66743

Прагматика единиц, выражающих статическое состояние в древнерусском и древнечешском языках

Диссертация

Иностранные языки, филология и лингвистика

Интересным в этом плане нам представляется проследить формирование в данных славянских языках категории состояния то есть специфической группы знаменательных слов которые выражают физическое или психическое состояние человека обозначают природные явления а в предложении выполняют исключительно предикативную функцию.

Русский

2014-08-26

1.07 MB

0 чел.

Введение

Сравнительное исследование языков является одним из актуальных направлений современной лингвистики. Сравнительный анализ, сопоставляющий языковые явления на разных уровнях, позволяет изучить языки под новым ракурсом, выявить неизвестные языковые факты, проследить развитие и изменение тенденций в языковых системах.  

Ответы на вопросы, которые сложно решить лишь на основе анализа фактов современной языковой ситуации, помогает найти обращение к истории языка. Более того, дальнейшее развитие лингвистической науки невозможно без понимания исторических предпосылок тех или иных языковых процессов.

Системы русского и чешского языков являются родственными и их отдельные языковые единицы могут быть подвергнуты сравнительному анализу не только на синхронном, но и на диахроническом уровне. И такое сопоставление, по нашему мнению, способно помочь в исследовании малоизученных языковых явлений.

Интересным в этом плане нам представляется проследить формирование в данных славянских языках категории состояния, то есть специфической группы знаменательных слов, которые выражают физическое или психическое состояние человека, обозначают природные явления, а в предложении выполняют исключительно предикативную функцию.

Данной проблематикой занимался А. А. Шахматов («Очерк современного русского литературного языка», «Синтаксис русского языка»). Об особом употреблении подобных слов писал А. М. Пешковский («Русский синтаксис в научном освещении»). Однако само наименование данной группы слов – категория состояния – связано, прежде всего, с именем Л. В. Щербы. Именно этот лингвист одним из первых выделил категорию состояния в особый лексико-грамматический разряд и поставил слова категории состояния в один ряд с другими грамматическими классами. Огромный вклад в дальнейшее изучение данного грамматического разряда внес В. В. Виноградов. Синтаксические и морфологические особенности данной группы слов исследовала Е. М. Галкина-Федорук («Безличные предложения в современном русском языке»).

Категория состояния привлекала внимание также чешских и словацких лингвистов (Ф. Травничек, Р. Мразек, Г. Балаж и др.). Сегодня категорией состояния в синтаксическом аспекте, например, занимается Г. А. Золотова, морфологическую характеристику данного класса исследует П. А. Лекант.  

Несмотря на пристальное внимание лингвистов к этой группе слов, мнения ученых относительно категории состояния противоречивы, и многое в данной области остается неясным. Само обозначение подобных единиц в современной лингвистике неоднозначно, ученые используют разные термины:

  •  категория состояния (Л. В. Щерба, В. В. Виноградов, Н. С. Поспелов, В. В. Бабайцева);
  •  предикативы (Г. Балаж, А. В. Исаченко, М. Комарек, П. А. Лекант);
  •  предикативные наречия (Д. Н. Овсянико-Куликовский, В. В. Лопатин, Н. Ю. Шведова);
  •  безлично-предикативные слова (Л. Л. Буланин, Н. С. Валгина).

Дискуссионным также является вопрос о статусе и морфологическом содержании данного класса слов, осмысления требует проблема возникновения категории состояния в языке, определение древности данного разряда слов. Нерешенным остается вопрос и о функционировании этой категории в письменных памятниках. Не проведен сравнительно-исторический анализ употребления данных форм в родственных языковых системах. Именно эти проблемы будут в центре нашего внимания.

Целью нашей работы является

– исследование средств – особого класса слов – и механизмов реализации общего категориального значения состояния в истории русского языка, а также

– выявление типологических характеристик славянских языков (русского и чешского) при выражении семантики состояния посредством такого особого класса слов.

Следует заметить,  что основное внимание будет направлено на изучение категории состояния в русском языке, данные чешского языка, являющегося родственным русскому языку, будут использованы для выявления типологических характеристик изучаемых языковых фактов посредством проведения компаративного анализа. Языковые явления чешского языка, таким образом, послужат фоном при изучении русской категории состояния.

Предметом исследования, таким образом, являются единицы, традиционно квалифицируемые как слова категории состояния. Объектом исследования для нас стала прагматика единиц, выражающих статическое состояние, в древнерусском и древнечешском языках на материале выбранных текстов.

Актуальность работы заключается, во-первых, в дискуссионном характере языкового статуса единиц исследования. Во-вторых, в недостаточном освещении в науке проблемы генезиса и становления рассматриваемого класса слов в истории русского и чешского языков. В-третьих, в неразработанности типологии данного языкового явления как в славянском сравнительно-историческом языкознании, так и в славистике в целом.

Перечисленные положения обусловливают новизну проводимого исследования.

В качестве материала исследования нами будут использованы летописные и хроникальные тексты XIVXVI веков. Наше обращение к летописным памятникам не случайно. Во-первых, летописи и хроники  представлены как в древнерусской, так и в древнечешской литературе, что позволяет проводить корректный сравнительный  анализ того, как функционируют слова категории состояния в однотипной среде.

Во-вторых, летописные тексты весьма неоднородны в жанровом плане. В данных письменных памятниках можно обнаружить элементы житийные, фольклорные, цитаты из библейских текстов, военные повести, официальные документы, нравоучительные тексты. Такая разножанровость, обнаруживаемая в летописях, дает широкий срез языковой системы, что позволяет рассмотреть функционирование  категории состояния более объективно.

Таким образом, как нам кажется, выбранный жанровый тип памятников являются подходящим материалом для изучения прагматики слов категории состояния в русском и чешском языках. В нашем исследовании мы будем опираться на следующие летописи:

  •  Повесть временных лет (по Лаврентьевскому списку);
  •  Новгородская первая летопись старшего извода;
  •  Софийская первая летопись;
  •  Троицкая летопись;
  •  Никаноровская летопись;
  •  Московский великокняжеский летописный свод;
  •  Никоновская, или Патриаршая летопись;
  •  Симеоновская летопись;
  •  Тверская летопись;
  •  Царственная книга;
  •  Лебедевская летопись.

Источниками для анализа категории состояния в чешском языке нам послужили следующие хроники:

  •  Nejstarší česká rýmovaná kronika tak řečeného Dalimila;
  •  Staré letopisy české z rukopisu Křižovnického;
  •  Kronika česká Václava Hájka z Libočan.

Следует отметить, что в ходе исследования мы также обращаемся к современным источникам, так как анализ становления категории состояния без включения современного этапа был бы не полным. При исследовании синхронного языкового среза мы будем опираться на данные, представленные в Национальном корпусе русского языка и Национальном корпусе чешского языка.

Для достижения цели исследования нами поставлены следующие задачи:

  1.  проанализировать существующие в науке взгляды об особом классе слов – средствах выражения категориальной семантики состояния, современную национальную терминологию в данной области;
  2.  дать дефиницию единицам, квалифицируемым как слова категории состояния в русском языке и как предикативные наречия в чешском языке; определить объем данной группы слов, их релевантные морфологические и  синтаксические признаки;
  3.  вычленить в выбранных нами текстах конструкции  – единицы анализа по выявленным релевантным критериям;
  4.  обозначить жанровые свойства выбранных текстов, широко и разнообразно презентирующих единицы исследования (русские летописи и чешские хроники XIV – XVI вв.);
  5.  установить хронологические рамки в истории славянских языков, наиболее ярко эксплицирующие развитие базовых грамматических категорий, в частности так называемой категории состояния;
  6.  изучить единицы в лексико-семантическом аспекте; провести классификацию единиц по лексико-семантическим признакам;
  7.  выявить регулярные деривационные механизмы и продуктивные словообразовательные типы единиц анализа;
  8.  дескриптивно изучить морфологические признаки рассматриваемых слов;
  9.  исследовать синтаксические особенности анализируемых единиц: установить типы синтаксических отношений в конструкциях, фиксирующих слова категории состояния; типологизировать такие конструкции;
  10.  выявить типологические сходства и различия исследуемого класса слов в истории русского и чешского языков.

Таким образом, мы предполагаем, что слова категории состояния, наблюдаемые в современном русском и чешском языках, должны присутствовать и в более древних языковых пластах. Формирование данной группы слов, на наш взгляд, было постепенным и происходило в течение длительного времени, поэтому следы процесса становления категории состояния могут быть обнаружены в ранних письменных памятниках.

В ходе нашего исследования мы будем использовать различные методы:

  •  дескриптивный  метод – при нашей работе с источниками и собранным языковым материалом. Этот метод будет также применен для описания как современной языковой ситуации, так и более древних языковых пластов;
  •  статистический метод – при определении частотности тех или иных словоформ и конструкций,  а также при учете количества употреблений лексем в выбранных летописных и хроникальных текстах;
  •  конфронтативный метод – при сопоставлении данных, полученных в ходе исследования языкового материала;
  •  сравнительно-исторический метод – при компаративном анализе языковых фактов;
  •  метод семантического анализа – для определения и систематизации лексико-семантических оттенков, выражаемых изучаемыми словами.

В нашем исследовании мы попытаемся на основе анализируемого материала, подтвердить или опровергнуть следующие положения:

  •  неоднозначность положения слов категории состояния в грамматической системе не может быть основанием для отрицания языкового факта, наблюдаемого в близкородственных языках;
  •  существование в современном русском и чешском языках слов категории состояния предполагает становление данного класса в течение длительного периода;
  •  категория состояния, наблюдаемая в родственных языковых системах (в русском и чешском языках), представляет собой явление типологическое;
  •  категория состояния, характеризующаяся общим категориальным значением статического состояния, включает в себя разнотипные единицы, являясь тем самым гетерогенным лексико-грамматическим классом.

Некоторые положения настоящей диссертационной работы были представлены и опубликованы в сборниках международных научных конференций, проходивших в Чехии, России, Словакии, Венгрии, Эстонии.

Поставленные цели и задачи обусловили структуру диссертационной работы: работа состоит из двух частей – теоретической и практической. Каждая из  частей в свою очередь делится на несколько глав и разделов. В теоретической части, разделенной на 2 главы, проводится обзор мнений русистов и богемистов относительно языкового статуса категории состояния в грамматической системе, а также приводятся различные точки зрения лингвистов о границах данной категории, о единицах, составляющих указанный класс слов. Практическая часть, состоящая из 4 глав, посвящена анализу данных, полученных методом сплошной выборки из летописей и хроник, указанных выше. Разработанные нами теоретические положения стали основой для интерпретации выявленных языковых фактов в аспекте лексико-семантическом, морфологическом, словообразовательном и синтаксическом.

Важной частью представленной работы является также Резюме, написанное на чешском и английском языках. Диссертационная работа дополнена двумя Приложениями, где приводятся все обнаруженные случаи употребления анализируемых единиц в названных русских летописях и чешских хроник, а также дается краткая характеристика источников, выбранных для данного исследования.


Теоретическая часть

Глава 1. Категория состояния в русской и чешской лингвистике

В русском и чешском языках существует группа знаменательных слов, частеречная характеристика которых весьма затруднительна.  К таким словам можно отнести, например, нельзя, можно, жаль, lze, nutno. По формальному признаку – неизменяемость формы – их принято подводить под разряд наречий, но с адвербиальным классом у таких слов общих признаков крайне мало. Основная функция наречий – обозначать признак другого признака или признак действия, то есть наречия служат как определитель при прилагательном либо определитель при глаголе: У нее очень мягкие руки. Приходи вечером.

Слова же типа нельзя, надо, жаль, nelze не распространяют никакие другие члены предложения, они всегда выступают в качестве предиката: Тебе надо ей позвонить. Při zkoušce lze používat slovníky. Следовательно, такие слова не соответствуют признакам, свойственным наречиям. Корректно ли их в таком случае включать в разряд наречий?

С другой стороны, определенные затруднения вызывает частеречная классификация отадъективных слов, оканчивающихся на -о. Так, например, словоформа весело, употребленная в предложении Нам было весело, на первый взгляд соотносима с рядом таких слов, как дорого, хорошо, высоко (Эта книга стоит очень дорого. Веди себя в гостях хорошо! Орлы летают высоко), то есть с единицами адвербиального разряда. Схожесть приведенных слов, однако, не проявляется по всем формальным и семантическим признакам. Если мы сопоставим предложение Нам было весело с предложением Оля весело засмеялась, сходство сравниваемых словоформ весело становится менее ярким.

Во втором примере слово весело выступает в качестве обстоятельства, распространяющего сказуемое, которое выражено определенной формой глагола. А в первой конструкции слово весело синтаксически не зависимо, оно не распространяет никакой из членов предложения, а напротив, выполняет предикативную функцию.  Являются ли в таком случае слова весело из первого и второго предложения омонимами, или же это формы одного и того же слова в различном синтаксическом употреблении?

В современной лингвистике общепризнанного ответа на данные вопросы не существует. Неизменяемые знаменательные слова, выступающие в функции главного члена безличного предложения, наблюдаются как в русском, так и в чешском языках:

Мне грустно. На улице шумно.

Je mi smutno. Venku je hlučno.

В русистике такие слова принято обозначать категорией состояния, в чешской лингвистике – предикативными наречиями или предикативами. Также неоднозначно трактуется различными лингвистическими школами и направлениями объем слов, входящих в данную группу, и позиция, занимаемая этими словами в грамматической системе.

Рассмотрим, как такие единицы определяются русскими и чешскими грамматистами.

Раздел 1

Вопрос о категории состояния в русистике

§1. Категория состояния в трудах русских лингвистов

Знаменательные слова, которые характеризуются тем, что не соотносятся ни с именами, ни с глаголами и выражают, прежде всего, состояние, привлекали внимание многих русских ученых. Однако мнения о таких единицах, выпадающих из классической системы грамматики русского языка, были различны. Так, например, А. А. Барсов в своей грамматике,1 служившей в течение многих лет основным учебником русского языка, рассматривает подобные слова в  рамках глагольной системы:

Но к единственным безличным относятся также причастия страдательныя <…> сижено, сиживано и проч. Причастиям последуют в сем и многия прилагательныя имена, чрез посредство глагола существительнаго, напр. должно, нужно, надобно, можно, удобно, легко, тягостно и проч.2 [Барсов 1981: 198].

По мнению А. А. Барсова, под безличные глаголы подводимы также «существительное жаль и неправильное слово льзя» [Барсов 1981: 199].

Схожую концепцию можно наблюдать в трудах А. Х. Востокова, который в своей грамматике также относит подобные единицы к безличным глаголам:

Безличными бывают также составные глаголы, требующие вспомогательных есть, было, будет, и именно:

а, состоящие из причастий страдательных или из прилагательных средняго рода, напр. велено, сказано, можно, должно, весело, скучно, и пр. <…>

б, с особенными окончаниями безличные суть: льзя, жаль, лень

[Востоков 1831: 205].

Подобного мнения придерживался также Ф. И. Буслаев, который в «Исторической грамматике русского языка» (1863) пишет:

Следующие формы употребляются в нашем языке для означения безличного глагола <…>

средний род причастий и имен прилагательных, с явственным или подразумеваемым вспомогательным глаголом в 3м лице единственного числа; напр. можно, должно; но особенно причастия страдательные залога прошедшего времени сижено, хожено, пито и проч. [Буслаев 1863: 153-155].

Последовательному включению данной группы слов в класс глаголов способствовало, по всей видимости, то, что такие единицы употребляются исключительно в предикативной функции, то есть функции, характерной, в первую очередь, именно для глаголов. Кроме того, слова типа нельзя, жаль, холодно, выступая в роли главного члена предложения, всегда употребляются со вспомогательными глаголами. Частеречная характеристика вспомогательного слова (глагол-связка), таким образом, накладывалась на предикат в целом.

Показательно, что в один ряд со словами категории состояния попадают также причастия в форме единственного числа. Объясняется это, по-видимому, тем, что слова категории состояния и формы единственного числа третьего лица страдательных причастий близки в семантическом плане: и те, и другие способны выражать никому не приписываемый нединамичный признак.

Другую точку зрения о данной группе слов высказывал А. М. Пешковский («Русский синтаксис в научном освещении» 1914 г.). Он полагал, что предикативную функцию в разговорной речи выполняют наречия, а в книжной – краткие прилагательные среднего рода:

Есть чисто книжные сочетания, вроде Человеку свойственно ошибаться, где форма  на  -о явно не наречна... (так как нет наречия свойственно) <…> чем живее фраза, тем форма на -о ближе к наречию, чем литературнее, – тем ближе к среднему роду прилагательного [Пешковский 1956: 345].

На некоторые особенности в употреблении кратких форм прилагательных указывал А. А. Шахматов («Очерк современного русского литературного языка» 1913г., «Синтаксис русского языка» 1925 – 1927 гг.). В рамках адъективного класса он выделял прилагательные-сказуемые, к которым относил, во-первых, краткие формы прилагательных: рад, виноват, мало, высоко, мало, полно, а во-вторых, страдательные причастия на -н, -т: задет, дано, повелено. По мнению Шахматова, в односоставных безличных предложениях в качестве предиката функционируют именно прилагательные:

Прилагательное – это часть речи, которая употребляется в качестве определения или сказуемого, а в нечленной форме также в качестве главного члена односоставного предложения [Шахматов 1941: 280].

Направление исследовательских процессов в данной области коренным образом  изменила статья Л. В. Щербы «О частях речи в русском языке», вышедшая в 1928 году. В этой работе был высказан совершенно новый взгляд на данный разряд слов. Щерба выводит слова типа нельзя, надо, пора, а также холодно, светло (во фразах на дворе становилось холодно; в комнате было светло) из системы наречия, прилагательного и глагола:

Подобные слова не могут считаться наречиями, так как эти последние относятся к глаголам (или прилагательным), здесь же мы имеем дело со связками. Под форму среднего рода единственного числа прилагательных они тоже не подходят, так как прилагательные относятся к существительным, а здесь этих последних нет, ни явных, ни подразумеваемых [Щерба 1974: 90].

Ученый обозначает такие слова новым термином «категория состояния»:

Может быть, мы имеем здесь дело с особой категорией состояния <…> в отличие от такого же состояния, но представляемого как действие: нельзя/запрещается; становится холодно/холодает; морозно/морозит и т. д. (таких параллелей, однако, не так много) [Щерба 1974: 90].

Итак, по мнению Щербы, в современном русском языке наряду с другими знаменательными частями речи существует еще один самостоятельный лексико-грамматический разряд слов – категория состояния. И эта часть речи с формальной стороны характеризуется тем, что, во-первых, не обладает формами словоизменения, а во-вторых, употребляется со связкой. Под эти признаки подпадают также выражения типа быть навеселе, быть наготове, настороже, замужем, без памяти, в сюртуке и т.д. Они также включаются Щербой в состав новой категории, поскольку соответствуют характеристикам категории состояния как с формальной точки зрения (неизменяемость формы и определенная синтаксическая функция), так и с семантической («они все тоже выражают состояние»).

Таким образом, по определению Щербы, категория состояния в русском языке выражается «неизменяемой формой, или формой существительного с предлогом, или формами с родовыми окончаниями <…> или формой творительного падежа существительных (теряющей тогда свое нормальное, т.е. инструментальное значение)» [Щерба 1974: 91].

Дальнейшее развитие эта теория получила в трудах В. В. Виноградова. Он, как и  Л. В. Щерба, выделял категорию состояния в самостоятельную часть речи, под которую подводил «несклоняемо-именные и наречные слова, которые имеют формы времени (для прошедшего и будущего времени аналитические, образованные посредством присоединения соответствующих форм связки быть) и  употребляются только в функции сказуемого» [Виноградов 1972: 320].

В. В. Виноградов, таким образом, предполагал, что данные единицы обладают  грамматическими категориями времени и наклонения, что отличает их от омонимичных форм других частей речи: имени существительного, прилагательного и наречия. Следует, однако, заметить, что вопрос о наличии грамматических категорий времени и наклонения у слов категории состояния остается в современной лингвистике открытым.

Объем категории состояния – категории, активно развивающейся в русском языке, по мнению Виноградова, увеличивается за счет имен прилагательных, прежде всего, качественных, а также за счет наречий:

Краткие формы имен прилагательных, утратив склонение и укрепившись в позиции сказуемого, приобретают оттенок времени. Они перестают быть названиями, а становятся предикативными характеристиками [Виноградов 1972: 321].

Виноградов, таким образом, полагал, что слово категории состояния может быть потенциально образовано от прилагательного любого разряда.

Итак, В. В. Виноградов весьма убедительно доказал, что в современном русском языке активно развивается особый класс слов, «выражающих «недейственное» состояние, которое может мыслиться безлично (досадно, стыдно) или приписываться тому или иному лицу как субъекту, испытывающему это состояние (я рад, ты должен и т. п.)» [Виноградов 1972: 321]. Подобные слова характеризуются грамматическим аналитизмом, так как выражают категории времени и наклонения при помощи спрягаемой формы вспомогательных глаголов быть, стать, становиться, делаться и пр.

Теорию, выдвинутую Л. В. Щербой и В. В. Виноградовым, поддержал целый ряд лингвистов. Например, Е. М. Галкина-Федорук, одна из авторов учебного курса «Современный русский язык» (1957),3 рассматривает категорию состояния как самостоятельную часть речи, которую следует отличать от омонимичных кратких форм прилагательных и от наречий. От первых, по мнению Е. М. Галкиной-Федорук, слова категории состояния отличаются тем, что не обладает формами словоизменения.  Наречия же и слова категории состояния различаются своей синтаксической сочетаемостью и выражаемым значением. Если наречия сочетаются с глаголом, выражают обстоятельственную характеристику действия, то слова категории состояния «не определяют глагол, а выражают состояние, присущее какому-то субъекту» [Галкина-Федорук 1957:  380].

Итак, категория состояния, согласно «Современному русскому языку», представляет собой отдельную часть речи, важнейшими грамматическими свойствами которой являются:

  •  особая синтаксическая функция – предикат односоставного безличного предложения;
  •   сочетаемость со связкой отвлеченного характера: было, будет, и полуотвлеченной: стало, станет, становится, делается;
  •  форма связи – примыкание, отсюда невозможность соотноситься с подлежащим [Галкина-Федорук 1957: 379].

При этом, как отмечает Е. М. Галкина-Федорук, слова категории состояния, сочетаясь со связкой, приобретают временнóе значение: Вам весело (настоящее время); Вам было весело (прошедшее время); Вам будет весело (будущее время).

Исследовательница указывает на еще один важный грамматико-семантический признак слов категории состояния, а именно на «выключение их из системы слов, с которыми они соотносились, например: стыдно не соотносится со словом стыдный; совестно – с совестный; боязно – с боязный» [Галкина-Федорук 1957: 379].

В плане семантическом категория состояния, по мнению Е. М. Галкиной-Федорук, образована словами, которые обозначают состояние природы: ветрено, морозно, жарко; физическое или психическое состояние живых существ: больно, противно, тошно; а также субъективную оценку: красиво, безобразно, легко, рано [Галкина-Федорук 1957: 380].

Весьма подробно исследовательница изучила функционирование слов категории состояния в безличных конструкциях. Данный анализ представлен в книге «Безличные предложения в современном русском языке», вышедшей в 1958 г. В этой монографии Галкина-Федорук рассматривает разнообразные типы предложений, в которых зафиксированы слова категории состояния. На широком языковом материале исследовательница убедительно доказывает, что в современном русском языке данный класс слов весьма интенсивно развивается и активно используется в русском языке:

Не вполне еще четкие, но уже наметившиеся грамматические признаки у ряда слов, семантически однородных, выделяют эту группу в какую-то новую, пока еще не вполне оформившуюся часть речи, однако настолько отличную от наречий, что включать ее в категорию наречий невозможно. Мешает этому включению и различие в значении, и совершенно иные синтаксические функции и  грамматические связи, и соотнесенность с частями речи [Галкина-Федорук 1958: 278-279].

Таким образом, Е. М. Галкина-Федорук  предполагает, что категория состояния свойственна русскому языку, а потому отрицать ее наличие в современном русском языке представляется исследовательнице неправильным.

Концепция, схожая с точкой зрения Е. М. Галкиной-Федорук, обнаруживается и в учебнике «Современный русский литературный язык» (1961) А. Н. Гвоздева. Автор также указывает на основные семантические и синтаксические черты категории состояния: выражения состояний (а не процессов), роль сказуемого в безличных предложениях [Гвоздев 1961: 405]. Однако А. Н. Гвоздев отмечает, что «от глагола слова категории состояния резко отграничены отсутствием изменений по наклонениям, временам, лицам» [Гвоздев  1961: 406].

На близость категории состояния к глаголам указывал А. В. Исаченко, занимавшийся данной проблематикой в компаративном аспекте. Например, в книге «Грамматический строй русского языка в сопоставлении с словацким» (1954) он приводит целый ряд признаков, сближающих предикативы4 и глаголы. Во-первых, это синтаксическое употребление – и те, и другие выполняют в предложении функцию сказуемого. Во-вторых, предикативы обладают аналитическими формами времени: мне можно было прийти, ему пора было домой. В-третьих, как пишет А. В. Исаченко, некоторые слова указанного типа «могут, как переходные глаголы, управлять винительный падежом, то есть иметь при себе прямой объект: мне жаль эту девочку» [Исаченко 1954: 358].

От глаголов, которые могут также выражать состояние, предикативы отличаются тем, что выражают «состояние как некий признак, лишенный значения процессуальности, но мыслимый нами во времени» [Исаченко 1954: 359].

Исаченко также прослеживает становление и функционирование предикативов в  славянских языках, указывая на то, что «в отдельных славянских языках предикативы сформировались в особую часть речи, не будучи охарактеризованными особыми формальными (морфологическими) показателями» [Исаченко 1954: 362].  Большинство представителей данной группы являются словами, которые в силу исключительного употребления в предикативной функции оторвались от своих основных парадигм и приобрели особые формы времени. Так, например, в кругу предикативов Исаченко выделяет слова, генетически восходящие к существительным (жаль “ľúto“ при словацком существительном žiaľ «скорбь»; нельзя, чеш. lze восходящее к тому же корню, что и существительное по-льза), к кратким прилагательным (должно отметить, не соотносительное с полной формой должный). Кроме того, как отмечает лингвист, разряд предикативов в русском языке пополняется и за счет фразеологизмов: мне неохота туда ходить, нелишне будет отметить.

Таким образом, по мнению Исаченко, подобные слова при всей своей внешней разнородности «объединяются общей синтактико-семантической чертой, позволяющей нам выделить их в особую, пусть немногочисленную, группу предикативов» [Исаченко 1954: 363].

На основе проведенного сравнительного анализа русского и словацкого языков Исаченко предлагает следующую классификацию предикативов:

  •  модальные предикативы, выражающие возможность, долженствование, необходимость, общей формальной характеристикой которых является выражение форм времени и наклонения аналитически  – с помощью вспомогательного глагола, причем формы вспомогательного глагола обычно употребляются энклитически: ему можно было курить, мне надо будет сходить в город. Другой особенностью русских предикативов является то, что в словацком языке им соответствуют модальные глаголы: можно вас проводить? – smiem vás odprevadiť? 
  •  местоименные предикативы типа нечего, некогда, традиционно относимые к неопределенным местоимениям или наречиям, имеют ряд черт, которые их роднят с предикативами. Они функционируют исключительно в безличных конструкциях и часто употребляются в сочетании дательным падежом лица: мне некогда сейчас с вами разговаривать. По своему лексическому значению они близки к модальным предикативам: выражают отсутствие возможности или необходимости. С формальной точки зрения, подобные единицы, как и модальные предикативы, обладают аналитическими формами времени и наклонения, используемыми энклитически: нечего было делать, некуда было идти.
  •  предикативы типа пора, жаль, восходящие в историческом плане к существительным, также образуют формы времени при помощи энклитических показателей было, будет: пора было вставать, жаль было расставаться.
  •  предикативы «чувственного восприятия», наблюдаемые в русском и словацком языках, в грамматическом плане весьма неоднородны, так как к данному разряду можно отнести как предикативы типа видно, слышно, так и схожие с инфинитивами слова типа слыхать, видать. Данные предикативы обладают в определенной степени модальными оттенками: мне видно = я могу видеть. Следует указать, что разряд предикативов «чувственного восприятия», соотносимых с инфинитивами, в словацком языке представлен шире, чем в русском. Исаченко приводит следующие формы vidieť, počuť, cítiť, badať, poznať, pozorovať, например, tu cítiť plyn «здесь пахнет газом». Большая распространенность таких предикативов в словацком языке, в отличие от русского, вызывает определенные проблемы при переводе, так как словацкие предикативы типа vidieť, počuť, cítiť, badať не имеют соответствующих русских аналогов. Такие словацкие предикативы обычно переводятся на русский язык при помощи других предикативов или безличными конструкциями, например, na ňom poznať stopy choroby – на нем видны следы болезни; badať určité zlepšenie – наблюдается некоторое улучшение. Категория времени у предикативов типа видно, слышно выражается при помощи вспомогательных глагольных форм, которые могут быть употреблены как энклитически, так и свободно.
  •  предикативы «состояния», являющиеся наиболее живой предикативной группой, представлены словами, которые омонимичны с краткими формами прилагательных и качественными наречиями, но в  плане синтаксическом (функция предиката, а не обстоятельства), и  в плане семантическом (другое лексическое значение) отделились от соответствующих прилагательных и наречий. Так, например, слово жалко, связанное с прилагательным жалкий, обозначающим «невзрачный, неказистый», в безличной конструкции (жалко, что он не пришел) обладает еще и другим значением, соответствующим словацкому слову «škoda». Среди предикативов состояния выделяются две основные семантические группы: предикативы, обозначающие состояние окружающей среды (здесь холодно, сегодня тепло), и предикативы, выражающие физическое ощущение (мне холодно) или душевное состояние (мне жутко). Для второй группы характерно употребление с дательным падежом лица. Категория времени может выражаться при помощи разных неполнозначных глаголов: мне сделалось дурно, мне стало холодно. Употребление временных показателей в энклитической позиции не обязательно.
  •  предикативы наличия, к которым относятся слова типа есть, нет, то есть единицы, выражающие наличие или принадлежность: В саду есть фруктовые деревья. У меня есть велосипед. Данные единицы не могут считаться глагольными формами, поскольку в современном русском языке они уже не согласуются с существительными. Вообще слова есть и нет занимают особое положение в кругу предикативов – им не свойственны оттенки модальности, они практически не обладают вещественным значением.

Итак, представленная классификация, предложенная А. В. Исаченко, отражает основные разряды предикативов и подчеркивает гетерогенный характер данной категории. Этот факт, однако, не имеет, по мнению Исаченко, принципиального значения: предикативы в русском и словацком языках представляются живой, активно развивающейся группой слов, которая «обособлена от других частей речи, что обладает способностью вовлекать в свою орбиту все новые и новые слова. Объединяющим признаком является, естественно, синтаксическое употребление слова в качестве сказуемого» [Исаченко 1954: 381].

Необходимо отметить, что А. В. Исаченко рассматривал категорию состояния также в аспекте диахроническом, исследуя становление данного класса слов в славянских языках. Например, в статье «О возникновении и развитии «категории состояния» в славянских языках» (1955) лингвист анализирует формирование этих единиц в тесной связи с историческим развитием глагола быть.  По мнению Исаченко, сферой функционирования слов категории состояния являются бессвязочные предложения, в которых в качестве сказуемого могли употребляться самые разные единицы (формы на -о или на -Ь; именные формы страдательных причастий прошедшего времени; слова, исторически восходящие к существительным). Исследователь приходит к следующему выводу:

Если фактический состав слов, употреблявшихся исключительно или преимущественно в функции сказуемого, изменялся, то сохранялся сам принцип бессвязочного предикативного употребления некоторых типов слов. Более того, в орбиту предикативных слов втягивались все новые и новые слова и формы, например, имена существительные досуг, недосуг, охота, срам, стыд, лень, беда не след и др. [Исаченко 1955: 61].

Ученый также отмечает, что категория представляется активно развивающимся классом, который может быть выделен в особую часть речи «на основании целого комплекса признаков: синтаксических, морфологических и семантических» [Исаченко 1955: 65].

О категории состояния лингвисты дискутировали и на страницах журнала «Вопросы языкознания». В 1955 г. вышли две статьи – Н. С. Поспелова «В защиту категории состояния» и А. Б Шапиро «Есть ли в русском языке категория состояния?».

Н. С. Поспелов в своей статье анализирует основные положения концепций ряда лингвистов, рассматривающих категорию состояния как самостоятельный лексико-грамматический класс. Ссылаясь на работы В. В. Виноградова, Е. М. Галкиной-Федорук, А. В. Исаченко в данной области, Поспелов в статье излагает также свою концепцию, основанную на наблюдениях над грамматическими признаками слов категории состояния.  

Прежде всего, автор отмечает, что слова категории состояния существенно отличаются от наречий тем, что первым «свойственно грамматическое различие форм времени и (в более ограниченном объеме) наклонения, и они всегда выступают в определенных формах времени и наклонения» [Поспелов 1955: 56]. Как и грамматисты, высказывающиеся за наличие категории времени и наклонения у слов категории состояния, Поспелов утверждает, что грамматические значения времени и наклонения выражаются аналитическим способом – при помощи связки, которая в данном случае не является «отдельным служебным словом, а только необходимым компонентом аналитической формы слов данного лексико-грамматического разряда» [Поспелов 1955: 56].

При этом Поспелов отмечает, что в парадигме форм наклонения, в отличие от глаголов, у слов категории состояния отсутствует побудительное наклонение, исключением являются лишь слова типа рад, горазд, должен, прав, ср. например, будь рад. Однако главное отличие слов категории состояния от глаголов и прилагательных исследователь видит в том, что слова категории состояния «являются не предикативными словами вообще, а «безлично-предикативными словами», которые могут употребляться бессубъектно, или с дательным субъекта в качестве конструктивно необходимого дополнения» [Поспелов 1955: 57].

Автор также приводит различные доводы в пользу выделения категории состояния в особую часть речи на основании синтаксического употребления подобных единиц, морфологических характеристик таких слов и общего категориального лексического значения.

В полемику с Н. С. Поспеловым вступает А. Б. Шапиро. В своей статье «Есть ли в русском языке категория состояния как часть речи?» (1955) он критически рассматривает основные выдвинутые в то время теории о существовании категории состояния. Шапиро, последовательно разбирая работы Л. В. Щербы, И. И. Мещанинова, В. В. Виноградова и А. В. Исаченко, посвященные данной проблематике, указывает на шаткость занятой ими позиции.

Во-первых, оппонируя Л. В. Щербе, Шапиро подчеркивает, что единственным формальным показателем категории состояния оказывается употребление со связкой, «но ведь со связкой при выполнении функции составного именного сказуемого выступают вообще все части речи, не являющиеся глаголами, а также некоторые неспрягаемые глагольные формы (причастия, инфинитив)» [Шапиро 1955: 47]. Затем он указывает на то, что все остальные признаки категории состояния в плане формальном относятся к разряду негативных: слова категории состояния могут быть определены как слова, не являющиеся ни полными прилагательными, ни именительным падежом существительного. Другими словами, «слова, принадлежащие к этой новой «части речи», могут выражаться формами других частей речи» [Шапиро 1955: 47].

Во-вторых, апеллируя к работе И. И. Мещанинова «Члены предложения и части речи» (1945), Шапиро указывает на непоследовательность в аргументации. Так, Мещанинов, с одной стороны, пишет о лексическом обособлении слов категории состояния, об их особой синтаксической функции. С другой стороны, как подчеркивает Шапиро, Мещанинов рассматривает слова категории состояния как краткие формы прилагательных. Двузначность позиции Мещанинова относительно категории состояния обусловлена, по мнению Шапиро, «недостаточной ясностью его общей концепции взаимоотношения членов предложения и частей речи» [Шапиро 1955: 48].

В этой статье Шапиро вступает в полемику и с В. В. Виноградовым, критически анализируя работу последнего «Русский язык» (1947). Помимо необоснованности выделения категории состояния лишь на основе синтаксического  признака, Шапиро выявляет противоречия в аргументации В. В. Виноградова относительно морфологических характеристик категории состояния. Так, по мысли Виноградова, у данной группы слов есть категория времени и наклонения. Шапиро же выдвигает иную теорию. Краткие прилагательные, из которых, по Виноградову, развилась категория состояния, употребляются со связкой в односоставных предложениях, эта связка и выражает категорию времени и наклонения. Однако, как отмечает Шапиро, данное утверждение можно считать верным лишь с существенной оговоркой:

Такая ассоциация относится к краткому прилагательному как к сказуемому, т. е. как к члену предложения, но не как к части речи. Как сказуемостная конструкция, всякое краткое прилагательное, употребленное без связки, имеет значение настоящего времени. Но само по себе, как слово, морфологически, краткое прилагательное не заключает в себе ни форм времени, ни форм наклонения, ни форм лица [Шапиро 1955:  49].

Необходимость употребляться со связкой, являющейся инструментом для выражения категории времени и наклонения, свидетельствует о том, что краткие прилагательные не обладают способностью выражать эти категории самостоятельно. Из этого, по словам Шапиро, следует:

краткие прилагательные (все сказанное относится в такой же мере и к кратким страдательным причастиям и наречиям на , и к таким словам, как жаль, пора и т. п.)  ничем не отличаются от имен существительных и полных прилагательных, когда эти последние выступают в функции сказуемого  [Шапиро 1955: 49].

В аргументации Виноградова, таким образом, Шапиро замечает ряд непоследовательных и неоднозначных моментов, которые не позволяют признать за категорией состояния статус самостоятельной части речи.

Критически рассматривает Шапиро и работу А. В. Исаченко «Грамматический строй русского языка в сопоставлении с словацким» (1954). Концепция последнего представляется Шапиро дискуссионной. Так, и здесь, по мнению Шапиро, происходит подмен синтаксических и морфологических понятий: аналитический способ выражения категории времени и наклонения, приписываемый Исаченко предикативам5, является ничем иным, как функционированием связочно-именного предиката. Сочетаемость со связкой в рамках выполнения предикативной функции требуется всем именным частям речи в силу их морфологических особенностей – неспособность выражать грамматические категории подобно спрягаемым глагольным формам.

Следующим слабым местом в концепции Исаченко является включение в разряд предикативов самых разнообразных слов: наряду со словами можно, надо, пора, недосуг, в кругу предикативов оказываются слова местоименные типа нечего, некогда, слова, выражающие наличие/отсутствие, типа есть, нет и пр. Такая пестрота свидетельствует о спорности принципов классификации, общим признаком для всех единиц является лишь морфологическая характеристика (формы времени) и синтаксическая функция (предикат). Однако оба названных признака, по словам Шапиро, не имеют ничего общего с частеречными показателями:

слова должен, жаль, весело и т. п. не заключают в себе никаких показателей принадлежности к особой части речи, а если и есть какие-либо морфологические показатели (например, формы рода и числа у таких слов, как должен, форма степени сравнения у таких слов, как веселовеселее), то они всегда «тянут» эти слова к одной из «старых» частей речи; грамматические же показатели (времени, наклонения, отчасти и вида) приходится искать в «вспомогательном» глаголе, появляющимся только в предложении, когда соответствующее слово выступает в роли сказуемого [Шапиро 1955: 53].

Итак, подводя итоги своего обзора, А. Б. Шапиро отмечает, что теория, выдвинутая Л. В. Щербой, снимает ряд существующих в грамматике противоречий (частеречная квалификация слов можно, надо, жаль, нельзя и пр.), но выпадение из общей системы некоторых единиц в ходе развития языка вполне естественный и обычный процесс. Шапиро также констатирует, что ряд сказуемых действительно может быть объединен по признаку «выражение состояния», однако подобные сказуемые не образуют однородный класс слов, который может быть признан самостоятельной частью речи. Таким образом, по словам Шапиро, «аргументация, выдвигаемая в пользу признания особой части речи – «категории состояния», не может быть признана убедительной» [Шапиро 1955: 53].

Категории состояния и смежным с ней явлениям посвящен целый ряд работ В. В. Бабайцевой. Так, например, в статье «Эмоционально-оценочные предложения в русском языке» (1958) исследовательница рассматривает то, как функционируют в современном русском языке конструкции, имеющие в своем составе на -о. Подобные слова, по мнению Бабайцевой, «синкретичны, то есть совмещают признаки разных частей речи, одной стороной они обращены к прилагательным, другой - к категории состояния» [Бабайцева 1958: 16]. Синтезирующий характер таких слов обусловливает и сферу их функционирования – односоставные и двусоставные предложения. В качестве подлежащего при таких словах могут выступать как местоимения, инфинитивы, так и придаточные конструкции. Автор, таким образом, стремится размежевать различные по синтаксическим характеристикам слова, которые иногда относят к категории состояния. По мнению исследовательницы, такие слова представляют собой единицы, промежуточные между прилагательными и словами категории состояния.

В работе «Явления переходности в грамматическом строе русского языка и  методика их изучения» (1988) В. В. Бабайцева затрагивает такие языковые факты как переходность, синкретизм и транспозиция. Возникновение категории состояния связано именно с явлением транспозиции:

Одним из следствий транспозиции является образование функциональных омонимов, например: тепло - существительное, тепло - прилагательное, тепло - наречие, тепло - категория состояния; ясно - прилагательное, ясно - наречие, ясно - категория состояния, ясно - модальное слово, ясно – частица [Бабайцева 2005: 285].

По мнению исследовательницы, подобные гибридные образования, представляющие «зону синкретизма», в синхронной системе языка не являются чем-то исключительным, эти языковые факты наблюдаются как на уровне морфологическом, так и на уровне синтаксическом.

В статье «Место переходных явлений в системе языке (на материале частей речи)» (1991) В. В. Бабайцева критически рассматривает частеречное деление, существующее в современной лингвистике. По ее мнению, классификация не отвечает требованиям современного состояния грамматической системы. Исследовательница полагает, что среди частей речи могут быть выделены синкретичные части речи, то есть такие, «у которых сочетаются приблизительно в  равной мере дифференциальные признаки разных частей речи, относящихся к основным, то есть к частям речи I ступени. Это числительные, категория состояния, причастия и деепричастия» [Бабайцева 2005: 300].

Таким образом, по мнению В. В. Бабайцевой, категория состояния представлена в системе русского языка и может быть выделена в особую часть речи.

Интересную гипотезу относительно рассматриваемых единиц выдвинул В. Н. Мигирин в книге «Исследования по современному русскому языку» (1970). По его мнению, слова категории состояния следует рассматривать как «бессубъектные прилагательные» [Мигирин 1970: 13]. Лингвист, таким образом, не признает существование категории состояния: все подобные единицы являются прилагательным, не способными, как и безличные глаголы, сочетаться с подлежащим.

Проблемой категории состояния занимался также Л. В. Копецкий, который в своей книге «Морфология современного русского литературного языка» (1976) рассматривает категорию состояния как самостоятельную часть речи. Копецкий к категории состояния, или предикативам, как он их еще называет, относит «многочисленные слова различного морфологического происхождения с лексическим содержанием, подходящим для характеристики физических и психических состояний, для характеристики окружающей среды, обстановки, модальности высказывания или сообщения, для оценки общего констатирования и т. п.» [Копецкий 1976: 254].

Ученый отмечает, что слова категории состояния делятся на несколько групп:

  1.  Предикативные слова на -о-, напоминающие краткую форму прилагательного среднего рода или наречие, например, ветрено, душно, грязно, больно, стыдно, страшно. При этом ряд слов может выступать в качестве  модального ключа при инфинитиве, например, должно, надо, невозможно. А некоторые предикативные слова на -о- могут вводить изъяснительное предложение: интересно, что он об этом думает; непонятно, почему все это произошло.
  2.  Предикативные слова, образовавшиеся  из кратких форм имен прилагательных, полная форма которых или не существует, или существует, но имеет другое значение. Это такие слова как должен, готов, рад, обязан, способен.
  3.  Группа имен существительных, которые по своему лексическому содержанию особенно удобны в качестве сказуемых к инфинитивному подлежащему благодаря своей способности характеризовать процесс, выраженный инфинитивом. Таковы оценивающие слова грех, досада, жуть, лень, невидаль, недосуг, охота, позор, стыд. Подобные слова омонимичны с формой именительного падежа соответствующих существительных, но по своей сути они являются неизменяемыми словами, так как ими были утрачены типичные для существительных категории падежа и числа.
  4.  Отрицательные местоимения некого – нечего во всех падежах и отрицательные наречия типа негде, некуда, неоткуда, незачем.
  5.  Словосочетания и фразеологизмы, если по своему семантическому содержанию они подходят для общей характеристики состояния, обстановки, модальности. Сюда могут быть отнесены следующие устойчивые словосочетания: губа не дура; (парень) не промах; (это) притча во языцех; ни в пять ни в десять.

[Копецкий 1976: 255 - 256].

Л. В. Копецкий подчеркивает, что все приведенные выражения объединяются в одну группу на основе синтаксической функции и общности семантического значения. Следовательно, по мнению ученого, подобные слова представляют собой особый лексико-семантический слой в словарном составе русского языка. Однако в морфологическом плане этот слой весьма неоднороден, потому общей морфологической характеристики не имеет.

Проблема категории состояния затрагивается также в книге Л. Л. Буланина «Трудные вопросы морфологии» (1976). Исследователь рассматривает безлично-предикативные слова (по терминологии Буланина) в разных аспектах: по выражаемому значению (состояние субъекта, оценочное значение), по формальному сходству с другими частями речи (омонимия с краткими прилагательными, существительными, наречиями).

Особое внимание Буланин уделяет синтаксическим особенностям, а именно сочетаниям таких слов с инфинитивами: безлично-предикативные слова, выражающие состояние, могут употребляться и без инфинитива, в то время как слова с оценочным значением «обозначают признак, характеристику действия, мыслимого опредмеченно, что сближает их с именами прилагательными. Вне сочетания с инфинитивом они не могут употребляться» [Буланин 1976: 177 - 178]. Слова с оценочной семантикой, таким образом, употребляются лишь в субъектных конструкциях, при подлежащем, выраженным инфинитивом, что, с точки зрения Буланина, несомненно, выводит такие слова из разряда безлично-предикативных слов. Выводит он из состава безлично-предикативных слов также единицы с модальным значением возможности или невозможности и «имена существительные с синтаксически обособившимся значением типа пора, охота» [Буланин 1976: 179]. Разряд безлично-предикативных слов, таким образом, представлен в современном русском языке лишь ста единицами. Автор задается вопросом, резонно ли выделять столь малую группу слов в особую часть речи. И хотя исследователь не дает однозначного ответа, сделанные им выводы свидетельствуют о том, что он склонен рассматривать такие единицы как соответствующие прилагательные или наречия.

В академической «Русской грамматике» (1980) отразилось скептическое отношение редакционной коллегии6 к теории о наличии в русском языке самостоятельного лексико-грамматического класса слов – категории состояния. Авторы отмечают, что в кругу наречий выделяется особая группа – предикативные наречия и предикативы, то есть «слова, выступающие в функции главного члена однокомпонентного предложения. Предикативные наречия означают состояние – субъектное или бессубъектное, и это значение сближает их с краткими формами прилагательных и страдательных причастий» [Шведова 1980: 705]. Таким образом, предикативные наречия, выражающие внутреннее состояние, чувства, эмоциональное состояние или физическое состояние, пополняются за счет «наречий, заключающих в себе – в системе языка или окказионально – качественные значения: На улице снежно и холодно (Герцен); К ночи в погоду становится очень холодно и росисто (Бунин)» [Шведова 1980: 705]. К предикативам же относятся слова, выражающие модальные значения долженствования, необходимости, возможности, например, должно, можно, надо, нельзя. Вообще группа предикативов, то есть слов, выполняющих функцию главного члена безличного предложения, согласно «Русской грамматике» выделяется как в системе наречий, так и в системе имен существительных:

Кроме перечисленных в § 1123 – 1131 лексико-грамматических разрядов, объединяющих существительные в их основных значениях и во всей совокупности их форм, в составе существительных как части речи выделяются две группы слов, которые отличаются от остальных существительных своими синтаксическими функциями. Это, во-первых, существительные, употребляющиеся в функции главного члена предложения, - так называемые предикативы, и, во-вторых, существительные, употребляющиеся в функции вводного слова, - так называемые модальные слова [Шведова 1980: 465].

В частности к таким предикативам относятся слова: время «подходящая, удобная пора»; грех «грешно, нехорошо»; досуг, недосуг «есть свободное время», «нет свободного времени»; охота, неохота «хочется, есть желание», «не хочется, нет желания», лень, пора «настает срок, время».

Таким образом, авторы «Русской грамматики» придерживаются традиционной точки зрения – слова, подводимые под категорию состояния, являются наречиями, способными выступать в качестве предиката безличных предложений, либо существительными, одно из значений которых закреплено за определенным синтаксическим употреблением – главный член односоставных безличных конструкций.   

Напротив, в курсе современного русского языка под редакцией В. А. Белошапковой (1981) категория состояния рассматривается в рамках самостоятельных неизменяемых частей речи. В указанной работе поднимается вопрос об объеме слов, входящих в эту категорию. И. Г. Милославский, автор раздела «Морфология», полагает, что неправомерно включать в состав категории состояния слова типа светло, грустно, весело. Подобные слова могут выполнять как функцию определителя действия или признака, так и функцию сказуемого, то есть включение слов типа светло в категорию состояния происходит лишь на основании синтаксического принципа. По мнению Милославского, к категории состояния относятся только такие слова, как жаль, нужно, можно. Слова же типа светло, грустно являются наречиями, способными употребляться в различных синтаксических функциях. Отличие синтаксической роли не является достаточным основанием для частеречного разведения подобных единиц.

Итак, по словам И. Г. Милославского, в состав категории состояния могут входить лишь такие слова, «единственную синтаксическую функцию которых составляет функция сказуемого» [Белошапкова 1981: 353]. Круг слов, относимых к категории состояния, таким образом, должен быть существенно сужен.

Вопрос об объеме слов, принадлежащих к категории состояния, рассматривается и другими лингвистами. Так, например, Г. А. Золотова в монографии «Коммуникативные аспекты русского языка» (1982) исследует данную проблематику в аспекте коммуникативной деятельности. Рассматривая разнородный корпус слов, входящих в категорию состояния сквозь призму коммуникативного синтаксиса, Г. А. Золотова выделяет несколько разрядов в составе данной категории. К первой группе она относит безлично-предикативные слова   на , которые обозначают состояние лица или окружающей среды и соотносительны с краткими прилагательными.

В отличие от кратких прилагательных, создающих предикативную модель с именем субъекта – носителя предикативного признака в именительном падеже (Небо ясно; Старуха хитра; Дети веселы), слова категории состояния создают модели двух типов, предикативно сочетаясь:

а) с именем лица (живого существа) – субъекта состояния в дательном падеже: Детям весело; Больному душно; Птицам голодно;

б) с именем предмета (места, среды) <…>: За окном светло; В комнате сыро; Здесь тихо

[Золотова 1982: 274].

Таким образом, исследовательница полемизирует с авторами курса «Современный русский язык» (1981), которые подобные слова выводили из состава категории состояния.

Вторую группу в кругу слов категории состояния представляют единицы с модальным значением. В данную группу Золотова наравне со словами, которые не являются соотносительными с наречиями или краткими прилагательными (можно, надо, должно), причисляет также слова, совпадающие по форме с краткими прилагательными (склонен, волен, рад, горазд). Основными отличием модальных слов от слов, отнесенных к первой группе, является то, что они «выражают только модальное (волюнтативное) отношение между субъектом и действием. Поэтому и синтаксически они не самостоятельны, не служат предикатом, а входят в состав предиката…» [Золотова 1982: 275].

Таким образом, по своей синтаксической функции эта группа слов  сближается с модальными глаголами, а потому, по мнению Золотовой, неполнозначные модальные слова своим значением и употреблением четко отграничиваются от категории состояния.

Третий разряд в составе слов, традиционно относимых к категории состояния, представлен единицами, которые употребляются в инфинитивных конструкциях типа Кататься весело, Надежде верить безрассудно. Корпус слов на , используемых в подобных конструкциях, не однороден. Среди инфинитивных конструкций Золотова выделяет два типа моделей. К первому типу моделей может быть отнесено предложение Кататься весело, то есть конструкция, которая «организуется компонентами со значениями действия (инфинитив) и сопровождающего его состояния (категории состояния) действующего лица (реального или потенциального, конкретного или обобщенного, выраженного или могущего быть выраженным в форме дательного падежа» [Золотова 1982: 276].

Итак, существенным признаком слов на , используемых в моделях типа Кататься весело, является то, что такие слова «могут, сочетаясь предикативно с дательным субъекта, сообщать о его состоянии и без инфинитива (ср. употребление слов на -о в разных конструкциях: Кататься (всем) весело – Всем весело; Вспоминать об этом (мне) страшно – Мне страшно» [Золотова 1982: 276].

В то время как слова на , которые функционируют во втором типе инфинитивных конструкций (Надежде верить безрассудно), не выражают состояние человека, поэтому в них невозможно использовать дательный субъекта: *Мне глупо; *Ему безрассудно; *Тебе стало честно7. Такие слова, по мнению Золотовой, выражают оценку, нравственную, прагматическую или экспрессивную, действия, реального или потенциального, названного инфинитивом, образуя тем самым «особый лексико-грамматический класс со статусом категории оценки» [Золотова 1982: 276-277].

Таким образом, Г.А. Золотова единицы, традиционно квалифицируемые как слова категории состояния, делит на три разряда:

  1.  собственно категория состояния – слова , выражающие значение состояния лица или среды;
  2.  неполнозначные модальные слова;
  3.  категория оценки.

В кругу слов, составляющих категорию состояния, по мнению исследовательницы, оказываются лишь слова на -о, остальные единицы по своим семантическим и грамматическим свойствам существенно отличаются от представителей категории состояния.  

Статью о категории состояния (безлично-предикативных словах, предикативах) можно найти в «Кратком справочнике по современному русскому языку» (1995)8. Авторы пособия характеризуют данную группу слов следующим образом:

Безлично-предикативные слова – самостоятельная часть речи, выражающая значение состояния живых существ или окружающей среды в грамматической форме предиката безличных конструкций [Лекант 1995: 192].  

Состав категории состояния, по мнению составителей справочника, может быть разделен на предикативы качественно-характеризующие и модально-характеризующие.

В учебных пособиях и работах, вышедших в последнее десятилетие, высказываются самые разные точки зрения относительно категории состояния.

В ряде работы фиксируется традиционный взгляд на данные единицы. Например, М. А. Шелякин в учебном пособии «Функциональная грамматика русского языка» (2001) в разделе, посвященном лексико-грамматическим разрядам наречий, приводит следующую классификацию наречий:

  1.  Приглагольные наречия, выступающие в роли определительных обстоятельств того, что обозначают глаголы: красиво, дома, сослепу, дважды.
  2.  Приадъективные и приадвербиальные наречия, выступающие в функции степени выражаемых признаков: очень, слишком, чересчур.
  3.  Предикативные наречия, выступающие в структуре предложения только в функции предиката и имеющие значения психического или физического состояния лица (Мне грустно, смешно, больно, обидно), состояния природы (Сегодня жарко, холодно, ветрено), модальных отношений к действию (Мне нужно, можно, нельзя, пора ехать).
  4.  Предикативные наречия оценки, выступающие в функции оценки действия, совершаемого субъектом: Говорить об этом стыдно. Обманывать – подло. Гулять перед сном – полезно.

[Шелякин 2001: 160].

С другой стороны, публикуются статьи и книги, рассматривающие категорию состояния как самостоятельный лексико-грамматический класс. Например, в статье И. А. Антоновой «О терминах «категория состояния» и «предикативы». Предикативы как предикат для выражения эмоционального состояния/отношения» (2004) представлены как общие положения, касающиеся данной проблематики, так и частные вопросы из этой области. Автор, прежде всего, рассматривает единицы, которые передают эмоциональное состояние (Мне стало стыдно; Ему становилось все веселее).

Морфологические особенности категории состояния оказываются в центре работ П. А. Леканта. В частности, в статье «К вопросу о росте аналитизма в грамматической системе русского языка» исследователь доказывает, что в современном русском языке сформировалась аналитическая часть речи, гибридного характера:

Предикатив совмещает категории имени прилагательного: род, число (согласуемые формы) и глагола: наклонение, время, лицо (включая безличную форму), число [Лекант 2011: 277].

Таким образом, предикативы (по терминологии Леканта) обладают категориальным значением состояния, характеризуются предикативной функцией, являются аналитической частью речи.

§2. Категория состояния в работах зарубежных русистов

Дискуссии по вопросам, связанным с категорией состояния, разгораются и среди зарубежных русистов. В частности, чешские и словацкие грамматисты неоднократно обращались в своих работах к данной проблематике.

Так, например, чешский лингвист Ф. Травничек9 на страницах журнала «Вопросы языкознания» полемизирует с авторами учебника «Современный русский язык. Морфология. (Курс лекций)»10 о статусе и лексико-грамматических свойствах категории состояния. В частности, Ф. Травничек обращает внимание на  то, что не все слова, включаемые в состав категории состояния, характеризуются общим лексическим значением – выражение состояния. Безлично-предикативные слова на -о, по мнению чешского лингвиста, могут обозначать не только состояние природы и среды, физическое и психическое состояние человека, состояние с модальной окраской, но и выражать «различные чувства (эмоции), то есть переживания человеком своего отношения к тому, что он познает и делает» [Травничек 1956: 46]. Подобным лексическим значением обладают такие слова как весело, грустно, жалко, страшно, стыдно, противно, бодро и др. Схожее значение выражают также слова типа пора, лень, охота,

Таким образом, говорить об общности лексического значения у слов категории состояния – одном из принципов выделения данной группы слов в самостоятельный класс – не совсем корректно. Кроме того, слова тепло, холодно, стыд, страх, ужас, пора, относимые к категории состояния, «лексически не отличаются от слов тепло, холодно, стыд, страх и т. п., употребляемых как имена существительные или наречия» [Травничек 1956: 47]. По мнению Ф. Травничека, «различие между ними – не лексического характера, а синтаксического: оно создается функцией слова в предложении» [Травничек 1956: 48]. А особенности в синтаксическом употреблении не могут быть признаны достаточным основанием для обособления слов категории состояния от соответствующих наречий или существительных. Неправомерно проводить частеречное деление лишь на основе одного критерия – синтаксической функции.

Различия синтаксического плана обусловлены, по мнению Ф. Травничека, не частеречными особенностями таких единиц, а условиями построения синтаксических конструкций, в которых слова типа скучно и тихо выступают. Например, скучно рассказывает, грустно улыбнулся – наречие определяет глагол, являясь второстепенным членом предложения. Однако в односоставных предложениях типа На сцене тихо подобные слова обладают другой функцией: они выступают в качестве единого главного члена, а «в этой функции, вполне естественно, слово тихо и не может определять другое слово так, как слово скучно определяет глагол рассказывать, то есть не может быть второстепенным членом предложения» [Травничек 1956: 49].

Ф. Травничек, таким образом, констатирует:

Из всего сказанного следует, что хотя «Совр.яз.» и приводит целый ряд особых признаков слов на , но среди этих признаков нет ни одного, который отличал бы эти слова от других частей речи настолько, чтобы можно было считать «безлично-предикативные слова» на особой частью речи [Травничек 1956: 50].

Весьма схожую точку зрения высказывают и составители грамматики «Příruční mluvnice ruštiny pro Čechy» (1961)11. В разделе, посвященном синтаксической роли наречий, указано, что, помимо обстоятельственной функции, некоторые наречия могут использоваться в качестве главного члена односоставных предложений, причем ряд наречий (должно, можно, надо, жаль, грех, пора) могут выполнять лишь  предикативную функцию. Такие единицы, следовательно, можно называть предикативными наречиями. Авторы также отмечают:

V základu věty jednoduché slovnědruhová povaha příslovečná se stává nezřetelnou; to vede některé gramatiky, hlavně ruské, k názoru, že jde o zvláštní slovní druh (tzv. категория состояния, u nás kategorie stavu, predikativa). Je to záležitost skladebná, nikoliv slovnědruhová na věci nic nemění to, že se některých příslovcí užívá v této větné úloze výlučně [Havránek 1961: 443].

Иную позицию относительно категории состояния заняли авторы двухтомной «Русской грамматики», вышедшей в 1979 году в Праге12. Они обратили внимание на ряд грамматически неопределенных форм, употребляемых в односоставных конструкциях типа Мне грустно, На дворе ненастно. В большинстве случаев, как пишут составители грамматики, в формальном плане наречная форма не отличается от предикативной формы, и поэтому «казалось бы, что формы типа грустно, ненастно, приводимые в начале этого параграфа, указывают на то, что имеем дело с наречными формами, ср. больно ушибиться :: пусти меня, больно» [Horálek 1979: 335]. Однако, весьма показателен тот факт, что в подобных конструкциях не используются наречные формы на . Авторами выдвинуто предположение, что «формы типа грустно, ненастно воспринимаются именно как категориально неопределенные, и поэтому категориально определенные формы типа райски, идиллически, <> в употреблении избегаются» [Horálek 1979: 335].

Далее в разделе «Основные синтаксические разряды слов» в рамках особого синтаксического разряда слов рассматриваются предикативы. О. Лешка – автор данного раздела – указывает на то, что в русском языке существует класс слов, характеризующийся тем, что слова этого класса выступают в роли неглагольного сказуемого безличных конструкций. Слова, объединенные одинаковой синтаксической функцией, однако, не обладают схожими лексико-семантическими и морфологическими характеристиками.

С одной стороны, «внутри этого синтаксического класса слов выделяется стержневой круг слов, довольно выразительный в лексико-семантическом отношении, который обладает значительной силой семантического притяжения (ср. нельзя :: недопустимо, непозволительно, …, возмутительно, преступно, …)» [Horálek 1979: 661-662].

С другой стороны, часть подобных единиц сближается с прилагательными (весело, грустно, уютно), существительными (время, пора, грех) или местоимениями (негде, некогда). О. Лешка приходит к следующему выводу:

Получается, т.о., класс слов, совмещающий с своей синтаксической однородностью – неоднородность своего состава. О существовании особой группы предикативных слов, категории предикативов, не может, следовательно, быть спору; грамматичность наиболее характерных из них сводится однако лишь к особенностям их конфигурации формы [Horálek 1979: 662].

Проблематики категории состояния касался также Р. Мразек, его исследование синтаксиса и типологии исходных структур простого предложения в славянских языках «Сравнительный синтаксис славянских литературных языков» (1990) представляет срез синтаксической системы славянских языков. В кругу рассматриваемых конструкций присутствуют и безличные предложения, предикат которых выражен «безличной формой связочного глагола esse в сочетании с именным (вернее: с адвербиально-именным) компонентом»  [Mrázek 1990: 105]. В предикативной функции, таким образом, по мнению Мразека, выступает предикативное наречие.  

Категории состояния уделяли внимание и словацкие русисты. Так, например, в книге Я. Светлика «Синтаксис русского языка в сопоставлении со словацким» (1970) проводится типологизация конструкций современного русского языка. В числе таких предложений рассматриваются и односоставные предложения со словами категории состояния, или предикативов в терминологии Светлика. Анализ конструкций проводится в компаративном аспекте с множеством примеров:

Мне нельзя курить – Nesmiem fajčit.

Мне необходимо вернуться – Musím sa vrátiť – Třeba sa mi vrátiť [Svetlík 1970: 201].

Автор, однако, не рассматривает грамматический статус слов категории состояния.

Категории состояния посвящен раздел в вузовском учебнике «Современный русский язык в сопоставлении со словацким. Морфология» (1989), который был создан коллективом авторов,13 категория состояния (Г. Балаж, написавший раздел, о данном классе слов, использует термин «предикатив») рассматривается как самостоятельная часть речи, которая характеризуется следующим образом:

Предикативы (или категория состояния, безлично-предикативные слова, предикативные слова) – это полнозначные слова с назывной функцией, обозначающие нединамическое состояние, не имеющие обычно собственных морфологических значений и выступающие в функции главного члена односоставного (безличного) предложения или (реже) в функции сказуемого двусоставного предложения [Балаж 1989: 284].

Под предикативы Г. Балажем подводятся, во-первых, слова, совпадающие по форме с качественными наречиями или с краткой формой прилагательных: весело, приятно, ветрено, плохо. Во-вторых, в круг предикативов  попадают слова, у которых в русском языке нет соответствующих форм прилагательных: надо, можно, невозможно. В-третьих, предикативами являются слова, совпадающие по форме с именами существительными: пора, время, досуг. В-четвертых, к предикативам относятся слова, напоминающие краткие формы прилагательных: готов, должен, рад.  В-пятых, в состав предикативов входят единицы, соотносимые с местоимениями: некогда, некого, некуда.

Таким образом, Г. Балаж в круг категории состояния включает различные группы слов, которые обладают разными грамматическими характеристиками. Так, например, слова, совпадающие по форме с наречиями и прилагательными, обладают категорией степеней сравнения: веселее – веселее всего. Некоторые из единиц, соотносимых с местоимениями, обладают категорией падежа: некого, некому.

Итак, разнородный, с морфологической точки зрения, класс слов объединен общим признаком – способностью выражать предикативность.

В плане семантическом, по мнению Г. Балажа, предикативы в русском языке можно разделить на две группы: предикативы состояния и модальные предикативы.

К предикативам состояния относятся слова на , схожие по форме с наречием или кратким прилагательным. Предикативы состояния в зависимости от выражаемого ими лексического значения  делятся в свою очередь на несколько групп. Предикативы могут обозначать состояние природы (ветрено, душно, пасмурно), окружающей среды (грязно, пусто, уютно), а также физическое (бодро, дурно, противно) и психическое состояние человека (боязно, весело, жалко, мучительно, радостно). Следует отметить, что две последние из перечисленных групп могут также обозначать субъективную реакцию или оценку обстановки: Стыдно было читать это письмо.

Модальные предикативы в русском языке, по мнению Г. Балажа, представлены различными группами слов, выражающими модальные значения долженствования, возможность/невозможность, способность/неспособность совершения действия. В круг модальных предикативов оказываются втянутыми следующие группы слов:

  •  слова на -о, которые не соотносительны с качественными наречиями или именами прилагательными (надо, нужно, необходимо, нельзя);  
  •  слова на -о, соотносительные, с формальной точки зрения, с качественными наречиями, и выражающие оценку постпозитивного предложения (Интересно, что ты об этом знаешь. Понятно, что ты с  этим согласен);
  •  слова, которые соотносительны с прилагательными, которые утратили полную форму и существуют в современном русском языке лишь в краткой форме либо которые обладают и полной, и краткой формой, но они выражают разные значения (должен, рад, готов, способен, намерен);
  •  неизменяемые слова, которые омонимичны именам существительным (пора, время, грех, лень);
  •  слова, возникшие на базе местоимений, служащие для выражения значения отсутствия возможности или необходимости (нечего, незачем, некого).

Таким образом, Г. Балаж, рассмотрев предикативы в русском языке, приходит к следующему выводу:

Приведенные примеры показывают, что предикативы являются в современном русском языке особым лексико-грамматическом классом слов, отличающимся от омонимичных классов слов как своей семантикой, так и синтаксической функцией [Балаж 1989: 286].

Таким образом, мы наблюдаем расхождения во взглядах лингвистов относительно как самого языкового статуса категории состояния (самостоятельная часть речи – особая группа наречий), так и относительно частных характеристик этих единиц (наличие категории времени и наклонения, лексический состав категории).

Раздел 2

Категория состояния в чешских грамматиках и учебниках

В чешской лингвистической традиции слова типа lze, nutno, dobře  рассматриваются как наречия или как имена прилагательные. Например, в книге В. Шмилауера «Novočeská skladba» (1966) рассматриваемые слова квалифицируются как форма среднего рода имен прилагательных:

V míře daleko větší se objevují jmenné tvary v neutru singuláru, je-li podmětem: 1. zájmeno to, co, všecko, nic: Co je platno?; 2. infinitiv: Na to nebylo již možno mysliti; 3. vedlejší věta: Bylo mu podivno, že jeho čeledin nenavazuje známosti [Šmilauer 1966: 162].

Однако большинство исследователей склоняется к мнению, что такие слова, хотя и обладают рядом особенностей, относятся к наречиям. В частности, в грамматике «Česká mluvnice» Б. Гавранека и А. Йедлички о словах типа lze, nutno написано так:

V takových příslovcích, která jsou zpravidla jen základem větným, vidí někteří jazykovědci samostatný slovní druh slov, tzv. predikativa (jedn. č. predikativum; v ruské jazykovědě se mluví o „kategorii stavu“). Tento druh slov by však měl jedin znak, syntaktický, a v třídění slov na druhy slov se jinak uplatňuje spojení znaků lexikálně významových, tvaroslovných a syntaktických proto je lépe pokládat takováto slova za příslovce se speciální úlohou syntaktickou [Havránek – Jedlička 1981: 305-306].

К наречиям отнесены данные единицы и в учебном пособии З. Русиновой «Současná česká morfologie» (1993), хотя автор отмечает, что такие слова в значительной степени отличаются от наречий:

Tradičně se za příslovce považují ještě takzvaná příslovce stavová neboli predikativa. Liší se však od příslovcí syntaktickou funkci (jsou ve větě přísudkem: je teplo, je mi smutno), a tím nesplňují sémantickou charakteristiku adverbií: nevyjadřují příznak příznaku, nýbrž příznak sám [Rusínová 1993: 89].

Авторы грамматики «Příruční mluvnice češtiny» (2003)14 придерживаются той же точки зрения:

S adverbií úzce souvisejí tzv. predikativa neboli adverbia modální a stavová. Mají odlišnou syntaktickou povahu. Tvoří se sice také od adjektivních základů, ale koncovkou/sufixem - [Kárlík-Nekula-Rusínová 2003: 340].

Составители грамматики указывают на отличия данной группы слов от наречий как в аспекте синтаксическом, так и в аспекте словообразовательном. Примечательно, что в современном чешском языке у ряда слов типа smutno/smutně, chladno/chladně сохранилась маркированность слов в зависимости от синтаксической роли:

Prosazuje se výrazná tendence odlišit přísudkové adverbium od adverbií v jejich základní funkci příslovečného určení i formálně: všechna adverbia jsou ve funkci predikátoru vždy zakončena na -o, zatímco v příslovečné funkci mají zakončení na -e/ě. Srov.: Je mi smutno X Smutně se usmál; Je mi chladno X Chladně se na mě usmál [Kárlík-Nekula-Rusínová 2003: 408].

Авторы отмечают специфические признаки данной группы слов, однако придерживаются традиционной концепции частеречного деления.

О упомянутой функциональной корреляции писал и М. Комарек, например в книге «Příspěvky k české morfologie»:

Korelace adjektivních tvarů typu čistě/čisto je pro češtinu charakteristická a nemá obdobu v žádném jiném slovanském jazyce. Je značně početná a tvoření tvarů na -o je tvrdých adjektiv dále možné [Komárek 2006: 42].

По его словам, в чешском языке можно наблюдать тенденцию корреляции (если возможно образование обеих форм) формы на -e/ě форме на -о, при этом употребление форм на -о является признаковым, так как данная форма функционирует только в предикативной функции, в то время как формы на -e/ě в предложении выступают как второстепенный член. Обозначенная оппозиция, однако, нейтрализуется при образовании форм сравнительной степени:  chodil čistě, špinavě, bylo tam čisto, špinavo – chodil čistěji, špinavěji, bylo tam čistěji, špinavěji [Komárek 2006: 42].

Обозначенная тенденция весьма примечательна. Нам представляется, что корреляция форм типа čisto-čistě является стремлением языковой системы развести на формальном уровне единицы, выражающие разные категориальные значения.

Итак, мы провели обзор мнений русских и чешских лингвистов относительно категории состояния. В богемистике, в отличие от русистики, наблюдается определенное единство точек зрения: рассматриваемые единицы чаще всего включаются в класс наречий.

В русской науке лингвистами выдвинуты различные гипотезы и концепции. Однако, несмотря на пристальный интерес к этой группе слов, в области, касающейся категории состояния, еще существует много дискуссионных моментов. Единства мнений о словарном составе, морфологических признаках, синтаксических особенностях данной группы слов нет и среди лингвистов, выделяющих категорию состояния в самостоятельный лексико-грамматический класс.

В связи с этим нам представляется необходимым определить объем и границы категории состояния15, словообразовательные черты, морфологические и синтаксические особенности этих единиц в современном русском языке.

Глава 2

Общая характеристика категории состояния

Под категорией состояния мы понимаем неизменяемые знаменательные слова, которые обозначают физическое или психическое состояние человека, выражают состояние природы, описывают обстановку либо обладают модальным значением. Такие слова выступают в качестве главного члена односоставного безличного предложения.

Раздел 1

Объем и границы категории состояния

Вслед за Е. М. Галкиной-Федорук, В. В. Бабайцевой в категорию состояния мы включаем следующие единицы:

  •  слова на -о, омонимичные наречиям и кратким прилагательным: тепло, светло, дорого, весело, хорошо и др.;
  •  слова, омонимичные существительным: пора, лень, охота, грех, недосуг и пр.;
  •  слова, не имеющие соответствий в других частях речи: нельзя, можно, надо и под.;
  •  слова, омонимичные кратким страдательным причастиям: накурено, натоплено и т. д.

Ядром категории являются слова на -о. В современном русском языке, таким образом, мы сталкиваемся с омонимией трех лексико-грамматических классов: имени прилагательного, наречия, категории состояния. 

В ряде работ (А. В. Исаченко, Л. В. Копецкий) к категории состояния относят также отрицательные местоимения и наречия типа нечего, негде. С подобной трактовкой лексического состава категории состояния, на наш взгляд, нельзя согласиться. Лингвисты, включающие слова типа нечего, некому, негде в категорию состояния, аргументируют это тем, что такие единицы функционируют в односоставных предложениях, то есть именно в тех конструкциях, которые характерны для категории состояния. Однако слова типа нечего, некому не выполняют предикативную функцию подобно словам типа хорошо, грустно, нельзя, ср. Нечего надеть, Негде сесть. Такие слова выступают в качестве второстепенных членов при главном члене предложения, выраженного инфинитивом. Ряд синтаксистов выделяет подобные конструкции в особый тип односоставных предложений – инфинитивные предложения, такие предложения не являются безличными

Дискуссионным нам также представляется отнесение к категории состояния слов рад, горазд (В. В. Виноградов, А. В. Исаченко, Л. В. Копеций, П. А. Лекант). Подобные единицы, во-первых, не способны функционировать в безличных предложениях (а именно такие конструкции типичны для слов категории состояния). Во-вторых, слова типа рад, горазд выражают не категориальное значение статичного состояния, мыслимого бессубъектно, а значение признака, который соотносится с каким-то предметом.

Раздел 2

Морфологическая характеристика категории состояния

Категория состояния наравне с наречиями является особыми лексико-грамматическим классом, так как, в отличие от других самостоятельных частей речи, состоит из знаменательных неизменяемых слов. Отчасти этим обусловлено включение слов категории состояния в класс наречий, поскольку и те, и другие лишены форм словоизменения, но при этом не являются служебными частями речи.

Морфологическими особенностями обладают лишь некоторые слова категории состояния, а именно слова на -о,  омонимичные наречиям и кратким прилагательным среднего рода. Такие слова способны иметь формы сравнительной и превосходной степени, например, хорошо – лучше – лучше всего.

Предметом дискуссии является наличие у слов категории состояния форм вида, наклонения и времени. Некоторые лингвисты (В. В. Виноградов, А. В. Исаченко, П. А. Лекант), как уже писалось выше, предполагают, что грамматические значения времени, вида и наклонения выражаются посредством соответствующей формы глагола быть. Такая точка зрения представляется нам спорной. Приведем аргументы.

Прежде всего, необходимо заметить, что связочный глагол быть употребляется не только со словами категории состояния, но и с другими частями речи:

  •  имена существительные: Мария была студенткой. Мария – студентка. Мария будет студенткой;
  •  имена прилагательные: Это лето было дождливым. Это лето дождливое. Лето будет дождливым;
  •  наречия: Мария была замужем. Мария замужем. Мария будет замужем.

Во всех приведенных примерах мы имеем дело с составным именным сказуемым, в котором лексическое значение предиката выражено существительным, прилагательным или наречием, а грамматическое значение выражается связочным глаголом. Иными словами, именно формы глагола быть выступают в качестве показателя соответствующих модально-временных значений, так как «слова именных частей речи не содержат грамматических показателей наклонения и времени и потому не могут выразить сами ни степень реальности признака, ни отнесенность его к определенному времени» [Скобликова 1979: 88-89].

Время, вид и наклонение у слов категории состояния определяется также при помощи связки, например, в предложении В комнате было душно, связка выражает значение прошедшего времени, изъявительного наклонения. Здесь мы также наблюдаем составной предикат, который складывается из связки, выражающей предикативные категории модальности и времени, и именной части, выражающей основное вещественное содержание.

Сопоставление конструкций Мария была студенткой; Лето было дождливым; Мария замужем; В комнате было душно позволяет сделать вывод об однотипности структуры рассматриваемых составных предикатов, включающих связочный элемент и именную часть. В таком случае следует признать аналитическую категорию наклонения и времени как у слов категории состояния, так и у прилагательных, существительных и наречий, что, безусловно, абсурдно.

В пользу отсутствия у слов категории состояния морфологических значений времени, вида и наклонения свидетельствует также тот факт, что рассматриваемые слова способны сочетаться не только со связкой, выраженной соответствующими формами глаголы быть, но и с другими связочными глаголами: стать, становиться, делаться, ср. На улице было холодно; На улице стало холодно; На улице сделалось холодно.

В сопоставительном плане наличие у слов категории состояния форм времени, вида и наклонения также вызывает определенные сомнения. Как известно, для чешского языка характерно употребление глагольных форм для выражения времени, наклонения, лица и пр. во всех типах конструкций. Так, например, предложения типа Мне весело; На улице жарко; Интересно, что он на это скажет на чешский язык можно перевести следующим образом Je mi veselo; Venku je horko; Je zajímavé, co na to řekne. Во всех чешских конструкциях наблюдается глагол быть. Наличие глагольных форм необходимо, поскольку в чешском языке, в отличие от русского, обычно опускается подлежащее, если оно выражено личным местоимением. Следовательно, для выражения модальности предложения (грамматические значения времени, наклонения, лица и числа) использование связки необходимо. В русском языке, наоборот, подлежащее обязательно, а сказуемое-связка, выраженное формой настоящего времени, может быть нулевым.

С другой стороны, необходимо отметить, что при всей обязательности использования в предложении глагольных форм существует ряд конструкций, где связочный глагол может опускаться даже в чешском языке. Понятно, что слова с модальной семантикой образуют особую группу слов, которая отличается и от слов категории состояния, если выделять последнюю в обособленную часть речи, и от наречий, если придерживаться традиционного частеречного деления. Однако, как нам кажется, данные чешского языка не позволяют говорить об аналитическом характере категории состояния. В типологическом плане мы, вероятнее всего, имеем дело с синтаксической особенностью подобных единиц, а не с их морфологической характеристикой.

Итак, категория состояния состоит из знаменательных неизменяемых слов. Исключением являются лишь слова, генетически восходящие к именам прилагательным. У таких слов сохраняется категория степеней сравнения.

Раздел 3

Словообразовательные свойства категории состояния

Наличие в современном русском языке омонимичных форм нескольких частей речи: кратких прилагательных среднего рода, наречий и слов категории состояния, свидетельствует о том, что категория состояния образовалась и пополняется за счет диахронической трансформации единиц из других частей речи. Большая часть лексического состава категории состояния представлена словами на -о, которые омонимичны прилагательным и наречиям. Именно такие словообразовательные структуры являются наиболее продуктивными и регулярными. Свидетельствует об этом, например, и тот факт, что слова категории состояния активно образуются и от жаргонных и сленговых прилагательных, например:  Есть такие цитаты, которые очень нравятся и точно описывают твое состояние, но репостнуть не можешь, ибо палевно [http://www.vk.com].

Общая словообразовательная черта с наречиями и прилагательными качественными: от категории состояния, как и от первых названных классов, образуются слова с суффиксами оценки, например, жарковато, душновато, темненько.

Раздел 4

Синтаксические особенности категории состояния

Категория состояния в силу отсутствия формальных признаков, отличающих ее от прилагательных или наречий, характеризуется, прежде всего, именно с синтаксической стороны. Синтаксическая составляющая представляется наиболее яркой приметой рассматриваемого лексико-грамматического класса.

В отличие от наречий, не зависит ни от какого другого члена предложения, наоборот, слова категории состояния выполняют предикативную функцию.

В противовес омонимичным кратким формам прилагательных, которые  выступают также в роли сказуемого, категория состояния функционирует лишь в односоставных безличных предложениях, слова категории состояния не способны иметь при себе подлежащее:16 

Его выступление было прекрасно (краткое прилагательное);

На душе было прекрасно (категория состояния).

В отличие от омонимичных наречий, слова категории состояния не вступают в подчинительную связь с другими словами: категория состояния не согласуется, не управляется, не примыкает ни к глаголу, ни к наречию, ни к прилагательному, ср.: Он хорошо о нем отзывался – Он очень хороший человек – В деревне нам было хорошо. Наоборот, при словах категории состояния бывает примыкающий инфинитив, например Стыдно не знать правила орфографии; Пора идти на работу. Кроме того, очень часто категория состояния сочетается с дополнением, обозначающим семантический субъект, который выражается формой дательного падежа синтаксического существительного: Мне тоскливо; Нам было весело; Ему было больно.

Слова категории состояния также способны иметь при себе прямое дополнение в винительном падеже (в утвердительных предложениях) или родительном падеже (в отрицательных конструкциях), например Мне жаль больного друга; Мне ее совсем не жаль; Не слышно шума городского.

К словам категории состояния могут примыкать различные типы обстоятельств, чаще всего обстоятельства места и времени, например За окном темно; В комнате стало душно; Уже в июне бывает очень жарко.

Таким образом, слова категории состояния выступают преимущественно в безличных предложениях, могут быть распространены дополнением и обстоятельственными компонентами.

Итак, единицы данной категории могут быть объединены в особую, самостоятельную группу слов, так как обладают общим категориальным значением состояния, характеризуются морфологической неизменяемостью (за исключением слов на -о) и выступают в одной синтаксической функции.

Мы полагаем, что, несмотря на расхождения во мнениях о категории состояния и дискуссионность данного вопроса, нельзя отрицать существование языкового явления, фиксируемого в обоих языках. Наименование данного языкового факта может быть различным, однако само явление, несомненно, может быть предметом научного исследования.


Практическая часть

Предварительные замечания

Цель нашего исследования, как уже было указано в Введении, изучить слова - средства реализации семантики состояния в древнерусском и древнечешском языках. Подобный анализ, исходя из билатеральности языковых единиц и системного характера языка в целом, предполагает комплексное исследование слов категории состояния, а именно изучение в аспекте семантическом, морфологическом, синтаксическом. Рассматривать функционирование слов категории состояния в отрыве от иных составляющих языковой системы и без учета плана выражения и плана содержания неприемлемо, поэтому в ходе нашего исследования мы попытались осмыслить общее грамматическое значение, выявить морфологические признаки, определить синтаксическую роль категории состояния и установить основные семантические типы слов категории состояния.

Практическим языковым материалом нам послужили летописные памятники и хроникальные записи, в которых мы искали единицы, соответствующие следующим характеристикам:

  •  самостоятельное неизменяемое слово;
  •  выражение состояния в широком смысле;
  •  главный член односоставного безличного предложения.

Опираясь на перечисленные критерии, мы обнаружили в выбранных памятниках 513 (в древнерусских летописях 458 примеров, а в древнечешских хрониках 55 контекстов) конструкций со словами, которые выполняют предикативную функцию и обозначают нединамический признак17. Под эти характеристики могут быть подведены разнообразные единицы, о чем свидетельствует и наша выборка, в которой представлены слова, несхожие как грамматически, так и лексически. Общим признаком всех этих гетерогенных слов является их функциональная характеристика: языковые единицы нашего корпуса могут быть рассмотрены в качестве потенциальных представителей категории состояния, в системе древнерусского и древнечешского языков они позиционируются как слова категории состояния.  

В связи с этим необходимо упомянуть о теории семантического синкретизма в древних языках. Согласно этой теории, разработанной такими выдающимися лингвистами, как А. А. Потебня, Г. А. Николаев, В. В. Колесов  и др., слова древнерусского языка и, поскольку данная концепция применима и к иным древним языкам, слова древнечешского языка представляют собой синкреты, то есть единицы, совмещающие в себе множество лексических значений.

По мнению В. В. Колесова, «синкрета есть сложное понятие, функционально представленное как образ и воплощенное в символе (точнее, в словесном знаке)» [Колесов 2002: 154]. В. П. Конецкая, затрагивая проблематику синкретизма как языкового явления, отмечает:

Синкретизм – это специфическое  свойство, при котором в словах выявляются сопряженные структурно-семантические составляющие, между которыми нет отношений семантической деривации. Синкреты актуализируются одновременно или альтернативно в зависимости от ситуативного контекста [Конецкая 1993: 89-90].

Семантическая синкрета, таким образом, представляется своеобразной нерасчлененностью «смыслов». Конкретное лексическое значение такого семантически нерасчлененного слова актуализируется в определенном контексте. Семантическая синкрета существует как единица, заключающая в себе несколько значений, дифференциацию которых обеспечивает синтагматическое окружение синкреты.

Синкретичными, однако, могут быть единицы не только в плане семантическом, но и в плане грамматическом. Нерасчлененное имя совмещает в себе несколько развивающихся, еще морфологически неоформленных грамматических значений. Только синтагматическое употребление определяло грамматические свойства синкреты: вне контекста эти значения не были противопоставлены. Не дифференцированные вне синтагмы формы слова обладают общим семантическим значением, поэтому «грамматические свойства такого имени предстают совершенно иными: важна не противопоставленность позиций <…˃ а единство слова в разнообразии его синтаксических, функциональных и смысловых проявлений» [Баранов 2001: 31]. По определению В. А. Баранова, грамматическая синкрета – это «ряд форм слова, имеющих идентичный смысл и выполняющих в синтагме различную синтаксическую функцию» [Баранов 2001: 31].

Таким образом, слова, функционирующие в древних текстах, необходимо рассматривать в контексте, поскольку именно он определяет их актуальный грамматический статус и наполняет конкретным лексическим значением. В ходе нашего исследования мы учитывали данный факт, поэтому все слова были нами рассмотрены в рамках целого предложения, без отрыва от основных синтагматических связей между языковыми единицами. Сравнительно-историческое изучение собранного материала мы проводили также с учетом грамматических и лексико-семантических критериев.

Глава 1

Лексический анализ словарного состава категории состояния

Исследуемый корпус слов категории состояния, как уже неоднократно отмечалось, представляет собой группу разнородных единиц, отличающихся некоторыми свойствами и в плане семантическом. Основной лексической характеристикой слов категории состояния является выражение состояния, однако ряд лексем, входящих в состав категории состояния, как показал наш анализ, не служит для обозначения состояния, некоторые слова могут выражать и иные лексические значения. В основу классифицирования нашей выборки по лексико-семантическим разрядам, таким образом, легло лексическое значение, выражаемое анализируемыми лексемами.

Раздел 1

Лексико-семантическая классификация слов категории состояния

К первому лексико-семантическому разряду мы отнесли слова, так или иначе выражающие состояние человека. Лексемы могут обозначать как физическое состояние живых существ, так и эмоционально-психологическое состояние человека.

В подгруппу слов, выражающих физическое состояние, были включены единицы, которые служат для обозначения, например:

  •  болезни//выздоровления

По томъ же разболЬся и тяжко ему велми бЬ и по томъ легчае  бысть ему18 [МЛС 1949: 216];

  •  тяжелого положения, наличия опасности

Мустафа же паки прииде въ Рязань на миру, хотя зимовати въ Резани; бе бо ему супротивно на Поли, а Поле все въ осень пожаромъ погоре [НЛ 1901: 61];

онъ же въ велицей крепости дръжа его у себя, и бысть ему тяжестно зело, и въ тягости и въ нужи и преставися [НЛ 1885: 228];

убилъ бо и бяше въ ОрдЬ князь Дмитрии Михаилович безъ цесарева слова; не добро же бысть и самому: еже бо сЬеть человЬкъ, тоже и пожнеть [НовЛ 1841: 97];

avšak času toho dojde,

že vnuk pomstí svého děda,

jeho vrahóm i na pokon bude běda [DK 1958: 27].

Интересно, что в роли семантического субъекта, испытывающего неприятное состояние, оказавшегося в тяжелом положении или безвыходной ситуации,  может быть использовано и название города:

А НовЬгородЬ зло бысть велми: кадь ржи купляхуть по 10 гривенъ [НовЛ 1841: 54];

А въ то время притужно бяше Изборьску, и прислаша гонець въ Псковъ со многою тугою и печалью [МЛС 1949: 174];

А въ то время тяжько бЬ Изборску от НЬмецкиа рати, и прислаша къ Олгерду помощи просиша [НЛ 1885: 214].

Приведенные конструкции иллюстрируют синекдохический перенос, позволивший летописцам ярко изобразить единение и общность жителей в тяжелой ситуации.

Во вторую подгруппу вошли слова, обозначающие внутреннее состояние человека, его душевные переживания. Такие лексемы могут выражать самые разные эмоциональные состояния:

  •  чувство печали, горя

и грузско сердцу твоему, что они неверныя иноплемянники крестьянской веры не знаютъ? [НЛ 1901: 101];

о, люте намъ безумнымъ! погубихомъ землю свою и родъ свой  [НЛ 1885: 56];

и повсюду мертви лежаху, и многа кровь течяше, и бЬ страшно и ужасно видЬти и тогда бысть тяжко христианству зЬло, и многъ плачь бысть въ КиевЬ [НЛ 1862: 201];

  •  чувство жалости

Аще ти не жаль очины своея, ни матерее, стары суща, и дЬтий своих [Повесть 1950: 48];

cožť se tato léta neřádného dálo v jich městě aneb u nás i jinde kdežkolivěk, toho jest bylo žel a líto [SLČ 1959: 137];

  •  спокойствие, умиротворение

благословенъ еси отъ Бога, о благочестивый царю, и добро тебе будетъ [НЛ 1965: 53];

В лЬто 6762. Добро бяше христьяномъ [НовЛ 1841: 80];

научимся добро творити и заповеди Господня хранити, да благо намъ будетъ [НЛ 1897: 237].

Широкое семантическое поле лексем добро, благо, тяжко не позволяет точно определить лексико-семантический разряд, к которому они относятся. С одной стороны, добро, благо, тяжко в данных контекстах выступают как слова, выражающие психическое состояние человека, с другой стороны, они могут быть интерпретированы как слова, обозначающие физическое состояние живого существа. Возможна и иная интерпретация, обусловленная синкретичным характером древнерусских слов: единицы типа добро, благо могут быть рассмотрены и в качестве имен существительных. Предметное значение – общее для всех существительных – в этих словах еще не стерлось до конца, поэтому наряду со значением состояния в них ощущается обобщенно-субстантивное значение. Распад соответствующих синкрет на уровне формальном и семантическом, по-видимому, происходил дольше, чем у других единиц.

Итак, слова, выражающие физическое или внутреннее состояние человека, встречаются в летописях и хрониках 80 и 14 раз соответственно. Примечательно, что большей частотностью обладают слова, обладающие негативной коннотацией, среди 80 случаев употребления в древнерусском корпусе обнаружено 50 подобных контекстов, а в древнечешском – 11 примеров употребления, а единицы, обладающие позитивными оттенками, встречаются, таким образом, в летописях и хрониках 30 раз и 2 раза соответственно.

Второй разряд представлен лексемами, которые служат для выражения состояния природы, для обозначения различного рода природных процессов. Лексические значения слова данного разряда могут быть разделены на следующие подгруппы:

  •  температурная характеристика

Того же лета Божиимъ попущениемъ грехъ ради нашихъ студено было велми [НЛ 1901: 22];

Того же лЬта бысть пожаръ на МосквЬ, загорЬся церковь ВсЬхъ святыхъ и оттого погорЬ весь городъ Москва и посадъ и кремль, и загородье и зарЬчье. Бяше бо было варно въ то время, и засуха велика и знои [СимЛ 1913: 104];

Ведрено бо было тогда велми, еще же къ тому буря и вихоръ великъ зЬло [СимЛ 1913: 154];

Toho léta teplo bylo vo Vánociech jako na podletí, zelenost utěšená a druhde kvietíčko [SLČ 1959: 319];

  •  описание атмосферных явлений (дожди, грозы, ураганы)

Истомно же тогда было и нутри  граду, понеже бо ветрено было и вихоръ многъ [НЛ 1901: 120];

Того же лета бяше наморочно зело и дождевно велми [НЛ 1897: 202];

  •  космические явления (изменения дня и ночи, солнечные и лунные затмения, кометы)

Бысть же сицево знамение: тма бысть въ солнце зЬлная з запада, аки мЬсяць бысть 5-ти дней, а съ востока свЬтло; и паки съ востока тма бысть зЬлная, и сице же аки мЬсяць бысть 5-ти дней, а з запада свЬтло, и тако исполнися паки, и бысть страхъ и трепетъ на всЬхъ видящихъ и слышащихъ сиа [НЛ 1885: 105];

Начати темнети… и толико бысть темно якоже въ наморочное въ вторый часъ нощи [НЛ 1901: 167];

Бысть знамение: в вечернюю годину въ солнце бысть морочно велми, яко и  на болЬ часъ, и звЬзды видЬти и человЬкомъ во очью зелено бяше [НикЛ 1962: 36];

МЬсяца июня въ 16 въ 4 часъ дни погыбе солнце и остася его акы трехъ денъ месяць и бысть мрачно и тмовидно [МЛС 1949: 234].

В исследуемом материале мы обнаружили 45 случаев употребления этих слов в летописях и всего лишь один пример в хрониках. Малый удельный вес конструкций с такими словами в древнечешской выборке можно объяснить несколькими причинами. Во-первых, количество рассматриваемых предложений, найденных в хрониках, гораздо меньше количества конструкций, вычлененных из  летописей.

Во-вторых, отсутствие подобных примеров, например, в Далимиловой хронике, возможно, объясняется целевой установкой этого памятника. Этот текст создавался как произведение патриотического плана, автор сосредоточился, прежде всего, на описании героического прошлого, обыденные явления, выпадающие из общей концепции, оказывались вне центра внимания рассказчика.

Нужно также отметить, что многие слова, вошедшие в эту группу, соотносительны с краткой формой прилагательных, которая в свою очередь была образована от существительного: ветрено (категория состояния) ← ветрено (прилагательное) ← ветер (существительное). По-видимому, мотивированность единиц данного разряда именами существительными обусловлена лексическим значением последних. Слова категории состояния обозначают состояния природы, вызванные определенными природными явлениями: ветрено=дует ветер, дождевно=идут дожди. Однако говорящий хотел описать природные процессы, передать состояние природы, поэтому использовал безличную конструкцию со словом категории состояния в качестве главного члена. Именно такие предложения позволяют перефокусировать внимание с действия на признак (не ветер дует, а ветрено).

Третий разряд составляют слова, которые описывают окружающую среду, указывают на обстановку. Лексемы, вошедшие в данный разряд, могут обрисовывать обстановку как с точки зрения абстрактных характеристик, так и конкретных. Единицы этого разряда могут выражать следующие значения:

  •  слова, выражающие наличие/отсутствие чего-либо в окружающей обстановке

 бе бо около града чисто, понеже гражане сами посады пожгоша и ни единаго тына или древа оставиша [НЛ 1897: 73];

Приде князь Михаилъ в Новъгородъ; и бысть легко въ городехъ, и въ волостехъ и въ селехъ Новогороцкихъ [НЛ 1885: 92];

A toho léta k velicé noci draho bylo: kopa vajec po VII gr., plece také po VII gr. a jiné všeliké maso [SLČ 1959: 318];

  •  слова, обозначающие отсутствие/наличие военных действий, разбойничьих грабежей, налетов кочевников

а въ ПлъсковЬ почали бяху грабити недобрии людие села и дворы в городЬ и клЬти на городЬ, и избиша ихъ плъсковичи съ 50 человЬкъ; и потом бысть тихо [НовЛ 1841: 94];

Того же лета бысть мирно [НЛ 1885: 138];

и бысть ими промежду мирно, и пропускааше пьскович(и) немЬцьскыя гости, а немЬцьскыи новгородскых гостии пропускааше [СофЛ 2000: 345].

Удельный вес контекстов, в которых были использованы слова данного разряда, не велик: такие единицы обнаруживаются в 22 примерах древнерусской выборки и в 5 предложениях древнечешского корпуса.

Среди древнерусских единиц этого разряда наибольшей частотностью обладает лексема мирно (встречается 9 раз), что не должно вызывать удивления. Исследуемые летописи создавались в тот неспокойный период русской истории, когда города и деревни страдали или от налетов иноземных захватчиков, или от междоусобных княжеских распрей. Мирное, спокойное время было явлением редким, поэтому факт отсутствия каких-либо военных действий был достоин упоминания в летописном тексте.

В кругу древнечешских лексем наибольшей частотностью характеризуется слово draho (3 примера): повышение цен, наряду с отсутствием войн, эпидемий, природных катаклизмов, было весьма важным явлением, оказывавшим существенное влияние на жизнь людей, потому удорожание товаров могло быть внесено в хроникальные записи.

Четвертый разряд представлен словами, выражающими оценку какого-то действия или события. Важно подчеркнуть, что единицы, оказавшиеся представленными в этом разряде, выражают не только состояние, но и оценку, то есть в подобных предложениях описывается «оценка состояния, которое возникает при действии, названном в инфинитиве» [Галкина-Федорук 1958: 288]. Итак, слова данного разряда выражают ценностное отношение к действию, причем выражаемая оценка может быть произведена относительно самых разных позиций, например:

  •  оценка действия с точки зрения его правомерности, обоснованности

где есть подобно и прилично быти манастырю [НЛ 1897: 20];

а вЬси обычаи Татарскои, да и въ насъ въ Руси лихо есть разбои учинити [СимЛ 1913: 81];

  •  оценка действия относительно степени сложности его выполнения

и ино некое творятъ, яже трудно есть подробну изчести [НЛ 1901: 46];

И царь говорилъ, чтобы до зимы государь ждалъ для иныхъ недруговъ и для того, что Казаньская земля въ великихъ крЬпостехъ, въ лЬсехъ и во езерехъ и в ржавцЬхъ: зимою добро будеть воевати [ЦК 1965: 482];

a praviece, že jim samým těžko bude projiti, že jest na cestách silně zasazeno ze strány královy, jakož tak bylo [SLČ 1959: 55];

Král uzřev, že jest úsilno proto obci jíti,

i je sě po vlasiech mluviti [DK 1958: 103];

  •  оценка действия с морально-этической точки зрения

праведно есть и боголюбезно еже хотети вам царевича на царстве седяща у васъ во Цареграде [НЛ 1885: 38];

Недостойно есть христианомъ за поганыя дати; аще ся крестиши, то и се получиши [ТрЛ 1863: 103];

  •  оценка состояния или действия относительно типичности, обыденности/необычности

а хочешь и сее волости, а оубивъ мене тобЬ то волость, а живъ не иду из своеЬ волости, обаче не дивно нашему роду и тако и преже было [ТрЛ 1950: 217];

Тогда же бысть преславное чюдо пресвятыя богородица, и бЬ дивно тогда видЬти, едини от другых бЬжаху, и никто же женаше [МЛС 1949: 328];

много глаголаша сказающе отъ начала миру, о бытии всего мира, суть же хитро сказающе, чюдно слышати ихъ, другый свЬтъ повЬдаютъ быти [ТвЛ 1863: 100];

обычно бо есть свиниамъ по дебрамъ ходити и карасомъ въ грязехъ валятися [НЛ 1885: 73].

Отметим также, что синтезирующее значение состояния и ценностного отношения к ситуации или действию у рассматриваемых единиц способствует тому, что конструкции с такими словами способны выполнять различные семантико-прагматические функции, выражать, например:

  •  предостережение, рекомендацию, совет

лутчи было не ити противу безбожнихъ сихъ [НЛ 1897: 56];

вамъ же лепо было друг за друга и брату за брата стояти, а Татаромъ не  выдавати [НЛ 1885: 202];

Lépe jest dědiny pusty jmieti,

než Němci budú ny denim královým držeti [DK 1958: 150];

  •  осуждение, неодобрение

бЬ же видЬти стыдко и велми страшно ругание окааных православному християнству [МЛС 1949: 155];

страшно и жестоко бе видети обоихъ дерзости и мужество [НЛ 1901: 92];

Čechové, chtiece ciesařovy hanby pomstiti,

učinichu skutek, o němž mě hanba mluviti [DK 1958: 87];

  •  похвалу, одобрение

Добро есть уповати на Господа, нежели уповати на князя, добро есть надЬатися на Бога, нежели надЬятися на человЬка [СимЛ 1913: 158];

dobře jest, že mnou pohrdáte, neb kde jest bázeň, tu jest i poctivost [HK 1981: 77].

Данный разряд оказался самым объемным в нашем корпусе: из древнерусской выборки сюда вошло 197 конструкций из 458, а из древнечешской – 29 из 55 примеров.  Огромное количество предложений, вошедших именно в этот разряд, обусловлено целым рядом факторов. В первую очередь нужно заметить, что в состав синтаксических структур, отнесенных к этому разряду, вошли единицы, способные выражать ценностное отношение к действию в самых разных аспектах, что обеспечивает им широкую функциональную гибкость, то есть они могут употребляться не только в повествовательных предложениях, констатирующих какие-либо факты действительности, но и фигурировать в конструкциях побудительно-оптативных, выражающих, например, рекомендацию.

С другой стороны, необходимо учитывать структурные и семантические особенности слов с оценочной семантикой. По большей части подобные слова соотносительны с именами прилагательными, таким образом, они могут быть потенциально образованы от любого качественного прилагательного. Продуктивность и регулярность этого словообразовательного процесса, наблюдаемая в обоих языках, по-видимому, обусловила такое большое число случаев употребления подобных единиц.

Нельзя  забывать также о том, что оценивание фактов действительности, соотнесение говорящим описываемой ситуации с ценностной шкалой является одним из важнейших аспектов познавательной деятельности человека, что, естественно, отражается и в языке, поэтому не удивительно, что и в нашем корпусе присутствует большое количество конструкций, в которых использованы слова с оценочной семантикой.

Пятый разряд состоит из слов, передающих модально-волевые характеристики. Лексемы данного разряда могут обладать следующими значениями:

  •  значение необходимости, обязательности совершения действия

Темъ же потребно есть бегати и внимать себе, и бдети и молитися, да не внидемъ во искушение [НЛ 1862: 214];

И тогда, аще просить вой у насъ князь русский да воюеть, да дамъ ему, елико ему будеть требЬ [Повесть 1950: 37];

Báťo, třeba mi s tebú mluviti cos tajného [DK 1958: 111];

  •  значение возможности/невозможности выполнения действия

И нелзе бяше битися имъ, межи бо ихъ река Кострома [НЛ 1901: 21];

И далние дворы у посада, которыхъ было уберечи не мошно, те Татарове пожгли [НЛ 1965: 342];

лутчи намъ есть во градЬ сЬдЬти и, елико возможно намъ, противу ихъ брань сотворяти [НЛ 1885: 107];

УвЬдавше же окаании, яко умъ крЬпко-душевен людие имЬютъ въ городЬ, словы лестными невъзможно есть прияти града [СофЛ 2000: 299];

A poněvadž mi živu býti nelze, za to toliko prosím, popřej mi toho, dřív než umřu, ať na muoj milý kuoň vsedu [HK 1981: 133].

Единицы данного разряда, в особенности слова нелзе, мощно, невозможно, nelzě, třeba оказались одними из самых употребительных: в летописях  такие слова встречаются 159 раз, в хрониках зафиксировано 10 случаев употребления.

Высокая частотность именно лексем нелзе, мощно и невозможно объяснима тем, что круг модальных слов в русском языке весьма узок. То есть слов, выражающих модальные отношения долженствования, необходимости, невозможности, немного, так как класс подобных единиц активно не пополняется, образование модальных слов не является регулярным языковым процессом. К тому же следует отметить, что в русском языке, в отличие, от чешского языка, нет глаголов с подобной семантикой (ср.: Musím s tebou nutně mluvit – Мне нужно с тобою поговорить):

Věty s трябва, trе (=třeba) jsou důležitým prostředkem vyjadřovacím hlavně v bulharštině a v srbocharvátštině. Užívá se jich v různých případech, často v platnosti českých (a polských) sloves museti a míti. V ruštině se v těchto významech užívá hojně vět s должно, нужно atd., např. каждому человеку должно умереть = všichni lidé musí umřít [Horálek 1955: 246].

Таким образом, слова типа нельзя, можно, невозможно являются практически единственным средством для выражения подобных модальных значений в русском языке, что косвенно подтверждается и нашим исследованием.

Круг слов, характеризующихся модальной семантикой, в чешском языке шире, так как дополнен некоторыми глаголами, отсутствующими в русском языке (см. приведенные выше примеры). Вероятно, этим можно объяснить тот факт, что слова nelzě, třeba, в отличие от их древнерусских эквивалентов, в нашей выборке встречаются реже (процентное соотношение составляет 31% в летописях и 16% в хрониках).

Для ориентации в статистических данных мы приводим полученные результаты в следующей таблице:

состояние человека

состояние природы

состояние окр. среды

оценка состояния

модальные

ТрЛ

9

6

3

14

7

МЛС

6

6

2

26

21

СимЛ

2

9

2

13

19

НикЛ

3

2

-

5

6

СофЛ

8

4

1

15

4

ЦК

1

-

-

2

6

ЛебЛ

1

-

-

-

6

ТвЛ

9

1

4

15

15

НовЛ

4

3

3

4

6

Повесть

15

-

1

16

14

НЛ

23

18

6

86

55

общее количество

80

49

22

197

159

DK

5

-

1

16

8

SLČ

9

1

4

10

-

HK

-

-

-

3

2

общее количество

14

1

5

29

10

Процентное соотношение количества конструкций, вошедших в каждый из лексико-семантических разрядов, указано в следующей диаграмме:

Итак, как следует из результатов нашего исследования, слова категории состояния «группируются вокруг нескольких семантических «узлов» [Исаченко 1955: 64]. Эти «узлы», хотя и выражают различные смысловые оттенки, в своей основе однородны, так как все они объединяются общим значением состояния.  

Стоит также отметить, что, несмотря на то, что исследуемые старочешские единицы оказались представленными далеко не во всех описанных подгруппах (что связано с гораздо меньшим, в отличие от древнерусского материала, количеством рассматриваемых конструкций и единиц), слова категории состояния древнерусского и древнечешского корпусов в целом классифицируются одинаково.  

Раздел 2

Лексико-семантические парадигмы слов категории состояния

Наблюдения за полученными данными требуют сделать несколько дальнейших комментариев относительно рассматриваемых единиц в лексическом плане. Прежде всего, нам представляется необходимым упомянуть о лексико-семантических отношениях, возникающих между некоторыми словами нашего корпуса. Как известно, подобные отношения могут парадигматического и синтагматического характера. Рассмотрим в начале отношения парадигматические, а именно явления синонимии и антонимии, наблюдаемые между единицами собранного корпуса.

§1. Семантико-парадигматическая характеристика

Известно, что синонимами считаются слова, «различные по звучанию, но тождественные или близкие по значению, нередко отличающиеся стилистической окраской: здесь - тут, жена - супруга, смотреть - глядеть; родина - отечество, отчизна» [http://www.gramma.ru].

Анализируемый материал свидетельствует о богатой синонимии лексического состава категории состояния. Синонимические объединения, встречающиеся в нашей выборке, обычно состоят из двух членов, например:

  •  добро – благо

добро есть надЬятися на Бога, нежели надЬятися на князя [СимЛ 1913: 128];

брате Мстиславе! мнится намъ, яко забывся пришелъ еси съ невЬждами сими дикими мужи Новгородци и з безумными сими Смолняны, благо бы было тебЬ не послушати сихъ [НЛ 1885: 72];

  •  нелзЬ – невозможно

а еже битися съ ними невозможно есть, понеже убо ихъ есть много, насъ же мало [НЛ 1862: 245];

ни сЬна людемъ нелзЬ бяше добыти, ни (нивъ) удЬлати [ТвЛ 1863: 350];

  •  страшно – ужасно

и повсюду мертви лежаху, и многа кровь течяше, и бЬ страшно и ужасно видЬти и тогда бысть тяжко христианству зЬло [НЛ 1862: 201];

  •  дивно – чюдно

и сице дивно и любомудро бысть: вси убо женскаго полу стоаху на полатахъ за шидяными запонами, лиць ихъ украшениа прелестнаго и мертвенаго никомуже отъ народа не видЬти [НЛ 1897: 102];

Суть же хитро сказающе, и чюдно слышати их, любо комуждо слушати их, и другий свЬтъ повЬдають быти [Повесть 1950: 74];

  •  mrzko – ohavno

s těmi jednali nepodobné a neobyčejné smilstvo, že by bylo o tom mrzko a ohavno praviti [SLČ 1959: 30];

  •  třeba - potřeba

s ními na tom zůstal, aby, bude-li toho potřeba, oběma, i králi moravskému, i knížeti luckému, se s svými statečně bránil [HK 1981: 139 - 140];

Třeba-li sě jemu v Čechách vztéci,

a jať tehdy budu v Němcích žéci [DK 1958: 79].

Некоторые единицы образуют синонимические ряды, например:

  •  варно – ведрено – зноино  

бяше бо имъ варно, бЬ бо въ то время зноино [ТрЛ 1950: 403];

ведрено бо было тогда велми, еще же къ тому буря и вихоръ великъ зЬло [СимЛ 1913: 154];

  •  žel – líto – škoda

cožť se tato léta neřádného dálo v jich městě aneb u nás i jinde kdežkolivěk, toho jest bylo žel a líto [SLČ 1959: 137];

a nad ním ihned havran kváče,

jenž snad prorok bieše smrti jeho,

škoda toho druha dobrého [DK 1958: 36].

Некоторые пары синонимов обнаруживаются рядом, в одном предложении. Подобная фигура речи – градация – была использована составителями летописей и хроник для достижения большей выразительности, для создания более яркого образа:

а МнЬ отъ тебе еще того лютЬе и грузчая, что еси моего святаго Божественнаго престола намЬстникъ [НЛ 1901: 102].

Отметим, что синонимические ряды, помимо разнокорневых слов, могут состоять и из однокорневых образований, то есть таких лексем, которые возникли на основе одного и того же корня19, например:

  •  тяжко – тяжестно - притужно

Тое же зимы приеха митрополит Феогнастъ в Новгород со многими людми, и тяжко бысть владыцЬ и монастырем кормом и дары [НикЛ 1962: 65];

А в то время притужно бяше Изборьску, и прислаша гонець въ Псковъ со многою тугою и печалью [МЛС 1949: 174];

онъ же въ велицей крЬпости дръжа его у себя, и бысть ему тяжестно зело, и въ тягости и въ нужи преставися [НЛ 1885: 228];

  •  темно - тмовидно

МЬсяца июня въ 16 въ 4 часъ дни погыбе солнце и остася его акы трех день месяць и бысть мрачно и тмовидно и пакы по часЬ доволнЬ исполнися [МЛС 1949: 234];

бысть знамение на небеси: погибе солнце и остася мало, аки мЬсяць триехъ дней, и бысть премрачно и темно [НЛ 1987: 193];

  •  морочно - наморочно

В вечерню годину въ с(о)лнцЬ быс(ть) морочно велми, яко и на боле час и звЬзды видЬти и ч(е)л(ове)комъ въ очию зелено бяше [СофЛ 2000: 246];

Того же лЬта бяше наморочно зЬло и дождевно велми и поводь всюду [НЛ  1897: 202].

Лексико-семантические отношения парадигматического плана касаются не  только синонимических, но и антонимических связей между словами. Антонимами считаются слова, «слова, различные по звучанию, имеющие прямо противоположные значения: правда - ложь, добрый - злой, говорить – молчать» [http://www.gramma.ru]. Такие лексико-семантические оппозиции наблюдаются и в нашей выборке:

  •  темно - светло

начятъ темнЬти и толико бысть темно якоже въ наморочное въ вторый часъ нощи; и мало тако бывъ, начаша быти свЬтли облаци и съ полудениа и потомъ бысть свЬтло, якоже и преже [НЛ 1901: 167];

  •  добро – зло

В лЬто 6762. Добро бяше христьяномъ [НовЛ 1841: 80];

Зло есть нашим головамъ истЬ лежицами древяными, а не сребреными [ТвЛ 1863: 118];

 

  •  легко – тяжко

и бысть легко въ городехъ, въ волостехъ и въ селехъ Новогороцкихъ, и ради быша вси Новогородци о семъ, и возлюбиша княза Михаила Всеволодичя [НЛ 1885: 92];

Того же лЬта тяжко бяше въ НовЬгородЬ: осминка ржи по гривнЬ; ядяху людие листъ липовый, и кору березовую [ТвЛ 1863: 195];

  •  нельзЬ – можно

Томъ же лЬтЬ, по грЬхомъ нашимъ, измроша кони НовЬгородЬ и по селомъ, яко нелзЬ бяше поити смрады никуда же [НовЛ 1841: 45 - 46];

чтобы женитвою не длити, занеже он, государь, для крестиянъские лЬт не дошолъ, чтобы ему мошно без супружества быти [ЛебЛ 1965: 288].

Очень часто корреляции бывают образованы однокорневыми антонимами, отличающимися только наличием или отсутствием у одного из членов элемента не-, например:

  •  лЬпо – нелЬпо

не Ьзди ты, тобЬ лЬпо Ьздити въ велицЬ полцЬ, егда совокупишися съ братьею, а нынЬ посли брата [МЛС 1949: 80];

се у васъ владыкы нЬтъ, а нелЬпо быти граду сему безъ владыкы [ТвЛ 1863: 352];

  •  удобно - неудобно

паки рече имъ: «неудобно есть вамъ жити безъ епископа, избЬрите себЬ иноковъ, егоже хощете, паче же егоже Богъ возъхощеть и изволитъ» [НЛ 1885: 99];

поиди убо къ нему, да же не привлечеши ярости его на всЬхъ насъ; удобно бо есть тебЬ за всЬхъ пострадати, неже намъ всЬмъ тебе ради, и пусту всю землю сътворити [НЛ 1885: 202];

  •  лзЬ - нелзЬ

и царю и великому князю ко всЬмъ мЬстомъ поспЬти лзя, докуды не придетъ на украйну [НЛ 1965: 270];

тобЬ бо без нас того нелзЬ было замыслити ни створити, а мы вси вЬдаемъ твою истинную любовь ко всеи братьи [МЛС 1949: 78];

  •  třeba – netřeba

Tehdy ciesař korunu zemi vráti

řka: „Netřebať jie vám kupovati“ [DK 1958: 114];

A proto, když mu Čechóv třeba bieše,

hotové služby ot nich nejmieše [DK 1958: 151].

Обычно антонимы образуют парную корреляцию, однако некоторые слова могут быть противопоставлены нескольким лексемам одновременно, то есть «антонимические отношения позволяют выражать противопоставление понятий и в "незакрытом", многочленном ряду» [http://www.gramma.ru]. Приведем пример:

  •  студено – варно, зноино, ведрено

бяше бо того дни буря и студено вельми [МЛС 1949: 113];

Бяше бо было варно въ то время, и засуха велика и знои [СимЛ 1913: 104];

Бяше бо ведряно было тогда велми, еще же къ тому и засуха, и буря, и вихоръ великъ зЬло [ТрЛ 1950: 467];

бЬ бо въ то время зноино [ТрЛ 1950: 403].

Итак, лексический состав категории состояния, представленный в нашей выборке, обнаруживает синонимические и антонимические связи, что свидетельствует как о лексическом разнообразии данного класса слов, так и о системности лексического состава категории в целом.

§2. Семантико-синтагматические свойства

Кроме рассмотренных выше парадигматических связей, заслуживают внимания и отношения синтагматические. В частности, мы изучим закономерности в сочетаемости некоторых слов в лексико-семантическом плане20. Мы выявили, что последовательно сополагаются лишь определенные слова категории состояния и определенные инфинитивы, например:

И бЬ страшно видЬти двЬ силы великиа сънимающиеся на кровопролитие [НЛ 1897: 59];

И страшно бЬ видЬти человЬкомъ знамение Божие [СимЛ 1913: 29];

да лучи ны есть умрети у Царяграда, нежели съ страхомъ отъити и съ срамомъ [МЛС 1949: 102];

Луче бы ми умрети съ братомь, нежели жити на свЬтЬ семь [Повесть 1950: 92].

Сочетаемость обоих компонентов словосочетания – и слова категории состояния, и инфинитива – не ограничивается какими-либо семантическими или формальными факторами, наблюдается относительная свобода единиц и возможность парадигматической и синтагматической замены каждого из компонентов. Так, например, слово страшно может сочетаться с другими словами, помимо видЬти, которое в свою очередь также способно употребляться и в иных конструкциях:

страшно убо есть впасти въ руцЬ Бога жива [НЛ 1965: 180];

понеже страшно бЬ воити поклонитися образу Пречистыя [СимЛ 1913: 248];

и бЬ дивно тогда видЬти: едини отъ другихъ бЬжаху, и никтоже женяше [НЛ 1901: 202 – 203].

Слово лучше также может употребляться в сочетании с другими инфинитивами:

Лучши есть уповати на Бога, неже пролити кровь з братьею своею [НЛ 1862: 161];

люди себЬ надобны, а оуже истомлены, а еще бы и сие стеречи, лучи отпустити ея с Каргополя [НикЛ 1962: 114].

Однако прослеживается определенная общность у слов, вступающих в описываемые частотные синтагматические отношения. Инфинитивы или инфинитивные выражения, обозначающие смерть, погибель, очень часто сочетаются именно со словом категории состояния лучше, ср.:

Се уже хощемъ помрети от глада, а отъ князя помощи нЬту, да луче ли ны помрети? [ТвЛ 1863: 119];

аще после того оумрети же ми есть, то луче ми есть ныне положити душоу свою за многия душа [НикЛ 1962: 58];

АндрЬи же сдумавъ рече: «лучьше ми того смерть съ своею дружиною на своеи отчинЬ и дЬдинЬ прияти, нежели Курьское взяти княжение» [МЛС 1949: 35].

Слово лучше встречается в 45 конструкциях нашей выборки: в сочетании с инфинитивом типа умерети 29 раз, с иными единицами – 16 раз.

Похожая сочетаемостная устойчивость наблюдается и у выражений страшно, видЬти. Лексема страшно зафиксирована в нашей выборке 25 раз, и при этом сочетание страшно видЬти встречается в 20 примерах.

Весьма частотное взаимное появление описанных выше единиц дает основания полагать, что в данном случае мы имеем дело с речевым штампом.

Среди других особенностей синтагматического характера можно отметить тот факт, что в нашей выборке слова типа нельзЬ, можно, nelze по большей части появляются в сочетании с инфинитивом:

а како нам ему было не давати, зане безъ него нам нелзЬ быти [НЛ 1885: 24 - 25];

и далние дворы у посада, которых было уберечи не мошно, тЬ Татарове дворы пожгли, а ближнихъ дворов Татаромъ жечи не дали [ЛебЛ 1965: 299];

A moci-li budu kdy s ni býti,

nelzě jí bude žívu býti [DK 1958: 33].

Удельный вес конструкций, в которых бы слова типа нелзЬ, можно, nelze, třeba были использованы без инфинитива, невелик – 6 примеров из 159 случаев употребления подобных лексем в древнерусском корпусе и 2 предложения из 10 примеров с такими словами в древнечешском корпусе:

биютъ челомъ, что имъ невозможно, столко будучи на КоломнЬ на службЬ отъ весны [ЦК 1965: 488];

Турскои салтан в миру со царем и великим князем, а от Крымского их хочет беречь как возможно [ЛебЛ 1965: 240];

A proto, když mu Čechóv třeba bieše,

hotové služby ot nich nejmieše [DK 1958: 151].

Данный факт объясним семантическим значением этих лексем, они выражают возможность/невозможность, необходимость совершения какого-либо действия, семантика таких слов требует распространения их другими словами. С коммуникативной точки зрения, конструкции, имеющие в своем составе лишь такое слово, являются информативно неполными, так как именно «инфинитив выражает содержание того процесса, который и окрашивается в модальный оттенок словами можно и возможно» [Галкина-Федорук 1958: 305].

Раздел 3

Лексико-семантические особенности слов категории состояния

Лексемы, вошедшие в наш корпус, как и все языковые единицы подвержены формальный и семантическим изменениям, обусловленным самой природой языка. Любой живой язык находится в постоянном развитии, не перестает изменяться.  Диахронические трансформации, происходящие с языковой системой, затрагивают и все ее структурные элементы. В связи с этим нам представляется необходимым, во-первых, рассмотреть слова в плане общности выражаемого значения, а во-вторых, проследить историческое развитие лексем нашей выборки, сопоставив их с данными современного русского и чешского языков.

§1. Семантический синкретизм единиц

Слова, которые были нами вычленены из летописных и хроникальных текстов, объединяются семантической общностью – они выражают статическое состояние. Однако в нашем корпусе обнаруживается ряд лексем, в которых наблюдается совмещение предметного значения со значением состояния (добро, благо, червлено, draho, teplo):

Зло есть нашим головамъ: да намъ ясти деревянными лъжицами, а не сребряными [Повесть 1950: 86];

бысть ему язвено на главЬ его [Повесть 1950: 104];

и не добро бысть самому, и бысть отъ царя въ опалЬ велицЬ [НЛ 1885: 189];

A toho léta k velice noci draho bylo: kopa vajec po VII gr., plece také po VII gr. a jiné všeliké maso [SLČ 1959: 318].

Синкретизм, существовавший в древних языках, как уже было указано выше, предполагал многозначность, множество грамматических и семантических «смыслов» у языковых единиц, в зависимости от ситуации и контекста актуализировалось одно из значений. Логика наших доказательств требует рассмотрения подобных единиц в качестве представителей категории состояния, так как они выступают в качестве главного члена безличного предложения, выражая статическое состояние.

Естественно, необходимо учитывать их омонимию как с именами существительными, так и с краткими формами прилагательных. В первую очередь это касается чешского материала, ср.:

Toho léta teplo bylo vo Vánociech jako na podletí, zelenost utěšená a druhde kvietíčko [SLČ 1959: 319];

ledna a února těch měsícův mimo přirozený způsob bylo utěšené teplo, že mnohé byliny rostly k podivení [SLČ 1959: 286].

Во втором примере слово teplo, бесспорно, квалифицируется как имя существительное среднего рода благодаря сочетанию с формой прилагательного utěšené,  оказавшейся согласованной со словом teplo в роде, числе и падеже.

В первом предложении единице teplo столь однозначную частеречную интерпретацию дать невозможно: слово соответствует как форме существительного, так и слову категории состояния.

Проблематичными в этом плане представляются также некоторые единицы из древнерусского корпуса, например:

поиди съ своими полкы близъ ко мнЬ, а иде же азъ стану, ту и ты, да добро о всем намъ межи собЬ дЬло строити [МЛС 1949: 55].

Форма добро может быть квалифицирована как наречие (добро строити), как имя прилагательное (добро дЬло) и как категория состояния (добро дЬло строити). Мы предполагаем, что в этом примере слово добро является представителем категории состояния, так как, во-первых, не находится в непосредственной близости ни со словом дЬло, ни со словом строити. Во-вторых, оптативный характер конструкции позволяет утверждать, что в данном предложении слово добро представляется единицей предикативной оценки, что характерно именно для слов категории состояния.  

Итак, мы столкнулись с рядом слов, определить обобщенно-лексическое и грамматическое значение которых представляется весьма сложным. Рассматриваемые единицы из древнерусской и старочешской выборки характеризует ряд сходных черт:

  •  широкое семантическое поле: слова могут выражать как предметное значение, так и значение качества или состояния;
  •  широкий спектр грамматических значений: слово способно функционировать как имя существительное, как имя прилагательное, как наречие и как категория состояния.

Сопоставив собранный материал с данными современного чешского и русского языков, мы выявили значительные расхождения в дальнейшем развитии таких единиц. В чешском языке эти формы частотны в функции подлежащего или дополнения (существительное) и в функции главного члена безличного предложения (категория состояния), в то время как в качестве приглагольных определителей (наречие) гораздо чаще используется форма на -e/ě. В русском языке подобные слова лишь изредка выступают в качестве подлежащего или дополнения (имя существительное), гораздо чаще они функционируют как обстоятельства (наречие) или как предикат односоставного предложения (категория состояния), во всех синтаксических позициях фигурирует форма на -о:

Ruským stavovým příslovcím na -o u nás odpovídají: a) vlastní příslovce (Je mi dobře, příjemně); b) jmenná neutra adjektiv v platnosti buď příslovečné (na otázku jak?: Je velmi sucho, teplo) nebo zpodstatnělé (na otázku co je?: Je veliké sucho, vedro) [Mrázek 1956: 51].

Подтвердим приведенные положения примерами, найденными нами в национальных корпусах русского и чешского языка:

  •  имя существительное:

Zemědělcům hrozí sucho (ŠÍP, 31. 3. 2009);

Nezvykle dlouhé období sucha umocnilo Matuškovo letité astma (Mladá fronta DNES, 13. 6. 2009);

Latentní teplo je to, čím věda nazývá množství energie vyžadované při přechodu látky z jednoho skupenství do druhého - např. z ledu na vodu, anebo z vody na páru (Technik, č. 8/2006);

Но "журнальный дух", тепло усилий делающих журнал авторов и редакторов никуда не пропадают (Алексей Краевский. Журналы и поклонники // «Октябрь», 2003);

  •  категория состояния

V Královéhradeckém kraji je zatím sucho, ale už začínají být chladné noci a mlha , což houbám svědčí [Mladá fronta DNES, 20. 8. 2009];

Problém je však v tom, že obsah účinných látek je v bylinách velmi proměnlivý podle toho, bylo - li během vegetačního období byliny deštivo nebo sucho (Goldmann, Radoslav - Cichá, Martina «Etika zdravotní a sociální práce» );

И самое главное - там сухо и тепло (Игорь Вольский «Пропасть им. Пантюхина: будет ли новый мировой рекорд?» );

Nejhorší je, když je venku krásně a teplo, tak nemůžete ani vyvětrat, protože ta rána smradu, která vás praští při otevření okna, je neskutečná (Deníky Bohemia, 6. 5. 2008);

А если эта машина принадлежит гаражам Управления делами Президента РФ, то не безнравственно ли тратить немалые бюджетные деньги только на то, чтобы депутату было тепло и мягко? [Марина Львова. Слуги народа переплюнули мафию // «Аргументы и факты», 2003.01.22];

  •  наречие

Tam se objevila dacia se zaměstnancem místní správy, který nám suše oznámil, že v této oblasti nemůžeme zůstat (Lidé a země, č. 6/2002);

Уходя, он довольно официально и сухо попрощался с Володей (Сати Спивакова «Не всё»);

Sněžná žena Kraj pod sněhem mlčí, tam stopy jsou vlčí… můžete si zpívat s pány Svěrákem a Uhlířem, pohodlně a teple obutá do sněhulí, se kterými můžete dělat parádu ve městě i na horách (Puls, č. 12/2008) [http://ucnk.ff.cuni.cz];

Может быть, евреи Палестины не случайно так тепло встречали Омара? (Рафаил Нудельман. Тайны вечных книг: ученые исследуют Коран // «Знание - сила», 2003) [http://ruscorpora.ru].

Итак, омонимия, прослеживающаяся в древнерусских и древнечешских примерах языках, наблюдается и на современном этапе данных славянских языков. Мы сталкиваемся с одинаковой ситуацией, когда омонимия форм снимается синтаксически, то есть материально одинаковыми выражениями выполняются разные функции, дифференциация осуществляется на уровне синтаксическом.

§2. Вариативность слов категории состояния

Следует заметить, в нашем корпусе встречаются разные варианты некоторых лексических единиц. В частности, мы обнаружили варианты лексем с древнерусской и старославянской огласовкой. Например, пара морочно – мрачно представляет собой полногласный и неполногласный вариант одного и того же слова:

МЬсяца июня въ 16 въ 4 часъ дни погыбе солнце и остася его акы трех день месяць и бысть мрачно и тмовидно и пакы по часЬ доволнЬ исполнися [МЛС 1949: 234];

В лЬто 6694 мЬсяца мая въ 1 день, на память святаго пророка Иеремия, в середу на вечерни, бысть знамение въ солнци, и морочно велми [ТрЛ 1950: 271].

Наиболее частотным оказался вариант морочно, он встречается пять раз, а вариант мрачно был обнаружен лишь два раза.

В связи с вариативностью пары мрачно – морочно нельзя не упомянуть и о других единицах, различные варианты которых были зафиксированы. Прежде всего, это касается слова можно. В нашем корпусе наблюдаются самые разные варианты данного слова:

Отъ Назарета же до кладязя того яко мощно каменемъ връгнути [ТвЛ 1863: 3];

якоже и прозрЬти немощно бЬ, яко бо чающее людемъ ожженомъ бытии отъ огня оного [СимЛ 1913: 166];

Олгердъ же и Кестутеи съ своею Литвою отрекошася поити противу Немецкои рати, а Пьсковичемъ однымъ не мочно бяше пособити Изборяномъ [МЛС 1949: 174];

и устроилъ его пушками и пищалми и всЬмъ нарядомъ и запасомъ хлЬбнымъ, какъ ему мочно быти [НЛ 1965: 88];

немошно царю безъ грозы царства держати [НЛ 1901: 104 - 105].

Наиболее частотным оказался вариант мощно (обнаруживается в 41 конструкции), вариант мочно гораздо менее частотен (встречается в 11 примерах), самым редким оказался вариант мошно (зафиксировано лишь 5 случаев употребления). Современный вид слова можно не был нами обнаружен ни в одном из рассматриваемых текстов21.

Подобная вариативность единиц в древнечешской выборке не была зафиксирована.

Раздел 4

Сравнительный анализ с современной языковой ситуацией

Сопоставляя единицы, вычлененные из летописей и хроник, с данными современного русского и чешского языков, следует отметить определенные исторические изменения, произошедшие с некоторыми лексемами.

§1. Диахронная семантическая эволюция слов категории состояния

Во-первых, у ряда слов наблюдается сдвиг в лексическом значении. Так, например, слово нелЬпо22, согласно «Словарю древнерусского языка (XI-XIVвв.)», имело следующие значения:

1. неподобающий: нелЬпо ти есть прилипати къ пиянствоу (Изборник 1076, 256);

2. не соответствующий, не свойственный, не подходящий: настоящее и будущее ода(ж) бви. ему же нелЬпо роже(н)е. англъ оубо е(с) и буде(т) (Слова Григория Богослова с толкованиями Никиты Ираклийского, 53 г.);

3. неугодный: нелЬпо члвколюбью х(с)ву. по стму исаии немощи наша и недугы (Слова Григория Богослова с толкованиями Никиты Ираклийского, 23 г.)

[СлДРЯ 1988,V : 296-297].

А вот какие данные об этой лексеме представлены в «Большом толковом словаре»:

1. лишенный здравого смысла, разумных оснований; бессмысленный: Нелепая мысль, ссора. Нелепый поступок. Нелепое предложение. Нелепый ответ. //Совершающий такие поступки, склонный к таким поступкам. Он был нелеп в своём упрямстве. Какой нелепый человек!

2. Нескладный, неуклюжий. Нелепая фигура. Нелепый подросток. Нелепый вид// Безвкусный, несуразный. Нелепый буфет. Нелепый джинсовый костюм. Нелепое пальто. Нелепая причёска. < Нелепо, нареч. Вести себя крайне нелепо. Нелепо отвечать на замечания. Костюм выглядел очень нелепо. 

[http://gramota.ru/slovari/dic].

Значения, зафиксированные на синхронном срезе русского языка, вполне выводимы из исходных лексических значений: то, что безвкусно и несуразно, бессмысленно или лишено здравого смысла, всегда не соответствует каким-то установленным нормам и заведенным обычаям, каким-то образом выбивается из общих правил. Таким образом, наблюдаемое изменение семантики единицы представляется результатом естественной трансформации исходных лексических значений в ходе исторического развития языка.

Семантическая эволюция коснулась также слова неудобно. В древнерусском языке данная единица служила для выражения следующих значений:

  1.  неугодный, нежелательный, неприятный: неоугодьно средн. в сост. сказ.:

перво оубо внити обЬщася. послЬди же неоугодно ми есть рекъ и отиде (Кормчая Рязанская 1284, 127г.)

  1.  неподходящий: кое же неоугодно время. егда себе отмещающе се сътваряемъ

(Пандекты Никона Черногорца, XIVв., 167б.)

[СлДРЯ 1988,V: 381].

Для сравнения представим словарную статью из «Большого толкового словаря»:

1. Неудобно, наречие к Неудобный: Мебель расставлена неудобно. Он сел как-то неудобно. Неудобно чувствовать себя.

2. в функц. сказ. Об ощущении неудобства, вызываемом чем-либо: Неудобно без горячей воды. Без денег неудобно жить. Неудобно шить левой рукой.

3. кому. в функц. сказ. О чувстве смущения, стеснения, неловкости, испытываемом кем-либо: Мне за него неудобно. Ей было неудобно просить помощи. Нам неудобно жить за чужой счёт.

4. в функц. сказ. О неуместности, нетактичности какого-либо действия: Сейчас неудобно говорить об этом. Неудобно при гостях ссориться.

[http://gramota.ru/slovari/dic].

В данном случае мы наблюдаем, с одной стороны, определенное изменение значений слова, а с другой - расширение семантики, к исходным лексическим значениям добавились новые. Все они характеризуются общей семой «неприятие, несоответствие чему-либо». Таким образом, и в данном случае можно констатировать, что трансформация исходного значения представляется естественным следствием развития языковой системы.

§2. Исчезновение слов категории состояния

Внимание следует уделить и другим диахроническим процессам, затронувшим рассматриваемые единицы. Часть лексем, представленных в нашей выборке, вышла из употребления. Например, такие единицы, как лзЬ, потребно, лЬпо, были в процессе развития русского языка выведены из словарного состава языка. Исчезновение слов лзЬ и потребно, не имевших большого удельного веса в нашей выборке (два и три случая употребления соответственно), представляется закономерным результатом развития лексической системы. Тем удивительнее, что лексема лЬпо, обладающая в нашем корпусе достаточно высокой частотностью (16 случаев употребления), также оказалась на периферии лексического состава современного русского языка.

Слово лепо, имеющее, как указано в «Толковом словаре живого великорусского языка» В. И. Даля, значение «хорошо, бесподобно, красиво, пригоже, пристойно, прилично», было вытеснено именно этими лексемами, то есть словами хорошо, красиво [http://dic.academic.ru]. О намечающемся замещении слова лепо словом хорошо косвенно свидетельствует и наша выборка, так как в некоторых похожих конструкциях обнаруживаются как лексема лепо, так и форма лучше, то есть компаратив слова хорошо, ср.:

НынЬ же лЬпо тебЬ, царю, и сущимъ съ тобою по твоей премудростной хитрости самому подвизася зъ Божиею помощию и сопротивники сице, побЬдивъ, низложити [ЦК 1965: 492];

Оже бы по моему гаданию, луче бы миръ створити и дати стареишиньство князю Костянтину [СофЛ 2000: 266].

В значении слова потребно в современном русском языке стали употребляться слова необходимо, надо.

Слово лзЬ было заменено словами можно, возможно и в современном литературном русском языке не используется:

Слово льзя в положительном значении без отрицательной частицы не теперь употребляется только в говорах, в то время как в XVIII веке и даже в самом начале  XIX века льзя встречалось в языке крупнейших русских писателей, например: «Льзя ли было ожидать сей хитрости в Прилепе?» (Г. Р. Державин) [Галкина-Федорук 1958: 307].

Интересно, что при этом слово нельзя – негативный член оппозиционной пары лзЬ//нелзЬ – является весьма частотной единицей современного русского языка. Закрепился в русском языке и другой негативный коррелят исчезнувшего слова. Мы имеем в виду выражение нелепо, которое активно используется в современном русском языке (в ходе многовекового употребления данное слово, как было указано выше, трансформировало свою семантику).

На периферии лексической системы оказалось также весьма частотное слово любо (23 конструкции, где использовано любо/нелюбо). В современном русском языке в  его функции используется глагол нравиться или слова категории состояния приятно, хорошо, в то время как форма любо употребляется крайне редко, сохраняется в обороте любо-дорого смотреть.

Замена слова категории состояния любо глаголом нравиться весьма симптоматична, так как свидетельствует о функциональном сближении глагола и категории состояния (роль предиката, управление падежными формами синтаксических существительных).

Определенные диахронические изменения лексем были зафиксированы и в  древнечешской выборке. Так, например, слово libo в современном чешском языке является малоупотребительным, вместо него на синхронном срезе чешского языка функционирует глагол líbit se (отметим сходную судьбу у его русского эквивалента любо).

Интересна судьба и иных слов, например, единицы slušno, poslušno, dvorno в современном чешском языке не встречаются: обнаруживаются формы на -ě, выполняющие функцию обстоятельства, а следовательно, являющиеся качественными наречиями.

Итак, мы провели компаративный лексический анализ единиц, выделенных нами в летописях и хрониках. Естественно, необходимо учитывать, что выборка древнечешских лексем, по сравнению с древнерусским корпусом, не столь велика. Делать на ее основании общие выводы о языковой ситуации не представляется корректным. Объективные результаты компаративного исследования таковы:

  •  лексико-семантический состав слов категории состояния, обнаруженных в летописях и хрониках, по большей части является идентичным;
  •  рассматриваемые древнерусские и древнечешские слова подразделяются на несколько разрядов, согласно выражаемым  семантическим оттенкам (состояние природы, состояние человека, оценка состояния и т. д.);
  •  между словами категории состояния как древнерусского, так и древнечешского корпусов наблюдаются сходные парадигматические (синонимические ряды, антонимическая корреляция) и синтагматические (функционирование слов с модальной семантикой в сочетании с инфинитивом);
  •  лексемы обоих корпусов в ходе развития языковой системы претерпели определенные семантические изменения (некоторые слова вышли из употребления, часть единиц изменила свое исходное значение) и формальные трансформации.

Таким образом, компаративный анализ полученного корпуса единиц выявил несомненный факт сходства между исследуемыми древнерусскими и древнечешскими словами.


Глава 2

Словообразовательный анализ категории состояния

Исследование слов категории состояния в словообразовательном аспекте сопряжено с некоторыми трудностями, связанными в первую очередь с синкретичным характером древнерусских и древнечешских слов. Языковая единица, как уже отмечалось выше, приобретала категориальное значение в рамках текста, вне его единицы были лишены дифференцированных признаков. В определенной степени подобное явление наблюдается и сегодня: в современном русском языке существуют омонимичные наречия и слова категории состояния, категориальное значение которых возможно определить лишь в контексте. Омонимичные единицы дифференцируемы благодаря различной синтаксической функции: предикативной функции у слов категории состояния, обстоятельственной –  у наречий.

Раздел 1

Деривационные механизмы в сфере слов категории состояния

Итак, как уже упоминалось выше, материалы древнерусского языка свидетельствуют об отсутствии категориального и семантического дифференцирования языковых единиц. Такое  положение в некоторой степени тормозило развитие языка и требовало конкретизации, уточнения как в плане семантическом, так и в плане формальном. Размытость семантики преодолевалась путем присоединения к словам дополнительных строительных единиц, конкретизирующих значение слова, устраняющих двусмысленность синкретичной производящей основы. Стремление языковой системы семантически разграничить первичную основу и новое производное слово способствовало и категориальному дифференцированию единиц. За определенными словообразовательными структурами закреплялось некое грамматическое значение, единицы приобретали четкие формальные показатели того или иного категориального значения.

Эти процессы коснулись наречий и омонимичных им слов категории состояния. Синкреты и дериваты от них стали употребляться в различных контекстах. Закрепление за словами, оканчивающимися на -о, функции предиката в безличных конструкциях либо функции приглагольного определителя, привело к переразложению первоначальной словообразовательной структуры таких слов. Формант -о, будучи исконно окончанием, в процессе транспозиции начал выступать в качестве суффикса. Как отмечает Г. А. Золотова, рассматривающая подобные единицы в коммуникативном аспекте, «при формальном, омонимическом сходстве некоторым лексико-грамматическим множествам этих слов свойственны определенные функционально-смысловые различия <…> Формант -о  вступает (или не вступает) в различные парадигмы и, в зависимости от этого, квалифицируется как флексия или суффикс» [Золотова 1998: 150].

Функциональный сдвиг, приведший к категориальному закреплению в системе категории состояния, по всей видимости, был обусловлен несколькими факторами. Во-первых, некоторые словоформы, генетически восходящие к именам, утратили способность словоизменения. Не в последнюю очередь этому способствовало синтаксическое значение – обстоятельственное, предикативное – значение, не требующее от единиц согласовательных  свойств.

Во-вторых, подобное изменение повлекло за собой дальнейшее существенное смещение в формальном плане: застывшие именные словоформы, употребляющиеся теперь в обстоятельственном или предикативном значении, превратились соответственно в морфологизированный приглагольный определитель либо  морфологизированный предикат безличных предложений. Об утрате согласования именами прилагательными и о последствиях данного процесса писал А. А. Потебня:

Согласование на всех ступенях своего развития есть средство производить известные оттенки мысли. Его нарушение всегда образует новые грамматические категории <…> Когда же язык уничтожает согласование, то тем самым отвлекает признак от субъекта. Говоря a priori, в русском такое отвлечение могло бы произойти двояко: или посредством превращения прилагательного в существительное, или посредством перемещения центра его тяжести от субъекта к предикату, т. е. посредством отнесения признака к категории наречия [Потебня 1958: 113-114].

Таким образом, утратившие согласование формы, с одной стороны, стали наречиями, а с другой – категорией состояния. Переход, как и указывал А. А. Потебня,  произошел, однако не в сторону субстантивов, часть застывших форм превратилась в совершенно иную группу слов23.

При этом функциональном смещении застывшим именным формам удалось сохранить в какой-то степени исходную определительную семантику, свойственную именам прилагательным. Действительно, если прилагательные выражают признак предмета, то наречия обозначают признак глагола, а слова категории состояния – признак как таковой.

Сдвиг, произошедший с именами в функциональном плане, был, возможно, также обусловлен некоторыми изменениями семантического плана. В языковой системе отсутствовали формальные средства для выражения состояния, то есть такового признака, который существует безотносительно к носителю признака. Потребность в морфологизированном оформлении таких значений была. Наиболее подходящей и естественной оказалась форма среднего рода, так как именно она наиболее соответствует отвлеченному понятию и может мыслиться как признак, существующий независимо от носителя. Вообще для формы 3 лица единственного лица характерно оформление подобных значений, например, в системе глагола оказываются противопоставленными личные глаголы, обладающие формами всех лиц, и безличные глаголы, функционирующие лишь в форме 3 лица:

Кроме того, форма 3 л. ед. ч. противопоставлена первым двум [формам 1 и 2 лица – О.У.] как форма, которая может представить действие бессубъектное, т. е. происходящее независимо от деятеля (лица или предмета): светает, смеркается, знобит, нездоровится. Такое употребление формы 3 л. ед. ч. называется безличным, оно является основным для глаголов, лексическое значение которых несовместимо с представлением о производителе действия [Шведова 1980: 639].

Итак, функциональный сдвиг, в результате которого в системе языка возникли наречия с качественной характеристикой и, по-видимому, слова категории состояния, был обусловлен формальными и семантическими причинами. Вероятно, процесс появления и закрепления слов категории состояния протекал или одновременно с морфологизацией наречий, или немного позднее. В лингвистической науке пока не решен вопрос о времени появления подобных единиц. Несомненно, требуют детального рассмотрения словообразовательные процессы, имевшие место в различные этапы функционирования языка.

Если исходить из того, что синкретичное имя начало распадаться, образуя существительное, прилагательное, а затем наречие и категорию состояния, то логичным представляется предположить, что механизм возникновения слов категории состояния мог быть двояким:

имя → слово категории состояния;

имя → наречие → слово категории состояния.

Вероятнее всего, предикативация как диахронный трансформационный процесс  затронула в первую очередь имена прилагательные (прежде всего, формы среднего рода), а затем в эти транспозиционные преобразования были включены и наречия. Об этом в частности может свидетельствовать тот факт, что ряд слов категории состояния не имеет функциональных омонимов в системе наречий или  кратких прилагательных. В качестве рабочей гипотезы, по-видимому, следует принять именно эту точку зрения.  Таким образом, слова категории состояния образовывались  и от прилагательных, и от наречий. Это означает, что в нашем корпусе присутствуют единицы, которые могут быть квалифицированы, с одной стороны, как суффиксальные образования, с другой – транспозиционные дериваты. Однако существовавшая семантическая и грамматическая синкретичность единиц не позволяет однозначно определить, как протекали деривационные процессы, то есть было ли интересующее нас слово на -о образовано от соответствующего прилагательного или от наречия, например, у таких единиц как любомудро, страшно, тяжко, дивно, slušno, tajno и пр.

В ряде случаев, в особенности в конструкциях, с архаичными синкретичными единицами типа добро, зло, благо, лихо, как уже писалось выше, деривационные процессы представляются еще более затемненными и неоднозначными. В подобных примерах квалифицировать категориальное значение слов бывает трудно:

тако добро есть къ святыни приступати [МЛС 1949: 257];

поиди съ своими полкы близько мнЬ, а идЬ же азъ стану, ту и ты, да добро о всемъ намъ межъ себе дЬло строити [НЛ 1862: 192];

благославенъ еси отъ Бога, о благочестивый царю, и добро тебЬ будеть, иже царица твоя яко лоза плодовита [НЛ 1965: 53];

и государь нашь берегучи земли Казанския и жалуючи людей Казаньскыхъ, чтобы добро было и земли устрой былъ [НЛ 1965: 55].

Слово добро в приведенных контекстах может быть определено и как имя существительное, и как слово категории состояния. Вероятно, здесь мы имеем дело с отголосками процесса распада синкретичных имен, с неким переходным этапом, когда за синкретами после неоднократного их повторения в определенных контекстах, закреплялись установленные функции и единицы приобретали категориальные значения, дифференцируемые и вне контекста.

Подобные примеры иллюстрируют механизм появления слов категории состояния, о котором писалось выше. Первоначальная структура застывших именных словоформ, употребленных в предикативном значении, была переосмыслена, окончание стало выступать в качестве суффикса. О сходном процессе, произошедшем с наречиями, пишет, в частности, Е. И. Янович:

Закрепление синтаксически немотивированного употребления слов с формантами -о, -Ь, восходящими к окончаниям им.-вин. и мест. падежей именного склонения, приводит к превращению этих именных формантов в наречные суффиксы [Янович 1986: 234].

В результате упомянутых преобразований появились слова на , структура которых стала члениться на корень и суффикс. Эта структура превратилась в некий образец для создания новых единиц со значением состояния. Группа стала активно пополняться новыми образованиями, созданными не только на базе прилагательных, но и причастий.

Итак, можно утверждать, что словообразовательная модель, по которой в современном русском языке образуются слова категории состояния, начала формироваться уже в древнерусском языке. В единицах, квалифицированных нами как слова категории состояния, можно выделить суффикс -о, который начал восприниматься как своеобразная примета данного класса. Практически во всех рассматриваемых словах нашего корпуса24 выявляется данных аффикс:

и ино нЬкое творятъ, яже трудно есть подробну изчести [НЛ 1901: 46];

понеже бо велми темно бысть и вихоръ страшенъ бЬ от страшнаго возвертения земнаго [НикЛ 1962: 121];

какъ бы имъ мощно проити мимо рать княжу Дмитриеву [СимЛ 1913: 202].

Иной суффикс нам встретился лишь в нескольких примерах:

ЛютЬ бо граду тому, в немъ же князь унъ [Повесть 1950: 95];

О, лютЬ намъ, о горе намъ, лютЬ намъ, зане лютчи намъ умрети здЬ, неже ити въ Римъ и возвЬстити папЬ и царю бЬдное сие дЬание [НЛ 1885: 39];

Истомно же тогда былои нутрь городу, поне же бо вЬтрене было и вихоръ многъ, но богъ сохрани его [МЛС 1949: 281].

Примечательно, что в последнем примере используется еще одно слово, а именно слово истомно, являющееся также словом категории состояния, но имеющим в своем структуре уже суффикс -о. Прилагательные истомныи и вЬтреныи зафиксированы И. И. Срезневским в его «Материалах для Словаря древнерусского языка», но производные от них (наречия или слова на -о с пометой в качестве сказуемого) в словаре не указаны. Что касается слова лютЬ, то форма, оканчивающаяся на -Ь, как и форма на -о, приводится в «Материалах для Словаря древнерусского языка»:

люто есть – худо, тяжело: - Люто оубогу быти, нъ лютЬе богатЬти и зълЬ (Гранеса Григория Богослова XII в.)

лютЬ – жестоко, тяжело, трудно, сильно: - Въ се же лЬ лютЬ бяше (Новгородская первая летопись 6636);

          – безнравственно, постыдно: - БолЬ же оубо нЬгде лютЬ есть, еже невЬстЬ прелюбодЬицЬ быти (Кормчая книга Московской Духовной Академии);

          – опасно: - ЛютЬ бЬснующемуся дати ножь (Слово Даниила Заточника)

[Срезневский 1895, II: 97-98].

Вопрос о формантах -о и -е требует некоторых замечаний компаративного плана. В связи с этим следует обратиться к истории образования наречий как единиц материально тождественных словам категории состояния. Интересовать нас, главным образом, будет происхождение наречий на -о и -е. Адвербиальные единицы в славянских языках, как пишет чешский лингвист Я. Петр, образовывались различными способами, некоторые наречия являются застывшими именными формами:

některá z nich jsou od původu neutr. jmenné tvary adjektivního základu: z nom. – akuz. sg. n. lze vyložit adverbia na -o, -e (př. dobro, skoro, mъnogo, tuňe), z lok. sg. n. advebria na -ě (př. dobrě, mudrě) [Petr 1984: 101].

Действительно, данные древнерусских и старочешских текстов указывают на сосуществование образований с суффиксом -о и суффиксом -Ь. В то же время следует обратить внимание на тот факт, что соотношение наречий на -о и на -Ь в текстах разного времени не является неизменным. В научной литературе нет единого мнения по этому вопросу. Так, по мнению Н. В. Чурмаевой, образования с финалом -Ь в древнерусском языке не характеризовались высокой продуктивностью:

По данным памятников XI в. словник качественных наречий на -Ь в три раза меньше, чем словник наречий на -о; по данным XII в. – почти в пять раз. Непродуктивность образований на -Ь давала о себе знать не только в постоянно уменьшающемся словнике их, но и в сравнительно редком употреблении отдельных слов [Чурмаева 1987: 97].

С таким выводом исследователя не согласен В. А. Баранов, который отмечает, что «в древнейших русских текстах количество синонимичных пар качественных наречий на -о и -Ь минимально, основная часть наречий на -о и -Ь имеет разные основы» [Баранов 2003: 175]. Ученый предполагает, что использование того или иного суффикса на синхронном срезе непосредственно зависело от производящей основы. В частности, преобладание одной из форм в различных текстах не было случайным, выбор той или иной финали был явлением системным:

есть все основания полагать, что использование -о и -Ь в основном для осложнения разных производящих основ является способом грамматикализации смысловых отношений, которые уже существуют между словами в синтагме. На первом этапе при наличии продуктивной модели прилагательных на -о активен дифференциатор на -Ь, на втором – после перемещения в предикативную позицию нечленных имен и ухода их в пассивный слой происходит активизация наречий на -о [Баранов 2003: 178].

Специализацию форм на -о и -Ь в системе древнерусского языка изучала также В. С. Ефимова:

Для «новых», преславских наречий на -Ь характерно употребление в функции глагольного определения, в то время как наречия на -о (в том числе и наречия на -о, образованные на базе тех же прилагательных, что и наречия на -Ь) употребляются как в качестве глагольных определений, так и в функции предиката [Ефимова 1989: 17].

Здесь особо следует отметить функциональное различение единиц с формантом -о и с формантом -е, наблюдаемое в современном чешском языке. Дело в том, что, как мы уже указывали в предыдущих главах, в чешском языке ряд слов, в зависимости от синтаксической роли, может оканчиваться или на -о, или на -е. Тенденция к подобной дифференциации единиц прослеживается и в исследуемых хрониках. Так, например, в первом примере слова выступает в роли предиката и оканчивается на -о,  во втором примере выполняет функцию обстоятельства, а потому имеет в своем составе суффикс -е/ě:

Král uzřev, že jest úsilno proti obci jíti,

i je sě po vlasiech mluviti [DK 1958: 89];

Tu u boj úsilně velmi vstúpichu,

však Moravěné Čechóm postúpichu [DK 1958: 96]

Следует отметить, что корреляция таких материально тождественных слов, различающихся функционально, не была последовательной. В том же тексте, например, встречаемся со словом úsilno, которое, несмотря на обстоятельственную позицию в предложении, оканчивается на -о:

U prvé slušie nám za právo státi:

upustiece za rohy, úsilno za ocas chvátati [DK 1958: 103].

Однако в рассматриваемых чешских памятниках единицы, выполняющие предикативную функцию и оканчивающиеся на -о, превалируют над словами с иным суффиксом:

a praviece, že jim samým těžko bude projíti, že jest jim na cestách silně zasazeno od strány královy, jakožto tak bylo [SLČ 1959: 55];

Buď vám mílo málo úsilé pomieti

a skrze to věčný pokoj a čest mieti [DK 1958: 32].

В гораздо меньшем количестве (мы нашли лишь 3 случая употребления) встречаются образования, оканчивающиеся на -е:

Lučanóm sě tu zle zdě,

Styr Vlastislavovi hlavu stě [DK 1958: 45];

a jakožto vy bez bázně živi jste, dobře jest, že mnou pohrdáte, neb kde jest bázeň, tu jest i poctivost [HK 1981: 76-77];

Dobře jest tak, neb se musilo tak státi [HK 1981: 114].

Использование в данных словах форманта -е, несмотря на предикативную функцию, требующую иного суффикса, объясняется, прежде всего, тем, что образования с -о  были бы омонимичны соответствующим существительным. Не случайно в современном чешском языке при всем стремлении системы выработать формальное различение (см. различие формантов у целого ряда адвербиальных единиц в предикативной и обстоятельственной функции) существуют слова, которые обладают одинаковым оформлением вне зависимости от своей синтаксической функции:

V zásadě lze rozlišovat tři projevy uvedené tendence [jde o tendenci formálně rozlišit jednotky ve funkci příslovečného určení a přísudku O.U.]:

  •  v přísudkové funkci má adverbium tvar na -o, ve funkci adverbiální na -e/ě: U nich je útulno X Útulně zařízená místnost;
  •  v přísudkové funkci má adverbium tvar na -o, ve funkci adverbiální buď na -e/ě, nebo na -o: Tam je lacino X Koupil to lacino // lacině; Je mi těžko X Těžko // těžce vydělané peníze;
  •  v přísudkové i adverbiální funkci se adverbium tvarem neliší: Dnes je pěkně (hezky) X Čteš pěkně (hezky) [Kárlík-Nekula-Rusínová 2003: 408].

Таким образом, и материал чешских памятников указывает на формирование словообразовательной модели, существующей и в современном чешском языке: подавляющее количество слов категории состояния («предикативные наречия» в терминологии чешских грамматистов) образуются от прилагательных с помощью суффикса -о, например, smutný – smutno, chladný – chladno. Исключением являются лишь некоторые слова.

Раздел 2

Характеристика мотивирующих основ

Единицы, квалифицированные нами как слова категории состояния, могут быть рассмотрены и в ином плане. В частности, определенный интерес представляет и сама  производящая основа. Как показывает словообразовательный анализ, слова категории состояния могли быть образованы не только от основы, состоящей из двух морфем (корень и суффикс), но и от слов, имеющих в своем составе более крупные блоки. Такими словами, возникшими на базе сложных словообразовательных структур, являются, например, слова тмовидно, боголюбезно, любомудро:

Мьсяца июня въ 16 въ 4 час дни погыбе солнце и остася его акы трехъ денъ месяць и бысть мрачно и тмовидно и пакы по часЬ доволнЬ исполнися [МЛС 1949: 234];

 Праведно есть и боголюбезно еже хотЬти вамъ царевичя, шурина моего, на царствЬ сЬдяща у васъ во ЦарЬградЬ [НЛ 1885: 38];

И сице дивно и любомудро бысть: вси убо женскаго полу стоаху на полатахъ за шидяными запонами, лиць ихъ украшениа прелестнаго и мертванаго никомуже отъ народа не видЬти [НЛ 1897: 102].

Выделенные слова являются дериватами соответствующих композитов. Количество таких образований в нашем корпусе невелико, однако тот факт, что производные от сложных слов встречаются в рассматриваемых текстах, указывает на достаточную продуктивность и регулярность данного словообразовательного типа. Итак, в качестве производящей основы могли выступать как членимые, так и нечленимые слова. Однако чаще всего рассматриваемые нами образования оказываются мотивированными одноосновными словами.

Нельзя не отметить также то, что среди слов, соответствующих нашим критериям, то есть единицы, выполняющие функции слов категории состояния,  оказались слова, соотносительные с краткими страдательными причастиями:

Батыи же вземъ градъ Козелескъ, и изби вся и не пощадЬ, и до отросятъ ссущихъ млеко, а о князи Василии невЬдомо есть [СимЛ 1913: 59];

Аще и всякому языку непостижно есть и недоумЬнно еже по достоинству похвалити пресвятую чистую и преблагословеную Владычицу [НЛ 1897: 243];

идеже не бЬ проходно полку Александрову, здЬ обрЬтошася многое множество избиенихъ отъ аггель Божиихъ [ТвЛ 1863: 379-380].

О включении подобных форм в состав категории состояния писали, например, В. В. Виноградов, И. И. Мещанинов, Е. М. Галкина-Федорук и др. Действительно, исходя из логики выдвигаемых положений касательно категории состояния, к данной группе мы должны отнести и те слова, первоначальной формой которых являются краткие страдательные причастия:

В безличных предложениях страдательная форма причастий всегда употребляется в краткой форме в среднем роде. Выступая сказуемым односоставного безличного предложения, эта форма выражает всегда законченный процесс, перешедший в состояние [Галкина-Федорук 1958: 258].

Подобно словам, омонимичным наречиям качественной характеристики, единицы, соотносимые с краткими страдательными причастиями, представляют собой образования, оканчивающиеся на -о. Приведенные выше примеры могут служить подтверждением данному положению.

Таким образом, наблюдается формирование и закрепление словообразовательной модели, по которой слова категории состояния образуются и в современном русском языке. Как отмечено в «Русской грамматике» (1980), слова категории состояния и наречия потенциально могут быть образованы не только от качественных прилагательных, как это было первоначально, но и от относительных прилагательных, а также от причастий. По данной устоявшейся модели в современном русском языке образуются и окказионализмы:

Предикативные наречия – группа слов, пополняющихся за счет наречий, заключающих в себе – в системе языка или окказионально – качественные значения: На душе снежно и холодно (Герц.); К ночи в погоду становится очень холодно и росисто (Бунин); И всем нам было хорошо, спокойно и любовно (Бунин); А под маской было звездно (Блок)… [Шведова 1980: 705].

Словообразовательная модель, становление которой прослеживается и по нашим материалам, таким образом, оказалась продуктивной.

Раздел 3

Исторические изменения словообразовательной структуры

§1. Изменения в структуре древнерусских слов

Словообразовательную структуру исследуемых единиц небезынтересно проследить и в диахроническом плане. Некоторые слова категории состояния, которые, исходя из исследуемых текстов и иных источников, были членимыми, в современном русском языке таковыми быть перестали. Например, слово нельзя утратило производящую основу льзЬ. В «Словообразовательном словаре русского языка» (1985) приводится лишь следующее словообразовательное гнездо:

194. нельзя

          до-нельзя

[Тихонов 1985: 662].

В то время как в рассматриваемых летописях встречаются оба варианта –  льзЬ и нельзЬ:

А потому государь приговорилъ, съ Тулы вышедши на Поле, ждати: на которую царь Крымской украйну ни поидетъ, на Рязань, или въ Одуевъ, и въ Козелескъ, и царю и великому князю ко всЬмъ мЬстомъ поспЬти лзя [НЛ 1965: 272];

Того ради полкомъ великого князя Володимерка Галичскаго не лзЬ битися съ нимь тЬсноты ради, понеже великие болота пришли [НЛ 1862: 167];

тобЬ бо без нас того нелзЬ было замыслити ни створити, а вси вЬдаемъ твою истинную любовь ко всеи братьи [МЛС 1949: 78].

Примечательно, что гораздо большей частотностью обладает негативный член оппозиции, слово нельзЬ встречается 69 раз, а слово льзЬ лишь один раз25. Возможно, такая высокая частотность и обусловила закрепление в русском языке слова нельзЬ, в отличие от слова льзЬ, которое было утрачено. Тут следует отметить, что в современном чешском языке существуют оба слова: и lze, и nelze. Так, например, в словаре «Slovník spisovné češtiny pro školu a veřejnost» (2010) можно найти следующую словарную статью:

lze přísl. v přís. kníž. možno; v přít. bez sponového slovesa, v min. a bud. se sponovým slovesem: l., nelze to udělat; nebylo, nebude l. to vydržet [SSČ 2010: 169].

Необходимо также заметить, что в исследуемых летописях мы встречаемся с различным графическим оформлением слова нельзЬ, оно могло быть написано как  слитно, так и раздельно. По всей видимости, слово не воспринималось как единое целое, очень часто между элементами не и лзЬ оказываются вложенными другие единицы:

И отступиша ПеченЬзи отъ града, и не бЬ лзЬ коня напоити на Либеди ПеченЬгы [ТвЛ 1863: 67];

бЬ бо мгла къ земли прилегла, яко птицамъ по аеру и не бЬ лзЬ лЬтати, но падаху на землю и умираху [СимЛ 1913: 52];

И поидоша противу имъ; бысть же плетень межъ ихъ и суметы снЬжные велики, и не бЬ имъ вмЬсто снятися лзЬ [НЛ 1901: 111].

В некоторых случаях частица не присоединялась не к слову льзЬ, а к связочному глаголу:

нЬсть бо лзе таковому государю в таковои пустыне заточену быти [НикЛ 1962: 113].

В ряде случаев льзЬ встречается и в сочетании с элементом ни:

до Никулина дни не видЬхомъ свЬтла дни, ни сЬна людьми бяше лзЬ добыти, ни нивъ дЬлать [НовЛ 1841: 67];

вихоръ страшенъ бЬ, отъ пращнаго вървертЬниа земнаго ни прозрЬти лзЬ бяше [СимЛ 1913: 213].

Частица ни, как известно, может служить для выражения отрицания и для усиления отрицания:

V starší době se v slovanských jazycích užívalo paralelně vět s jedním a dvojím záporem hlavně tam, kde stál v čele věty výraz se záporkou ni (např. nikъto, ni edinъ atd.) <…> Záporka ni stačila k negaci celého výroku také ve staré ruštině (např. čelověkъ zolъ ni kresta sja bojitъ; Lavr. lět.) [Horálek 1955: 249].

В приведенных конструкциях частица ни выполняет именно эту функцию – выражение отрицания. Кроме того, эта частица способна выступать в качестве союза, что мы наблюдаем в первом предложении, где она повторяется, соединяя однородные конструкции.

Противопоставление льзЬ – нельзЬ, однако, перестало быть на синхронном срезе русского языка актуальным, поскольку в процессе исторического развития языка был утрачен один из членов. В результате этого в слове нельзЬ произошло опрощение, то есть некогда производное слово стало нечленимым и начало выступать лишь в качестве производящей основы, а не производной единицы:

Опрощение приводит к тому, что слово утрачивает свою внутреннюю форму и приобретает целостное немотивированное значение; границы между морфемами стираются [Земская 1973: 14-15].

Определенные изменения в словообразовательной структуре произошли также со словом нелЬпо. В отличие от слова нельзЬ, оно осталось членимым, историческое изменение состава затронуло мотивирующую основу. Процесс опрощения произошел с прилагательным нелепый. В «Словообразовательном словаре русского языка»  словообразовательное гнездо единицы нелепо выглядит следующим образом:

193. нелеп(ый)

          нелеп-ое, сущ.

          нелеп-о

          нелеп-ость

          нелеп-иц-а

          пре-нелеп(ый)

              пренелеп-о  [Тихонов 1985: 662].

В нашем корпусе слово лЬпо встречается  как в бесприставочном варианте, так и в сочетании с не:

лЬпо бы намъ поискати отець своихъ и дЬд своихъ пути и своеЬ чести [МЛС 1949: 77];

ЛЬпо есть намъ, братье, положити главы своя за правовЬрную вЬру хр(и)стианьскую [СофЛ 2000: 495];

Се у васъ нЬту владыкы, а не лЬпо быти граду сему безъ владыкы [НовЛ 1841: 68];

И сиа вся написанная, аще и не лЬпо кому зрЬться, иже толико отъ случившихся въ нашеи землЬ неговЬинЬ намъ изъглаголавшемъ [СимЛ 1913: 159].

Раздельное написание слова лЬпо с не и преобладающее количество примеров с единицей лЬпо (в 13 предложениях использовано лЬпо, и в шести конструкциях встречается нелЬпо) свидетельствуют об активном использовании именно слова лЬпо. Нужно добавить, что, как и у пары льзЬ – нельзЬ, отрицательное значение могло быть выражено при помощи соответствующей формы связочного глагола:

НЬсть мене лЬпо судити епископу, ли игуменом, ли смердом [Повесть 1950: 150];

нЬсть убо лЬпо инЬмъ родителемъ таково чадо родити [НЛ 1897: 118].

Вероятно, трансформация словообразовательной структуры слова лЬпый и его производного лЬпо повлекла за собой и изменение семантики26. Формальные и смысловые преобразования нередко взаимосвязаны:

Превращение членимой основы в непроизводную при опрощении в подавляющем большинстве случаев сопровождается деэтимологизацией слова как номинативной единицы [Шанский 1968: 190].

Примечательно, что переразложение на стыке корня и приставки коснулось лишь тех слов, в составе которых присутствовал компонент не-, например, нельзЬ, нелепо. В словах с иной структурой подобные процессы не происходили. Несомненно, это было последствием исчезновения из словарного состава русского языка слов льзЬ и лепый.

§2. Изменения в структуре древнечешских слов

Изменения словообразовательной структуры, подобные тем, что затронули древнерусские слова, у рассматриваемых древнечешских слов зафиксированы нами не было. С одной стороны, это можно объяснить небольшим количеством лексем, представленных в нашем корпусе. С другой стороны, при сопоставлении древнечешского материала с древнерусским мы обнаруживаем минимальное количество единиц с компонентом не-, то есть таких структур, в которых в ходе развития русского языка произошло изменение морфемного состава. С элементом не- в исследуемых текстах встречается, главным образом, слово nelze (в отличие от русского языка, данная единица, наравне со словом lze, наблюдается и на синхронном срезе чешского языка):

A moci-li budu kdy s ni býti,

nelzě jí bude žívu býti [DK 1958: 33].

В памятниках также встречаются слова netřeba и nelíbo:

Tobě k saudu ostavujem, bylo-liť by nelíbo, by k tomu podobné tvým posluom bylo učiněno [SLČ 1959: 232];

Byste byli tepruv ot Libuše vyjeli,

abych byl mohl tuto úlehl vzórati,

viec by bylo oráči chleba netřeba kupovati  [DK 1958: 25].

Однако и эти единицы не утратили мотивирующие основы: слова třeba и libo обнаруживаются и в современном чешском языке, следовательно, предпосылки для исторического изменения состава слов отсутствуют.

Определенные исторические преобразования, однако, у ряда исследуемых слов все же наблюдаются. Большинство единиц древнечешского корпуса, как уже отмечалось выше, оканчиваются на -о. Данные современной языковой ситуации иные: у многих слов сохранилась лишь форма на -е, в то время как форма на -о  представляет собой устарелую или устаревающую единицу либо такая форма в словарях не зафиксирована совсем. Так, например, в «Словаре современного чешского литературного языка»  пометой устарелое обозначены слова úsilno и mrzko27. Формы žalostno, ohavno, dvorno в словаре не приводятся, отмечены в нем лишь формы на -ě: žalostně, ohavně, dvorně. В современном чешском языке у данных единиц, таким образом, функциональная корреляция отсутствует. Единственными словами, сохранившими финаль -о, оказываются milo, libo, slušno, draho и tajno. Утверждаем мы это, однако, с некоторыми оговорками. Во-первых, слова libo, slušno в словаре «Slovník spisovného jazyka českého» обозначены пометой книжное, следовательно, такие единицы являются маркированными по отношению к остальным словам, нейтральным в этом плане, и не могут считаться полноправными членами функциональной дифференциации. Во-вторых, слово tajno субстантивировалось, в качестве обстоятельства в современном чешском языке используется только слово tajně. Проиллюстрируем несколькими примерами из Национального корпуса чешского языка:

Tajně se u nás jednou tiskly na chalupě "Lidovky" a scházeli se tam přátelé z disentu (Respekt, č. 30/2005);

"Uvažovali jsme přichystat Davidovi tajně svatbu , ale to on zvládne sám," usmíval se manažer týmu Buggyra Jan Kalivoda (Právo, 16. 10. 2008) [http://ucnk.ff.cuni.cz/].

Из этого следует, что данное слово также не может быть релевантным членом оппозиции форм на -о и на -е. Таким образом, корреляция форм наблюдается лишь у двух слов milo и draho:

mile: mile si hovět;

milo: je tu milo posedět [SSJČ, I, 1960: 1232];

draho: bylo tam draho;

draze: draze platit [SSČ 2013: 69].

Изучение материала требует констатировать, что тенденция формального дифференцирования единиц в различных синтаксических позициях не всегда последовательна, порой результаты этой тенденции оказываются в ходе дальнейшего развития языка утраченными.

Итак, мы провели сопоставительный анализ единиц нашего корпуса в словообразовательном плане. Изучение слов категории состояния в этом аспекте выявило следующие факты:

  •  подавляющее количество рассматриваемых единиц как в древнерусских летописях, так и в древнечешских хрониках оказалось образованным с помощью форманта ;
  •  большая часть анализируемых слов была образована на базе имен прилагательных, что соответствует данным современного русского и чешского языков;
  •  формирование словообразовательной модели в обоих языках: в качестве производящей основы выступает прилагательное, от которого посредством суффикса образуется слово категории состояния;
  •  некоторые древнерусские единицы претерпели процесс опрощения; во многих древнечешских словах произошли словообразовательные преобразования финали.

Перечисленные положения позволяют сделать вывод о типологическом сходстве исследуемых единиц и на словообразовательном уровне: обнаруживается как одинаковый деривационный механизм, так сходная словообразовательная структура  древнерусских и старочешских единиц. Отличительной чертой является, с одной стороны, опрощение, произошедшее в структуре некоторых русских слов, но не наблюдаемое в чешских единицах. С другой стороны, различие касается изменения конечного аффикса в словах чешского корпуса.


Глава 3

Морфологические особенности слов категории состояния

Морфологическая характеристика слов категории состояния, без сомнения, вызывает определенные трудности, обусловленные как спорным положением данного класса слов в грамматической системе, так и неясностью состава единиц, включаемых в категорию состояния.

В нашем исследовании, как уже было отмечено в вводной части работы, мы опирались на концепцию, выдвинутую и разработанную как русскими лингвистами, так и зарубежными русистами (Е. М.  Галкина-Федорук, А. Н. Гвоздев, О. Лешка, Г. Балаж и пр.). Таким образом, мы исходили из того, что, с одной стороны, слова категории состояния не обладают категорией времени и наклонения, соответствующие грамматические значения есть лишь у глагола, выступающего при слове категории состояния в качестве связки. С другой стороны, часть слов категории состояния способна иметь формы сравнительной и превосходной степени, то есть говорить о данном лексико-грамматическом классе как о группе неизменяемых слов следует с оговоркой.

Раздел 1

Формы сравнительной степени

Итак, с учетом того, что единицы, соотносительные с именами прилагательными, сохраняют способность изменяться по степеням сравнения, мы проанализировали наш корпус древнерусских и старочешских единиц в плане морфологическом. В нашей выборке из древнерусских летописей мы выявили 60 случаев употребления слов категории состояния в форме сравнительной степени:

поможемъ симъ; аще ли же мы симъ не поможемъ, то сии имутъ предатися къ нимъ, то онимъ болши будетъ сила, а намъ тяготнЬе будетъ отъ нихъ [ТвЛ 1863: 339];

а МнЬ отъ тебе еще того лютЬе и грузчая, что еси моего святаго Божественнаго престола намЬстникъ [НЛ 1901: 102];

Оже бы по моему гаданию, луче бы миръ створити и дати стареишиньство князю Костянтину [СофЛ 2000: 226].

Среди корпуса старочешских слов мы обнаружили 11 примеров, в которых был использован компаратив. Во всех конструкциях это оказалась форма сравнительной степени слова dobře:

K tomu kardinál: „Lépe jest státi v jednotě cierkve svaté a poslušenstvie [SLČ 1959: 239];

Jistě pravím, že lépe jest mužuom zemříti než takovou křívdu trpěti [HK 1981: 76].

Рассмотрим случаи употребления форм сравнительной степени подробнее. В первую очередь обратим внимание на наиболее частотный компаратив, а именно лучше, lépe. Данные единицы представляют собой супплетивную форму от соответствующих слов добро и dobře. Однако если в чешском языке соотношение dobře – lépe сохранилось до сегодняшнего времени, то в современном русском языке наблюдается иная ситуация. Этот компаратив в системе русского языка теперь соотносится у прилагательных со словом хороший, а у наречий и слов категории состояния со словом хорошо:

Прилагательные малый, маленький, хороший, плохой образуют формы компаратива от супплетивных основ: малый, маленький – меньше; хороший – лучше; плохой – хуже [Шведова 1980: 565].

Нам представляется необходимым отметить вариативность форм компаратива лучше. В нашей выборке встречаются, например, следующие варианты:

Лучше ны бяше в ЕгиптЬ, и(деже) ядохомъ мяса, лукъ и чесновитець, и хлЬбъ до сытости [ТвЛ 1863: 91];

Лутче оумрети со дружиною своею на отчинЬ, неже Курьское княжение [НикЛ 1962: 31];

увы, мнЬ, глаголя, Господи, луче бы ми умрети, нежели учи на свЬте семъ! [СимЛ 1913: 57];

ЛучшЬ, братие, изомремъ здЬ, нежели соромъ сеи возмЬмъ на ся [МЛС 1949: 48];

Лучши есть уповати на Бога, неже учитии кровь з братьею своею [НЛ 1862: 161];

лутши убо ми есть единому за всЬхъ смерть приати [НЛ 1885: 208].

Наиболее частотными оказались варианты лучше и лучши. В 46 предложениях, в которых использована данная форма сравнительной степени, компаратив лучши встречается 9 раз, а форма лучше, закрепившаяся в русском языке, используется 8 раз.

По всей видимости, разнообразие вариантов объясняется тем, что рассматриваемые единицы являются супплетивами, то есть формами, образованными особым, уникальным способом. Такие единицы, первоначально образованные по всем правилам, начинают соотноситься с иным словом, становятся частью парадигмы другого слова, и вследствие этого начинают восприниматься по отношению к остальным членам как чужеродный элемент, который выпадает из общей системы форм. В «Этимологическом словаре русского языка» М. Фасмера слово лучше представлено так:

Лучше, лучший, укр. лучи, луччий, белор. луче, др.-русск. лучи, ср. р. луче, ст.-слав. лѹчии, лоучьши, лѹче (др.-греч. κρείττων), первонач. знач. «более подходящий». От лучить [Фасмер 1964, II: 538].

Таким образом, изначально данное слово обладало иным значением, не входило в систему сравнительных форм слова добрыи. Возможно, именно отсутствие регулярного образца образования и высокая частотность слова лучше в рассматриваемых текстах (компаратив лучше в различных вариантах  встречается в 46 примерах из 60 конструкций с формами сравнительной степени) обусловили обилие вариантов данной словоформы.  

Определенную роль в вариативности и в последующем закреплении варианта лучше могла сыграть тенденция, наблюдаемая в истории русского языка. Мы имеем в виду тенденцию унифицировать все формы сравнительной степени. Действительно, как пишут К. В. Горшкова и Г. А. Хабургаев, в формировании сравнительной степени в русском языке можно обозначить основное направление процесса – «преодоление» исторических различий в образовании форм сравнительной степени от основ разных типов» [Горшкова - Хабургаев 1981: 242]. Таким образом, под влиянием большого числа образований со  специализированным суффиксом сравнительной степени -ше, суффиксом, весьма распространенным в говорах (ср., например, длин(ь)-ше, креп-ше, шир(ь)-ше), в русском литературном языке закрепился вариант именно с таким финальным оформлением, то есть лучше.

В корпусе, составленном на основе древнечешских текстов, как упоминалось выше, обнаружилась лишь одна форма сравнительной степени – форма lépe.  Сопоставляя данный факт с данными, полученными в ходе изучения древнерусского корпуса, мы не были удивлены этим результатом. Если в рассматриваемых летописях самой частотной оказалась форма сравнительной степени лучше (в различных вариантах), то в чешских хрониках в функции слова категории состояния встречается один и тот же компаратив, представляющий собой эквивалент древнерусской формы сравнительной степени, а именно словоформа lépe. Можно, таким образом, констатировать, что наблюдается сходная тенденция: в обеих наших выборках формы сравнительной степени лучше и lépe встречаются чаще всего, именно эти формы структурно и семантически наиболее соответствуют функции слов категории состояния.

Что касается остальных компаративов, встречающихся в древнерусских летописях, в отличие от слова лучше, гораздо реже, то они представляют собой формы, восходящие к кратким формам сравнительной степени прилагательных, а именно к форме именительного падежа единственного числа среднего рода. Найденные нами компаративы, с точки зрения их структурных особенностей, можно разделить на несколько групп. Во-первых, это формы сравнительной степени, образованные при помощи суффикса -Ье от основ на заднеязычный:

а МнЬ отъ тебе еще того лютЬе и грузчая, что еси моего святаго Божественнаго престола намЬстникъ [НЛ 1901: 102];

и по томъ легчае бысть ему, и възрадовашася вси людие о семъ [МЛС 1949: 216].

В силу действия фонетических законов и норм (после шипящих [ē] переходило  в [а]) суффикс -Ье изменился.

Во-вторых, обнаруженные формы сравнительной степени представляют собой образования с сохранившейся финалью -Ье:

аще ли же мы симъ не поможемъ, то сии имутъ предатися къ нимъ, то онимъ болши будетъ сила, нам тяготнЬе будетъ отъ нихъ [ТвЛ 1863: 339];

добрЬе есть ему паче, да обяжеться камень жерновный на выи его, и топленъ будетъ въ мори [НЛ 1862: 240];

а МнЬ отъ тебе еще того лютЬе и грузчая, что еси моего святаго Божественнаго престола намЬстникъ [НЛ 1901: 102].

В-третьих, в памятниках встречается словоформа пуще, которая была образована подобно указанным выше словам посредством присоединения того же суффикса, но без соединительного гласного:

землю всю и до остатка взяша, и огнемъ пожгоша и пусту сътвориша, пуще ему стало и Татарьскои рати [ТрЛ 1950: 425].

Иное оформление формы сравнительной степени обусловлено тем, что данная формы была образована без соединительного гласного, суффикс сравнительной степени присоединялся непосредственно к основе.

Раздел 2

Формы превосходной степени

В нашей выборке встречаются также единицы, которые могут быть квалифицированы как формы превосходной степени. Как известно, в древнерусском языке не было особой формы для выражения превосходной степени. Суперлативное значение выражалось описательно, то есть с помощью слов  вельми, очень, самый, прибавляемых к положительной степени:

поне же бо вельи темно бысть и вихоръ страшен бЬ, от прашнаго възвертЬниа земнаго ни прозрЬти лзЬ бяше [МЛС 1949: 276];

Бяше того дни буря и студено велми [СофЛ 2000: 268];

бЬ видЬти зЬло страшно, многое множество людеи събрашяся, грядущее въ поле противу Татаръ [НЛ 1897: 56].

Такие сочетания слов категории состояния со словами вельми и зЬло использованы в 20 примерах.

Другим путем выражения превосходной степени было прибавление к форме положительной степени префиксов пре- и наи-. Подобные примеры, хотя и в гораздо меньшем количестве, обнаруживаются и в нашем корпусе:

бысть знамение на небеси: погибе солнце и остася мало, аки мЬсяць триехъ днеи, и бысть премрачно и темно [НЛ 1897: 193];

Предивно бысть в Полтьсце, мечты быша в нощи, тутняше и стоняше по улицамъ, и яко человЬци рищуще бЬси [МЛС 1949: 14].

Слова с приставкой пре- встречаются в нашей выборке лишь два раза. Меньшей частотности, возможно, способствовали генетические свойства подобных форм. Так, по мнению В. В. Иванова, образование превосходной степени посредством прибавления префиксов «не было принадлежностью живого русского языка, а появилось или под влиянием церковнославянского языка (таковы образования с пре-), или, возможно, под польским влиянием, где приставка наи- широко распространена» [Иванов 1964: 351].

В пользу данной точки зрения свидетельствует тот факт, что в обоих предложениях с префиксом пре- обнаруживаются многочисленные приметы церковнославянского языка, например, аки (вместо древнерусского яки), в нощи (древнерусский вариант бы был в ночи). Таким образом, подобное выражение превосходной степени действительно представляется результатом влияния церковнославянского языка, что обусловило низкую частотность использования таких образований в летописях – текстах, гораздо чаще, в отличие от произведений религиозного характера, отображающих разговорный язык.

Наконец нельзя не отметить, что категорию степеней сравнения обнаруживают по большей части слова, выражающие оценку состояния. Обусловлено это, как нам кажется, структурно-семантическими характеристиками подобных слов. С одной стороны, слова с оценочной семантикой чаще всего соотносительны с качественными прилагательными, а следовательно, все такие слова потенциально могут быть употреблены в форме сравнительной или превосходной степени.

Следует также учесть тот факт, что выражение оценки чего-либо позволяет выразить ее в различной степени интенсивности. В то время как выражение модально-волевых характеристик не предполагает градационное проявление признака. С морфологической же точки зрения, образование форм сравнительной и превосходной степени возможно как у слов, выражающих физическое и психическое состояние человека, так и у единиц, обозначающих состояние окружающей среды, то есть у всех слов категории состояния, помимо слов с модальной семантикой.

Изучение древнерусских и древне текстов позволяет сделать вывод о сходном функционировании слов категории состояния в морфологическом плане:

  •  в памятниках как древнерусских, так и древнечешских наблюдаются формы сравнительной степени слов категории состояния;
  •  компаративы в исследуемых летописях и хрониках чаще всего встречаются у слов с оценочной семантикой;
  •  в древнерусских текстах обнаруживаются формы превосходной степени, выражаемые с помощью слов вельми и зЬло;
  •  в анализируемых древнерусских памятниках встречаются вариативные грамматические формы одного и того же слова, что является свидетельством, с одной стороны, неустойчивости грамматической системы, находящейся в процессе активного становления, а с другой стороны, указывает на формирование нового класса слов, на поиски формального выражения новых значений.


Глава 4

Синтаксическая характеристика слов категории состояния

Особая синтаксическая функция – роль предиката – является одной из основных примет слов категории состояния. Именно предикативная функция отличает их от других омонимичных грамматических классов (кратких прилагательных, наречий и существительных): слова категории состояния не могут ни согласовываться с другими членами предложения, ни управляться ими, ни примыкать к другим членами предложения.

Раздел 1

Конструкции со словами категории состояния

Изучение синтаксических особенностей слов категории состояния может быть произведено в разных аспектах. Прежде всего, мы рассматривали конструкции, в которых встречаются исследуемые слова. Как отмечалось в теоретической части, слова категории состояния функционируют в первую очередь в односоставных безличных предложениях, то есть в простых односоставных предложениях «со сказуемым, называющим такое действие или состояние, которое представлено без участия грамматического субъекта действия (подлежащего)» [Караулов 2003: 45].  Действительно, большинство наших примеров являются именно такими синтаксическими структурами, например:

и не бЬ лзЬ вкратися в градъ множьствомь вой ратных [Повесть 1950: 145];

в Новгородъ выложиша вси князи въ свободу: кде имъ любо, ту же собе князя поимають [НовЛ 1841: 43];

Того же лЬта бысть мирно [НЛ 1885: 138];

Žel mi jest, že ste tak ráno přijeli!

Byste byli tepruv ot Libuše vyjeli,

abych byl mohl tuto úlehl vzórati,

viec by bylo oráči chleba netřeba kupovati [DK 1958: 25];

Pražanóm toho bylo velmi žel a líto, neb jich měli veliké požitky  [SLČ 1959: 41].

Слова категории состояния выступают в приведенных примерах в качестве главного члена предложения,28 являющегося смысловым и грамматическим ядром синтаксических конструкций.

§1. Типологическая структура предикатов

В зависимости от структуры предикаты односоставных конструкций, подобно сказуемым, функционирующим в двусоставных предложениях, подразделяются на несколько типов. Так, слова с модальным значением можно квалифицировать как модальный модификатор при инфинитиве:

и повелЬ въ нощи той вся лодии Ярославли попросЬчи на ВлъхвЬ, дабы нелзЬ въ нихъ Ярославу бЬжати за море [ТвЛ 1863: 137];

Поне же злочестивыи он и злоименитыи мучитель не доволен бывает, иже толика злая, тяжкая же и бЬдная християном наведе, но тщашеся, аще бы мощно и по всеи вселенЬи сътворити [МЛС 1949: 139];

ty nynie moha, nechceš přijieti,

potom budeš chtieti, ale nelzěť bude mieti [DK 1958: 63];

A poněvadž mi živu býti nelze, za to toliko prosím, popřej mi toho, dřív než umřu [HK 1981: 133].

Такая грамматическая модель типична для составного глагольного сказуемого, которое складывается из инфинитива знаменательного глагола и вспомогательной части (модификатора), характеризующей действие в модальном или аспектуальном плане, например: мог бы работать, хочу остаться, должен был уехать; начал писать, бросил курить, продолжает строиться и пр. Однако слова категории состояния типа нельзя, возможно выполняют функцию выразителя только модальных отношений – грамматическое значение времени и наклонения передается с помощью соответствующей формы связочного глагола, например:

И сташа противу себе оби рати вооружишася, а промежи ихъ врагъ крут и глубок, и не лзЬ бяше полкомъ тЬмъ борзо соитися на бои [НикЛ 1962: 69];

ДЬти мои, за ваше неисправление не мощно ми есть ни на очи приити господина моего великого князя [МЛС 1949: 275];

Drahomíř je sě pohanstva ploditi

a všecko žákovstvo je sě z země puditi,

a kdež žáka nebo křesťana přemožieše,

živu jemu býti lzě nebieše [DK 1958: 55].

В то время как в составном глагольном сказуемом двусоставного предложения модификатор обычно выражается одной глагольной формой, которая является выразителем как грамматического значений времени и наклонения, так и значения модального либо аспектуального плана: Я не могу приехать завтра; Павел не умеет плавать; Он хотел работать на заводе; Олег собирался писать именно об этом.

Общим для рассматриваемых предикатов является то, что основное лексическое значение выражается инфинитивом, а грамматическое значение заключено в модификаторе, выраженном или одной глагольной формой, или сочетанием связочного глагола и слова категории состояния, представляющим, таким образом, лишь вспомогательную часть предиката.  

Другой структурной моделью, по которой может быть построен предикат односоставного безличного предложения, является сочетание слова категории состояния со связочным глаголом, инфинитив в таких конструкциях не употребляется совсем либо не примыкает непосредственно к словам категории состояния:

Того же лЬта бысть мирно [СимЛ 1913: 59];

Митрополитъ же Алексей сиа видЬвъ, и яко нЬкое извЬщение приать, тЬмже воду освятивъ, прочее путеви касашеся, со священники и клирики, якоже лЬпо есть святителемь [ТвЛ 1863: 423];

якоже тебЬ, сице же и намъ любезно есть [НЛ 1862: 186];

Tobě to k saudu ostavujem, bylo-liť by nelíbo, by k tomu podobné tvým posluom bylo učiněno [SLČ 1959: 232].

Такая структура характерна для составного именного сказуемого, которое может быть разделено на именную часть и глагольную связку. В составном именном сказуемом, как и в составном глагольном, грамматическое и лексическое значения выражаются разными компонентами: выразителем модально-временных отношений является связка, в то время как основное лексическое значение лежит на именной части, например: Его отец был врачом; Павел не такой; Анна уже замужем; Вход будет закрыт.

Итак, рассмотренные структурные типы предикатов, в состав которых входят слова категории состояния, обладают общим признаком: и те, и другие не способны функционировать в предложении без связочного элемента, именно связка, выраженная соответствующей формой глагола, выражает модально-временные отношения.

Несомненным отличительным признаком данных двух типов предикатов является то, что слова типа нельзя, можно в силу определенной семантической «неполноты» не могут употребляться без примыкающего к ним инфинитива, на котором лежит основное лексическое значение. Другие слова категории состояния, не ограниченные рамками модального плана, способны функционировать самостоятельно, выступать выразителем полного лексического значения и без зависимого от них инфинитива.

Таким образом, главный член односоставного предложения обнаруживает ряд сходных черт (например, общее грамматическое построение) со сказуемым, которое употребляется в двусоставных предложениях. Однако следует учитывать, что такие предикаты принципиально отличаются друг от друга:

В отличие от сказуемого, форма которого в некоторых своих сторонах (число, род, лицо) зависит от формы подлежащего, главный член односоставного предложения не приспосабливает своей формы ни к какому члену предложения, он – абсолютное определяемое односоставного предложения [Белошапкова 1977: 91].

§2. Односоставность/двусоставность предложений со словами категории состояния

В кругу конструкций со словами категории состояния наблюдается дискуссионная группа предложений, синтаксическая интерпретация которых вызывает определенные трудности. В частности, мы имеем в виду те конструкции, где слово категории состояния сочетается с инфинитивом. Такие структуры могут быть квалифицированы как односоставные безличные либо как двусоставные, в которых инфинитив выступает в качестве подлежащего, а слово категории состояния выполняет функцию именного сказуемого:

Се же лЬто иуля въ 28 приидоша прузи и покрыша землю, и видЬти бЬ страшно, и идяху к полунощьным странамъ ядуще траву и проса [МЛС 1949: 16];

Увы мнЬ, господи! Луче бы ми умрети съ братомъ, нежели жити на свЬтЬ семь [Повесть 1950: 92];

Lépe by bylo nám ctně zbitu býti,

než těm chlapóm bradatým na milost jíti [DK 1958: 32];

ale že sám mnoho kázal, jakž sem počel, o přijímanie pod dvojí zpuosobú, těžko mi jest jinak učiniti, a snad málo by jich bylo, ješto by mi uvěřili [SLČ 1959: 259].

Трудности, возникающие при анализе подобных синтаксических структур, обусловлены, как пишет Е. С. Скобликова,  семантической сложностью таких конструкций:

При употреблении слов с относительно конкретным значением (страшно, темно, холодно, рано, пора и т. д.) содержание безличных предложений оказывается очень экономным и емким. Такие предложения как бы включают в свою семантику ту или иную абстрактную модальную оценку («можно», «нужно», «нельзя», «хочется» и под.) и ее обоснование путем указания на конкретные реализации действия. Например: Пора обдумать ≈ «Нужно обдумать» + «так как это стало своевременным»; Было не поздно вернуться ≈ «Можно было вернуться» + «так как время еще позволяло сделать это» [Скобликова 1979: 120 - 121].

Действительно, в рассматриваемых конструкциях используются слова, которые сочетают значение состояния и оценки объективных или субъективных факторов для совершения действия, названного инфинитивом. Совмещение нескольких значений позволяет трактовать предложения по-разному, важным оказывается позиция инфинитива и порядок слов, в зависимости от этого конструкции квалифицируются как односоставные или как двусоставные:

Если инфинитив предшествует слову на -о (Обманывать друзей нехорошо), то он считается подлежащим, а предложение – двусоставным личным <…> В том же случае, когда слово на -о предшествует инфинитиву (Нехорошо обманывать друзей), предложение расценивается как безличное, а инфинитив – как примыкающий к безлично-предикативному слову, т. е. как зависимый от него [Буланин 1976: 177].

Семантическая и синтаксическая самостоятельность таких слов, их способность полноценно функционировать в предложении и без инфинитива позволяет переосмысливать синтаксическую нагрузку слова категории состояния и инфинитива. Эти единицы могут быть рассмотрены как отдельные синтаксические компоненты, что, например, невозможно со словами типа нельзя, можно, препозитивный и постпозитивный инфинитив в сочетании с такими словами представляет собой всегда единый член предложения – предикат односоставного предложения:  

  •  препозитивный инфинитив

Сиа же и ина многа изглагола, им же нЬсть числа исписати не мочно, глаголющу же ему слезам текущим от очию его [МЛС 1949: 267];

И по грехом пришла груда великая и безпута кромЬ обычая, и в нужю рать пришла великую, а спЬшить невозможно [ЛебЛ 1965: 281 - 282];

Drahomíř je sě pohanství ploditi

a všecko žákovstvo je sě z země puditi,

a kdež žáka nebo křesťana přemožieše,

živu jemu býti lzě nebieše [DK 1958: 55];

  •  постпозитивный инфинитив

не бЬ лзЬ причастия дати ему, но стоаше священникъ съ причастиемъ въ сЬнехъ ожидая [СимЛ 1913: 191];

Отъ Назарета же до кладязя того яко мощно каменемь връгнути [ТвЛ 1863: 3];

Třeba-li sě jemu v Čechách vztéci,

a jať tehdy budu v Němcích žéci [DK 1958: 79].

Синтаксическая квалификация подобных конструкций не вызывает затруднений: перед нами односоставные безличные предложения. Семантико-синтаксическая несамостоятельность слов типа можно, нельзя позволяет трактовать такие предложения однозначно.

Важно отметить, что конструкции с препозитивным инфинитивом не встречаются часто: нами было зафиксировано лишь два предложения, в которых бы инфинитив стоял перед словом категории состояния, не обладающим модальной семантикой:

и бяше тамо видЬти страшно обЬ силы великы снимающееся на кровопролитие и смерть [НЛ 1897: 173];

рЬчкы малые попортило, а иные многие прошли, а приступати къ городу за мокротою неугодно [НЛ 1965: 160].

Выборка древнечешских предложений такими конструкциями не располагает совсем. Вероятно, обусловлено это тем, что в чешском языке, если в предложении на первом месте оказывается инфинитив, то при таком инфинитиве обычно употребляется прилагательное в форме среднего рода, например: Psát všemi deseti není těžké; Číst dětem pohádky je příjemné. Прилагательное может быть также использовано и при другом порядке слов, например: Je docela lehké je rozeznat; Bude zajímavé porovnat obě verze. Предпочтение адъективных форм словам категории состояния, а следовательно, двусоставных конструкций - односоставным связано с тенденцией чешского языка использовать субъектные структуры, членимые на подлежащее и сказуемое, гораздо чаще, чем в русском языке. М. Кубик комментирует данный языковой факт следующим образом:

Эта тенденция обусловлена до известной степени тем, что в русском языке чаще, чем в чешском производитель действия или носитель признака (состояния) выражается формами косвенных падежей (особенно дательным и творительным), или же остается невыраженным, так как его языковое обозначение представляется говорящему несущественным. Вследствие этой тенденции многие предложения, относящиеся в русском языке к односоставным, переводятся на чешский язык двусоставными [Кубик 1971: 14 - 15].

Немаловажную роль в стремлении чешского языка отодвинуть односоставные предложения на периферию синтаксической системы сыграло то, что в чешских предложениях подлежащее, выраженное личным местоимением, как уже было упомянуто, обычно опускается, а потому и безличные предложения порой могут быть рассмотрены как двусоставные с опущенным подлежащим, ср.: Je nutno = (to) je nutno//nutné; Je možno= (to) je možno//možné. Подобная подстановка местоимения to предполагает, что в составе предиката находится не слово категории состояния, а имя прилагательное, согласуемое с местоименным подлежащим, отсюда и существующий в чешском языке параллелизм конструкций типа Je nutno//Je nutné.

Показательными в этом плане являются также сложноподчиненные предложения изъяснительные, главная предикативная часть которых выглядит, как Bude správné, jestli; Je zajímavé, že; Je jasné, že и пр. Если в русском языке в таких конструкциях употребляется слово категории состояния, то в чешском языке – форма прилагательного, так как в качестве подлежащего выступает придаточная часть:

Za jednočlenné věty (intelektuálního hodnocení) nelze dobře považovat hlavní věty v souvětích podřadných nebo souřadných typu: Je jisto, že…; Bylo zjevno, že…; Bylo však patrno: tato chyba… Průvodní obsahové věty stojí totiž na místě gramatického podmětu, samy hlavní věty nejsou obsahově plné, sdělné [Mrázek 1956: 57-58].

Тенденция рассматривать синтаксические структуры как личные, разложимые на подлежащее (материально выраженное или опущенное) и сказуемое, удерживает использование в качестве предиката именно адъективных форм. В отличие от русского языка, сфера функционирования чешских слов категории состояния, таким образом, ограничивается лишь некоторыми структурами, характеризующимися иными семантико-синтаксическими особенностями. Преобладающее большинство предложений представляется  двусоставными конструкциями.

Вероятно, исходными следует считать предложения именно такого плана:  первоначально двусоставные структуры перерождались в односоставные безличные предложения. Изначальные прилагательные в именной части сказуемого утрачивали согласование, трансформируясь в предикат, не подразумевающий сочетание с подлежащим:

Безличность (неопределенность субъекта) сначала появляется в сказуемом, оставляя нетронутым подлежащее, потом подчиняет себе и все предложение, так что устраняется подлежащее или понимается таким образом, что оно не противоречит безличности сказуемого [Потебня 1899: 463].

Превращение субъектных существительных в предикативные, по мнению А. А. Потебни, происходило тогда, когда предикат уже стал безличным, не согласовывался с подлежащим, а подлежащее не воспринималось как дополнение: жаль было покинуть, страх было сказать, пора было начинать [Потебня 1899: 464].

Переразложение синтаксической структуры коренным образом меняет грамматическую систему: имена превращаются в иные единицы:

Ve větách bylo škoda, bylo tma, bylo zima nejsou slova škoda, tma, zima podměty, nýbrž nominativy skleslé ve význam příslovečný; kdyby to byly podměty, zněly by tytéž věty: byla (nikoli bylo) škoda, byla tma, byla zima [Gebauer 2007: 14].

Безличные предложения, таким образом, предстают как результат изменения субъектного предиката в бессубъектный. Такое превращение в конечном итоге привело к ряду морфологических сдвигов, словообразовательных трансформаций и появлению новых синтаксических связей и отношений.

Раздел 2

Характеристика связочного компонента при словах категории состояния

§1. Типология связок

Итак, как было указано выше, слова категории состояния могут выполнять не только роль главного члена безличного предложения, но и выступать в качестве именного сказуемого двусоставного предложения. И в своей основной, и в менее характерной для таких единиц синтаксической функции слова категории состояния употребляются со связочным компонентом. В связи с этим нам представляется уместным провести разбор компонентов, выступающих в качестве связки при словах категории состояния. Среди анализируемых конструкций встречаются различные типы связочных элементов. Так, например, связка может быть:

  •  нулевой

а к Астрахани ему невозможно идти, потому что з братом завоевался [ЛебЛ 1965: 299];

мы напишемъ къ князю вашему, яко имъ любо, тако сътворять [ТвЛ 1863: 52];

лучше смерть приати, неже срамь и золъ животъ имЬти [НЛ 1862: 184];

a nad ním ihned havran kváče,

jenž snad prorok bieše smrti jeho,

škoda toho druha dobrého [DK 1958: 36];

by mně živá nezdržovala náděje tak v milostivém položená Pánu Bohu, jemužto jakžto podobno, tak snadno řeč ačkoli nevzacnú učiniti příjemnú [SLČ 1959: 240];

  •  материально выраженной

и ту наехаша пещеру глубоку непроходну, в неи же много бяше Чюди, и бяше не лзЬ их взяти, стояша тоу три дни [НикЛ 1962: 50];

Того же лЬта бысть мирно [ТвЛ 1913: 70];

лутчи ми есть бЬжати въ чюжую землю, неже дружитися и служити Татаромъ [НЛ 1885: 138];

Bylo by lépe nečiniti poslušenstvie, než po učiněném činiti toliko, což chcete [SLČ 1959: 259];

a jakož vy bez bázně živi jste, dobře jest, že mnou pohrdáte, neb kde jest bázeň, tu jest i poctivost [HK 1981: 76 - 77].

Примечательно, что нулевая связка обнаруживается и в конструкциях, выбранных из древнечешских текстов. Как известно, в современном чешском языке наличие материально выраженной связки, в отличие от русского языка, является обязательным, ср.: Маша – студентка; Павел – мой друг; Ему нехорошо – Maša je studentka; Pavel je můj kamarád; Není mu dobře. Исключение, как мы уже отмечали в предыдущих главах, составляют предложения, в которых используются модальные слова lze, nelze, nutno и др. В подобных предложениях связка может опускаться, например: Nutno přihlížet ke všemu; Lze s tebou souhlasit; Dlužno říct [Havránek - Jedlička 1981: 308]. В истории чешского языка, однако, ситуация была иной:

V stč. byla častější elipsa spony v platnosti 3. os. ind. préz., ale převládal už přísudek se sponou: Hospodin mi pomocník (žaltář Wittenberský) // Hospodin mi jest pomocník  (žaltář Klementinský; milo jich poslúchati (Český překlad cestopisu tzv. Mandevilla). Časem se nesponové vyjádření silně omezilo [Lamprecht - Šlosar - Bauer 1986: 355].

Итак, среди выбранных древнечешских конструкций нам встретилось четыре предложения, в которых при словах категории состояния, не являющихся модальными словами типа lze, třeba, nutno, связка оказалась опущенной:

1. a tak v nedostatku byl bych nalezen, by mně živá nezdržovala náděje tak v milostivém položená Pánu Bohu, jemužto jakžto podobno, tak snadno řeč ačkoli nevzacnú učiniti příjemnú [SLČ 1959: 240];

2. a nad ním ihned havran kváče,

jenž snad prorok bieše smrti jeho,

škoda toho druha dobrého [DK 1958: 36];

3. „Běda tobě, mój starý vinníku!“

vytrh meč, i stě jemu hlavu [DK 1958: 62];

4. Čechové, chtiece ciesařovy hanby pomstiti,

učinichu skutek, o němž mě hanba mluviti [DK 1958: 87].

Три единицы škoda, běda, hanba, использованные в приведенных выше предложениях, субстантивного происхождения, а слова podobno и snadno – адъективного, возможно, этим обусловлено различное функционирование данных слов в дальнейшем. Если употребление слов škoda, běda с нулевой связкой в современном чешском языке закреплено узусом, слово hanba может сочетаться как с выраженной, так и с опущенной связкой, то единицы podobno и snadno претерпели значительные изменения. На синхронном срезе чешского языка словоформа podobno функционирует лишь в атрибутивном качестве, а значит, в языке закрепилась лишь форма прилагательного.  Слово snadno в современном чешском языке выполняет функцию приглагольного распространителя, что характерно для наречий, но не для слов категории состояния.

Проиллюстрируем приведенные положения примерами из Национального чешского корпуса:

A tak škoda, že jeho jinak tak dobré snahy docházely následkem jeho nectností obyčejně zneuznání (Milena Secká - Ludmila Sochorová – Irena Štěpánová “Ženy rodiny Náprstkovy“);

Určitě , protože jsme toho v minulosti od Wanastowek moc nenatočili a dnes si říkáme, že je škoda, že jsme nezaznamenali třeba náš akustický koncert (Právo, 7. 4. 2008);

A byly strany mezi nimi názorů různých o něm; a běda těm, kdož křivdili , před trestem dne bolestného (“Koran” v překladu Ivana Hrbka);

Vona měla takový divný voči, to byly voči, hanba povídat (Svatopluk Káš “Kocourkovští učitelé, jejich historie a tvorba”);

Vše o jejím smyslu jsem mu řekl, jen neznám datum jejího začátku! Je mi až hanba (Zdeněk Urbánek “Stránky z deníků“);

Lidské tělo je podobno chrámu a tento chrám opanovává buď Duch svatý, nebo duch nečistý (Aron Gurevič “Nebe, peklo, svět - Cesty k lidové kultuře středověku”);

Celkem snadno si naši hráči vytvořili slibné vedení, ale následným úpadkem herního nasazení dovolili soupeři náskok snížit (Týdeník Sokolovska, č. 9/2007)

[http://ucnk.ff.cuni.cz/].

Таким образом, в современном чешском языке мы наблюдаем лишь три слова категории состояния: škoda, běda, hanba. Единицы snadno и podobno в функции категории состояния, как показывают данные Национального чешского корпуса, в ходе исторического развития чешского языка были утрачены.

§2. Грамматические формы связок

В теоретической части диссертационной работы мы отмечали, что в качестве связки при словах категории состояния, помимо соответствующих форм глагола быть, могут быть использованы и другие глаголы, фазисно или модально модифицирующие предикат, однако в исследуемом нами материале такие случаи не зафиксированы. Единственным связочным глаголом в рассматриваемых конструкциях оказался глагол быть, встречающийся в разнообразных формах:

  •  форма настоящего времени

Не добро есть лежати отцю нашему Феодосьеви кромЬ манастыря и церкве своея, понеже той есть церковь и черноризци совокупилъ [Повесть 1950: 138];

тебЬ лЬпо есть научити и рещи, мнЬ же лихву попустити [НЛ 1901: 49];

Ale věz, žeť úsilno jest tu kroniku psáti,

nebť musím z rozličných jednu shledati [DK 1958: 17];

  •  форма аориста

и бысть буря велия, и страшно бысть видЬти и бысть во градЬ вопль великъ зЬло [НЛ 1885: 84];

И яко обещався и вниде въ Кыевъ, и не поча по тому чинити, яко же люди хотяху, и не угодно бысть имъ [МЛС 1949: 37];

  •  форма имперфекта

В лЬто 6762. Добро бяше кр(е)стьяномъ [СофЛ 2000: 331];

и не лзЬ бяше полкомъ тЬмъ борзо соитися на бои, и бысть имъ врагъ тои во спасение [НикЛ 1962: 69];

A proto, když mu Čechov třeba bieše,

hotové služby ot nich nejmieše [DK 1958: 151];

  •  форма плюсквамперфекта

Бяше бо было варно въ то время [СимЛ 1913: 104];

cožť se tato léta neřádného dálo v jich městě aneb u nás i jinde kdežkolivěk, toho jest bylo žel a líto [SLČ 1959: 137];

  •  форма будущего времени

то сии имутъ предатися къ нимъ, то онимъ болши будетъ сила, а нам тяготнЬе будетъ отъ нихъ [ТвЛ 1863: 339];

Казаньская земля въ великихъ крЬпостехъ, въ лЬсехъ и во езерехъ и в ржавцЬхъ: зимою добро будеть воевати [ЦК 1965: 482];

A moci-li budu kdy s ni býti,

 nelzěbude žívu býti [DK 1958: 33];

  •  форма перфекта

Вамъ же лЬпо было друг за друга и брату за брата стояти, а Татаромъ не выдавати [НЛ 1885: 202];

Истомно же тогда было и нутрь городу [МЛС 1949: 281];

И далние дворы у посада, которыхъ было уберечи не мошно, тЬ Татарове дворы пожгли [ДНЛ 1965: 342];

Pražanóm toho bylo velmi žel a líto, neb jich měli veliké póžitky [SLČ 1959: 41].

У данных глагольных форм необходимо отметить, что не всегда представляется возможным определить, имеем ли мы дело с перфектом или с собственно прошедшим временем в современном его понимании. Связано это, прежде всего, с происходившими изменениями исходной системы прошедших времен: перфектные формы стали трансформироваться и постепенно вытеснять другие прошедшие времена. Хотя  аналитический характер перфекта «сохраняется, но рано обнаруживает тенденцию также становиться простой в результате утраты личных форм настоящего времени вспомогательного глагола и сохранения лишь формы причастия на -l-, которое и принимает на себя функции глагольной формы» [Борковский – Кузнецов 1965: 298]. При этом в парадигме перфекта наиболее ранней была утрата вспомогательного глагола 3 лица, то есть именно той формы, которую следовало использовать для образования исходного перфекта у связочного компонента.

Помимо разнообразных форм изъявительного наклонения, мы зафиксировали также формы других наклонений, например:

  •  форма условного наклонения

Аще бы кто добро другу чинилъ, то добро бы было, а копая подъ другомъ ямы, сам ся в ню въвалить [НовЛ 1841: 82];

Мнится намъ, яко забывся пришелъ еси съ невЬждами сими дикими мужи Новгородци и з безумными сими Смолняны, благо бы было тебЬ не послушати сихъ [НЛ 1885: 72];

Lépe by bylo nám ctně zbitu býti

než tém chlapóm bradatým na milost jíti  [DK 1958: 32];

  •  форма повелительного наклонения

 Buď vám mílo málo úsilé pomieti

a skrze to věčný pokoj a čest mieti [DK 1958: 32].

Императивные формы в летописях обнаружены не были, в древнечешском материале мы нашли лишь один пример употребления формы повелительного наклонения в качестве связки. Тот факт, что сочетания слов категории состояния с формами императива практически не представлены в нашей выборке, вероятно, обусловлено, с одной стороны, тем, что в значении повелительного наклонения в древнерусском и древнечешском языках могли употребляться и другие грамматические формы:

Tak rozkaz, jehož splnění se považovalo za závazné, bylo možno vyjádřit idnikativem futura, např. v biblických přikázáních: nebudeš mieti bohóv jiných, nezabieš.

Rozkaz, ovšem nejčastěji určený 3. os., se vyjadřoval také indikativem a různými částicemi [Komárek 2012: 213].

С другой стороны, необходимо брать во внимание, что императивность традиционно приурочена к лицу и личным синтаксическим структурам, соответственно категория императивности в безличных конструкциях, являющихся основной сферой функционирования анализируемых единиц, представляется нерелевантной.

Итак, согласно нашим наблюдениям наиболее частотными оказались формы настоящего времени и различные формы прошедших времен (аориста, имперфекта, перфекта//современного прошедшего времени). Для большей наглядности полученных результатов приводим количество употребления тех или иных форм в следующей таблице:

наст.вр.

буд.вр.

аорист

имперфект

перфект-

прош.вр.

плюсквамперфект

усл. накл.

пов. накл.

СофЛ

12

-

7

8

-

-

2

-

НикЛ

7

-

5

3

-

-

2

-

МЛС

22

1

19

8

3

-

5

-

ТрЛ

16

-

14

5

2

1

1

-

ЦК

8

1

-

-

-

-

-

-

ЛебЛ

6

-

-

-

1

-

-

-

ТвЛ

28

1

12

5

-

-

1

-

СимЛ

18

-

16

2

3

1

2

-

Повесть

25

2

10

2

-

-

2

-

НовЛ

7

-

5

7

-

-

1

-

НЛ

105

3

38

5

7

-

8

-

DK

14

3

-

4

-

-

5

1

SLČ

8

1

-

-

7

1

6

-

HK

4

1

-

-

-

-

-

-

Полученные результаты не вызывают удивления, так как исследуемый материал был выбран из летописей и хроник, основной функцией которых является документирование фактов, произошедших в прошлом (формы прошедших времен), либо описание актуальных событий (формы настоящего времени). Преобразование системы прошедших времен, имевшее место в истории русского и чешского языков, отразилось и на рассматриваемых конструкциях.

Так, например, в древнечешском корпусе наиболее архаичным в плане грамматических средств представляется язык «Далимиловой хроники» (напомним, что она была написана в начале XIV века), в которой встречаются формы имперфекта (интересно, что аористные формы в функции связки при словах категории состояния не зафиксированы совсем). Использование имперфекта в хронике обусловлено значением данного прошедшего времени:  

Imperfektum bývá v popisích a líčeních minulých dějů, zvyků a obyčejů; k tomu hodí se imperfektum sloves nedokonavých, protože znamená děj v minulosti trvající nebo trvající a spolu opakovaný, a imperfektum sloves dokonavých, protože znamená děj v minulosti opakovaný [Gebauer 2007: 545].

И наоборот, «Старые чешские летописи», памятник, который был создан позднее, уже не располагают, как показывают наши наблюдения, формами простых прошедших времен (аорист, имперфект). В тексте преобладают формы перфекта, исключением является единичный случай использования плюсквамперфекта. Данное произведение, таким образом, является очередными подтверждением раннего исчезновения аориста и имперфекта из системы чешского языка:

Pro datování zániků jednoduchých minulých časů v jazyce mluveném je důležitá jazyková praxe Jana Husa, o němž je známo, že se vědomě přikláněl k jazyku mluvenému: Hus užíval jednoduchých minulých časů téměř jen v biblických citátech, zřídka ve vlastním textu. To ukazuje, že v mluveném jazyce zanikly jednoduché minulé časy již před koncem 14. stol. [Komárek 2012: 212].

Необходимо отметить, что аористные формы, которые не встречаются в хрониках, наоборот, весьма частотны в летописях. Отсутствие в древнечешских текстах данных форм в связочном компоненте, вероятно, можно объяснить тем фактом, что хроники по содержанию не давали достаточных поводов для употребления аориста, предпочтение давалось имперфектным формам, а позднее конкурирующим с ними формам перфекта:

praeterita jednoduchá jsou v češtině na ústupu již v XIII a XIV stol.; potom zanikají víc a více, zejména ve stol. XV.; <> ve stol. XVI vyskytují se praeterita jednoduchá již velmi zřídka, a tu i vymírají [Gebauer 2007: 549].

Иную ситуацию мы наблюдаем в древнерусском языке. В процессе преобразования временной системы в первую очередь исчезает имперфект, «аорист теряется позднее. Мы находим его в таких памятниках, которые совсем не знают имперфекта» [Борковский – Кузнецов 1965: 293]. Кроме того, большое количество форм аориста в исследуемых древнерусских текстах было, без сомнения, обусловлено морфологической семантикой аористных образований:

В повествовании аорист довольно последовательно используется как средство указания на действие (состояние), целиком отнесенное к прошлому и представляемое как единый, нерасчлененный акт. Это временнóе значение соответствует сообщению о событиях, последовательно сменявших друг друга в прошлом, - вне связи с настоящим, что и обусловливает наибольшую употребительность аориста как в старославянских (и церковнославянских) евангельский текстах, так и в древнерусских летописях (до 75 – 80 % всех форм прошедшего времени) [Горшкова – Хабургаев 1981: 299 - 300].

Итак, наиболее частотными в обоих корпусах оказались формы прошедших времен и формы настоящего времени. Другие грамматические формы зафиксированы в меньшем количестве. Важно отметить, что широкое использование самых разнообразных грамматических форм в качестве связочного компонента подчеркивает, что слова категории состояния не находились на периферии системы, они активно использовались. Структура предиката односоставных конструкций, в состав которого входили слова категории состояния, претерпевала изменения вслед за развитием грамматической системы языка в целом (например, становление современных форм прошедшего времени).  

Раздел 3

Предложения со словами категории состояния в коммуникативном аспекте

§1. Общая характеристика

В связи с различными грамматическими значениями, выражаемыми разными формами глагола быть, следует рассмотреть конструкции и с точки зрения их коммуникативной направленности. Как известно, предложения по цели высказывания делятся на три основных типа: повествовательные, вопросительные и побудительные. В рамках высказываний побудительных еще выделяются предложения оптативные. Рассмотрим кратко данные типы предложений.

Основной коммуникативной целью повествовательных предложений является, прежде всего, «сообщение о каком-либо факте действительности, явлении, событии (утверждаемом или отрицаемом)» [Валгина 1973: 67].

Названные конструкции, помимо информативной задачи, могут выполнять и иные коммуникативные функции, например: Это чистейшая правда (уверение); Ты мог бы позвонить раньше (упрек); Вот эти перчатки дешевле (совет); Вы бы могли сломать ногу (предупреждение); Нам нужна ваша помощь (призыв); Нельзя ходить по газонам (запрещение) [Флидрова - Жажа 2005: 25].

Вопросительные предложения представляют собой «предложения, имеющие своей целью побудить собеседника высказать мысль, интересующую говорящего, то есть цель их познавательная. Например: Зачем тебе в Петербург? (А. С. Пушкин); Что ты теперь скажешь себе в оправдание? (А. С. Пушкин)» [Валгина 1973: 67].

Подобно повествовательным предложениям, вопросительные конструкции не всегда выражают настоящий вопрос, они могут также выражать «удивление: Тебе действительно нравится эта картина?; несогласие, негодование: Разве так пишут заявления?; упрек: Не слышишь что ли?; просьбу: Не проводите ли меня? У вас нет мелочи?; приказ: Перестанете вы, наконец, шуметь?» [Флидрова – Жажа 2005: 26].

Побудительные предложения выражают волеизъявление говорящего, их цель - побуждение к действию. Такие конструкции, по мнению Н. С. Валгиной, «могут выражать: 1) приказ, просьбу, мольбу, например: - Молчать!.. ты! - злым шепотом воскликнул Объедок, вскакивая на ноги (А. М. Горький); 2) совет, предложение, предостережение, протест, угрозу, например: Оригинальная баба эта Арина; вы заметьте, Николай Петрович (А. М. Горький); 3) согласие, разрешение, например: Как хочешь, так и поступай; Можешь идти куда глаза глядят; 4) призыв, приглашение к совместному действию, например: Мой друг, отчизне посвятим души прекрасные порывы! (А. С. Пушкин)» [Валгина 1973: 69 - 70].

Предложения оптативные служат для выражения «желательности действия, но не содержат обращения к другим лицам с целью побудить их  к действию» [http://www.rsu.edu.ru]. 

В качестве примеров можно привести следующие конструкции: Скорей бы все прошло! Счастливо оставаться!

§2. Классификация предложений по коммуникативной функции

Итак, с точки зрения коммуникативной направленности конструкции, вошедшие в наш корпус, оказались весьма разнообразными. Большая часть предложений, как мы и предполагали, представляет собой повествовательные конструкции:

и устроилъ его пушками и пищалми и всЬмъ нарядомъ и запасомъ хлЬбнымъ, какъ ему мочно быти [НЛ 1965: 88];

новгородьци же въведоша архиепископа Митрофана въ дворъ опять на столъ, а къ Онтонию послаша: «поиди, кде ти любо» [НовЛ 1841: 60];

Přemysl stoje v lese a tomu se dívaje k svým bojovníkům pověďal: „Dobře jest tak, neb se musilo tak státi“ [HK 1981: 114];

Baťo, třeba mi s tebú mluviti cos tajného [DK 1958: 111].

Следует отметить, что некоторые предложения, формально являющиеся повествовательными, несут дополнительную коммуникативную нагрузку, выражая, например:

  •  рекомендацию, совет:

Оже бы по моему гаданию, луче бы миръ створити и дати стареишиньство князю Костянтину [СофЛ 2000: 266];

Княже! не Ьзди; тобЬ лЬпо Ьздити в велицЬ полку, еда совкупившися с братьею [ТрЛ 1950: 248];  

Jistě pravím, že lépe jest mužuom zemříti než takovou křivdu trpěti [HK 1981: 76];

Již vidíš, lépe by bylo Božějovi střiebra nebrati

a dobrotivého kněze v zemi nechati [DK 1958: 102];

  •  упрек, неодобрение:

Не лЬпо есть сему граду быти безъ вл(а)д(ы)кы [СофЛ 2000: 284];

и бысть нелюбъ путь всЬм людем сим, негодно бо есть зимЬ воевати Болгаръ, и идущее, яко не идяху [МЛС 1949: 82];

  •  призыв, побуждение:

лЬпо бы намъ поискати отецъ своихъ и дЬд своихъ пути и своеЬ чести  [МЛС 1949: 77].

Среди подобных повествовательных предложений, на основное коммуникативное значение которых наслаивается дополнительное, наиболее частотными оказались конструкции рекомендательного плана, группа таких предложений представлена в древнерусском корпусе 28 конструкциями, а в древнечешском – 10 примерами. Примечательно, что в таких предложениях как в летописях, так и в хрониках чаще всего используются слова с оценочной семантикой (соответственно лЬпо, лучше, lépe). Обусловлено это, вероятно, тем, что, во-первых, частотность единиц типа лЬпо, lépe высока. Во-вторых, автору порой было необходимо в силу тех или иных политических причин осветить события в определенном ракурсе, а  конструкции со словами лЬпо, lépe  помогали ему выразить собственное отношение к  описываемой ситуации либо передать точку зрения исторических персонажей:

Князь велики же Киевский Изяславъ Мстиславичь рече: «Лучши смерть приати, неже срамъ и золъ животъ имЬти» [НЛ 1862: 184];

Neb vem jest lépe země samým pokojiti,

než nepřietelé váši budú vás súditi [DK 1958: 168].

Повествовательные предложения, выражающие упрек, неодобрение, призыв в летописях встречаются реже, а в хрониках мы не нашли ни одной подобной синтаксической структуры.

В нашем корпусе представлены в небольшом количестве также предложения побудительные, например:

добро бы вам, Латыно, познати истину божию и не глаголати неправды [МЛС 1949: 254];

людие вси скорбятъ и плачютъ, удобно ти есть престати отъ гнЬва и преложитися на кротость и милость [НЛ 1862: 240];

Buď vám mílo málo úsilí pomieti

a skrzě to věčný pokoj a čest mieti [DK 1958: 32].

Они менее частотны, что соответствует жанровой характеристике памятников: основная функция летописей и хроник описывать происходящие события, сообщать об исторических фактах. Для этой цели наиболее подходящими являются, в первую очередь, предложения повествовательные.

Среди выбранных конструкций обнаруживается также несколько оптативных предложений:

Господине княже, добро бы сътворити миръ, а крови не проливати [ТвЛ 1841: 321];

Добро бы ти тако быти, како ти прожити и какъ бы пошлина вЬдати и како быти во улусЬ семъ жити безбЬдно и княжити [НЛ 1897: 210];

Raději vizi smrt všeho rodu mého

než potupu a hanbu jazyka příbuzného [DK 1958: 113].

Представлены в нашей выборке и вопросительные предложения:

а мощно ли мнЬ мрътваго жива сотворити, занеже мнЬ, государь, Богомъ не быти? [ЦК 1965: 414];

Люто ли тобЬ то видЬти и грузско твоему сердцу невЬрныхъ сихъ поругания святыни моей? [НЛ 1901: 101];

Се уже хощемъ помрети от глада, а отъ князя помощи нЬту, да луче ли ны помрети? [ТвЛ 1863: 119];

Но что мощно учинити противу такиа силы, наипаче же противу гнЬва Божиа грЬхъ ради нашихъ? [НЛ 1901: 84].

Большую часть таких предложений, однако, можно квалифицировать как риторические вопросы, так как ответа подобные вопросы не требуют. Среди данного типа предложений обнаруживаются также косвенные вопросы, то есть вопросительная функция наблюдается у придаточных предикативных частей, входящих в состав сложноподчиненных изъяснительных конструкций:

Но сам разумЬй, мнЬ ли послати к тебЬ достойно, ци ли тобЬ ко мнЬ? [Повесть 1950: 169];

I počěchu jeho tázati,

proč by bylo jemu mílo na železě sniedati [DK 1958: 25].

Результаты проведенного количественного анализа употребительности тех или иных конструкций приведены в таблице:

повествовательные

вопросительные

побудительные

оптативные

СофЛ

26

-

2

2

НикЛ

17

-

-

-

МЛС

57

-

3

-

ТрЛ

35

-

2

1

ЦК

5

2

1

-

ЛебЛ

7

-

-

-

ТвЛ

39

2

1

2

СимЛ

42

-

1

1

Повесть

39

2

-

1

НовЛ

20

-

-

-

НЛ

148

4

9

3

повествовательные

вопросительные

побудительные

оптативные

DK

26

1

2

1

SLČ

27

-

-

-

HK

5

-

-

-

Итак, наиболее частотными оказались предложения повествовательные, что, несомненно, обусловлено жанровыми требованиями рассматриваемых памятников. Однако нельзя не заметить, что тот факт, что слова категории состояния представлены во всех типах высказываний, весьма важен, так как свидетельствует о полноценном функционировании слов категории состояния, их употребление не ограничивается, таким образом, ни лексическими, ни грамматическими рамками.

Раздел 4

Синтаксические связи слов категории состояния в рамках предложения

Безусловно, внимания также заслуживает характеристика слов категории состояния в плане их синтаксической сочетаемости  с другими единицами. Как было указано выше, к словам категории состояния часто примыкает инфинитив, который может находиться относительно слова категории состояния в препозиции или постпозиции. Далее в теоретической части среди синтаксических особенностей слов категории состояния мы упоминали их способность иметь при себе дополнение, а также с ними могут быть употреблены обстоятельства места и времени. Рассмотрим данные синтаксические характеристики слов категории состояния подробнее.

§1. Дополнение при словах категории состояния

Категория состояния, подобно переходным глаголам, допускает при себе дополнение, выраженное формой винительного падежа. В рассматриваемом корпусе конструкций мы обнаружили сочетание слова категории состояния с объектом, выраженным формой не только  винительного падежа, но и иных падежей:

  •  винительный падеж

Его же изволи богъ и твоя честна молитва, его же тебе любо, того намъ рци [МЛС 1949: 9];

Tobě to k saudu ostavujem, bylo-liť by nelíbo, by k tomu podobné tvým posluom bylo učiněno [SLČ 1959: 232];

  •  родительный падеж без предлога

Слышал есми, яко князь Ярослав идет ратью на Новгород со всею силою своею, и князь Дмитреи с переславцы, и князь ГлЬбъ смолняны, но жаль ми своеи вотчины [НикЛ 1962: 51];

лучьше ми того смерть съ своею дружиною на своеи отчинЬ и дЬдинЬ прияти, нежели Курьское взяти княжение [МЛС 1949: 35];

a nad ním ihned havran kváče,

jenž snad prorok bieše smrti jeho,

škoda toho druha dobrého [DK 1958: 36];

Však proto svolav své všecky vladyky a rádce, s ními na tom zůstal, aby, bude-li toho potřeba, oběma, i králi moravskému, i knížeti luckému, se svými statečně bránil [HK 1981: 139 - 140];

  •  родительный падеж с предлогом

аще ли же мы симъ не поможемъ, то сии имутъ предатися къ нимъ, то онимъ болши будетъ сила, а нам тяготнЬе будетъ отъ нихъ [ТвЛ 1863: 339];

а МнЬ отъ тебе еще того лютЬе и грузчая, что еси моего святаго Божестваннаго престола намЬстникъ [НЛ 1901: 102];

  •  творительный падеж с предлогом и без предлога

и смолвиша пьскович с нЬмци в любовь, и быст(ь) ими промежду мирно [СофЛ 2000: 435];

Тое же зимы приеха митрополит Феогнастъ в Новгород со многими людми, и тяжко бысть владыцЬ и монастырем кормом и дары [НикЛ 1962: 65];

  •  местный падеж

Батыи же вземъ градъ Козелескъ, и изби вся и не пощадЬ, и до отрочятъ ссущихъ млеко, а о князи Василии невЬдомо есть [СимЛ 1913: 59];

Новгородци же разгнЬвашася на Всеволода Юрьевичя, яко не любо бЬ имъ о посадникЬ ихъ о МирошькЬ и о ИванкЬ [НЛ 1885: 31];

  •  дательный падеж

страшно же убо и умилению достойно въ то время благочестиваго царя видЬти въ церкви въоружена стояща [НЛ 1965: 216].  

Наиболее частотным в обеих выборках оказалось дополнение, выраженное беспредложной формой родительного падежа синтаксического существительного. Формы иных падежей в древнерусских летописях встречаются крайне редко, а в древнечешских текстах не обнаружены совсем (исключение составляет приведенный выше пример с дополнением в форме винительного падежа). Частотность родительного падежа, вероятно, обусловлена частотностью определенных лексем (касается это, прежде всего, древнечешского корпуса), в частности, единиц жаль, líto, žel, валентность которых требует формы родительного падежа. Примечательно, что сходное управление у таких слов наблюдается на синхронном срезе и в других славянских языках:

Значение жалости или потребности чего-н., при неуказанном (иногда– генерализированном) экспериенсе, обслуживается построениями, где объектное дополнение получает, как правило, форму род. пад.: р. Жаль такого способного человека; у. Жаль (шкода) було батька; в.-л. Běše trjeba najtwjerdšeho železa; н.-л. Běšo škoda kuždeje minuty; ч. Bude ho škoda; Bylo toho velmi třeba (zapotřebí) [Мразек 1990: 110].

Итак, рассмотренные дополнения, стоящие, прежде всего, в форме родительного или винительного падежа, можно назвать объектными, в противовес дополнению субъектному, выраженному формой дательного падежа. По словам чешского лингвиста Р. Мразека «синтаксически данный падеж разумнее всего трактовать как субъектное дополнение» [Мразек 1990: 108]. Действительно, подобное дополнение обозначает экспериенцера, то есть носителя соответствующих физических и эмоциональных переживаний. Такое дополнение, естественно, является обязательным при словах, обозначающих физическое или эмоционально-психическое состояние человека либо состояние с модально-волевой окраской, например:

В лЬто 6762. Добро бяше кр(е)стьяномъ [СофЛ 2000: 331];

и тяжко бысть владыцЬ и монастырем кормом и дары [НикЛ 1962: 65];

Братьи же нелюбо бысть, глаголюще яко «Не здЬ постриганъ» [Повесть 1950: 124];

a on, na bojišti ostav, potom dále táhl, kam chtěl a kam mu líbo bylo [SLČ 1959: 69];

Byste byli tepruv ot Libuše vyjeli,

abych byl mohl tuto úlehl vzórati,

viec by bylo oráči chleba netřeba kupovati [DK 1958: 25];

A poněvadž mi živu býti nelze, za to toliko prosím, popřej mi toho, dřív než umřu, ať na muoj milý kuoň vsedu [HK 1981: 133 - 134].

Семантический субъект в форме дательного падежа, как пишет Р. Мразек,  прослеживается и по другим славянским языкам29, такое дополнение  обнаруживается и в старославянских текстах30. Итак, данные памятников свидетельствуют о том, что функция субъектного дополнения закрепилась за беспредложной формой дательного падежа, чему способствовала, по-видимому, исходная семантическая нагрузка данного падежа:

Общее значение дательного падежа, выделяющее его среди других падежных форм, обычно определяют как значение объекта, к которому направляется действие. В конце праславянского периода это значение, по всей вероятности, уже вполне выработалось и дательный падеж занимал в падежной системе примерно то же место, которое занимает в современных славянских языках [Правдин 1957: 81].

Древнее конкретное значение направленности к кому-либо или чему-либо, как предполагает Р. Мразек, постепенно становится все более абстрактным, что приводит к семантическим и синтаксическим изменениям:

начиная с праславянской эпохи, все последовательнее стало выражаться с помощью предлога къ в сочетании с дат., ибо б/пр. дат., отвлекаясь от связи с пространственной направленностью, постепенно лишался своего конкретного смыслового значения, а последнее должно было вновь отчетливо сигнализироваться посредством предлога къ. Однако в тех случаях, где сохранялась беспредложная форма, постепенно изменялся и самый характер синтаксического отношения – обстоятельство приобретало роль слабоуправляемого дополнения, причем и господствующие глаголы движения могли получать несколько иное, более отвлеченное (или переносное) значение; ср. напр. ДА ПРИДУТЪ МНЬ ШТЕДРОТЫ ТВОЯ (Синайская псалтырь) [Мразек 1963: 227].

Дательный падеж, таким образом, приобретает комплекс значений, характеризуемых, по определению Р. Мразека, «более высокой ступенью десемантизации», повлекшей за собой постепенное ослабление, а порой и утрату значения направленности. Такой синтаксический в узком смысле слова дательный падеж выражает и значение семантического субъекта:

Дательный косвенного субъекта, в общем – тоже падеж синтаксический (напр. И ПО ИСТИНЬ ЧОУДИТИ МИ СЯ ПРИДЕ – Супрасльская рукопись), хотя иной раз и с налетом обстоятельственного значения [Мразек 1963: 230].

Итак, дополнение при словах категории состояния, с точки зрения семантико-синтаксических значений, можно разделить на два типа объектный и субъектный. Если объектное дополнение, в зависимости от валентных связей и лексического значения, может стоять при словах категории состояния в разных падежах, то субъектное дополнение всегда выражается формой дательного падежа.

§2. Обстоятельственные распространители при словах категории состояния

Следующей важной синтаксической характеристикой слов категории состояния является распространение их обстоятельствами места и времени:

Бяше бо того дни буря и студено велми [СофЛ 2000: 268];

Предивно бысть в Полтьсце, мечты быша в нощи, тутняше и стоняше по улицамъ, и яко человЬци рищуще бЬси [СофЛ 2000: 268];

Toho rady poslušno v zemi bieše,

avšak často nemúdře mluvieše [DK 1958: 142].

При единицах, выражающих физическое или эмоционально-психическое состояние человека, обстоятельства места и времени факультативны:

В лЬто 6762. Добро бяше кр(е)стьяномъ [СофЛ 2000: 331];

Тяжко бысть Юрью, не бысть бо ему помощи ни откуду же [МЛС 1949: 54];

a on na bojišti ostav, potom dále táhl, kam chtěl a kam mu líbo bylo [SLČ 1959: 69];

Běda tobě, mój starý vinníku!“

vytrh meč, i stě jemu hlavu [DK 1958: 62].

Однако при словах, описывающих состояние природы или окружающей среды, подобные обстоятельственные распространители являются облигаторными:

Того же лЬта бысть мирно [СимЛ 1913: 59];

и бысть легко въ городехъ, и въ волостехъ и въ селехъ Новогороцкихъ [НЛ 1885: 92];

Toho léta teplo bylo vo Vánociech jako na podletí, zelenost utěšená a druhde kvietíčko [SLČ 1959: 319].

Обязательность обстоятельств места и времени в таких конструкциях вполне логична: в таких предложениях сообщается о качественном состоянии какой-либо среды, что, естественно, требует временной и локальной конкретизации называемого признака.

В ряде конструкций, помимо обстоятельства места и времени, обнаруживаются также другие виды обстоятельственных распространителей:

  •  обстоятельство причины

и того ради потребно есть помогати ему кождому въ всЬхъ дЬлЬхъ [СимЛ 1913: 187];

Того же лЬта Божиимъ попущениемъ грЬхъ ради нашихъ студено было велми [НЛ 1901: 22];

Neb Němci lháři vydávali prenostiky, praviece v nich: „Toho bude málo, tohoto také“ etc. A z toho bylo draho také [SLČ 1959: 304];

  •  обстоятельство меры и степени

начать тЬмнети, и толико бысть темно, якоже в наморочное, въ 2 часъ нощи [СимЛ 1913: 251];

Pražanóm bylo velmi žel a líto, neb jich měli veliké póžitky a byla jimi Praha velmi silná a zvelebena a zbohatěla [SLČ 1959: 41];31

  •  обстоятельство образа действия

тако добро есть къ святыни приступати [МЛС 1949: 257];

naše dědictvie a královstvie v takú hanbu a záhubu chtěli připraviti, než téj záhuby, kteráž se ústav <ně> děje bez naší příčiny, bohdá jest věrně žel [SLČ 1959: 71];

Neb jest lépe a bez pochybení spasitedlnějí zmužile se proti hříchuom spolu, jimiž býváme trápeni, zdvihnúti a pokoje s bližními a s ctnostnými žádati [SLČ  1959: 345];

Dobře jest tak, neb se musilo tak státi [НK 1981: 114].

Итак, слова категории состояния способны сочетаться с самыми различными видами обстоятельств, что, несомненно, обусловлено тем, что они выполняют предикативную функцию, соответственно, нуждаются в разнообразных распространителях - обязательных либо факультативных, в зависимости от семантико-синтаксического значения.

Таким образом, мы рассмотрели в синтаксическом плане функционирование слов категории состояния в нескольких древнерусских летописях и древнечешских хрониках. В результате нашего исследования мы выявили следующие сходные синтаксические особенности анализируемой группы слов:

  •  слова категории состояния всегда фигурируют в сочетании со связкой, разнообразные формы которой привносят те или иные временные и модальные оттенки;
  •  слова категории состояния выступают в качестве главного члена безличного предложения и иногда в качестве именного сказуемого двусоставного предложения;
  •  слова категории состояния могут функционировать в различных типах высказываний (повествовательных, побудительных, оптативных, вопросительных);
  •  слова категории состояния способны управлять падежными формами имен существительных и местоимений (формы дательного, винительного и родительного падежей);
  •  слова категории состояния могут иметь при себе объектное и субъектное дополнение;
  •  к словам категории состояния может примыкать инфинитив, стоящий в препозиции и постпозиции;
  •  в предложении слова категории состояния могут быть распространены обстоятельствами места и времени, а также обстоятельствами причины, образа действия и др.;
  •  реализация валентных связей слов категории состояния в предложении зависит от их семантики.

Приведенные факты свидетельствуют о несомненной функциональной близости исследуемых единиц: синтаксические особенности, наблюдаемые у древнерусских и древнечешских слов, являются практически идентичными.


Заключение

Данная диссертационная работа посвящена изучению категории состояния – вопроса, по которому в современной лингвистике существуют серьезные расхождения. Многие ученые (В. В. Виноградов, Е. М. Галкина-Федорук, Н. С. Поспелов и др.) поддерживают и развивают мысль Л. Б. Щербы о том, что в русском языке наблюдается особая группа слов, выражающих состояние. Другие лингвисты (А. Б. Шапиро, Ф. Травничек, Р. Мразек) высказываются против этой теории, включая слова категории состояния по формальному признаку в класс наречий или прилагательных. Статус слов категории состояния, ее лексический состав и  морфологическая характеристика остаются дискуссионными моментами в науке до сих пор.

Неоднозначный языковой статус категории состояния, недостаточная разработанность данной проблематики в сравнительно-историческом аспекте обусловили выбор темы нашей диссертационной работы.

Основной целью исследования, таким образом, стало проанализировать средства выражения категориального значения состояния в ходе исторического развития русского языка, а также выявить типологические особенности данного языкового явления в выбранных славянских языках.

Исследование проводилось на материале выбранных древнерусских летописей и древнечешских хроник XIV – XVI вв.  с привлечением данных Национального корпуса русского языка и Чешского национального корпуса. Основное внимание было направлено, прежде всего, на изучение единиц в истории русского языка, языковые факты, наблюдаемые в чешском языке, использовались для выявления сходных типологических признаков рассматриваемого языкового явления.

В ходе работы мы выполнили ряд задач, обусловленных поставленными целями исследования:

1. Нами были проанализированы существующие в науке взгляды о группе слов с общим категориальным значением состояния. В русистике наблюдается расхождение во мнениях относительно данных единиц: многие ученые (В. В. Виноградов, Е. М. Галкина-Федорук, А. В. Исаченко, П. А. Лекант и др.) вслед за Л. В. Щербой предполагают, что в русском языке развивается особый самостоятельный класс слов – категория состояния. С другой стороны, ряд лингвистов (А. Б. Шапиро, В. Н. Мигирин, Н. Ю. Шведова и др.) придерживается традиционной точки зрения, подводя рассматриваемые единицы  под категорию прилагательных или наречий.

Неоднозначность и двусмысленность положения таких слов в системе обусловливает и их различные наименования, существующие в русистике: категория состояния, предикативы, безлично-предикативные слова.

Напротив, в богемистике мы встречаемся с определенным единством мнений: большинство лингвистов (Б. Гавранек, А. Йедличка, З. Русинова и др.) относят такие единицы к наречиям, определяя их, впрочем, как  предикативные наречия.

Таким образом, особое положение и ряд отличительных черт рассматриваемой группы слов признается большинством лингвистов. Наблюдаемые расхождения в интерпретации данных единиц являются косвенным свидетельством существования языкового явления в системе русского и чешского языков, а следовательно, указанные единицы могут быть предметом научного исследования.

2. На основе изученного теоретического материала по данному вопросу мы разработали характеристику анализируемых единиц. Прежде всего, мы дали дефиницию этой группы слов. По нашему мнению, категория состояния – это группа неизменяемых знаменательных слов, которые обозначают физическое или психическое состояние человека, выражают состояние природы, описывают обстановку либо обладают модальным значением. Такие слова выступают в качестве главного члена односоставного безличного предложения.

Затем мы определили объем и границы категории состояния, выделили морфологические признаки, указали словообразовательные характеристики, а также выявили синтаксические особенности слов категории состояния.

3. Выведенная концепция обусловила релевантные критерии поиска единиц исследования в выбранных древнерусских летописях и древнечешских хрониках определенного периода. В соответствии с установленными требованиями нами было вычленено 458 древнерусских конструкций и 55 древнечешских примеров из указанных памятников. В древнерусских синтаксических структурах единицы анализа встречаются 508 раз, в древнечешских – 59 раз.

4. Выборка, составленная на материале древнерусских летописей и древнечешских хроник, была исследована в разных аспектах. Необходимо отметить, что ввиду семантического и грамматического синкретизма, которым характеризуются древние языки, слова рассматривались в рамках целого предложения, без отрыва от основных синтагматических связей между языковыми единицами.

5. Проведенный лексический анализ единиц выявил, что общекатегориальное значение состояния, свойственное рассматриваемым словам, может обладать различными семантическими оттенками, например, обозначать состояние человека или природы либо выражать оценку состояния:

А въ то время притужно бяше Изборьску, и прислаша гонець въ Псковъ со многою тугою и печалью [МЛС 1949: 174];

Ведрено бо было тогда велми, еще же къ тому буря и вихоръ великъ зЬло [СимЛ 1913: 154];

Čechové, chtiece ciesařovy hanby pomstiti,

učinichu skutek, o němž mě hanba mluviti [DK 1958: 87];

dobře jest, že mnou pohrdáte, neb kde jest bázeň, tu jest i poctivost [HK 1981: 77].

Таким образом, исследуемые единицы оказываются сгруппированными вокруг нескольких «семантических узлов». Все эти разряды - «узлы» - представлены единицами одного плана, так как, несмотря на определенные различия в семантике, категориальное значение состояния является интегральным для всех рассматриваемых слов.

Лексико-семантический анализ предполагал также изучение парадигматических отношений единиц. Мы зафиксировали случаи синонимии и антонимии как в древнерусском, так и в древнечешском корпусах:

  •  дивно – чюдно

и сице дивно и любомудро бысть: вси убо женскаго полу стоаху на полатахъ за шидяными запонами, лиць ихъ украшениа прелестнаго и мертвенаго никомуже отъ народа не видЬти [НЛ 1897: 102];

Суть же хитро сказающе, и чюдно слышати их, любо комуждо слушати их, и другий свЬтъ повЬдають быти [Повесть 1950: 74];

  •  mrzko – ohavno

s těmi jednali nepodobné a neobyčejné smilstvo, že by bylo o tom mrzko a ohavno praviti [SLČ 1959: 30];

  •  легко – тяжко

и бысть легко въ городехъ, въ волостехъ и въ селехъ Новогороцкихъ, и ради быша вси Новогородци о семъ, и возлюбиша княза Михаила Всеволодичя [НЛ 1885: 92];

Того же лЬта тяжко бяше въ НовЬгородЬ: осминка ржи по гривнЬ; ядяху людие листъ липовый, и кору березовую [ТвЛ 1863: 195].

Таким образом, лексический состав категории состояния, представленный в нашей выборке, обнаруживает синонимические и антонимические связи, что свидетельствует о лексическом разнообразии данного класса слов и о системности лексического состава категории в целом.

Сопоставление материала с данными современной языковой ситуации выявило ряд исторических изменений. Во-первых, часть лексем в ходе развития языка оказалась на периферии лексической системы (любо, libo, slušno) или исчезла из словарного состава соответствующего славянского языка (льзя, лепо, dvorno). Во-вторых, у ряда слов (нелепо, неудобно) фиксируется диахроническая трансформация семантики.

6. Исследование материала было также проведено в словообразовательном аспекте. Мы пытались вскрыть механизм появления в древнерусском и древнечешском языке слов категории состояния. Анализ выявил, что деривационные процессы в указанных языках протекали однотипно: утрата именами согласования приводила к функциональному сдвигу и изменению словообразовательной структуры. В русском и чешском языках наблюдается, таким образом, формирование идентичной деривационной модели: образование слов категории состояния от имен прилагательных (и страдательных причастий) посредством форманта -о. Следует отметить, что в чешском языке некоторые единицы образуются и при помощи суффикса -е/ě (dobře, zle), в то время как в русском количество таких слов ограничено.

Словообразовательные структуры обоих корпусов были сопоставлены с данными синхронного среза языков. Мы обнаружили исторические изменения, затронувшие структуры единиц. Например, некоторые из анализируемых слов, которые, исходя из исследуемых текстов и иных источников, были членимыми, в современном русском языке таковыми быть перестали (нельзя, нелепо). Определенные исторические преобразования наблюдаются и у древнечешских слов. В частности, у некоторых единиц обнаруживается иная финаль, ср.: древнечешский вариант žalostno, ohavno – современный чешский вариант žalostně, ohavně.

7. Наше исследование предполагало также дескриптивно изучить морфологические особенности выбранных единиц. Одним из релевантных признаков слов, традиционно относимых к категории состояния, является морфологическая неизменяемость. Однако ядро этого класса слов составляют единицы, образованные от имен прилагательных, что предопределяет наличие у них категории степеней сравнения. Формы сравнительной степени встречаются в древнерусской выборке 60 раз, в древнечешской – 11 раз:

а МнЬ отъ тебе еще того лютЬе и грузчая, что еси моего святаго Божественнаго престола намЬстникъ [НЛ 1901: 102];

Оже бы по моему гаданию, луче бы миръ створити и дати стареишиньство князю Костянтину [СофЛ 2000: 226];

Lépe by bylo nám ctně zbitu býti

než těm chlápóm bradatým na milost jíti [DK 1958: 32].

В нашей выборке обнаруживаются также формы, которые могут быть квалифицированы как формы превосходной степени:

Бяше того дни буря и студено велми [СофЛ 2000: 268];

бысть знамение на небеси: погибе солнце и остася мало, аки мЬсяць триехъ днеи, и бысть премрачно и темно [НЛ 1897: 193].

Подобные формы использованы в 22 конструкциях древнерусского корпуса. В древнечешском корпусе такие формы не зафиксированы.

8. Изучение синтаксических особенностей единиц было нами проведено в разных ракурсах. Мы рассмотрели конструкции, в которых фиксируются слова категории состояния. Основной сферой функционирования таких слов являются безличные конструкции, однако ряд синтаксических структур может быть интерпретирован как двусоставное предложение:

рЬчкы малые попортило, а иные многие прошли, а приступати къ городу за мокротою неугодно [НЛ 1965: 160].

Вероятно, исходными были предложения именно двусоставные, которые перерождались в односоставные, субъектный предикат трансформировался в бессубъектный.

Категория состояния не способна самостоятельно функционировать в предложении, она всегда сочетается со связкой, выражающей модально-временные значения. Изучение материала показало, что при анализируемых словах категории состояния выступает связочный компонент, выраженный самыми разными грамматическими формами. Самыми частотными оказались формы прошедших времен и формы настоящего времени, что, несомненно, обусловлено жанровыми характеристиками выбранных источников. Однако сам факт разнообразия морфологических форм связки весьма показателен, так как свидетельствует о синтаксической полноценности слов категории состояния.

Важным моментом исследования было также определить типы синтаксических отношений в конструкциях, фиксирующих рассматриваемые единицы. Наше исследование, во-первых, выявило способность слов категории состояния управлять разными падежными формами существительных и местоимений, например:

Слышал есми, яко князь Ярослав идет ратью на Новгород со всею силою своею, и князь Дмитреи с переславцы, и князь ГлЬбъ смолняны, но жаль ми своеи вотчины [НикЛ 1962: 51];

Však proto svolav své všecky vladyky a rádce, s ními na tom zůstal, aby, bude-li toho potřeba, oběma, i králi moravskému, i knížeti luckému, se svými statečně bránil [HK 1981: 139].

Необходимо подчеркнуть, что дополнение при словах категории состояния может быть объектным и субъектным, например:

и тяжко бысть владыцЬ и монастырем кормом и дары [НикЛ 1962: 65];

a on, na bojišti ostav, potom dále táhl, kam chtěl a kam mu líbo bylo [SLČ 1959: 69].

Семантический субъект, выполняющий функцию дополнения, и в древнерусских, и в древнечешских предложениях выражается формой дательного падежа синтаксического существительного.

Во-вторых, следует отметить, что к словам категории состояния может примыкать инфинитив (чаще всего постпозитивный), например:

лутчи ми есть бЬжати въ чюжую землю, неже дружитися и служити Татаромъ [НЛ 1885: 138];

Ale věz, žeť úsilno jest tu kroniku psáti,

nebť musím z rozličných jednu shledati [DK 1958: 17].

В-третьих, заметим, что единицы анализа могут быть распространены обстоятельственными компонентами: обстоятельствами места, времени, причины, образа действия и пр.:

Предивно бысть в Полтьсце, мечты быша в нощи, тутняше и стоняше по улицамъ, и яко человЬци рищуще бЬси [СофЛ 2000: 268];

Того же лЬта Божиимъ попущениемъ грЬхъ ради нашихъ студено было велми [НЛ 1901: 22];

Toho rady poslušno v zemi bieše,

avšak často nemúdře mluvieše [DK 1958: 142];

Pražanóm bylo velmi žel a líto, neb jich měli veliké póžitky a byla jimi Praha velmi silná a zvelebena a zbohatěla [SLČ 1959: 41].

Таким образом, результаты нашего исследования подтвердили теоретические положения, выдвинутые в теоретической части. Проведенное исследование позволяет сделать следующие выводы:

  •  класс слов, выражающих общекатегориальное значение состояния, фиксируется на современном этапе русского и чешского языков, а также на более ранних стадиях этих славянских языков;
  •  рассматриваемые единицы русского и чешского языков характеризуются аналогичными лексико-семантическими особенностями, морфологическими знаками и синтаксическими свойствами;
  •  фиксируемое совпадение базовых признаков свидетельствует о типологическом характере рассматриваемого языкового явления;
  •  категория состояния полноценно функционирует в системах указанных славянских языков; активно пополняется и широко используется в современном русском и чешском языках.

Таким образом, можно утверждать, что в рассматриваемых языках выкристаллизовывается категория слов с общей семантикой состояния, реализуемого посредством морфологически неизменяемых слов (за исключением отадъективных образований) преимущественно в безличных конструкциях.

В перспективе нашего исследования – расширить круг источников, чтобы выявить влияние жанра на функционирование изучаемых единиц, а также проследить фазы становления отдельных единиц. Интересным нам представляется рассмотреть  формирование данной категории в истории русского и чешского языков.


Resumé

V současné lingvistice je velmi aktuální komparativní výzkum jazyků. Takový výzkum umožňuje prozkoumat jazyky z jiného úhlu pohledu, odhalit neznámá jazyková fakta, zjistit podstatné jazykové tendence.

Předkládaná disertační práce, jež je koncipována jako komparační studie, se věnuje dosud málo zkoumané problematice predikativních příslovcí neboli kategorie stavu. Středem zájmu jsou tedy slova, která se neskloňují ani se nečasují, plní výhradně predikativní funkci a označují stavy v širším smyslu, např. Мне грустно - Je mi smutno; На улице холодно - Venku je zima. Tato třída slov se jeví jako velmi sporný bod současné lingvistiky, což dokládají mimo jiné různá pojmenovávání těchto jazykových jednotek (категория состояния, предикативы, безлично-предикативные слова, predikativní příslovce, predikativy).

V souvislosti s tím si daná disertační práce klade za cíl

- prozkoumat z diachronního hlediska to, jak jsou zastoupena a fungují ve staroruštině a staročeštině jednotky, které označují statické stavy;

- zjistit, jakými typologickými znaky se vyznačují slovanské jazyky (ruština a čeština) při vyjádření obecného významu stavu pomocí takovýchto jednotek.

Je však nutné zmínit, že hlavní důraz ve výzkumu byl kladen na zkoumání jednotek v ruském jazyce. Data z českého jazyka, jenž je příbuzný s ruštinou, byla použita především pro nalezení typologických charakteristik jazykového jevu pomocí komparativní analýzy. Diachronní výzkum kategorie stavu v ruštině byl tedy proveden na pozadí češtiny.

Za primární zdroj materiálu byly zvoleny staroruské letopisy a staročeské kroniky ze XIV.-XVI. století. Výběr textů nebyl náhodný. Za prvé: letopisy a kroniky lze nalézt jak ve starší ruské, tak i ve starší české literatuře, což umožňuje korektně zanalyzovat to, jak funguje kategorie stavu ve stejném prostředí. Za druhé: vybraný typ písemných památek je velice nesourodý co do žánrů a co do elementů, z nichž se skládá. V letopisech a kronikách kromě popisu historických události nalézáme kromě toho hagiografické prvky, biblické citáty, úřední listiny, mravní ponaučení apod. Zmíněná pestrost zabezpečuje průřez jazykovým systémem a jeho následnou objektivní analýzu.

Na zkoumané jednotky bylo také nahlíženo z hlediska synchronního, k tomu byly použity údaje z Národního korpusu ruského jazyka a Českého národního korpusu. Takový výzkum umožnil vysledovat historické proměny, formální a sémantický vývoj kategorie stavu a tím pomohl upřesnit obraz toho, jak fungují tyto jednotky.

Stanovené cíle určily strukturu disertační práce, která se skládá ze dvou částí, a to z části teoretické a části praktické. Teoretická část je věnovaná popisu problematiky kategorie stavu v rusistice a bohemistice. Třída neohebných slov, která plní výhradně predikativní funkci a vyjadřuje statický stav, poutala pozornost mnoha významných lingvistů (A. A. Šachmatov, L. V. Ščerba, V. V. Vinogradov, F. Trávníček, R. Mrázek, M. Komárek aj.). Lingvistické studie, které pojednávají o tomto jevu v současné ruštině, jsou rozebírány v první podkapitole. Ústředním zájmem této části jsou především statě L. V. Ščerby, jenž vymezil třídu slov s obecnou sémantikou statického stavu a navrhl je označovat termínem категория состояния. Dále je pozornost věnována pracím V. V. Vinogradova, který zkoumal tyto jednotky z hlediska morfologického a slovotvorného. Důležitou součástí první kapitoly jsou také rozbory studií A. V. Isačenka, který se soustavně věnoval této problematice, uvedeny jsou také výklady E. M. Galkin-Fedorukové, jejíž pojem kategorie stavu byl zvolen za výchozí.

Problematice predikativních příslovcí neboli kategorii stavu v české gramatické tradici je věnovaná druhá podkapitola. Zde jsou představeny práce F. Trávníčka, který zastával názor, že kategorie stavu není samostatným slovním druhem, nýbrž jde o adverbia se zvláštní syntaktickou úlohou. Opomíjeny nejsou statě M. Komárka, rozebírány jsou také práce R. Mrázka, jenž se věnoval této otázce jak z hlediska syntaktického, tak z hlediska komparativního.

Je však nutné podotknout, že české mluvnice  (např. Česká mluvnice B. Havránka a  A. Jedličky, Příruční mluvnice češtiny P. Karlíka, M. Nekuly, Z. Rusínové) vesměs definují zmiňované jednotky jako heterogenní třídu příslovcí, která je sloučena s adverbii na základě formálních kriterií – neohebnosti (srov. zajímavě – nelze) a homonymie se způsobovými příslovci (srov. Hezky zpíval – Dnes venku je hezky). V české lingvistické literatuře se proto užívá termínu predikativa nebo predikativní příslovce.

Rozbor jednotlivých prací předních rusistů a bohemistů umožnil obecný vhled do dané problematiky a poskytl kvalitní základ pro část praktickou, tj. definice kategorie stavu, stanovení hranic této lexikálně-gramatické třídy, určení slovotvorných rysů, morfologických znaků a syntaktických příznaků těchto slov.

V souladu se stanovenými cíli a úkoly byl v praktické části této disertační práce využit souhrn metod. Jako základní metoda práce byla zvolena konfrontační a historicko-srovnávací metoda. Použita byla také metoda deskriptivní, statistická a metoda sémantické analýzy.

Uvedené metody a postupy byly využity pro zpracování faktického jazykového materiálu, jenž byl excerpován z 11 staroruských letopisů a ze 3 staročeských kronik – výchozí soubor vytvořilo 458 staroruských příkladů a 55 staročeských konstrukcí. Praktická část je strukturována tak, že se skládá z 4 kapitol. Každá kapitola se zabývá analýzou nalezených konstrukcí z různých hledisek. Zde je zapotřebí poznamenat, že při výzkumu byl brán zřetel na bilaterální teorii znaku, podle níž se slovo jakožto každá jazyková jednotka pohybuje zároveň ve dvou plánech – významovém a formálním. Takovéto východisko předpokládá soustavnou analýzu jednotek ve všech rovinách jazyka: lexikální, morfologické a syntaktické. Pro objektivní rozbor je nutné brát ohled na obě stránky – formální a sémantickou.

Důležité je také počítat se sémanticky a gramaticky synkretickým charakterem jednotek staroruštiny a staročeštiny, proto analýza vybraných slov byla vždy provedena v rámci celé syntaktické konstrukce, aby nebyly odděleny lexikálně-syntagmatické a morfologicko-syntagmatické vazby jednotek a tím nedošlo ke zkreslení obrazu toho, jak fungují tato slova ve staroruštině a staročeštině.

V první kapitole praktické části je na zkoumaný vzorek nahlíženo v aspektu lexikálně-sémantickém. Objevená slova jsou klasifikovaná podle vyjádřených sémantických odstínů do několika tříd, např.:

  •  slova, která označují psychický nebo fyzický stav člověka

По томъ же разболЬся и тяжко ему велми бЬ и по томъ легчае  бысть ему [МЛС 1949: 216];

cožť se tato léta neřádného dálo v jich městě aneb u nás i jinde kdežkolivěk, toho jest bylo žel a líto [SLČ 1959: 137];

  •  slova, která vyjadřují modální charakteristiku

И далние дворы у посада, которыхъ было уберечи не мошно, те Татарове пожгли [НЛ 1965: 342];

Báťo, třeba mi s tebú mluviti cos tajného [DK 1958: 111].

Jednotky jsou také sledovány z hlediska jejich syntagmatických a paradigmatických lexikálních vztahů. Paradigmatickými vztahy se rozumí synonymie a antonymie. Korpus staroruských a staročeských jednotek dokládá četné příklady označených vztahů, např. synonymické řady:

  •  варно – ведрено – зноино  

бяше бо имъ варно, бЬ бо въ то время зноино [ТрЛ 1950: 403];

ведрено бо было тогда велми, еще же къ тому буря и вихоръ великъ зЬло [СимЛ 1913: 154];

  •  žel – líto – škoda

cožť se tato léta neřádného dálo v jich městě aneb u nás i jinde kdežkolivěk, toho jest bylo žel a líto [SLČ 1959: 137];

a nad ním ihned havran kváče,

jenž snad prorok bieše smrti jeho,

škoda toho druha dobrého [DK 1958: 36].

Hojně se vyskytují také antonymické korelace, např.:

  •  темно - светло

начятъ темнЬти и толико бысть темно якоже въ наморочное въ вторый часъ нощи; и мало тако бывъ, начаша быти свЬтли облаци и съ полудениа и потомъ бысть свЬтло, якоже и преже [НЛ 1901: 167];

  •  třeba – netřeba

Tehdy ciesař korunu zemi vráti

řka: „Netřebať jie vám kupovati“ [DK 1958: 114];

A proto, když mu Čechóv třeba bieše,

hotové služby ot nich nejmieše [DK 1958: 151].

V této kapitole byly také prostudovány sémantické proměny některých jednotek. Řada z nich během vývoje lexika ruštiny či češtiny obměnila svůj původní význam (нелепо, неудобно) nebo se dostala na okraj lexikálního systému či úplně zmizela ze slovní zásoby příslušného jazyka  (např. лЬпо, льзя, dvorno).

Ve druhé kapitole byl zkoumaný soubor analyzován z hlediska slovotvorného. Primárním úkolem bylo tedy zjistit, jakým způsobem vznikají ve starých jazycích slova kategorie stavu, jaké derivační postupy jsou v tomto ohledu nejčetnější. Důležité bylo také určit, jaké slovotvorné typy jsou pro ruštinu a češtinu produktivní a regulární. Bylo zjištěno, že slovotvorným základem většiny zkoumaných staroruských a staročeských jednotek jsou adjektiva (тяжко, мирно, úsilno, milo). Slova však mohou být odvozena od přídavných jmen slovesných, např.:

идеже не бЬ проходно полку Александрову, здЬ обрЬтошася многое множество избиенихъ отъ аггель Божиихъ [ТвЛ 1863: 379-380].

Opomíjeny nebyly ani historické změny, k nimž docházelo během vývoje ruského a českého jazyka. U některých slov byly zaznamenány změny slovotvorné struktury (нельзя, нелепо, žalostno, ohavno).  

Třetí kapitola praktické části se věnuje analýze morfologické charakteristiky zkoumaných jednotek. Slova kategorie stavu jsou neohebná, ovšem ta, která jsou vytvořena od přídavných jmen, zachovávají kategorii typickou pro adjektiva – stupňování. Komparativy se vyskytují ve staroruských konstrukcích 60krát, ve staročeském materiálu se objevují 11krát, např.:

поможемъ симъ; аще ли же мы симъ не поможемъ, то сии имутъ предатися къ нимъ, то онимъ болши будетъ сила, а намъ тяготнЬе будетъ отъ нихъ [ТвЛ 1863: 339];

K tomu kardinál: „Lépe jest státi v jednotě cierkve svaté a poslušenstvie“ [SLČ 1959: 239].

Ve vybraných staroruských letopisech byly zaznamenány také superlativy, které se tvořily, jak je známo, připojením výrazu вельми, очень k základnímu tvaru anebo pomocí prefixů пре-наи-:

поне же бо вельи темно бысть и вихоръ страшен бЬ, от прашнаго възвертЬниа земнаго ни прозрЬти лзЬ бяше [МЛС 1949: 276];

бысть знамение на небеси: погибе солнце и остася мало, аки мЬсяць триехъ днеи, и бысть премрачно и темно [НЛ 1897: 193].

Tyto tvary jsou použity ve 22 příkladech souboru staroruských konstrukcí. Ve staročeských kronikách se superlativy od slov kategorie stavu nevyskytují.

Čtvrtá kapitola se zabývá rozborem excerpovaného materiálu v syntaktickém aspektu. V této kapitole je důraz kladen na konstrukce, v nichž se objevují slova kategorie stavu. Největší počet výskytů je zaznamenán ve větách jednočlenných, ovšem analyzované jednotky mohou fungovat i ve větách dvojčlenných, příp. v konstrukcích, které lze pokládat za dvojčlenné, např.:

и бяше тамо видЬти страшно обЬ силы великы снимающееся на кровопролитие и смерть [НЛ 1897: 173];

рЬчкы малые попортило, а иные многие прошли, а приступати къ городу за мокротою неугодно [НЛ 1965: 160].

Ve čtvrté kapitole je také provedena typologická klasifikace predikátů, jejichž nedílnou součástí může být slovo kategorie stavu. Významné místo v kapitole zaujímá analýza gramatických tvarů sponového prvku takovýchto predikátů. Ukázalo se,  že nejpočetnější jsou tvary minulých časů a času přítomného. Formy indikativu futura stejně jako imperativní či kondicionální tvary téměř nejsou zaznamenány.

Velká pozornost je udělena syntaktickým vztahům analyzovaných jednotek, a to především spojením s jinými větnými členy – předmětem a příslovečným určením. V pozici objektu se uplatňují různé pádové tvary syntaktického substantiva, např.:

Его же изволи богъ и твоя честна молитва, его же тебе любо, того намъ рци [МЛС 1949: 9];

Тое же зимы приеха митрополит Феогнастъ в Новгород со многими людми, и тяжко бысть владыцЬ и монастырем кормом и дары [НикЛ 1962: 65];

Však proto svolav své všecky vladyky a rádce, s ními na tom zůstal, aby, bude-li toho potřeba, oběma, i králi moravskému, i knížeti luckému, se svými statečně bránil [HK 1981: 139 - 140].

Důležité je zmínit to, že ve staroruských a staročeských konstrukcích je využito bezpředložkového tvaru dativu k označení sémantického subjektu, tj. osoby, která popisovaný stav prožívá:

В лЬто 6762. Добро бяше кр(е)стьяномъ [СофЛ 2000: 331];

Byste byli tepruv ot Libuše vyjeli,

abych byl mohl tuto úlehl vzórati,

viec by bylo oráči chleba netřeba kupovati [DK 1958: 25].

Slova kategorie stavu jakožto základní větný člen mohou být rozvíjena příslovečným určením, a to příslovečným určením místa, času, příčiny, způsobu atd. Toto můžeme doložit následujícími příklady:

и бысть легко въ городехъ, и въ волостехъ и въ селехъ Новогороцкихъ [НЛ 1885: 92];

Того же лЬта Божиимъ попущениемъ грЬхъ ради нашихъ студено было велми [НЛ 1901: 22];

Toho léta teplo bylo vo Vánociech jako na podletí, zelenost utěšená a druhde kvietíčko [SLČ 1959: 319];

Neb Němci lháři vydávali prenostiky, praviece v nich: „Toho bude málo, tohoto také“ etc. A z toho bylo draho také [SLČ 1959: 304].

Na základě provedeného komplexního výzkumu excerpovaného materiálu lze konstatovat, že zkoumané jednotky se vyznačují velkým počtem totožných rysů. Zaznamenané rozdíly jsou způsobeny přirozenými faktory (historický vývoj jazyků, odlišné podmínky fungování).  

Shodné charakteristiky, které pozorujeme v obou příbuzných jazycích, jsou důkazem přirozenosti a zákonitosti vývoje prostředků k vyjádření statického stavu, bezpochyby svědčí o typologickém rázu zkoumaného jazykového jevu.

Dle našeho názoru  by bylo možné téma naší práce rozvinout do několika směrů. V dalším zkoumání toho, jak fungují slova kategorie stavu ve staroruštině a staročeštině, lze pokračovat rozšířením excerpovaného materiálu. Velice zajímavé by také bylo zaměřit se na dobu vzniku jednotlivých výrazů a vysledovat fáze jejich historických změn.

Domníváme se, že naše výsledky a zjištění mohou být přínosným základem pro osvojení námi zkoumaného jevu. Doufáme, že naše poznatky pomohou všem, kteří se zabývají touto problematikou.

 


Resume

A comparative research on language is very topical at current linguistic. Such analysis can explore languages from a different perspective, discover unknown linguistic facts and ascertain the essential linguistic tendencies.

The present dissertation, which is intended as a comparative study, is engaging to the still little researched issue of predicatives. The object of interest are consequently words which are invariant  (on cases and on forms), which fill exclusively predicative function and mean the state in the wider sense, such as Мне грустно – Je mi smutno; На улице холодно – Venku je zima. This class of words seems very contradictory point of contemporary linguistics, showing among other things, the naming of various linguistic units (категория состояния, предикативы, безлично-предикативные слова).

On this context the dissertation aims to:

- Explore from diachronic perspective how the units are represented and work in Old Russian and Old Czech languages, which indicates the statistic state;

- Find out by which typological features are characterized the Slavic languages ​​(Russian and Czech) in expression of general meaning by such units.

It is necessary to mention, that the main focus of investigation has been put on research of units in the Russian language. Data from the Czech language, which is related to Russian, was used mainly for finding of typological characteristics linguistic phenomenon by using a comparative analysis. Diachronic research of the predicatives in Russian language was made at Czech language’s background.

As the primary source of materials were chosen the Old Russian and Old Czech chronicles of the 14th - 16th centuries. The text selection was not random. At first, the chronicles can be found in both, in Old Russian and in Old Czech literature, which allows properly analyze how works the category of state in the same environment. At second, the selected type of written documents is very disparate as regarding the genres, as well as the elements of which it is composed. In the chronicles except the description of historical events we find in addition the hagiographic elements, biblical quotations, official documents, moral lessons, etc. The aforementioned diversity provides cross-section of linguistic system and its subsequent objective analysis.

On the units was also seen in terms of synchronous, to this purpose were used the data from the National Corpus of Russian language and Czech National Corpus. This research enabled to ascertain historical changes, formal and semantic development of state’s category and so helped to clarify the picture how these units function.

The stated aims determine the structure of the dissertation, which consists of two parts: a theoretical part and a practical part. The theoretical part is devoted to the description of the issue the category of state in Russian philology and Bohemian philology. Class of invariant words that fills exclusively predicative function and expresses the static state, attracted the attention of many prominent linguists (A.A. Shakhmatov, L.V. Shcherba, V.V. Vinogradov, F. Travnicek, R. Mrazek, M. Komarek, etc.). Linguistic studies, which deal with this phenomenon in contemporary Russian language, are examined in the first part. This part is concerned mainly on the articles of the L.V. Shcherba, who defined the class of words with general semantics of static state and offered to mark the class with term категория состояния. Further attention is paid to works of V.V. Vinogradov, who examined these units in terms of morphology and word formation. An important part of the first chapter also are analyzes the studies of A.V. Isachenko, who consistently dedicated to this issue,  and there are also mentioned the interpretations of E.M. Galkina-Fedoruk, whose term the category of state was chosen as the initial.

The second chapter is devoted to the issue of predicatives in Czech grammatical tradition. There are presented works of F. Travnicek, who held the point of view that the category of state is not a separate category of speech, but they are adverbs with special syntactic role. There are not also neglected the articles of M. Komarek, in this part are also examined the works of R. Mrazek, who devoted to the issue from both positions, syntactic and comparative.

It is necessary to point out, that the Czech grammar (e.g. Česká mluvnice of B. Havranek and A. Jedlicka, Příruční mluvnice češtiny of P. Karlik, M. Nekula, Z. Rusinova), generally qualify the referred units as heterogeneous class of adverbs, which is combined with adverbs on the basis of formal criteria – invariant (comp.: zajímavě – nelze) and homonymy with modal adverbs (see Hezky zpíval – Dnes venku je hezky. In the Czech linguistic literature therefore uses the term predicative or predicative adverb.

Analysis of individual works of leading Russian philologists and Bohemian philologists allow a general insight into the issue and provide a solid foundation for the practical part, i.e. a definition of the category of state, determination the limits of the lexical-grammatical classes, determination the characters of word formation, morphology and syntax features of these words.

In accordance with the stated aims and tasks in the practical part of this dissertation was used a collection of methods. The confrontational and historical-comparative method was chosen as a basic working method. There were also used descriptive, statistical methods and method of semantic analysis.

The mentioned methods and procedures were used for the processing of linguistic material, which was excerpted from 11 Old Russian chronicles and from 3 Old Czech chronicles - the initial file was created from 458 Old Russian examples and 55 Old Czech structures. The practical part is structured so that it consists from 4 chapters. Each chapter engages with analysis of the discovered structures from different perspectives. Here it should be noted that during the research has taken into account the bilateral character theory, according to which each word as a linguistic unit moves simultaneously in two plans - semantic and formal. Such starting point assumes the methodical analysis of units on all levels of language: lexical, morphological and syntactic. For an objective analysis it is necessary to take into account both sides - the formal and semantic. It is also important to calculate with the both syncretical unit’s characters, semantic and grammatical, of Old Russian and Old Czech languages, therefore analysis of selected words were always performed within the syntactic structure not to separate the syntagmatic elements on lexical level and on morphological level of units and thereby avoid distortion of image how work these words in Old Russian and Old Czech languages.

In the practical part of the first chapter on the units is looking in the aspect of lexical-semantic. Discovered words are classified according to semantic shades expressed in several classes, such as:

• words that indicate mental or physical condition of the person

По томъ же разболЬся и тяжко ему велми бЬ и по томъ легчае  бысть ему [МЛС 1949: 216];

cožť se tato léta neřádného dálo v jich městě aneb u nás i jinde kdežkolivěk, toho jest bylo žel a líto [SLČ 1959: 137];

  •  words that express modal characteristics

И далние дворы у посада, которыхъ было уберечи не мошно, те Татарове пожгли [НЛ 1965: 342];

Báťo, třeba mi s tebú mluviti cos tajného [DK 1958: 111].

The units are also examined in terms of their syntagmatic and paradigmatic lexical relationships. Paradigmatic relations mean synonyms and antonyms. Corpus of Old Russian and Old Czech units documents a numerous examples of marked relationships, such as synonymic series:

  •  варно – ведрено – зноино  

бяше бо имъ варно, бЬ бо въ то время зноино [ТрЛ 1950: 403];

ведрено бо было тогда велми, еще же къ тому буря и вихоръ великъ зЬло [СимЛ 1913: 154];

  •  žel – líto – škoda

cožť se tato léta neřádného dálo v jich městě aneb u nás i jinde kdežkolivěk, toho jest bylo žel a líto [SLČ 1959: 137];

a nad ním ihned havran kváče,

jenž snad prorok bieše smrti jeho,

škoda toho druha dobrého [DK 1958: 36].

Plentifully occurs also antonymic, for example:

  •  темно - светло

начятъ темнЬти и толико бысть темно якоже въ наморочное въ вторый часъ нощи; и мало тако бывъ, начаша быти свЬтли облаци и съ полудениа и потомъ бысть свЬтло, якоже и преже [НЛ 1901: 167];

  •  třeba – netřeba

Tehdy ciesař korunu zemi vráti

řka: „Netřebať jie vám kupovati“ [DK 1958: 114];

A proto, když mu Čechóv třeba bieše,

hotové služby ot nich nejmieše [DK 1958: 151].

In this chapter, there were also researched semantic transformations of some units. A number of them during the development of Russian or Czech vocabulary has renewed its original meaning (нелепо, неудобно) or has got to the edges of the lexical system or completely disappeared from the vocabulary of the relevant language (e.g. лЬпо, льзя, dvorno).

In the second chapter the examined group was analyzed in terms of word formation. The primary task was to find out how words of state’s category arise in the old languages, which derivative procedures are in this respect more frequent. It was also important to determine which types of word formation are for Russian and Czech languages productive and regular. It was found that word-forming basis of most examined Old Russian and Old Czech units are adjectives (тяжко, мирно, úsilno, milo). Words can be still derived from participles, such as:

идеже не бЬ проходно полку Александрову, здЬ обрЬтошася многое множество избиенихъ отъ аггель Божиихъ [ТвЛ 1863: 379-380].

There were also neglected historical changes that occurred during the development of the Russian and Czech language. Changes in the structure of word formation have been recorded in some words (нельзя, нелепо, žalostno, ohavno).

The third chapter of practical part is devoted to the morphological characteristics’ analysis of the examined units. The predicatives are invariant, but those, which are created from adjectives, preserve the typical for adjectives category - comparison. Comparatives occur in Old Russian structures 60 times in Old Czech materials appear 11 times, for example:

поможемъ симъ; аще ли же мы симъ не поможемъ, то сии имутъ предатися къ нимъ, то онимъ болши будетъ сила, а намъ тяготнЬе будетъ отъ нихъ [ТвЛ 1863: 339];

K tomu kardinál: „Lépe jest státi v jednotě cierkve svaté a poslušenstvie“ [SLČ 1959: 239].

In selected Old Russian chronicles were also recorded superlatives, which, as is known, were formed by connection to the basic form the expressions вельми, очень or by using prefixes пре- and наи-:

поне же бо вельи темно бысть и вихоръ страшен бЬ, от прашнаго възвертЬниа земнаго ни прозрЬти лзЬ бяше [МЛС 1949: 276];

бысть знамение на небеси: погибе солнце и остася мало, аки мЬсяць триехъ днеи, и бысть премрачно и темно [НЛ 1897: 193].

These forms are used in the 22 examples of Old Russian file’s structures. In the Old Czech annals the superlatives from state’s category words do not occur.

The fourth chapter deals with the analysis of excerpted material in the syntactic aspect. This chapter is concerned on structures, where examined words appear. The largest number of presences is recorded in single-member sentences, but the analyzed units may also work in sentences binomial, eventually, in structures, which can be considered as binomial, such as:

и бяше тамо видЬти страшно обЬ силы великы снимающееся на кровопролитие и смерть [НЛ 1897: 173];

рЬчкы малые попортило, а иные многие прошли, а приступати къ городу за мокротою неугодно [НЛ 1965: 160].

In the fourth chapter is also made a typological classification of predicates, an integral part of which may be the predicative. The analysis of such predicates in terms the grammatical forms of copular elements takes an important place in the chapter. It was proved that the most numerous are the forms of past time and present time. The forms of Indicative future, as well as Imperative or Conditional forms are not almost recorded.

  Great attention is given to syntactic relations of analyzed units, especially in combination with other sentence’s elements - the subject and adverbials. The different case’s forms of syntactic substantive are used in position of the object, for example:

Его же изволи богъ и твоя честна молитва, его же тебе любо, того намъ рци [МЛС 1949: 9];

Тое же зимы приеха митрополит Феогнастъ в Новгород со многими людми, и тяжко бысть владыцЬ и монастырем кормом и дары [НикЛ 1962: 65];

Však proto svolav své všecky vladyky a rádce, s ními na tom zůstal, aby, bude-li toho potřeba, oběma, i králi moravskému, i knížeti luckému, se svými statečně bránil [HK 1981: 139 - 140].

It is important to mention that in Old Russian and Old Czech structures is used a dative in form without preposition to mark the semantic entity, i.e. the person who is experiencing the described state:

В лЬто 6762. Добро бяше кр(е)стьяномъ [СофЛ 2000: 331];

Byste byli tepruv ot Libuše vyjeli,

abych byl mohl tuto úlehl vzórati,

viec by bylo oráči chleba netřeba kupovati [DK 1958: 25].

The predicatives as a basic constituent can be developed by adverbials, namely by adverbials of place, time, cause, manner, etc. We document it with examples:

и бысть легко въ городехъ, и въ волостехъ и въ селехъ Новогороцкихъ [НЛ 1885: 92];

Того же лЬта Божиимъ попущениемъ грЬхъ ради нашихъ студено было велми [НЛ 1901: 22];

Toho léta teplo bylo vo Vánociech jako na podletí, zelenost utěšená a druhde kvietíčko [SLČ 1959: 319];

Neb Němci lháři vydávali prenostiky, praviece v nich: „Toho bude málo, tohoto také“ etc. A z toho bylo draho také [SLČ 1959: 304].

On the basis of performed comprehensive research of excerpted material it is possible to state that the examined units are characterized by a large number of identical features. The registered differences are generated by the natural factors (historical development of languages, different conditions).

The coincidental characteristics, which we watch in the two related languages, are the evidence of the nature and regularity of tool’s development for expression the static state, without doubt they indicate about typological character of the examined linguistic phenomenon.

According to our opinion it would be possible to develop the theme of our work in several directions. Further exploration, how work the state’s category words in Old Russian and Old Czech, is possible to develop by extension of excerpted material. Very interesting would also focus on the genesis time of particular terms and trace the phases of their historical changes.

We believe that our results and findings may be beneficial basis for the acquisition of by us studied phenomenon. We hope that our findings will help to all who deal with this issue.


Список использованной литературы

Источники исследования

ЛебЛ 1965 – Лебедевская летопись. In Полное собрание русских летописей. Т.29. Москва: Наука, 1965. 392 с.

МЛС 1949 – Московский великокняжеский летописный свод. In Полное собрание русских летописей. Т.25. Москва-Ленинград, 1949. 464 с.

НикЛ 1962 – Никаноровская летопись. In Полное собрание русских летописей. Т.27. Москва-Ленинград: Издательство Академии наук, 1962. 418 с.

НЛ 1862 – Летописный сборник, именуемый Патриаршею или Никоновскою летописью. In Полное собрание русских летописей. Т.9. Санкт-Петербург, 1862. 282 с.

НЛ 1885 – Летописный сборник, именуемый Патриаршею или Никоновскою летописью. In Полное собрание русских летописей. Т.10. Санкт-Петербург, 1885. 244 с.

НЛ 1897 - Летописный сборник, именуемый Патриаршею или Никоновскою летописью. In Полное собрание русских летописей. Т.11. Санкт-Петербург, 1897. 262 с.

НЛ 1901 - Летописный сборник, именуемый Патриаршею или Никоновскою летописью. In Полное собрание русских летописей. Т.12. Санкт-Петербург, 1901. 272 с.

НЛ 1965 - Летописный сборник, именуемый Патриаршею или Никоновскою летописью. In Полное собрание русских летописей. Т.13. Москва: Наука, 1965.

НовЛ 1841 – Новгородская первая летопись старшего извода. In Полное собрание русских летописей. Т.3. Санкт-Петербург, 1841. 320 с.

Повесть 1950 – Повесть временных лет по Лаврентьевской летописи 1377 г. Москва-Ленинград, 1950. 404 с.

СимЛ 1913 – Симеоновская летопись. In Полное собрание русских летописей. Т.18. Санкт-Петербург, 1913. 321 с.

СофЛ 2000 – Софийская первая летопись. Москва: Языки русской культуры, 2000. 312 с.

ТвЛ 1863 – Тверская летопись In Полное собрание русских летописей. Т.15. Санкт-Петербург, 1863. 504 с.

ТрЛ 1950 – ПРИСЕЛКОВ, М. Д. Троицкая летопись/реконструкция текста. Москва-Ленинград: Издательство Академии наук СССР, 1950. 512 с.

ЦК 1965 – Так называемая Царственная книга. In Полное собрание русских летописей. Т.13. Москва: Наука, 1965. 532 с.

DK 1958 – Nejstarší česká rýmovaná kronika tak řečeného Dalimila. Praha: Nakladatelství Československé Akademie věd, 1958. 343 s.

HK 1981 – HÁJEK Z LIBOČAN, V. Kronika česká: výbor historického čtení. Praha: Odeon, 1981. 736 s.

SLČ 1959 – Staré letopisy české z rukopisu Křižovnického. Praha: Státní nakladatelství krásné literatury, hudby a umění, 1959. 483 s.

Русскоязычные источники

Акимова 2006 – АКИМОВА, Э. Н. Реализация категории обусловленности в языке памятников письменности русского Средневековья. Саранск: Издательство Мордовского университета, 2006. 240 с. ISBN 5-7103-1542-7.

Антонова 2004 – АНТОНОВА, И. А. О терминах «категория состояния» и «предикативы». Предикативы как предикат для выражения эмоционального состояния/отношения In Язык, сознание, коммуникация: сборник статей. Москва: МАКС Пресс, 2004. ISBN 5-317-00981-2. с.128-133.

Бабайцева 1958 – БАБАЙЦЕВА, В. В. Эмоционально-оценочные предложения в русском языке. In Русский язык в школе, 2, 1958, с. 16-22.

Бабайцева 2005 – БАБАЙЦЕВА, В. В. Избранное. 1955 – 2005. Сборник статей. Москва-Ставрополь: Издательство СГУ, 2005. 515 с. ISBN 5-88648-480-9.

Баранов 2003 – БАРАНОВ, В. А. Формирование определительных категорий в истории русского языка. Казань: Издательство Казанского государственного университета, 2003. 390 с. ISBN 5-7464-0768-2.

Баранов 2001 – БАРАНОВ, В. А. Прилагательное или нерасчлененное имя? (К проблеме звательной формы имен прилагательных в древнерусском языке). In Теория языкознания и русистика: наследие Б. Н. Головина. Сборник статей по материалам Международной научной конференции. Нижний Новгород: Издательство НГУ, 2001. с.26-31.

Барсов 1981 – БАРСОВ, А. А. Российская грамматика Антона Алексеевича Барсова.  Москва: Издательство Московского университета, 1981. 776 с.

Белошапкова 1977 – БЕЛОШАПКОВА, В. А. Современный русский язык. Синтаксис. Москва: Высшая школа, 1977. 248 с.

Белошапкова 1981 – БЕЛОШАПКОВА, В. А. (et al.) Современный русский язык. Москва: Высшая школа, 1981. 560 с.

Бондарко 1978 – БОНДАРКО, А. В. Грамматическое значение и смысл. Ленинград: Наука, 1978. 176 с.

Борковский – Кузнецов 1965 – БОРКОВСКИЙ, В. И., П. С. Кузнецов Историческая грамматика русского языка. 2-е издание. Москва: Наука, 1965. 556 с.

Борковский 1978 – БОРКОВСКИЙ, В. И. (eds.) Историческая грамматика русского языка. Синтаксис. Простое предложение. Москва: Наука, 1978. 448 с.

Буланин 1976 – БУЛАНИН, Л. Л. Трудные вопросы морфологии. Москва: Просвещение, 1976. 208 с.

Буслаев 1863 – БУСЛАЕВ, Ф. И. Историческая грамматика русскаго языка. Москва, 1863.

Валгина 1973 – ВАЛГИНА, Н. С. Синтаксис современного русского языка. Москва: Высшая школа, 1973. 418 с.

Валгина – Розенталь – Фомина – ВАЛГИНА, Н. С., Д. Э. РОЗЕНТАЛЬ, М. И. ФОМИНА. Современный русский язык. Учебник [online]. Dostupné z WWW: <http://www.hi-edu.ru/e-books/xbook107/01/title.htm>

Виноградов 1972 – ВИНОГРАДОВ, В. В. Русский язык (грамматическое учение о слове).  Москва: Высшая школа, 1972. 613 с.

Востоков 1831 – ВОСТОКОВ, А. Х. Русская грамматика по начертанию сокращенной грамматики, полнее изложенной. Санкт-Петербург, 1831.

Галкина-Федорук 1957 – ГАЛКИНА-ФЕДОРУК, Е. М., К. В. ГОРШКОВА,  Н. М. ШАНСКИЙ. Современный русский язык. Лексикология. Фонетика. Морфология. Москва: Государственное учебно-педагогическое издательство министерства просвещения РСФСР, 1957. 408 с.

Галкина-Федорук 1958 – ГАЛКИНА-ФЕДОРУК, Е. М. Безличные предложения в современном русском языке. Москва: Издательство Московского университета, 1958. 332 с.

Гвоздев 1961 – ГВОЗДЕВ, А. Н. Современный русский литературный язык. Часть I. Фонетика и морфология. 2-е издание. Москва: Государственное учебно-педагогическое издательство министерства просвещения РСФСР, 1961. 432 с.

Горшкова – Хабургаев 1981 – ГОРШКОВА, К. В., Г. А. ХАБУРГАЕВ. Историческая грамматика русского языка. Москва: Высшая школа, 1981. 359 с.