65909

ЖАНРОВАЯ МОДЕЛЬ НОВЕЛЛЫ В «ПИСЬМАХ РУССКОГО ПУТЕШЕСТВЕННИКА» Н. М. КАРАМЗИНА

Научная статья

Литература и библиотековедение

Вставные эпизоды в свою очередь либо строятся по образцу новеллы либо близки идиллии хотя две эти жанровые модели взаимосвязаны и взаимопроницаемы. Мы будем ориентироваться на структуру новеллы как на наиболее формально организованную и послужившую автору Писем одной из моделей повествования.

Русский

2014-08-10

58 KB

0 чел.

М.Я. Сорникова

ЖАНРОВАЯ МОДЕЛЬ НОВЕЛЛЫ В «ПИСЬМАХ РУССКОГО

ПУТЕШЕСТВЕННИКА»  Н. М. КАРАМЗИНА

Проблема жанра «Писем русского путешественника» решается различно. Соперничают две тенденции: одна из них определяет книгу как путешествие (Т. Роболи и др.), другая исходит из первичности эпистолярия. В обеих трактовках «Письма» не выходят за рамки литературной традиции XVIII века. Этому подходу противопоставляется подход к «Письмам» как к роману, пока ещё не очень проработанный. Например, Е. Краснощекова при определении жанра книги делает сразу две оговорки: «Это своего рода прероман».


В своем исследовании мы пытаемся идти от частного к общему, т.е. выделить в «Письмах» отдельные жанровые образования, в совокупности и образующие пестрый «калейдоскоп». Здесь выделяются жанровые модели двух типов. К первому относятся вставные эпизоды повествовательного характера, ко второму – литературные портреты, эссе, рецензии и др. Вставные эпизоды, в свою очередь, либо строятся по образцу новеллы, либо близки идиллии (хотя две эти жанровые модели взаимосвязаны и взаимопроницаемы).

Безусловно, для России конца XVIII  века понятие «новелла» не характерно. Современники Карамзина пользовались обозначениями анекдот, сказка, быль, повесть и пр.,  часто подразумевая под всем этим одно – относительно небольшое по объему повествование. Употребляемый в западноевропейской литературе термин «novella» в значении «новость, неслыханное событие» отчасти дублируется используемым и самим Карамзиным словом анекдот (от греч. anecdotos – не печатавшийся ранее, неизданный). Однако жанр анекдота в России в конце XVIII в. не обладал четкими жанровыми признаками [1, с. 121-129]. Мы будем ориентироваться на структуру новеллы как на наиболее формально организованную и послужившую автору «Писем» одной из моделей повествования. «Письма» состоят из множества случаев, нравоучительных примеров, исторических анекдотов, вводимых в текст традиционным для новеллы приемом рассказывания. Ситуация «письма к друзьям» осложняет рассказывание о событиях, известных Путешественнику от других, о прочитанном, увиденном на сцене и пр. Источник «истории» в свою очередь определяет прием ввода ее в повествование.

Иногда это прямые ссылки: «Сии анекдоты взял я из Дюлора» (с. 366) и т.п. Есть «новеллы» нелитературного происхождения, где источник рассказа четко не указан.

Таков, например, рассказ о несчастной судьбе Марии В*. Капитан корабля показывает Путешественнику каюту и постель, «сделанную как гроб», между прочим сообщая, «что одна прекрасная девица… умерла на ней горячкою» [2]. Со свойственной ему самоиронией Путешественник восклицает: «Жребий брошен, <…> посмотрим, будет ли эта постеля и моим гробом!» (с. 596) Подразумевается, что адресат «Писем» разделяет ироничное отношение Путешественника к суевериям. Но когда ниже автор прерывает свое описание отплытия из Англии фразой: «Но у меня самого (выделено нами – М.С.) в глазах темнеет; голова кружится…» (с. 597) – читателю делается тревожно. Рассказ возобновляется после паузы восклицанием «Здравствуйте, друзья мои! Я ожил! (выделено нами – М.С.)». Графически обозначенная пауза несет здесь временную (прошлого три дня) функцию нагнетания напряжения. В момент паузы совершается, может быть, неизвестное, а потому особо волнующее читателя событие. Слово «Ожил!» указывает на характер возможного события и вместе с тем служит знаком снятия напряжения.

Далее следует описание переменчивой морской стихии. Герой слышит выстрелы – возможно, с терпящего бедствие корабля; затем ложится спать (в ту же постель, похожую на гроб). И, наконец, далее, после ещё одной паузы, следует рассказ о той умершей девушке. Таким образом, новелла может представлять собой сон или историю, воссозданную воображением героя. В любом случае во фрагменте явно повышается элемент creation, творчества, в противовес основному, псевдодокументальному, тексту и, может быть, сознательной установке автора писать «не роман, а печальную быль».

Повествование представляет собой законченный рассказ со всеми признаками новеллы. Кара постигла Марию не за какие-либо грехи (подчеркивается как раз её добродетельность), а по воле злого Рока. Читатель не узнает о том, остался ли верен героине ее возлюбленный за пять лет разлуки. Подчеркивается невозможность как совершить обратный путь через океан, так и вернуться сквозь время на пять лет назад, обратить ситуацию в исходную. Для самой же героини возвращение совершается – от болезни у нее мутится рассудок, и она, воображая себя в объятьях жениха, умирает счастливою.

Стремление к восстановлению разрушенного, воссоединению с возлюбленным приводит лишь к смерти героини: новелла «описывает мир, в котором выбор либо ничего не приносит выбирающему <…>, либо открывает герою путь в ничто…» [3, с. 7]

«Мария скончалась на руках служанки своей», - так звучит заключительная фраза вставной новеллы. Далее звучит уже возглас Путешественника, обращенный к читателю, тогда как до этого он (Путешественник) сам был как бы и воспринимающей стороной: «Вообразите, что несчастную бросили в море! Вообразите, что я сплю на ее постели!..»

Рассказ продолжается, и уже Путешественник воображает себя на месте героини (он и фактически на ее месте) и спрашивает капитана: «Так и меня бросите в море, <…> если я умру на корабле вашем?» (с. 599) После этой своеобразной кульминации «страха» напряжение идет на спад, и хотя затем следует рассказ о реальной опасности, угрожавшей кораблю, на котором плывет Путешественник, его самого, а вместе с ним и читателя, это не пугает, а скорее забавляет. Рассказывание «страшной истории» является спасением от собственного страха и, отчасти, «громоотводом» для всемогущей и слепой Судьбы. Мария погибает, Путешественник остается невредим именно по воле Судьбы. И опасность не страшна, когда Фортуна на твоей стороне! «Доверенность Провидению» - часто встречающийся в «Письмах» мотив.

Итак, новелла о Марии В*, сама по себе являясь законченным нарративом, органично вписана в рассказ о морском путешествии. Повествование включается в текст при помощи мотива сна, видения, а также при помощи параллелизма между психологическим состоянием Путешественника и героев вставной новеллы. Подобный эпизод в «Письмах» не единичен.

«Письма» опубликовались в 1791-1792 гг. в «Московском журнале». В №1 этого же журнала за 1791 год, но отдельно от них, был опубликован «анекдот» под заглавием «Самоубийца», впоследствии включенный в состав «Писем» («Февраля 2, 1790»).

Герой этой новеллы становится жертвой злой судьбы, хотя основная «перемена ситуации» (пуант новеллы) имеет для героя не внешний, а внутренний характер. Внешние же обстоятельства трактуются как зависимые от «настроения» героя. Поначалу аббат Н* «играл важную роль в женевских обществах», бывал душою дамской беседы…» (с. 325) После внезапной перемены настроения – главного поворотного пункта новеллы («В мире все подвержено перемене – и вдруг веселый, забавный аббат стал задумчив, печален, молчалив» - с. 326), общество так же переменилось к герою: «…дамы наконец его оставили» (с. 326). Сентенция об изменчивости мира несет не только композиционную нагрузку «поворота», но и представляет собой смысловой центр новеллы. Перемене подвержено как внутреннее состояние человека, так и мнение общества о нем, причем последнее гораздо более детерминировано первым, чем наоборот.

В новелле об аббате Судьба приобретает небывалые возможности. Она не только и не столько изменяет внешние обстоятельства жизни человека, но прежде всего руководит внутренним настроем, движением души героя. Этим объясняется, отчасти, редуцированность сюжета новеллы. Герой романтически разочарован в жизни  (и новелла фиксирует момент разочарования), но это, пожалуй, единственно, что становится известно читателю. Вся новелла пронизана цепью недоговоренностей и умолчаний, вплоть до финала: «Причина, для чего аббат возненавидел жизнь, по сие время неизвестна» (с. 328). Причем умолчания, сюжетной эллипсис (В.Э. Вацуро) сочетаются с детальностью описания последний дней аббата. Художественный интерес оказывается смещен из плоскости событийной на область чувства героя; состояние его фиксируется вне ди-  намики. Читатель узнает, какие виды природы  занимают человека в таком психологическом состоянии; день перед самоубийствам расписан почти по часам. Но эта полнота сведений иллюзорна. Можно знать, что человек ел, пил, читал, но не знать, что на самом деле


происходит в его душе. Путешественник приводит рассказ секретаря посольства, свидетеля страстной молитвы аббата в ночь перед самоубийством: «Он подошел к двери и увидел его (аббата – М.С.) стоящего на коленях перед распятием. Руки его были простерты к предмету, им обожаемому; сердечное умиление изображалось на его лице, блестящие слезы катились из глаз. Молодой секретарь посольства <…> в сию минуту почувствовал благоговение и стоял неподвижно. Через несколько минут аббат встал, сел и начал писать» (с. 326-327). Можно предположить, что секретарь посольства скорее всего вспомнил и «рассказал» этот эпизод позже, когда исчезновение аббата наделало в городе переполох, т.к. на следующий, роковой для аббата, день его собеседник вовсе не был обеспокоен поведением будущего убийцы. Да и исчезновение аббата скоро забылось. Не совсем ясно, что за предмет «обожает» аббат; о чем говорит такая странная набожность? «Обожание в данной ситуации вряд ли уместно, если предположить, что оно относится к распятию (обычному предмету католической молитвы). Сквозящий здесь мотив страсти по отношению к божеству заставляет вспомнить аналогичный мотив в пушкинском «Рыцаре бедном». Еще большую таинственность гибели героя придает мотив предсмертных записей и таинственного их исчезновения или умолчания о них впоследствии, хотя известно, что «пожитки его и кошелек с луидорами остались в его комнате» (с. 327).

Такие неясности, недоговоренности, а также известная самостоятельность этого фрагмента «Писем» сближают новеллу об аббате Н* с другим «романтическим» произведением Карамзина -  «Островом Борнгольм», который также рассказа путешественником своим друзьям и оканчивается намеком на «тайну страшную», которая так и остается тайной [4, с. 191-209]. Только одна загадка – таинственное исчезновение аббата Н* - отчасти оказывается открытой, но и здесь не все ясно. Тело аббата обнаружили два чужестранца, прогуливаясь и разговаривая о жизни человеческой. «Быстро, быстро течет она!» - сказал один из них, взглянул на стремительную Рону и увидел несущееся тело…» (с. 327) Слова чужестранца в равной степени могут относиться и к течению Роны, и к течению человеческой жизни. В последнем смысле они коррелируют с сюжетообразующей сентенцией: «В мире все подвержено перемене…».

С точки зрения рассказчика, который скорее всего был одним из этих чужестранцев, самоубийство несчастного не подвергается оценке. Наоборот, отношение к самоубийству местных «поселян», говоривших про могилу аббата: «Тут лежит погибший!», вызывает


у Путешественника осуждение – он называет их взгляды «страшливым суеверием».  То есть, «законы осуждают…», а автор устраняется от прямой оценки.

Интерес Карамзина к тайнам человеческой души проявляется и в способе введения по сути самостоятельной новеллы в текст «Писем…» Рассказ об аббате Н* целиком занимает письмо от 2 февраля. Предыдущее письмо  было посвящено беседам с философом Боннетом (Ш. Бонне); беседы шли именно о душе человеческой, о месте человека в Мире, Космосе. Таким образом, рассказ об аббате становится примером странности человеческой природы, своеобразным опытом исследования человека. Следующее за новеллой письмо начинается с сетований и упреков Путешественника своим друзьям, от которых нет писем. Путешественник рассказывает о том, как ему плохо без дружеской поддержки. Эти мысли соотносятся с единственной, быть может, вставкой прямого «авторского» слова в новелле. Аббат пропал, скоро все его забыли, и Путешественник восклицает: «У него не было друзей! Он не имел того, что я имею!» (с. 327) Так оказываются связаны образ героя новеллы и образ Путешественника, самостоятельное произведение становится частью текста «Писем». Сюжетное построение новеллы трансформируется под влиянием особой авторской установки, предполагающей прежде всего субъективно-эмоциональное восприятие жизненного материала.

Параллелью к новелле об аббате Н* становится история, рассказанная Путешественнику в Англии. Короткая  новелла, переданная прямой речью, повествует о трагическом самоубийстве Лорда О*, имевшего все основания радоваться жизни, но покончившего с собой на глазах жены. Новелла продолжает начатую рассказом об аббате тему «охлаждения к жизни» и сводит на нет все возможные, предполагаемые читателем, причины такого состояния души. Лорд О* не разочаровался в жизни внезапно, как аббат Н*, он «с самого младенчества носил на лице своем печать меланхолии» (с. 519) Отвращение героя к жизни подобно страсти, романтической «влюбленности в смерть». Его самоубийство не покрыто неизвестностью, как смерть аббата Н* - он продумывает свою смерть, выбирает «подходящее» время и место, привлекает свидетеля – свою жену. Сцена самоубийства превращается здесь из потенциальной развязки в завязку. Именно после смерти Лорда читатель вправе ожидать сюжетного поворота, т.к. само самоубийство подготовлено предыдущим рассказом о Лорде О*, являющимся, по сути, экспозицией. Здесь отсутствует, на первый взгляд, новеллистическое «вдруг». Новелла развивает историю аббата Н*, доводит «изучае-


мую» сторону человеческой натуры до крайности; «вдруг» уже случилось за пределами новеллы, в данном случае это само появление такого «нравственного феномена».

Автор отказывается от прямых высказываний на эту тему. «Товарищи мои начали рассуждать о сем происшествии; я молчал» (с. 519). Молчание героя является свидетельством его рефлексии и отсылкой читателя к истории аббата Н*. И все же «нравственный феномен» получает на страницах «Писем» и другое объяснение – в противовес «необъяснимости» его в самом тексте: «Ростбиф, бифштекс есть их (англичан – М.С.) обыкновенная пища. Оттого густеет в них кровь, оттого делаются они флегматиками и меланхоликами, несносными для самих себя, и нередко самоубийцами» и т.д. (с. 518) Этот пассаж, предшествуя рассказу о Лорде О*, противопоставлен ему по смыслу и по тону. Хотя молчание героя в конце новеллы о самоубийстве можно отнести и к данному отрывку - молчал потому, что уже знал «объяснение» и уже высказал его читателю. Такая двойственная и «обманчивая» позиция (по словам Ю.М. Лотмона, «Карамзин может быть ироничен, говоря о том, к чему он относится серьёзно, но может с пафосом говорить об идеях, которые, вообще говоря, принадлежат не ему самому» [5, с. 489]) дает автору возможность осветить как можно шире спектр мнений.

«Новеллы» об аббате Н* и Лорде О* образуют, в сущности, короткую цепочку параллельных новелл (эквивалентных в смысле попытки различного решения одной и той же «трудной задачи» [3, с. 11]). Подробное явление встречается в письмах неоднократно, так что можно, на наш взгляд, говорить о характерном приеме выражения «оттенков разных чувств» - развертывание своего рода цепочки новелл, объединенных одним мотивом. Примером может служить и ряд новелл, объединенных темой «любви – смерти». Это эпизод о влюбленных друг в друга монахе и монахине («Франкфурт-на-Майне, июля 28»), рассказ о трагической гибели Жанна и Лизетты («Горная деревенька в Pays de Gez, марта 4, 1790, в полночь») и др.. При этом интересно противоречие между заявленной задачей (дать нравственной истины, закономерности) и результатом (дается пример «нравственной случайности»). Оно наблюдается во вставных эпизодах «Писем…» довольно часто, так что можно, на наш взгляд, говорить о характерной особенности повествования.

В особый ряд выделяются «случаи» с самим Путешественником. Чаще всего эти истории редуцированы и не имеют развязки как таковой, что обусловлено необходимостью продолжать повествование о путешествии.


Объединяет эти истории их неполнота, обманутые читательские ожидания. Почти всегда автор предощущает недовольство читателей «неоконченностью» истории, приводит их возможные реплики и свои «ответы». Так возникает свободный «диалог» с читателем.

Итак, важнейшая художественная функция вставных новелл в книге Карамзина – выражение оттенков разных чувств, изучение «нравственных феноменов» человека. Новелла, вообще предполагающая диалогизм, как нельзя лучше отвечала художественным задачам, стоящим перед автором «Писем». Причем тезис о противоречивости, необъяснимости человеческой природы, невозможности подобрать рациональное, единственно верное объяснение человеческим чувствам и поступкам доминирует во вставных эпизодах независимо от темы, выбора героя, стилевой окраски повествования. Необъяснимость человеческой природы коррелирует с необъяснимостью воли Провидения, Судьбы. Все это вместе порождает ощущение недосказанности, обрывочности повествования и как бы допускает возможность различных читательских трактовок событий, характерную для «Писем» в целом.

1. См., напр.: Никанорова Е.К. Эволюция малых жанров историко-повествоательной прозы в литературе XVIII века // Проблемы изучения русской литературы XVIII  века. Л., 1984

2. Карамзин Н.М. Письма русского путешественника // Карамзин Н.

М. Избр. соч.: В 2-х т. М.-Л., 1964. Далее ссылки на это издание даются в тексте с указанием номера страницы.

3. Смирнов И.П. О смысле краткости.

4. Вацуро В.Э. Литературно-философская проблематика повестей Карамзина «Остров Борнгольм» // XVIII век. Сб. 8

5. Лотман Ю.М. «Письма русского путешественника» Карамзина и их место в развитии русской культуры // Ю.М. Лотман Карамзин. СПб., 1997

3


 

А также другие работы, которые могут Вас заинтересовать

68954. Передача параметрів конструктору базового класу 47.5 KB
  Якщо конструктор похідного класу повинен отримувати декілька параметрів слід просто використовувати стандартну синтаксичну форму конструктора з параметрами. Проте виникає питання яким чином передаються аргументи конструктору базового класу
68955. Віртуальні деструктори 26.5 KB
  Явний опис деструкторів у програмах потрібний лише тоді, коли обєкт створюється у динамічній памяті. При використанні віртуальних деструкторів досить очевидними є переваги поліморфізму. Зазвичай, вони застосовуються тоді, коли при знищенні обєктів необхідно видалити обєкти похідного класу...
68956. Шаблони. Функція з двома узагальненими параметрами 54.5 KB
  За допомогою шаблонів можна створювати узагальнені функції і класи які працюють з типом даних заданим як параметр. Узагальнені функції Узагальнена функція визначає універсальну сукупність операцій застосовних до різних типів даних. За допомогою узагальненої функції можна визначити природу...
68957. Перевантаження шаблонної функції та їх специфікацій 34 KB
  Перевантаження шаблонної функції Використання стандартних параметрів шаблонної функції Обмеження на узагальнені функції Перевантаження шаблонної функції Для того, щоб перенавантажувати специфікацію узагальненої функції, досить створити ще одну версію шаблону, що відрізняється від останніх...
68958. Узагальнені класи. Приклад використання двох узагальнених типів даних 62 KB
  Окрім узагальнених функцій можна визначити узагальнені класи. При цьому створюється клас, в якому визначені всі алгоритми, проте фактичний тип даних задається як параметр при створенні обєкту. Узагальнені класи виявляються корисними, якщо логіка класу не залежить від типу даних.
68959. Обробка виняткових ситуацій 57 KB
  Механізм обробки виняткових ситуацій в мові C++ заснований на трьох ключових словах: try, catch і throw. Фрагменти програми, що підлягають контролю, містять блок try. Якщо в ході виконання програми в блоці try виникає виняткова ситуація (тобто помилка), вона генерується...
68960. Генерація виняткових ситуації 56 KB
  Якщо виникає необхідність повторно порушити виняткову ситуацію усередині її обробника, можна виконати оператора throw, не указуючи тип виняткової ситуації. В цьому випадку операторові try/catch передається поточна виняткова ситуація. Таким чином для однієї і тієї ж виняткової ситуації...
68961. Перехоплення класів виняткових ситуацій 34.5 KB
  Виняткова ситуація може мати будь-який тип, зокрема бути об’єктом класу, визначеного користувачем. У практичних застосуваннях виняткові ситуації, визначені користувачем, зустрічаються частіше, ніж вбудовані. Можливо, це відбувається тому, що програмісти прагнуть якомога точніше визначати класи виняткових...
68962. Обробка похідних виняткових ситуацій 23 KB
  Якщо виняткові ситуації описуються за допомогою базового і похідних класів, при роботі з операторами catch слідує проявлять максимальну обережність, оскільки оператор catch, відповідний базовому класу, одночасно відповідає всім похідним класам.