обычно). Гоголевская ярмарка, по мысли Ю. Ничепоренко, «связана с местом выхода черта из пекла». В упомянутой комедии в его роли выступает Кочкарев. «Ах, бесстыдник какой! Да ведь это не мужское дело. Отступись, батюшка, право!» (IV, 93) – просит его Фекла. Выполнение героем сугубо «женской» функции свахи имеет здесь значение маски, усиливает впечатление вывороченности мира наизнанку. Так Гоголь расширяет смысловой спектр традиционного карнавального мотива переодевания.

Представляя перед невестой женихов (раскладывая товар) сваха Фекла среди прочих достоинств прежде всего выделяет «карнавальные» характеристики претендентов. Одному «нужно, чтобы невеста в теле была». Другой «видный из себя, толстый <…> вклеит такое словцо, что и неприлично сказать». У третьего губы – «малина, совсем, малина!». Четвертый «не всю неделю бывает пьян: иной раз выберется и трезвый» (IV, 98–100) В целом, получается вполне раблезианский персонаж. Не случайно Агафья Тихоновна пытается «склеить» из всех женихов одного, взяв понемногу от каждого.

Потерявшая голову от возможности выбора женихов, невеста в непреодолимом желании заполучить всех сразу «покушается» на целостность их тела (лица), расщепляя и затем соединяя их в мозаичном обновленном целом. «Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича… да, пожалуй, прибавить дородности Ивана Павловича…» (IV, 112). Характерно, что Агафью Тихоновну интересуют в первую очередь нос, рот (губы), толщина – наиболее карнавально маркированные части и качества человеческого тела.

Физический контакт, контакт тел – необходимый момент фамильярности. По М.М. Бахтину, «это вступление в зону господства тела, где можно тронуть руками и губами, можно взять, ударить, обнять, растерзать, съесть, приобщить к своему телу или быть тронутым, обнятым, растерзанным, съеденным другим телом. В этой зоне раскрываются все стороны предмета (и лицо, и зад), но только внешность, но и его нутро, глубина».

Очень значимы в данной связи имена комедийных персонажей. «Съедобные» Земляника, Яичница и потенциально их «поедающий» Жевакин («жевать»). «Как рефинат», – рекламирует Фекла Подколесину прелести невесты. В этом сравнении и гоголевский «вещизм», и карнавальная концепция тела.

В VIII явлении II действия комедии «Ревизор» Хлестаков в разговоре с Городничим использует два сравнения: «говядина, как бревно» и «отец упрям и глуп, как бревно». Хотя здесь реализуются разные семы «бревна» (реальная и потенциальная), персонаж как бы приводит к одному статусу, приравнивает родителя и мясо животного, открывая возможность «поедания отца». При этом отрицание родителя носит амбивалентный характер. В этом же диалоге он идентифицируется со «старым хреном», основным элементом материально-телесного низа (фалла). Как у Сервантеса, у Гоголя «образы телесного низа, сохраняя момент отрицания, почти полностью утрачивают свою положительную рождающую и обновляющую силу; порывается их связь с землей и космосом, и они сужаются до материалистических образов бытовой эротики». Показательно в этой связи упоминание Городничего о солдатах: «…эта дрянная гарниза наденет только сверх рубашки мундир, а внизу ничего нет» (IV, 22).

Лицо, тело человека в комедийном мире Гоголя постоянно оказываются поруганными, что также соответствует народно-смеховой стихии.

«Женитьба». «Взял бы тебя, глупую животину, да щелчками бы тебя, в нос, в уши, в зубы – во всякое место!» (IV, 128).

«Тяжба». «Дня не проходило, чтобы у него рожа не была разбита» (IV, 179).

При этом между персонажами драматических произведений Гоголя преобладают фамильярные отношения. Отмена всякой дистанции и иерархии – одна из универсальных черт праздничного мировосприятия. Бурдюков («Тяжба») уже при знакомстве с Пролетовым заявляет тому: «Признаюсь, взглянувши на вашу физиогномию, никак нельзя было думать, чтобы вы были путный человек» (IV, 179) Или «… верно покойница матушка ваша, когда была брюхата вами, перепугалась чего-нибудь». В последнем примере, помимо фамильярности, налицо и другое проявление карнавализации. Образ «брюхатой покойницы» («беременной смерти») вроде бы вполне соответствует возрожденческой гротескной концепции тела. Подобных примеров в комедиях Гоголя немало.

«Женитьба». Фекла. «Знать, покойница свихнула с ума в тот час, как тебя рожала!» (IV, 119).

Однако здесь скорее подходит комментарий М.М. Бахтина к фигуркам беременных старух из керченских терракотов: «Эта беременная смерть, рождающая смерть». Кочкарев и Пролетов, герои, «рожденные покойницами», скорее мертвы, чем живы. Они продолжают галерею персонажей-кукол.

Рамки статьи не позволяют отразить всего многообразия использования карнавальной поэтики в гоголевских пьесах. Однако, считаем целесообразным хотя бы упомянуть о некоторых из них.

Прием гиперболы, характерный для творчества Гоголя в целом, широко используется и в комедиях, дополняя возможности карнавализации как средства построения художественного мира.

«Ревизор». Осип. «Черт возьми, есть так хочется и в животе трескотня такая, как будто бы целый полк затрубил в трубы… кажись, так бы теперь весь свет съел». (IV, 23–24).

Городничий. «Оттого, что ты шестнадцать самоваров выдуешь в день, так и важничаешь?» (IV, 72).

«Женитьба». Арина Пантелеймоновна (о брате). «А рука-то в ведро величиною» (IV, 97).

Яркие образцы фамильярного сочетания хвалы и брани.

«Ревизор». Городничий. «Фу ты, канальство! С каким дьяволом породнилась» (IV, 69).

«Игроки». Глов. «Черт побери, да здравствует гусарство!» (IV, 164).

Спародированный мотив увенчания. В «Ревизоре» простой «елистратишка» удостаивается почестей коронованной особы (ср. обращение купцов к Хлестакову: «Государь, отец ты наш!»). То же в снятом виде наблюдаем в «Игроках» и «Женитьбе».

Итак, народно-смеховая основа гоголевского комедийного мира не вызывает сомнений. Только перечисление элементов карнавализации в пьесах классика вызывает неподдельный интерес к обозначенной теме. Но вопрос о специфике комического у Гоголя в связи с этим остается открытым. Задается им И.И. Гарин: «М.М. Бахтин находил у Гоголя народную смеховую культуру и раблезианскую карнавальную традицию. Но был ли смех Гоголя (в прочем, как и Рабле) “светлым”, “высоким”. Совместимы ли мертвые души и омертвение вообще с карнавалом?».

Отвечать на эти вопросы, по нашему мнению, следует утвердительно, принимая при этом во внимание неоднозначность смеховой природы у Гоголя. Писатель, глубоко чувствовавший универсальность и силу своего смеха в то же время «не мог найти ни подобающего места, ни теоретического обоснования и освещения для такого смеха в условиях “серьезной” культуры XIX века», – считает М.М. Бахтин.

Конечно же, текст предполагает читателя, постановка пьесы – зрителя. Однако гоголь пытался преодолеть эти границы. Ю.М. Лотман, отражая гоголевскую концепцию комедийного творчества, отмечает: «Театр как бы превращает людей в одного огромного человека, смеющегося или плачущего единым голосом». То есть комедийный мир Гоголя стремится к карнавальному принципу общения «без рампы». Ю.М. Лотман далее пишет, что Гоголю мир людей представляется страшным, но человека можно исправить, разбудив в нем «прекрасного человека», заваленного «всякой дрянью». Это может сделать смех.

«Куча хлама» – непременный атрибут всякого карнавала. По М.М. Бахтину, во время празднеств по площади проезжала телега, которую доверху наполняли всяческим мусором. Условно эта куча называлась «адом». В финале торжеств «ад» всенародно сжигался. Считалось, что в результате подобного действа мир очищенным и обновленным войдет в новый цикл.

Прообраз подобного «ада» появляется и в комедиях Гоголя. Городничий восклицает: «Ах, Боже мой! Я и позабыл, что возле забора навалена на сорок телег всякого сору. Что за скверный город! Только поставь какой-нибудь памятник или просто забор – черт их знает откудова нанесут всякой дряни» (IV, 21). «Добро», завещанное Бурдюкову в драматическом отрывке «Тяжба», также вызывает ассоциацию с «кучей хлама»: три штаметовые юбки, рухлядь, находящаяся в амбаре, как-то: два пуховика, посуда фаянсовая, чепцы, и черт знает еще какое тряпье (IV, 183). Однако, у Гоголя «ад» остается не сожженным, т.е. мир не поддается воздействию очищающего огня. Вместо него появляется «фиктивный», «ложный» пожар, якобы сжигающий так и не начавшуюся строиться церковь при богоугодном заведении. Призрачный огонь лишен амбивалентности, он не помогает смеху через смерть возродить мир к лучшей жизни. Раблезианское у Гоголя – царство косной плоти, из которой должна выработаться культура, хаос тел, еще не освещенный разумом и правотой, как писал Н.Я. Берковский.

Неоднократно упоминающаяся в комедиях Гоголя смерть от смеха – «от смеху бы умер», «сейчас тресну от смеха» – показывает, что карнавализация не просто прием построения образа мира в пьесах. Он служит одним из важнейших средств выражения авторского сознания в драматических произведениях Н.В. Гоголя. А ремарка «заливается и помирает со смеху», сопровождающая иронию «карнавального короля», Городничего, над самим собой прежним, содержит в себе амбивалентный заряд. Причем, так как перед нами авторская ремарка, то слова «помирает со смеху» воспринимаются практически буквально. Они подготавливают читателя к близким по внешнему проявлению, но противоположным по смыслу жестам: «[в исступлении] Вот смотрите, смотрите, весь мир, все христианство, все смотрите, как одурачен городничий. [грозит сам себе кулаком]» (IV, 82). Это и есть «усложненная амбивалентность» у Гоголя, отмеченная Ю.В. Манном.

Карнавальный смех очень близок Гоголю-драматургу. Глубоко чувствовавший народ, его стихию, дух, поэзию, Н.В. Гоголь обязательно должен был ввести в свой комедийный мир по-настоящему карнавальный эпизод.

«Женитьба».

«Кочкарев. [продолжая хохотать]…Ох, не могу, право не могу! Силы не выдержат, чувствую, что тресну от смеха!

Жевакин, глядя на него, начинает тоже смеяться…

Жевакин. …Бывало ему <капитану Петухову. – И.Т.>, ничего больше покажешь один палец – вдруг засмеется, ей-богу, и до самого вечера смеется. Ну, глядя на него, бывало и себе сделается смешно, и смотришь, наконец и сам точно эдак смеешься…» (IV, 119–120).

Это поистине всепобеждающий карнавальный смех. Остается лишь согласиться с выводом М.М. Бахтина: «Проблема гоголевского смеха может быть правильно поставлена и решена только на основе изучения народной смеховой культуры».


 

А также другие работы, которые могут Вас заинтересовать

73282. ПСИХИКА И МОЗГ: РЕЗУЛЬТАТЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ ИССЛЕДОВАНИЙ 31.5 KB
  Широкий комплекс вопросов об отношении психики к деятельности головного мозга о характере связи явлений сознания с мозговой нейродинамикой и телесными изменениями образует кардинальную проблему современной науки. Решение вопроса о соотношении психики с деятельностью мозга обязательно включает философские предпосылки и вместе с тем оказывает существенное влияние на философское понимание природы сознания и духовной активности. ФИЗИКАЛИСТСКИЙ ПОДХОД Он заключается в стремлении провести принцип физикалистского монизма в объяснении явлений...